Он не желал мириться с очевидным.

— Она будет жить? Вы ее спасете?!

Врач «скорой помощи» не отвечал. Хуже того, он перестал что-либо делать и старательно отводил взгляд.

А всего час назад жизнь напоминала идиллию. Но даже тогда это была лишь обманчивая картина.

Директор Института нейронауки профессор Юрий Михайлович Леонтьев вот уже около часа с постной физиономией переминался в толпе встречающих в аэропорту «Шереметьево». Единственный институтский водитель сказался больным, не отличавшаяся деликатностью ассистентка предпенсионного возраста находилась на даче с внучкой, и шестидесятилетнему директору самому пришлось встречать нежданного гостя из Японии. О прилете ему сообщил ответственный работник МИДа всего три часа назад. Из туманного разговора следовало, что визит хоть и неофициальный, но очень важный. О госте хлопочет крупная японская корпорация, с которой намечается серьезный государственный контракт, и встретить его лучше на уровне руководителя института.

В тесном стеклянном холле было душно. Полный профессор с округлой седой бородкой, украшенной редкими черными волосками, держал листок с написанным от руки именем Hisato Satori и то и дело промокал платочком лоснящуюся лысину. Самолет из Токио прибыл достаточно давно. За это время Юрий Михайлович принял на себя такое количество заинтересованных взглядов гостей востока, что стал сомневаться, правильно ли перевел на английский имя гостя.

Наконец перед Леонтьевым остановился круглолицый японец среднего возраста, с густыми бровями и радостно улыбнулся.

— Добрый день, господин Леонтьев. Я вас знать.

— Вы Хисато Сатори?

— Да, я Сатори. Прилетать в Москву по главному делу.

— Пойдемте, — выдохнул Юрий Михайлович, с облегчением думая, что не придется напрягать свой небогатый английский для общения с гостем.

Они проделали довольно длинный путь к автомобильной стоянке. Японец нес дорожную сумку и странный футляр из легкого сплава, напоминавший овальный тубус. Сумку он положил в багажник, но класть туда футляр отказался.

— Вы меня долго здать, потому что ваш офисер из тамозня не понимать, что это. — Хисато Сатори многозначительно коснулся указательным пальцем футляра, и бережно положил его на колени, усевшись на заднее сиденье.

Директор Института нейронауки тоже не догадывался о назначении футляра, но его больше заинтересовали другие слова гостя.

— Откуда вы меня знаете, господин Сатори? — спросил Юрий Михайлович, выруливая со стоянки на шоссе.

— О, вы крупный ученый, господин Леонтьев. Я видеть вас в мае на конференция в Петербурге.

Восторженная интонация японца льстила Леонтьеву. Хотя он уже давно из активного ученого превратился в хорошего администратора, умеющего контачить с министерством и выбивать бюджеты, он продолжал всеми силами связывать свое имя с научными публикациями, выходившими из-под пера сотрудников института.

— Вы тоже занимаетесь нейронаукой?

Задавая столь общий вопрос, профессор хотел выяснить степень компетентности собеседника. Ведь нейронаука — это целый комплекс современных наук, изучающих самую удивительную и неизведанную субстанцию — мозг человека.

— Я маленький генетик. Я не такой больсой ученый как вы или господин Шувалов. Но я знать русский. Я приезжать в Петербург, чтобы переводить для других японских ученых.

При упоминании Шувалова Леонтьев поморщился. Строптивый зав лабораторией частенько ставил в тупик пожилого профессора. Он не знал, как относиться к его смелым идеям.

Юрий Михайлович искренне полагал, что всё новое в науке должно крепко опираться на прежние достижения. Священный храм науки строится веками, кирпичик за кирпичиком, этаж за этажом. Каждое последующее открытие обязано логически вытекать из предыдущего. Только так можно двигаться вверх. Частенько ученому не грех спуститься и вниз, чтобы подлатать и обновить обветшавшие истины предыдущих поколений.

Но Антон Шувалов мыслил иначе. Его смелые идеи выскакивали словно из ниоткуда. Они витали в облаках красивыми видениями, не опираясь на фундамент прошлого. Он игнорировал последовательное развитие науки. Чтобы доказать его правоту, по мнению Леонтьева, требовалось достроить недостающие этажи, а уж затем осторожно подступаться к решению подобных задач. Но многие молодые специалисты выскочку любили. Видные зарубежные ученые открыто восхищались идеями Шувалова. Его доклады были самыми посещаемыми на любой конференции и вызывали жаркие споры. Стремительный успех подчиненного тревожил директора, недавно перешагнувшего пенсионный возраст.

— Шувалов, — проворчал под нос Леонтьев.

— Да-да, Антон Шувалов! — радостно встрепенулся японец. — Шувалов-сан удивлять всех на конференции. Его доклад сейчас цитировать больше всех в мире. Наси ученые глубоко изучать его. И все, как это сказать… восторг!

«Все в восторге». Юрий Михайлович поймал в зеркале восхищенный взгляд Сатори и еще более помрачнел.

Вслед за громкой защитой Шуваловым докторской диссертации директор был вынужден выделить молодому ученому отдельную лабораторию. Тот собрал в ней небольшую, но разностороннюю команду из физика, математика, химика, биолога, программиста, физиолога, хирурга и инженера. Шувалов не признавал деления науки на четкие сектора и творил на стыке разных областей. У его лаборатории даже не было названия. Только номер: 7. Ее так и называли — Семерка.

— Господин Леонтьев. Я прилетать, чтобы встречаться с доктор Шувалов. Я иметь серьезное поручение к нему.

«Если б знал, что японцу нужен треклятый Шувалов, ни за что не поехал бы его встречать», — ругнулся про себя директор, а вслух учтиво спросил:

— Вас куда отвезти?

— Отель «Националь». Мне там заказан номер.

— Это хороший отель, но дорогой.

— Не беспокойтесь, господин Леонтьев. Меня отправлять в Москву отень богатый человек.

Юрий Михайлович вспомнил о крупной корпорации, про которую упомянул работник МИДа, и призадумался. На сколько известно, эта компания производит автомобили и механизмы. Зачем им ученый, исследующий мозг человека? И что за японец свалился ему на голову? Почему за него просят на таком высоком уровне?

— Господин Сатори, я директор Институт нейронауки. Антон Шувалов мой подчиненный. Вы приехали в командировку в мой институт?

Японец задумался, пытаясь понять запутанный вопрос русского начальника. Всю дорогу он не выпускал из рук странный футляр, будто в нем находилась бесценная реликвия.

Так и не разобравшись, Хисато Сатори повторил заранее приготовленную фразу:

— Я прилетать, чтобы встречать доктор Шувалов. Я иметь поручение к нему от высокого господина. Он устал здать. Мне нужна встреча с Шуваловым. Срочно. Вы мозете звонить ему?

— Сейчас? Вы хотите встретиться сегодня?

— Отень хочу.

— Сегодня воскресенье. Все отдыхают.

— Больсие ученые не отдыхают. Они всегда много думать. — Сатори добродушно улыбнулся, как будто объяснял ребенку азбучную истину.

Леонтьев насупился. «Значит я уже не большой ученый. Как он меня назвал? Крупным. Интересно, это относится только к моей фигуре?»

— Позвоните Шувалову. Позалуста. Больсое спасибо, — лебезил на все лады вежливый японец.

Помня, что по поручению МИДа, он представляет сейчас огромное российское государство, Юрий Михайлович обреченно вздохнул и набрал номер непокорного доктора наук. Антон Шувалов не ответил. Для очистки совести директор повторил вызов. Долгое ожидание опять ни к чему не привело.

Леонтьеву такой результат понравился.

Длинные волосы Людмилы Вербицкой плавно поднялись к поверхности воды, качнулись, как белые водоросли, и вновь исчезли в глубине.

Антон, не раздумывая, нырнул. Грудь обдало холодом. Руки отчаянно шарили в темной воде и никак не могли найти тело самой красивой сотрудницы Института нейронауки.

В смятых джинсах на берегу реки забытый мобильник наигрывал классическую мелодию, но ее никто не слышал.

Антон Шувалов с шумом вынырнул, жадно глотнул воздух и снова ушел под воду.

Шестилетний Саша тряс маму за руку, показывал на уплывающий мяч и, заикаясь, твердил:

— М-мама, м-мяч…

Ольга хмурилась, проклиная свое согласие на пикник с Вербицкими. Она же помнила, каким кобелиным взглядом Антон порой смотрел на яркую Людочку, а та, вот же стерва, лукаво подзадоривала его.

Борис Вербицкий топтался в кроссовках у кромки воды и нервно теребил пуговицу рубашки, расстегивая и застегивая ее. Увидев, как Шувалов вынырнул, обнимая подмышки Людмилу, он запричитал:

— Людочка. Что с ней? Она шутит?

Антон пятился, вытаскивая на берег обмякшее женское тело. Тонкие руки девушки безвольно свисали, длинные ноги волочились по траве, с распрямившихся белых волос стекала вода. Антон уложил Людмилу на спину, коснулся пальцами сонной артерии, замер.

— Что с ней? Что? — мямлил Борис.

Шувалов повернул мокрое лицо. Его карие глаза, обычно глубокие и умные, сейчас излучали боль и отчаяние.

— «Скорую» вызывай! — огрызнулся он. — Срочно!

Ольга вздрогнула и прижала к себе притихшего сына. Борис закрутил головой, ощупал карманы, зачем-то снял и вновь одел очки.

— Телефон, телефон, — озабоченно бормотал он.

— На скатерти, рядом с бутылкой! — рявкнул Антон, бесцеремонно копаясь пальцем во рту Людмилы, чтобы расправить язык.

Он запрокинул голову девушки, прижался губами к ее раскрытому рту и шумно выдохнул. Ладони, положенные одна на другую, раз двадцать ритмично надавили на грудь Людмилы. И вновь последовало искусственное дыхание рот в рот.

Саша с испугом наблюдал за неприличными действиями папы. Ольга увела сына к автомобилю. Умом она понимала, что Антон пытается спасти человека, но сердце отказывалось смотреть, как родной любимый мужчина без штанов то и дело прижимается губами к роскошной обнаженной блондинке.

Ольга пихнула хнычущего сына на заднее сиденье автомобиля и склонила голову на крышу машины. Только бы отгородиться от неприятной картины. Она не видела действий мужа, но слышала его тяжелое дыхание и равномерные толчки. Проснувшаяся ревность упрямо рисовала совсем другую сцену между Антоном и Людмилой. Ведь до нее порой доходили гнусные намеки институтских «доброжелательниц».

Как быстро приехала «скорая помощь» никто не мог сказать. Для всех присутствующих плавное течение времени разом свернулось в вязкое болото.

Невозмутимый врач в расстегнутом зеленом халате ощупал девушку и взял у фельдшера протянутый шприц.

— Сейчас мы ей атропинчика, — промурлыкал он, словно приготовил вкусную конфетку. — Кто делал искусственное дыхание? Вы? И массаж сердца? Это хорошо. Хотя… Вы врач?

— Я физик, — устало ответил Антон, — но изучаю организм человека.

— Давайте-ка ее в машину.

— Что с ней? Она дышит? — суетился бледный Вербицкий, пока Антон с фельдшером переносили Людмилу в «скорую».

— Сколько она провела под водой?

— Я не знаю. Я говорил ей, чтобы не ныряла, а она выпила и …

— Сколько? — жестко прервал Бориса врач.

— Несколько минут.

— Три? Пять?

— Я не знаю. Вы ее спасете?

— Вот и я не знаю.

После напряженной работы, неестественно глубокого дыхания и чудовищного волнения у Антона Шувалова колотилось сердце, и кружилась голова. Он как заведенный проделал спасательные процедуры, но из-за собственного учащенного пульса не мог понять, стало ли Людмиле лучше? Когда девушку уложили в «скорую» и подключили к аппарату вентиляции легких, Антон запрыгнул внутрь и заявил:

— Я еду с ней.

Вербицкий с совершенно потерянным видом тоже попытался просунуться, но врач заслонился рукой.

— Только один.

Ольга, едва сдерживая слезы, швырнула мужу джинсы в закрывающиеся двери «скорой». Потрясенный Саша с опаской выглядывал из-за нее.

Благодаря выходному дню, путь от аэропорта «Шереметьево» до гостиницы «Националь» занял у аккуратного водителя Леонтьева менее часа. За это время Юрий Михайлович трижды задавал вопрос о цели визита, но Хисато Сатори всякий раз отвечал уклончиво, неизменно прося о встрече с Антоном Шуваловым.

На стоянке отеля перед тем, как выходить из автомобиля, японский гость вновь любезно попросил:

— Увазаемый профессор Леонтьев, мне отень нузно встретиться с доктор Шувалов. Больсое вам спасибо.

Упоминание научных званий в правильном порядке и восточная обходительность, сопровождаемая глубоким поклоном, произвели на директора института благоприятное впечатление.

— Приходите завтра в наш институт. Там и встретимся. Вот моя визитка.

Японец еще раз вежливо поклонился, дал в ответ свою карточку, однако продолжал настаивать.

— Я хотеть сегодня поговорить с доктор Шувалов. Я хотеть приглашать вас и доктор Шувалов в ресторан.

— Ресторан — это правильно, — согласился директор, любивший вкусно поесть, — но по воскресеньям у сотрудников могут быть свои планы на вечер.

Растерянное лицо японца превратилось в выразительную маску одной большой Просьбы. Взрослый мужчина выглядел настолько трогательно, что Юрий Михайлович сжалился, набрал повторный вызов на телефоне, вытянул руку и продемонстрировал зарубежному гостю длинные безответные гудки. Японец внимательно смотрел на дисплей мобильного телефона, запоминая вызываемый номер.

Дождавшись окончания связи, Леонтьев неожиданно вспылил:

— Да что за спешка такая! Вы мне можете объяснить?

Хисато Сатори по достоинству оценил недовольство влиятельного господина. Его лицо в миг стало серьезным, и он загадочно произнес:

— Сейчас вы сами всё увидите.

Он развернул необычный футляр замками к Леонтьеву и бережно выровнял на коленях длинную жестянку. Мягко щелкнули металлические зажимы. Выпуклая крышка медленно поднялась.

— Вот она, — с восхищенным придыханием произнес Сатори.

Юрий Михайлович ожидал увидеть что угодно, но только не это. Сначала он обратил внимание на швейцара отеля в старомодном цилиндре и белых перчатках. Тот любезно распахнул дверцу автомобиля и нечаянно заглянул в футляр. Дежурная улыбка на вышколенном лице служащего сменилась отвисшей челюстью и выпученными от страха глазами.

Профессор перевел взгляд на футляр и разглядел его содержимое. Настала его очередь застыть в немом удивлении.

Внутри, в мягком бархатном углублении, как шикарном маленьком гробу, покоилась человеческая рука, отрезанная выше локтя.

Раскачиваясь и переваливаясь с колеса на колесо, «скорая помощь» преодолела проселочные рытвины и выскочила на шоссе.

— У нее нет пульса. Сделайте что-нибудь! — потребовал Антон, видя безжизненное матово-бледное лицо Людмилы.

Врач с сочувствием посмотрел на него, тяжело вздохнул и решился.

— Дефибриллятор! — Плоские электроды с толстыми проводами прижались к грудной клетке девушки. Врач оскалился и кивнул фельдшеру: — Давай!

Щелкнул тумблер, тело девушки дернулось под электрическим разрядом.

— Еще раз! — Последовал новый удар током. Неприятно запахло чем-то жженым. — Еще!

После очередного треска врач присмотрелся к пациентке, снял электроды и равнодушно констатировал:

— Сердце пошло, дыхание поддерживаем.

Антон устало прикрыл глаза и с облегчением протер мокрое лицо. «Мы спасли Люду». Он вынул телефон из джинсов, собираясь позвонить Борису, но натолкнулся на безрадостный оценивающий взгляд врача.

— Что такое? Почему вы так смотрите?

— Вы ее муж?

— Нет. Друг. Коллега.

— Вас зовут…

— Антон.

— Видите ли, Антон. Сердце мы запустили, но девушка без сознания. И все признаки указывают на то… — Врач опустил голову и заботливо подтянул простынь, прикрывая обнаженное тело Людмилы. — Красивая.

— Договаривайте, — ожесточился Шувалов, уже догадываясь, куда клонит осторожный доктор.

— Сколько минут прошло, прежде чем вы ее достали из реки? Минут пять, не меньше. И мы приехали спустя четверть часа. Конечно, вы делали всё, что могли, но… Ее мозг был лишен кислорода достаточно продолжительное время. А это означает, что в нем произошли необратимые последствия.

— Вы считаете, что ее мозг умер?

— К большому сожалению, Антон.

— Нет.

— Достаточно четырех минут без кислорода. То, что мы сейчас наблюдаем: сердце, легкие — это имитация жизни. Главное в организме — мозг! Пока жив мозг — жив и человек. Иначе…

— Я прекрасно знаю это и без вас! — жестко отрезал Шувалов. Он всё понимал, но не мог смириться с очевидным. — Она будет жить? Вы ее спасете?!

Врач не отвечал. Хуже того, он перестал что-либо делать и старательно отводил взгляд.

Спор с доктором вернул Шувалова из хаоса трагического происшествия на профессиональную стезю. Все наши чувства, мысли, ощущения, желания и движения связаны с работой мозга. Если он не функционирует, человек переходит в вегетативное состояние или умирает. Хотя мозг составляет лишь 2,5 % веса тела, к нему постоянно, днем и ночью, поступает 20 % циркулирующей в организме крови и соответственно кислорода. Без кислорода мозг гибнет. Защитный механизм крайне невелик.

Шувалов восемь лет занимался нейронаукой и сейчас отчетливо представлял все процессы, происходящие в подкорке и коре головного мозга девушки. Он знал о них больше любого самого продвинутого врача «скорой помощи». Более того, он знал о мозге человека то, что пока было недоступно никому в мире. И эти знания, не смотря на их трагичность, вселяли надежду.

Врач тайком следил за сопровождающим. Он привык к неадекватной реакции родственников пострадавших. Но на этот раз ни уныния, ни истерики не последовало. В глазах пассажира блестела стальная решимость.

Шувалов вытащил телефон и вызвал своего сотрудника, нейропрограммиста Сергея Задорина.

— Сергей, ты мне нужен. Срочно бросай всё и приезжай в лабораторию! Никаких возражений! Срочно! — Чувствуя недоумение друга, он тихо добавил: — С Людой Вербицкой беда. Я прошу тебя, приезжай. И позвони Елене Марковне. Она нам тоже понадобится.

Шувалов повернулся к врачу и потребовал:

— Сообщите водителю, мы едем в Институт нейронауки.

— Какой институт? Я везу ее в больницу.

Антон схватил врача за грудки и зашипел ему в лицо:

— Для тебя она уже не пациент, а тело. И везешь ты ее не больницу, а в морг. А я хочу Люду спасти!

— Уже поздно.

— Замолчи! Я не отступлюсь, даже если мне потребуется выкинуть всех из машины к чертовой матери! Ты меня понял, Парацельс?

— Я буду жаловаться.

— Мне плевать! Мы едем в Институт нейронауки!

Помимо гнева врач увидел в сузившихся карих глазах спутника непреклонную волю и особый вид отваги. «Этот человек добьется своего», — подумал врач и жестом остановил подавшегося на помощь фельдшера.

— Мы отвезем вас в институт. Только хочу заметить, я гораздо ближе к Парацельсу, чем вы к богу.

Губы Хисато Сатори изогнулись в хитрой улыбке, в глазах искрилось торжество. Он привык к непонимающим взглядам тех, кто первый раз видит его бесценный груз, но русские отреагировали еще эмоциональнее. Швейцар замычал и попятился, отгоняя дрожащими руками невидимый злой дух. Профессор сощурился, словно не веря, что перед ним человеческая рука, и брезгливо вывернул толстые губы.

— Что вы привезли? — ужаснулся Леонтьев.

Хисато понял, что пора приступать ко второй части представления.

— Потрогайте. — Японец коснулся руки в футляре и любовно погладил ее. — Как настоясая.

— Как настоящая, — эхом отозвался профессор и встрепенулся: — Что вы имеете в виду?

— Это рука-робот. Чудо японской техники.

— Ах, это всего лишь…

— Точная копия руки господина Танака.

— Кто такой господин Танака?

— Кейджи Танака вице-президент нашей корпорации. Его вертолет упал в горах, и господин Танака потерял обе руки. Но господин Танака отень сильный селовек. Он не хотеть быть инвалид. Наши ученые изготовили два рука-робот: правая и левая. Я привез правая. Мы подсоединяли руку к больсому компьютеру. Она работать хоросо. Рука двигаться и дазе чувствовать: горячо — холодно, остро — гладко. Тут сенсоры. Все сигналы идут на компьютер.

— Это замечательно. Мы знаем, японские инженеры — лучшие специалисты в робототехнике. — Леонтьев боязливо прикоснулся к искусственной коже протеза. — Но зачем вы привезли ее в Россию?

— Рука-робот и компьютер — это хоросо, это мы умеем. Но надо соединить руку с человеком. С господином Танака. Надо обеспечить управление руки с помощью мысли!

— Вы хотите подключить искусственную руку к нейронам мозга, ответственным за двигательные функции? — удивился Леонтьев.

— Да, именно так. Мы хотим сделать самый лучший нейропротез в мире. Рука должна не только двигаться, но и понимать: горячо — холодно, и всё остальное. Господин Танака хочет иметь руки, как настоясие, и даже лучсе. Эту руку нельзя порезать или обжечь, ее пальцы крепче, чем васи. А если она сломается, ее можно заменить.

— Создать полноценный действующий нейропротез человеческой руки, управляемый мозгом. — Леонтьев говорил медленно, осмысливая каждое произнесенное слово: — Но это невозможно!

— Почему невозмозно? Ученый так не должен говорить.

— Это дело будущего.

— Сегодня у нас настоясее, а завтра — будусее, — лукаво прищурился Хисато Сатори и закрыл футляр. — Мне надо встретиться с доктором Шуваловым. Метод, который он докладывать весной на конференции, снимает все барьеры для создания нейропротезов. Как это говорят, доктор Шувалов совершил прорыв в науке.

«Вот именно, прорыв, — подумал Леонтьев. — Где прорыв, там обрыв или разрыв. Шувалова вечно посещают озарения, которые еще доказывать и доказывать».

— Мне все-таки кажется, что вы поспешили с поездкой, господин Сатори. Можно было обсудить проблему по телефону, Интернету…

— Пока вы не видеть эта рука, вы не понимать всей серьезности наших планов. Когда доктор Шувалов ее только потрогать…

Леонтьев резко прервал собеседника:

— Мой институт, — он выделил ударением оба слова и продолжил обычным голосом: — сотрудником которого является, в частности, Шувалов, ведет работы по созданию нейропротезов. Мы даже делаем опыты на крысах. Некоторые из них успешные. Но, согласитесь, крыса и господин Танака, это совершенно разные организмы.

— О, Кейджи Танака увазать крыс. Это очень умные зивотные, — одобрительно зацокал японец.

— Я говорю об опытах. Это всего лишь лабораторные эксперименты. Мы не ведем лечебную практику такого уровня. У нас даже нет микрочипов, которые можно было бы вживить в мозг человека!

— Об этом не беспокойтесь. Япония маленькая страна, где любят делать всё отень маленькое. Доктор Шувалов сказать, что надо, а мы делать. Господин Танака не позалеет любых денег. Вы меня понимаете?

При упоминании денег, Леонтьев задумался. Дополнительное финансирование не повредило бы его институту.

— Я визу, мы хоросо понимать друг друга, — одобрительно закивал Сатори. — А теперь помогите мне найти возаимопонимание с этими господинами.

Японец указал на двух суровых охранников, вырвавшихся из зеркальных дверей отеля. Им что-то очень эмоционально объяснял перепуганный швейцар, тыча пальцем в сторону автомобиля.

From: hands1980@gmail.com

To: brain1975@gmail.com

Я в Москве. Пытаюсь выйти на Шувалова. Будем действовать совместно, как и договаривались. Жестко и мягко! Метод кнута и пряника еще никто не отменял. В данном случае он самый эффективный. Или тебе ближе понятия плохой и хороший полицейский?

Каталка с молодой женщиной быстро двигалась по гулкому коридору Института нейронауки. Простынь сбилась. Перед глазами Антона Шувалова, толкавшего тележку, подрагивали красивые ноги, живот, грудь, вздернутый носик и подсохшие белые кудри Людмилы Вербицкой. Но он мысленно видел то, что человеческий организм скрывает и оберегает наиболее тщательно. Он «видел» ее мозг. Сейчас миллиарды нейронов уснули, застыли многочисленные связи между ними, и ни один нервный импульс не рождался в умирающем органе. Еще живой человек лишился своего главного центра управления и превратился в никчемное неподвижное тело с бьющимся впустую сердцем.

Шувалов отказывался в это верить. Недавно он понял, как оживить мозг на стадии глубокой комы. Но это была всего лишь идея, требовавшая глубокой проработки. Однако сейчас время шло на секунды.

У двери с табличкой «Лаборатория № 7» Шувалова поджидал озабоченный молодой мужчина с черной бородкой и с крупными очками на широком носу. Увидев своего лучшего нейропрограммиста Сергея Задорина, Антон без предисловий приказал:

— Открывай дверь.

Каталка въехала в лабораторию, протиснулась между столами, заставленными сложными приборами и компьютерами, и Шувалов втолкнул ее в отдельное помещение за стеклянной перегородкой. Чистый бокс одновременно напоминал операционную и отдел по производству сверхточных устройств. Здесь проводились эксперименты, требовавшие стерильности, и операции над животными.

Задорин в тревожном недоумении разглядывал лежащую без движения девушку.

— Людмила…

— Она утонула. Я ее достал, но не сразу. Сердце и легкие удалось запустить, — коротко рассказывал Антон. — Вот только мозг…

— Что мозг?

— Он пока не работает. Дай ножницы. — Шувалов хирургическими ножницами начал срезать волосы на макушке молодой женщины. — Мы обязаны ее оживить.

— Но если мозг умер…

— Не произноси это слово! Смерть мозга — это процесс, а не миг — до и после! Я же объяснял тебе!

— Теория — это одно…

— Где Репина? — оборвал ненужный спор Шувалов.

— Она скоро будет.

— Я уже здесь! — послышался женский голос.

В лабораторию влетела нейрохирург Елена Марковна Репина. Она была на несколько лет старше Шувалова, но благодаря стройной фигуре и молодежному стилю в одежде, давно разведенная женщина выглядела не хуже многих аспиранток. Только манера говорить: уверенно, емко, а порой грубо и цинично, выдавала в ней опытную женщину. Скинув на ходу плащ и облачившись в салатовый халат, она вошла в застекленный бокс.

— Для чего вызвал, Антон?

— Вот. Надо спасать Люду. — Шувалов, не теряя времени, настраивал приборы. — Она была под водой больше пяти минут.

Нейрохирург ощупала лежащую женщину, раздвинула ей зрачки и направила под веки яркий свет лампы.

— По-моему, мы опоздали. Почему ты сразу не отвез ее в клинику?!

— Бесполезно. Врач «скорой» констатировал смерть мозга.

— И что ты намерен делать?

— Я же сказал, спасать!

— Но это… — Елена Репина расширенными глазами изучала Шувалова. Она собиралась воскликнуть: «безумие», но, видя сосредоточенные приготовления заведующего лабораторией, попыталась мягко объяснить: — Антон, это утопия. Ее спасти невозможно.

Шувалов порывисто обернулся к Репиной.

— Я хочу, чтобы Люда жила. Хочу! И я знаю, что для этого надо делать.

Репина перевела недоуменный взгляд на Сергея Задорина. Тот нехотя уточнил:

— Антон Викторович выдвинул идею, что мозг, как двигатель можно включить и подзарядить. Он вычислил особу зону нейронов. Теоретически.

— И рассчитал силу и частоту электромагнитного воздействия, — добавил Антон.

— Тоже теоретически?

— Да! Разве этого мало? Чтобы вычислить высоту горы не обязательно на нее подниматься! Вес Луны мы знаем без взвешивания на весах!

— Антон, успокойся. Я должна знать, чем буду заниматься.

— Я считаю, что у мозга есть своеобразный стартер. И сейчас я запущу его! Ты поможешь мне вскрыть череп. Бери фрезу и делай отверстие. Вот здесь.

— Но это опасная операция. Необходимо получить согласие родственников.

— Для кого опасная? Для трупа? Ты только что заявила, что Люда мертва. — Шувалов наклонился к монитору компьютера, где появилось изображение мозга в трех сечениях, и обратился к Задорину: — Сергей, надо погрузить электрод в эту точку. Готовь приборы.

— Требуется рассчитать координаты.

— Так что же ты стоишь?

— Но, Антон Викторович…

— На всё про всё — три минуты! Лена, начинай. Дорога каждая секунда.

— Под твою ответственность, Антон.

— Разумеется. Вас здесь вообще не было. Я всё делал сам. Приступай.

Тонкие перчатки, чмокнув, облепили женские пальцы. Репина надела маску и большие пластиковые очки. Зажужжала электрическая фреза. Вскоре к механическому зуду добавилось тонкое пищание распиливаемой кости черепа.

— Отверстие готово, — отрапортовала Елена.

— Сергей, установи приборы.

Задорин закрепил на голове Людмилы стереотаксическое оборудование, состоящее из стальных колец и дуг. Над центром отверстия возвышался тончайший золотой электрод, от него тянулись провода к сложному прибору с двумя экранами и несколькими циферблатами.

— Покажи расчет, — потребовал Шувалов у Сергея.

Тот ткнул в экран ноутбука.

— Без всесторонней компьютерной томографии я не гарантирую точность.

Антон сосредоточенно смотрел на цифры. Над его переносицей прорезалась двойная вертикальная морщина. Он размял пальцы и тихо произнес:

— Теперь я сам.

Под его управлением электрод стал плавно погружаться в оголенный мозг. Введя золотую нить на несколько сантиметров, Шувалов перешел к приборам. Координаты погружения совпали с расчетными. Он тщательно настроил регуляторы и обернулся. Репина и Задорин с затаенным ожиданием следили за его действиями. Антон перевел взгляд на неподвижное тело, закрытое простыней, и нажал кнопку.

Стрелки дернулись, на экранах ожили электронные змейки. Выждав двадцать секунд, Шувалов отключил прибор.

Елена Репина, склонившаяся над пациенткой, отрицательно мотнула головой. Антон вытер пот со лба, подрегулировал один из датчиков и вновь нажал кнопку. На этот раз он ждал тридцать секунд, затем, искоса, взглянул на Елену.

Та следила за мертвенно бледным лицом Людмилы Вербицкой, пытаясь найти хоть какое-то улучшение. После долгой паузы голова в хирургической шапочке, как и прежде, безнадежно качнулась из стороны в сторону.

Антон прикрыл глаза. В его сознании мелькали формулы, математические знаки просачивались сквозь густую сеть переплетенных нейронов. Он провел эксперимент согласно своей новой теории. Мозг говорит на электрическом языке. На этом же языке он отправил в расчетную точку свое послание. Возможно, не слишком понятное. Но это было единственное, что он мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

Безрезультатно.

Циничный врач «скорой» оказался прав. Он не бог.

Но вдруг Елена Репина подняла руку и удивленно отпрянула от тела. Ее палец указывал на лицо пациентки. Задорин сделал шаг вперед и увидел, как дрогнули веки и разлепились ресницы Людмилы Вербицкой.

— Она очнулась, — промолвил он.

Шувалов открыл глаза. На него потрясенно взирала Репина.

— Ты ее воскресил, — прошептала она.

«Форд фокус» неуверенно двигался по правой полосе узкого шоссе, мешая остальным машинам. Ольга Шувалова, вцепившись в руль, напряженно смотрела вперед. Она редко водила автомобиль, а сегодня еще и выпила. Но кто же знал, что взбалмошная сердцеедка Людочка бросится в холодную реку, наглотается воды, а Антон увяжется с ней на «скорой»!

«С сыном ему вечно некогда заниматься, а как только смазливая лаборантка почувствовала себя плохо, он кинулся ей на помощь», заочно упрекала мужа Ольга.

Ей не понравилось, с каким душевным надрывом Антон откачивал коллегу по работе. В его действиях она видела нечто большее, чем спасение постороннего человека. Возможно, она не заметила бы в поведении мужа ничего предосудительного, если бы на месте Людмилы Вербицкой оказалась любая другая женщина. Но про связь Антона с Людмилой ей назойливо намекали пару лет назад. Потом Людочка выскочила замуж за Вербицкого, и всё вроде успокоилось, но сегодняшняя боль в глазах мужа воскресила былую ревность.

Завизжали тормоза, «форд» клюнул носом и остановился в полуметре от припаркованной на обочине автоцистерны. Дремавший рядом Борис Вербицкий ткнулся в бардачок и выругался.

Ольга склонила голову на руль и беззвучно заплакала. «Может я плохая жена, поэтому он смотрит на других? Я стремлюсь быть хорошей матерью, а ему нужна ласковая баба. Что я делаю не так?»

— Ужасный день. Ужасный, — причитал Борис, глядя на вздрагивающие плечи Ольги. Перед тем, как сесть в машину, он выпил весь оставшийся алкоголь. — Хоронят обычно на третий день? Я ничего в этом не знаю.

— М-мама, игра н-не работает, — поднял с пола электронную пищалку сын.

— Какие похороны? — очнулась Ольга. Влажные округлившиеся глаза смотрели на выпившего пассажира.

— Люда утонула. Моя Людочка.

— Она не утонула. Антон ее спас.

Вербицкий сморщил лицо и пьяно замотал головой.

— Нет. Он опоздал. Или сам пихнул ее под воду.

— Что ты несешь?!

— Зачем он прыгнул? Людочка игралась, затаилась, а он на нее сверху… Он завидовал мне, он хотел ее увести, а когда не получилось, то…

— Борис! Очнись! Антон вытащил ее, делал искусственное дыхание, массаж сердца.

— Массаж… Вот-вот… Он лапал ее. Грязно. Она бездыханная, а он влез на нее…

— Борис! Люду увезли на «скорой». Ее спасут.

— Почему он меня не пустил в машину? Сам сел, а меня не пустил. Ее муж я, а не он!

С этим утверждением Ольга была полностью согласна. Она сама не понимала, как получилось так, что ее муж уехал с чужой женщиной, словно был ее ближайшим родственником.

— Теперь предстоят похороны. Такая красивая, молодая… и в гроб! — Борис зашмыгал носом.

— М-мама. Не включается, п-помоги, — заикаясь, канючил сын из-за спины.

Ольга наклонилась к Борису и зашипела:

— Хватит про похороны. Не пугай ребенка. Живехонька твоя Людочка.

— Не-ет. Я видел ее, видел, как смотрел на нее врач. У меня тоже медицинское образование, хоть я и работаю с железками. Ее мозг не дышал десять минут. Десять! Мозг умер. Людочку невозможно спасти.

— Почему же Антон этого не заметил? Он, что глупее тебя? — неожиданно обиделась Ольга.

— Шувалов твой — чудак. Был чудаком и останется. На букву «м»! Он из тех, кто всегда прется в другую сторону. Все идут прямо, а он ломится в закрытую дверь! Там аршинными буквами написано «ЗАКРЫТО»! Это вообще стена, а не дверь! А Шувалов обязательно проверит, лоб расшибет, но сунется, и других за собой потащит.

— И что, дверь всегда оказывалась закрытой? — защищала упрямство мужа Ольга. Она отдавала себе отчет, что слышит отголоски научных споров, и под словом «дверь» Вербицкий понимает направление научных поисков. Однако она лучше других знала, что даже при входе в метро Антон не идет вслед за толпой, а выбирает якобы закрытую дверь, которая часто оказывается незапертой. — Так, что на счет двери?

— У него есть интуиция, — согласился Борис и тут же вспылил. — Но кроме интуиции больше ничего! Он не может объяснить: почему он туда поперся!

— А если ты не способен понять его объяснения?

— Я?! У меня статей больше, чем у него. Я нейрофизиолог, а он простой физик. Мы изучаем живой мозг, а не бездушную машину! Я лучше в этом разбираюсь! Лучше!

— Ну-ну. — Молодая женщина с сочувствием смотрела на пьяного хвастуна.

Вербицкий уловил ее иронию, ухмыльнулся и сказал:

— А еще он мне завидует, потому что у меня жена красивее. И ты, Ольга, должна быть мне благодарна. Если бы я не перехватил Люду, она бы увела твоего Антошу из семейного гнездышка.

Обидные слова обожгли женщину, будто ей под кожу прыснули кипяток.

— Ты, кажется, готовился к похоронам?

Кривая улыбка на лице Вербицкого сменилась озабоченностью. Он хотел что-то сказать, но в его кармане заработал телефон. Непослушные пальцы неловко выхватили трубку.

— Антон? Да, слушаю… Что?! — Глаза Бориса округлились. — Ты запустил ее мозг! Она жива? Как тебе это удалось?.. Еду! Немедленно еду в институт. — Он захлопнул телефон и обратился к Ольге: — Люда жива. Представляешь, ее мозг работает!

Ольга Шувалова, слышавшая радостный голос мужа, нахмурилась.

— Он даже не поинтересовался, где я и ребенок?

— Не понимаю, как он это сделал. Это черт знает, что! Я должен всё узнать. Едем в институт.

— Антон спрашивал обо мне?

— Да при чем тут ты? Поехали быстрее!

Обиженная женщина, наклонилась, распахнула пассажирскую дверь и подтолкнула пассажира.

— Доберешься сам! У вас высокая наука, а я не знаю, как с сыном до дома доеду.

«Форд» криво вильнул, объезжая автоцистерну.

Удивленный Борис Вербицкий остался голосовать на обочине. В его глазах мелькнуло восхищение поступком гордой женщины, которое тут же затопило нестерпимое желание добраться до тайны Шувалова.

— Антон! Антон!

Стеклянная перегородка заглушала звук, но по отчаянной мимике Елены Репиной Шувалов понял, что случилось нечто ужасное.

Он быстро вернулся в бокс, где лежала Людмила. Пару минут назад он видел, как открылись ее глаза, а зрачки сдвинулись и сфокусировались на нем. Он дотронулся до ее руки и почувствовал, как шевельнулись ее пальцы. Он был счастлив, что Люда пришла в себя, узнает окружающих и понимает происходящее. Тогда он вышел, чтобы позвонить и обрадовать ее мужа, Бориса Вербицкого. Он был уверен, что рискованный эксперимент прошел удачно, и через два-три дня Людмила полностью восстановится.

А сейчас на каталке вновь покоилось бледное безжизненное тело молодой красивой женщины. Около нее суетилась Елена Репина.

— Всё плохо. Нет пульса, дыхание остановилось, зрачки не реагируют, — по-деловому доложила нейрохирург.

— Но она же только что…

— Я ничего не могу сделать.

— Сергей, подключай оборудование. Еще один импульс.

— У меня готово.

— Отойди. — Шувалов включил прибор и напряженно следил за Людмилой. Ничего не происходило. Ровным счетом ничего. — Я повторю.

Вновь задергались стрелки и побежали синусоиды на электронных индикаторах. Антон увеличил время воздействия, но это опять не принесло результата.

— Почему? Где я ошибся? Покажи расчеты, — обратился он к Задорину.

— Вот. Всё по вашим формулам, Антон Викторович. Но, я предупреждал, это базовый расчет. Каждый мозг индивидуален. Необходима полная томография пациентки, чтобы гарантированно вычислить нужные нейроны.

Шувалов отошел, рухнул в офисное кресло, облокотился о стол и уткнулся лбом в сцепленные кулаки. Его пальцы нервно двигались, лицо морщилось от досады.

— Я еще раз попробую. Уменьшу частоту и увеличу амплитуду, — вскочил он со стула.

— Нельзя! — Елена перехватила его руку, метнувшуюся к приборам. — Нельзя действовать наугад. Мы имеем дело с человеком.

Шувалов посмотрел на бездыханное тело, перевел вопросительный взгляд на Задорина.

— Ты тоже так думаешь?

— Вы всегда нас учили, что ученый руководствуется разумом, а не эмоциями. Одна простая точная теория лучше тысячи сложных экспериментов. Это ваши слова.

— Теория у меня уже есть!

— Надо ее проверить.

— И мы будем спокойно смотреть, как Люда умирает?

Елена Репина сжала руки Антона и бережно развернула его так, чтобы каталка не попадала в поле его зрения. Она поймала его болезненный взгляд и тихо произнесла:

— Это уже произошло. И твоей вины здесь нет.

Шувалов стиснул веки. Ресницы увлажнились. Он отдернул руки и выскочил из бокса. Загремели дверцы рабочих шкафов.

— У нас что, ничего нет?! — как раненный зверь ревел ученый и метался по лаборатории.

— Что вам надо?

— Водка! Коньяк! Спирт, наконец!

— Есть! — выкрикнул Задорин.

Нейропрограммист появился с бутылкой водки. Шувалов, усевшийся за свой стол в торце комнаты, сдвинул бумаги и шмякнул на центр обычную кружку.

— Может, поискать рюмки? — предложил Задорин.

— Не надо. Ты вот что, помоги Елене. Отсоедини всё… Приведите Люду в порядок.

— Мы сделаем.

— И еще… Надо, наверное, сообщить мужу…

Задорин понимающе кивнул и удалился.

Шувалов выпил. Его застывший взгляд упирался в отключенный экран компьютера, а видел он озорную улыбку Людмилы и слышал ее зажигательный смех.

Черный седан проплыл сквозь желтый свет фонарного столба и припарковался под деревом в самом темном месте узкой улицы. Елена Репина отключила двигатель и чуть наклонилась к пассажиру.

— Вот твой дом.

Антон Шувалов заметил обнулившиеся автомобильные часы.

— Полночь… Даже не помню, во сколько это произошло. Как будто в прошлой жизни… Спасибо, что подвезла.

Он собрался выходить, но женщина его удержала.

— Ты любил ее?

Всю дорогу от института они молчали, но Шувалов прекрасно понял, о ком она спрашивает.

— Не уверен, — честно признался он после нелегкого раздумья.

— Но она тебе нравилась?

— Как и всем.

— А Люда тебя выделяла. Даже после замужества.

Антон понуро пожал плечами, не зная, что сказать. Слишком много в последние часы он думал о погибшей Людмиле Вербицкой. Непрошенные воспоминания причиняли боль. Неудавшееся воскрешение повергало в пучину страдания.

Репина поправила шейный платок и продолжила:

— Когда она появилась в институте, все наши бабы померкли в мужских глазах. Чтобы хоть как-то соответствовать, я стала следить за модой, но… Тряпками не заменишь молодое тело.

— Что ты несешь, Лена. Ты идеал для любой молодой научной сотрудницы. Им до тебя…

— Десяток лет, — закончила фразу Репина и горько усмехнулась. — Не утешай. Лучше признайся: ты с ней спал?

Шувалов пристально посмотрел на Репину. В сумерках ухоженная и подтянутая тридцативосьмилетняя женщина с гордым аристократическим профилем выглядела загадочной княгиней из далекого прошлого. Смоляные волосы, постриженные под Клеопатру, подчеркивали сильный характер. Она не отводила глаз и ждала ответа. В жизни, как и в работе, нейрохирург смело резала по живому. Шувалов знал, что Репина рассталась с добрым непьющим мужем из-за того, что тот не соответствовал ее интеллектуальному уровню. Он любил футбол и «Comedy club», а она предпочитала смотреть «Что? Где? Когда?» и читать книги.

При иных обстоятельствах Антон бы отшутился, но после сегодняшней трагедии, да еще с прямолинейной Репиной, он не хотел врать.

— Один раз, — признался он и тут же поспешил оправдаться. — Но это было до ее замужества.

— Я так и думала.

— Это было наваждение. Я не смог устоять.

— Поэтому Вербицкий и сделал ей предложение. Хоть в чем-то ему хотелось тебя обойти.

— Давай не будем об этом.

— Как скажешь.

— Уже поздно. Я пойду. Завтра будет нелегкий день.

— Завтра уже наступило, Антон.

Шувалов выбрался из машины и, ссутулившись от горестных переживаний, направился к дому. На всем пути к подъезду он не слышал, чтобы заурчал двигатель автомобиля Репиной. И не видел ее по-бабьи тоскующего взгляда.

Открыв дверь в квартиру, Шувалов заметил свет в конце коридора.

Жена сидела на кухне лицом к входу, оперев подбородок на сжатые кулаки.

— А позвонить мы не можем? Разучились. — По язвительному тону и форме обращения Антон понял, что Ольга на взводе.

— Извини, столько навалилось.

— Как чужих жен спасать, он герой! А о нас ты подумал? Я выпила вина и вынуждена вести машину с ребенком! С твоим, между прочим, ребенком. А ты даже не позвонил, не поинтересовался, добрались ли мы до дома или лежим в кювете! Тебе наплевать на семью!

— Оля, успокойся. Разбудишь Сашу.

— Вспомнил. Ты хоть знаешь, что сын в первый класс пошел, и у него большие проблемы?

— Какие проблемы?

— Над ним насмехаются мальчишки, ведь он у нас заикается. Ты это забыл?

— Я помню.

— От логопеда толку ноль. Сколько раз я тебя просила, найти серьезного врача. У тебя же есть связи.

— Я консультировался, но нужно время.

— Как Людочке стало плохо, сразу бросился. А на родного сына у него времени нет.

— Оля, успокойся. Мы оба устали, давай чай попьем.

— Я тебе не кухарка! У Людочки бы попросил. Или она тебе дает другое?

— Не говори глупости.

— Видела я, какими маслеными глазками ты облизывал ее фигуру, когда она на мостках изгибалась.

Антон включил чайник, стараясь не реагировать на выпады жены. Но Ольга не унималась. Она вскочила со стула и размахивала руками, постоянно откидывая пышные каштановые волосы с разгоряченного лица.

— Думаешь, я не знаю, что ты с ней шашни водил! Мне звонили, предупреждали.

— Кто звонил? — не выдержал Антон.

— Добренькие люди звонили. Я молчала, я терпела, но больше терпеть не буду! Я человек, а не какая-то там!

— Ольга, случилась беда. Давай поговорим завтра.

— У меня беда уже давно. Только ты этого не хочешь замечать. Завтра уйдешь, и опять до ночи. А я тут верчусь! И на работу, и в школу, и по магазинам…

Женщина заплакала, схватила кухонное полотенце и прикрыла им лицо. Вскипевший чайник отключился. Антон открыл шкафчик, звякнули чашки. Он очень хотел пить. После того, как в лаборатории появилась милиция, ему пришлось долго давать показания. Милиционеры не хотели понимать его объяснения, а когда сами устали, то все-таки отпустили, мрачно пообещав продолжение нелицеприятной беседы в другой обстановке.

Антон налил чай, отломил квадратик темного шоколада. Шуршание фольги вновь вывело Ольгу из себя.

— А ведь ты не возразил, что у тебя были с ней шашни, — сверкала она покрасневшими глазами. — Ты и Людка… У тебя с ней было? Признавайся!

— Что было? — Антон хотел хлебнуть чай, но жена отпихнула чашку. Капли кипятка, попавшие ей на руку, лишь увеличили злость.

— Не придуривайся! Секс!

Ольга нависла над мужем. Ее красивое овальное лицо пылало праведным гневом, губы припухли, зрачки расширились, от густых спутанных волос исходил до боли знакомый пьянящий аромат, а под тонкой блузкой прямо напротив глаз Антона колыхалась мягкая манящая грудь. У Шувалова защемило сердце. Он снова убедился, что любит эту прекрасную женщину, и попытался обнять ее за талию.

Ольга ударила по руке.

— Было или нет? — настойчиво требовала она.

Второй раз за вечер Антона спрашивали об этом. И опять он не смог слукавить. Неожиданная смерть, прошедшая через кончики его пальцев, требовала искренности.

— Один раз, по глупости, — выдохнул он, гладя в любимые глаза.

— Кабель, животное! Ты трахался с ней! — Жена отпрянула, ее лицо исказилось горем. — А я-то, я-то… Ты обманывал меня, обманывал сына.

Она выскочила из кухни. Из коридора слышался ее голос:

— Подлец!.. По глупости, вот это как называется… А сегодня опять увился за ней и про нас забыл. Если тебе дорога эта шлюха, уходи к ней! Выметайся! Нет, я сама уйду. Не буду больше терпеть унижения.

Антон слышал, как скрипнула дверь в комнату сына, которую он обещал смазать, да так и не нашел время.

— Собирайся, Сашенька, собирайся. Мы уходим от плохого папы. Лучше без него, чем с ним. — Раздалось хныканье сонного ребенка. Он не понимал, что происходит, а мама упорно твердила: — Мы поедем к бабушке. Она добрая, она будет нам помогать, будет с тобой играть в шашки и водить тебя в школу.

Антон вскочил, прибежал к сыну. Тонкие ручки торчали из пижамы, цепляясь за Ольгу. Жена пыталась раздеть мальчика и приговаривала:

— Одевайся, Сашенька. Мы уедем. Там нам будет лучше.

Малыш плакал и заикался больше обычного.

— М-мам-ма, п-пап-па…

— Оставь ребенка! — не выдержал Антон. — Я уйду сам. Только не трогай Сашу.

Он вернулся в коридор, метнулся в одну сторону, в другую, не зная, за что хвататься. Рывком распахнул шкаф, пихнул в дорожную сумку рабочий костюм и сорочки. На пороге квартиры он остановился, рука дважды повернула входной замок, глаза ждали.

Жена из спальни сына не появлялась. Она баюкала мальчика, прислушиваясь к действиям мужа.

«Я что-то не объяснил, что-то осталось непонятым. Ольга говорит о ней, как о живом человеке, но Люды больше нет».

Шувалов с минуту колебался. Ничего не происходило. Уже толкнув дверь, он обернулся.

— Людмила Вербицкая погибла. Мне не удалось ее спасти.

Он вышел тихо, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он не хотел, чтобы перепуганный ребенок лишний раз вздрогнул от ненужного стука.

В полуночном кафе они оставались, чуть ли не единственными посетителями. Свет над большинством столиков был выключен. Администрация навязчиво намекала о скором закрытии заведения.

Алиса, весь вечер сидевшая напротив Сергея Задорина, бархатно улыбнулась и пересела на его сторону. Сергей почувствовал плотное прикосновение женского бедра и заворожено смотрел, как чувственные губы ласково шепчут:

— У тебя такая мягкая борода. — Алиса нежно провела пальчиком по черным волоскам на его щеке. — Никогда не целовалась с бородатым мужчиной.

— Я тоже, — отшутился Сергей, чувствуя кожей ее дыхание.

— Я сниму очки, они мешают.

Девушка потянула на себя крупную оправу Задорина, положила очки на стол и придвинулась. Ее ладошка скользнула вокруг его шеи, и робкий нейропрограммист задохнулся от жаркого поцелуя.

С худенькой короткостриженой чернявой девушкой в броской и на первый взгляд неряшливой одежде, с вызывающе яркими украшениями он познакомился пару дней назад. Сегодня была их вторая встреча. Сергей набрал ее телефон после тяжелых событий в Семерке. Ему требовалось выговориться, поделиться переживаниями и, самое главное, не хотелось оставаться одному. В этом случае мрачные воспоминания опутали бы его удушливым саваном, надолго погрузив в депрессию.

Алиса примчалась сразу и проявила удивительную чуткость, внимательно слушая сбивчивый рассказ мужчины и понимающе кивая. Общаться с ней было приятно. А ее неожиданный поцелуй окончательно рассыпал в прах остатки невеселых мыслей.

Девушка мягко отстранилась, разрывая долгий поцелуй, смешно потерла губы и простодушно улыбнулась.

— Щекотно.

Сконфуженный Сергей искоса озирался. Он впервые целовался в общественном месте. Как отнесутся к столь смелому поведению официанты? Но Алису этот вопрос совсем не пугал. Она дернула Задорина за руку и серьезно спросила:

— Постой. Если твой Шувалов такой гениальный, как ты рассказал, почему же девушка умерла?

— Она не умерла. Точнее, она уже была умершей, когда попала к нам в лабораторию. Она утонула и долго была под водой. Отсутствовало кровоснабжение, мозг не получал кислород и умер. Мозг — это самое главное, что есть в человеке.

— А сердце?

— Сердце всего лишь бионасос. Его можно запустить после долгой остановки или заменить. А мозг не заменишь. Любая остановка и… Смерть мозга идентична смерти человека.

— Жуть! Но ты интересно рассказываешь. А мы, женщины, всё о фигуре и прическе думаем. Оказывается, надо о голове беспокоиться.

За плечом кашлянул официант и вежливо поинтересовался:

— Что-нибудь еще? — Сергей замотал головой. Официант охотно положил на стол узкую папку. — Вот ваш счет.

Он отступил назад, но не уходил, дожидаясь, когда клиент расплатится.

— Мы можем заказать такси? — спросила Алиса, когда официант забирал деньги.

— Это не требуется. Машины дежурят у выхода.

— Поехали! — Девушка поднялась, подхватила сумочку и потянула за собой смущенного своим счастьем Задорина.

Усевшись на заднее сиденье в теплое такси, Алиса взяла Сергея под руку.

— Куда? — обернулся усатый водитель.

Задорин вопросительно взглянул на Алису. Он чувствовал, что инициатива принадлежит ей. Девушка склонила голову на его плечо и, как само собой разумеющаяся, произнесла:

— К тебе.

Когда такси тронулось, она как ласковая кошечка потерлась носом о его бороду.

— Хочу привыкнуть к этой щекотке.

Сергей Задорин с гордостью ощутил, как в груди разрастается большое светлое чувство. Ему было приятно общаться с этой девушкой. Она умела слушать, искренне восхищалась его необычной работой, а ее наивные вопросы умиляли и возносили на пьедестал скромного ученого. Еще она умела прикасаться. Руками, щекой, бедром, носом. Он давно не испытывал тот радостный трепет, который охватил его в момент смелого поцелуя в кафе.

И он верил, что сегодня его ждут еще много сладких мгновений.

За спиной Антона Шувалова клацнул кодовый замок подъезда. Как металлический пес, огрызнувшийся на непрошенного гостя. Антон плелся к дороге, ничего не замечая вокруг. Сегодня он впервые серьезно поругался с женой. Единственная измена за десятилетний брак расколола его счастливую семейную жизнь.

А может, все эти годы счастлив был только он, а у Ольги постепенно накапливалось недовольство? Во многом она права. Он действительно очень мало занимался семьей и сыном, отдавая драгоценное время любимой работе.

Огонек сигареты прочертил в темноте затухающую дугу. Из-за листвы показалась невысокая темная фигура, в которой Шувалов с удивлением узнал Елену Репину.

— Захотелось покурить, — смущенно развела она руки, объясняя свое присутствие. — В машине я не дымлю. А ты куда собрался?

— К родителям. Давно не навещал. — Щеки тридцатипятилетнего мужчины порозовели, но при тусклом свете фонаря обнаружить это было невозможно.

— Понятненько. Садись в машину, подвезу.

— Ты моя палочка-выручалочка, — пошутил Антон, открывая дверцу.

— Не обольщайся, я даром не работаю. Сегодня — я тебе, завтра — ты мне.

— Заметано.

— Куда ехать?

Антон назвал адрес и поймал себя на мысли, что ему всегда легко общаться с внешне грубоватой, но чуткой Еленой Репиной.

Выехав на пустой проспект, Елена кивнула на мелькнувшие за окном электронные часы и спросила:

— Не боишься напугать родителей?

— Поздновато, согласен. — Шувалов попытался храбриться. — Как говорится: лучше поздно, чем никогда.

— Мне кажется, это не тот случай.

Шувалов промолчал, не представляя, как он объяснит ночной визит разбуженной маме. Елена управляла автомобилем, время от времени бросая заинтересованный взгляд на попутчика.

— Ты знаешь, единственный день, когда я готовлю себе ужин — это воскресенье. В будни некогда и незачем, я ведь живу одна. В субботу уборка, стрика, магазины. А по воскресеньям я открываю кулинарный журнал, выбираю самое красивое блюдо и готовлю его строго по рецепту. Иногда получается, как на картинке.

— Ты во всем мастерица, я уверен.

— Не льсти, если не видел.

— Я вижу тебя на работе.

— Кухонный нож и скальпель — не одно и то же.

— Конечно. Со скальпелем труднее.

— Как сказать. Сегодня я приготовила лазанью с уткой и розмарином, — продолжила объяснение Елена. — Мне потребовался утиный фарш, сыр пармезан, соус Балоньезе, черешки сельдерея и белое вино. Тесто для лазаньи я купила готовое.

— А розмарин?

— Само собой. А ты внимательный.

— Не представляю, что это такое.

— Я тоже, до сегодняшнего дня.

— И как выглядит это блюдо?

— Очень аппетитно. По крайне мере на фотографии.

— Что, не получилось?

— Не успела посмотреть. Когда ты меня вызвал в лабораторию, мне осталось запекать тридцать минут. Я поставила плиту на таймер и помчалась в институт. Сейчас приеду, а там…

— Божественный запах.

— Или черные угольки.

— Я верю в лучшее.

— А хочешь посмотреть?

«Хочу», — чуть не вырвалось у Шувалова, но вслух, он с сомнением произнес:

— Уже поздно.

— Это к пожилым родителям поздно без предупреждения, а ко мне — в самый раз. — Елена свернула с дороги, проехала квартал, бросила на Шувалова испытывающий взгляд. — Тут рядом. Порция большая, и открытую бутылку вина я одна не осилю.

Шувалов не стал возражать.

Лазанья отнюдь не подгорела и оказалась по-настоящему вкусной. Ужинали при свечах, так решила Елена. В углу тлели индийские палочки с дурманящим благовонием. Почти не разговаривали. Антон пил много. Сначала вино, потом виски. И размышлял.

Почему, даже простая романтика бесследно выветрилась из его семейной жизни, особенно, после рождения сына? Жизнь катилась обыденно и монотонно, как троллейбус по кольцевому маршруту. За окном всё то же, что вчера и на прошлой неделе. И никуда не свернешь, провода не пускают.

Репина ни о чем не спрашивала, смотрела на него печально и выжидающе. После сытного ужина она протянула Антону полотенце и сказала:

— Я постелю тебе на диване.

Выйдя из душа, он лег и долго не мог заснуть на новом месте, бесцельно наблюдая, как по потолку проплывают светлые пятна от редких машин. Закрытые рамы не пропускали звук, только свет. Он подумывал встать и зашторить окно, но шуметь не хотелось.

А потом приоткрылась дверь. Комнату наполнил тонкий аромат духов, зашуршало одеяло, и гибкое женское тело под шелковой сорочкой прижалось к его голому торсу.

Слов опять не было. Только нежные руки и требовательные губы проделывали такое, что сопротивляться ласковому вторжению было невозможно. Сознание затуманилось. Тяжелую плотину горечи размыло вездесущее женское тепло. Мозг выключил неприятные воспоминания и задействовал нейроны, ответственные за чувственные удовольствия. Два тела сплелись. Интимные прикосновения порождали в их головах облака невидимых микровспышек. Разряды накапливались и уплотнялись, чтобы в нужный момент пронзить организмы единой молнией первобытного восторга.

В просторном директорском кабинете внезапно стало душно. Опять давление скакнуло или магнитная буря, безрадостно решил Юрий Михайлович Леонтьев, ослабил узел галстука и покрутил толстой шеей. Нетвердый палец нажал кнопку связи с ассистенткой.

— Валентина, принеси мне холодной воды и таблеточку… Мою, ты знаешь.

Директор Института нейронаук поднял болезненный взгляд на сидевшего перед ним Бориса Вербицкого. Вчерашние события в седьмой лаборатории, о которых только что поведал ушлый кандидат наук, выходили за рамки обычных научных экспериментов.

Как можно устроить незапланированную операцию на живом человеке? Шувалов и раньше пренебрегал внутренними регламентами и инструкциями, и вот его беспрецедентное разгильдяйство привело к настоящей трагедии.

— Юрий Михайлович, забыл сказать, Шувалов был пьян. От него разило водкой, — услужливо добавил Вербицкий.

— Милиция это зафиксировала?

— Они много чего писали. Протоколировали, фотографировали.

— Я не понимаю, о чем Шувалов думал, когда пошел на такое? Он хоть соображал, что творил?! Существуют правила, которые нарушать нельзя. Никогда! Для чего я подписываю горы инструкций? Если каждый будет делать, что захочет, институт погрязнет в хаосе.

— Антон Шувалов не считает себя каждым. Он плевал на инструкции. Он считает себя гением, которому дозволено всё, — скривился Вербицкий.

— Да-да, как тяжело с этими гениями. Всюду лезут. Другое дело нормальные ученые. А ведь за всё мне отвечать, — горестно закивал лысой головой Леонтьев. Директору искренне полагал, что в этот момент нет в мире более несчастного человека, чем он.

Суровая ассистентка, знавшая Леонтьева четверть века, которую, за исключением директора, все величали не иначе, как Валентина Федоровна, внесла стакан воды на подносе. Она поставила его на стол, дождалась, когда босс выпьет протянутую таблетку, и доложила:

— К вам пришла женщина из прокуратуры.

— Из прокуратуры? — встревожился Юрий Михайлович.

— Из следственного комитета. По поводу вчерашнего происшествия в лаборатории Шувалова.

Валентина Федоровна Рашникова, когда-то безликий научный сотрудник лаборатории Леонтьева, свое настоящее призвание нашла в директорской приемной, куда взял ее после повышения Юрий Михайлович. Она все новости узнавала быстрее директора и, как серый кардинал, могла повлиять на решение самых разнообразных вопросов.

— Уже пришли, — потерянно пробормотал Юрий Михайлович и протер вспотевшую лысину. Он посмотрел на Вербицкого. Лицо приняло заученное годами официальное выражение. — Борис, прими наше сочувствие. Коллектив скорбит. С похоронами поможем. Формальности через Валентину Федоровну. Она… ну она всё знает. А ты пока иди и последи, чтобы Шувалов никуда не умотал. Скоро я его вызову.

Леонтьев встал, застегнул пуговицы на пиджаке и поправил галстук, готовя себя к малоприятной беседе с представителем закона. Оправившись, он вопросительно взглянул на ассистентку. Та подравняла смятый клапан кармана, привела в порядок бумаги на столе и утвердительно кивнула.

В кабинет вошла стройная женщина лет тридцати с ярко накрашенными губами. Синяя прокурорская форма сидела на ней безукоризненно. Она по-хозяйски расположилась за длинным столом и вальяжно повела рукой, давая понять Леонтьеву, что он тоже может присесть.

— Здравствуйте, Юрий Михайлович. Я следователь, Алла Николаевна Петровская. — Из-под густой каштановой челки на директора блеснули дымчатые очки, за которыми трудно было понять выражение глаз собеседницы. Но суровый тон женщины не располагал к улыбке.

— Здравствуйте, — выдохнул Леонтьев, опускаясь в свое кресло.

Следователь раскрыла папку на молнии, перебрала несколько страниц.

— Перейдем к делу. Вы догадываетесь, зачем я пришла?

— Есть предположение.

— Уточняю. Мне предстоит разобраться в весьма странных обстоятельствах смерти гражданки Вербицкой. Она была обнаружена в вашем институте с искусственным повреждением черепа. Как вы это можете прокомментировать?

— Понимаете, я только сейчас сам об этом узнал.

— Вы, директор института, не контролируете ситуацию в этих стенах?

— Поймите, уважаемая Алла…

— Николаевна, — подсказала следователь.

— Алла Николаевна, вчера было воскресенье. Я встречал иностранного гостя. Я и подумать не мог, что Шувалов устроит такое! Это чистое самоуправство! Хочу подчеркнуть, я не давал никаких санкций, он ко мне не обращался. Я против любых сомнительных экспериментов. Кстати, я как чувствовал, и вчера несколько раз сам звонил Шувалову. Он на звонки не реагировал. Я звонил с мобильного. Можете проверить. — Для убедительности Леонтьев потряс сотовым телефоном.

— Проверим. Можете не сомневаться.

— Безобразный поступок Шувалова еще получит должную оценку.

— Как? Вы до сих пор не отреагировали на преступление вашего сотрудника? Умышленное убийство вы называете безобразным поступком?

— Убийство? — Леонтьев жадно допил воду из стакана, похлопал вспотевший лоб растрепанным платком.

— Я провожу расследование. Квалифицировать действия Шувалова будет суд. В лучшем случае ему припишут преступную халатность, а я буду вынуждена обратить внимание суда на расхлябанность внутри института и потакательство руководства бесчеловечным экспериментам. Частное определение гарантировано. Уверена, журналистам эта тема тоже придется по душе, и ваш институт, Юрий Михайлович, ждет серьезная комплексная проверка.

— Моей вины здесь нет, Алла Николаевна. Это все Шувалов. В последнее время он зарвался. Я неоднократно ему указывал на это. В самой строгой форме!

— Есть приказы? Вы можете мне их показать?

— Приказ есть. Готовится. — Директор включил селекторную связь с ассистенткой и придал голосу самые жесткие нотки. — Валентина Федоровна, где приказ об отстранении Шувалова от руководства лабораторией! Я велел подготовить его в первую очередь.

— Всё готово, Юрий Михайлович. Через несколько минут занесу, — без лишних вопросов ответила сообразительная ассистентка.

— Вот видите, — отключив связь, улыбнулся Леонтьев. — Я не сижу, сложа руки.

Однако следователь оставалась непреклонной.

— Временное отстранение Шувалова от должности вряд ли избавит вас от проблем. Провинившийся сотрудник будет находиться в институте, а его действия, как я поняла, вы плохо контролируете.

— Это не так. Я пятнадцать лет руковожу институтом, и за это время не было…

— Меня не интересует, что было или не было пятнадцать лет назад. Меня интересуют обстоятельства вчерашнего дня. Сейчас я приступлю к опросу сотрудников, но посчитала нужным, начать разговор с вас. Я хочу понять вашу роль, Юрий Михайлович, в этой грязной истории.

— Я ни при чем! Я добросовестно выполняю свои обязанности. А Шувалов будет наказан, да не просто наказан, а уволен. Да-да, уволен! К чертовой матери! По статье! Сейчас я позвоню в кадры и поручу подготовить приказ. Вы получите копию.

Леонтьев схватил звякнувшую трубку. Он хотел набрать номер, но с удивлением услышал в телефоне вежливый голос японского гостя.

— Добрый день, профессор Леонтьев. Я хотеть разговаривать с доктор Шувалов. Когда я могу приехать к вам в институт?

— Господин Сатори, я сейчас занят, — раздраженно ответил Юрий Михайлович. — Перезвоните позже.

— Пока вы занят, я могу приехать и говорить с Шувалов-сан.

— Шувалов тоже занят.

— Я вызывать такси, — не унимался японец. — А пока еду, он освободися.

— Не надо никакого такси! — рявкнул Леонтьев. — Я позвоню вам позже. — Он бросил трубку и натолкнулся на внимательный взгляд следователя.

— Кому еще понадобился доктор Шувалов? — вкрадчиво поинтересовалась Петровская. — Кто такой господин Сатори?

— Японский гость. Но он не имеет отношение к вашему делу.

— Что имеет, а что не имеет отношения к уголовному делу, буду решать я! — Жестко возразила Петровская, поправила очки и в упор посмотрела на Леонтьева. — Я думаю, что подозреваемому в тяжком преступлении не следует встречаться с иностранными гражданами.

— Разумеется, — мелко затряс головой Леонтьев.

— Это опозорит ваш институт на международной арене.

— Вы правы.

— Вот и прекрасно. А сейчас выделите мне помещение, где я буду опрашивать ваших сотрудников.

— У нас есть переговорная комната. Моя ассистентка вас проводит.

— Я не буду подписывать эту ложь! — выкрикнул Шувалов, выходя из директорского кабинета. Его рука сжимала мятую страницу.

Валентина Федоровна расторопно придержала плоский экран компьютера и подставку для карандашей, обоснованно опасаясь, что разъяренный доктор наук их по пути снесет.

— Ну и дурак! — От раскатов голоса Леонтьева трепетал календарь на стене. — Тебе же хуже будет. Уволим по статье! Приказ уже готов!

— Делайте, что хотите!

Хлопок высокой двери заставил вздрогнуть и моргнуть пожилую ассистентку. Антон Шувалов разорвал бумагу и швырнул обрывки в корзину под ноги Рашниковой. На миг он застыл перед ней.

— Я же хотел ее спасти, — услышала женщина тихий отчаявшийся голос, глядя в наполненные болью мужские глаза.

Валентина Федоровна отрывисто кивнула. Шувалов покинул приемную, а Рашникова принялась искать подходящие таблетки разволновавшемуся боссу. Для полного бардака в институте не хватало еще вызова «скорой помощи» директору.

В коридоре заведующего лабораторией поджидал встревоженный Сергей Задорин.

— Антон Викторович, вас следователь зовет. Нас уже опросила, теперь вас требует.

— Меня увольняют, Серега.

— Что? Вы же хотели, как лучше!

— А получилось, то, что получилось… Как Борис держится?

— Вербицкий с утра был у директора. С тех пор ни с кем не разговаривает. Антон, про увольнение — вы это серьезно? Как же вы без института, без науки?

— Наука, она не только здесь, — Шувалов раскинул руки, указывая на стены, потом выразительно постучал пальцем по лбу, — но и здесь. — Он грустно улыбнулся и похлопал Задорина по плечу. — Следователь что хочет?

— Злая она какая-то. Со мной говорила коротко, а Репину долго пытала. В основном про вас расспрашивала.

— Где она?

— В переговорной, на перовом этаже.

Лишь во второй половине дня шестидесятилетний профессор Леонтьев справился с накатившим стрессом. Ключевые решения были приняты, министерство проинформировано о происшествии в нужном свете, а вся ответственность за вопиющее самоуправство возложена на бывшего сотрудника Антона Шувалова.

— Вызови ко мне Вербицкого, — спокойным тоном попросил Леонтьев ассистентку.

Когда сотрудник с траурным выражением лица вошел в директорский кабинет, Юрий Михайлович, не чуждый красивым жестам, размашисто подписал лежавшую перед ним бумагу и протянул листок Борису.

— Принимай Семерку, Борис Валентинович.

Вербицкий внимательно изучал текст.

— С сегодняшнего дня ты назначен исполняющим обязанности заведующего лаборатории номер семь, — пояснил директор. — Я подписал приказ.

— А Шувалов? — поднял ожившие глаза Вербицкий.

— Он отстранен. Точнее, уволен. — Леонтьев сжал губы и с досадой махнул кулаком. — Хоть бы извинился, подлец, попытался оправдаться, я ведь столько для него сделал. Так нет, полез на рожон. Он, видишь ли, прав — и всё тут!

— Шувалов всегда такой.

— Знаю! — раздраженно оборвал директор.

Еще он прекрасно знал, что выдающихся ученых с покладистым характером не бывает. Каждый из них подобен необработанному алмазу и переламывает входящие лучи всяк по-своему. Чтобы огранить такого, надо самому быть бриллиантом чистой воды. Это из заурядных научных пахарей, как из стекляшек, можно мастерить блестящие ровные бусы. Бусинка к бусинке на одной ниточке на шее хозяина. Куда голова повернется, там и дзинькают дешевые стекляшки. Только звон их и блеск плохо слышен и тускл. Иное дело крупный алмаз. Такой годами обрабатывать надо, а потом еще впихнуть в достойную оправу.

Леонтьев исподлобья взглянул на Вербицкого. Былая скорбь на лице новоиспеченного завлаба уступила место нервному возбуждению.

— Ты можешь, поехать домой, Борис. Мы понимаем твое состояние.

Вербицкий потупился и затряс головой.

— Ей уже не поможешь. Когда я здесь, в коллективе, мне легче. Работа — лучшее лекарство, вы же знаете.

— Да, разумеется. — Уставший взгляд бесцельно скользил по столу. Леонтьева не покидало чувство, что в сегодняшней суматохе он упустил нечто важное.

— Юрий Михайлович, господин Сатори на проводе, — прервала раздумья директора ассистентка.

— Соединяй, — вздохнув полной грудью, решил Леонтьев.

— Здравствуйте, уважаемый Леонтьев-сан, — щебетал японец. — Я хотеть обсудить нейропротез для моего заказчика. Теория доктора Шувалова и наша технология позволяет его сделать. Господин Танака готов много финансировать. Мне надо официальный встреча с доктор Шувалов.

— Почему вы все время говорите только о Шувалове? У нас есть и другие специалисты.

— О! Другие специалисты есть и у нас в Японии. А доктора Шувалова нет. Он один такой.

— Минуточку. — Леонтьев поднял тяжелый взгляд на Вербицкого, прикрыл рукой трубку и тихо спросил: — Помнишь доклад Шувалова на последней конференции?

«Кто ж его не помнит», — ответил красноречивый взгляд Вербицкого.

— Готов подключить нейроны мозга к протезу руки?

Глаза Бориса округлились.

— Это же только теория. В нее мало кто верит. Даже знаменитый профессор Фокс из Англии выражал сомнения в справедливости теории Шувалова.

— Поэтому японцы и обратились к нам, а не к англичанам, — промычал Леонтьев.

Он хотел добавить, что сравнительно недавно никто не верил, что многотонные самолеты с сотнями пассажиров будут летать через океаны быстрее птицы, что изображение и звук будут без проводов мгновенно передаваться на любое расстояние, что электронная машина обыграет чемпиона мира по шахматам. Да мало ли во что не верили люди, пока не находился гений, который раздвигал границы непознанного! Только вряд ли его слова хоть что-то изменили бы в нынешней ситуации. Перед ним сидел толковый ученый, который со временем станет доктором наук и даже профессором, однако его труды будут цитировать только его подчиненные, чтобы умаслить начальника.

Юрий Михайлович снял ладонь с трубки.

— Извините, господин Сатори, мы не сможем вам помочь.

— Но доктор Шувалов…

— Дело в том, что Шувалов больше не работает в нашем институте. — Леонтьев счел дальнейшее общение излишним и положил трубку.

Последняя фраза явно понравилась Борису Вербицкому. Лишь усилием воли, он сдержал улыбку победителя. Перед тем, как покинуть директорский кабинет, он вежливо попросил:

— Юрий Михайлович, вы не могли бы лично проинформировать лабораторию о моем назначении?

Директор устало кивнул.

Из-за плеча раздался вкрадчивый женский голос:

— Антон, тебя подвезти? — Елена Репина с затаенной улыбкой смотрела на Шувалова. Она почти касалась его. От ее одежды исходил вчерашний запах индийских благовоний, который неумолимо напомнил о жарких ночных объятиях.

Уволенный завлаб попытался закрыть переполненную коробку, в которую переложил из рабочего стола самые необходимые вещи. Попытка к успеху не привела. Он старался не смотреть в глаза Елены. Его мучила совесть за вчерашнюю ненужную, по его мнению, близость. Он и раньше ловил на себе особые взгляды нейрохирурга. Для нее высокий интеллект был самым притягательным качеством мужчины. Она это не скрывала. Порой ее дерзкие шуточки и вызывающие намеки переходили границу приличия, прощупывая его реакцию. Он улыбался, шутил в ответ, но никогда не помышлял о чем-то большем, чем легкий обоюдоострый флирт.

Шувалов пролистнул старый блокнот с записями и без сожаления отправил его в мусорную корзину.

— Человек обрастает балластом, как корабль ракушками. И тогда требуется серьезная чистка, чтобы быстрее двигаться вперед.

— Мои руки способны почистить любой корабль, — живо пикировала Елена и незаметно провела ладонью по его предплечью.

— Я уже стряхнул столько балласта, что впору сворачивать паруса. Боюсь сильных порывов ветра.

— Коробка тяжелая, а ты без машины, — уже серьезно заметила Репина.

— Я с Задориным договорился, — громко сказал Антон и вытянул шею. — Сергей, подбросишь меня?

Нейоропрограммист обернулся на зов. Некоторое время в его глазах за большими очками блуждало недоумение, но, заметив выразительный взгляд старшего коллеги, он охотно подтвердил:

— Конечно.

Борис Вербицкий, которого после официального назначения особенно тяготило присутствие в лаборатории бывшего начальника, громко воскликнул:

— Можете ехать сейчас, — и вновь уткнулся в старый отчет, хотя думал совершенно не о нем.

Шувалов накинул куртку, подошел к Вербицкому.

— Прости, если что не так.

Борис не ответил. Роль несправедливо обиженного жизнью человека возвышала его в собственных глазах.

В машине Задорина, когда Сергей занял левый ряд и стал разгоняться, Шувалов поправил его.

— За мостом направо.

— Почему? Там пробки. — Задорин бывал в гостях у Шувалова и знал оптимальный путь к его дому.

— Мне к родителям надо, в Мытищи. — Весь день Антон в тайне надеялся, что Ольга позвонит ему первой. Этого не случилось. Свой звонок он откладывал сначала из-за чувства вины после случайной связи с Репиной, потом из-за нервотрепки на работе, а теперь в дополнении к прочим неприятностям добавилось увольнение из института. «Радовать» жену таким отвратительным «букетом» ему совсем не хотелось.

— С Ольгой поцапались? — угадал настроение коллеги Сергей.

— Есть немного.

— А я с замечательной девушкой познакомился — просто чудо. Алисой зовут. С ней так легко, она готова слушать всё, что я говорю. И вы знаете, вникает. Я ей про наш институт рассказываю, про нейропрограммирование, она понимает, вопросы задает. А в глазах — восхищение. Это так удивительно.

— Привираешь, небось?

— Ну что вы! Ни капли не сочинил. Другие девчонки, как услышат про науку, зевают и злятся, а она… По-моему, я произвел на Алису впечатление… Интеллектом.

— Если тебе только это нужно от девушки, можешь с ней не встречаться. Я тоже в восторге от твоего интеллекта.

— Она еще красива. — Сергей улыбнулся приятным воспоминаниям. — И чертовски сексуальна.

— Тут я пас, — рассмеялся Шувалов.

— Я Алисе и о вас рассказывал.

— В таком случае сегодня я подбросил дров в топку твоего красноречия. Столько событий.

Задорин в сердцах ударил по рулю.

— Черт! Что же мы будем без вас делать?! Разве можно увольнять таких ученых!

— Их еще и сажать можно.

— Не говорите так! Я глотку перегрызу этой стерве в синем кителе. Она ни черта не понимает в нашей науке! Вчера вы совершили невозможное, а она даже вникнуть не захотела. Вот Алиса… — Задорин осекся. Его лицо напряглось, плечи выпрямились. — Антон Викторович, если потребуется, я готов взять всю ответственность за смерть Вербицкой на себя.

— Вот охламон. — Антон по-дружески ткнул ему в плечо. — У тебя защита диссертации на носу. Я хочу увидеть законченную математическую модель человеческой памяти. Если мы сумеем воссоздать процессы обработки и хранения информации человеческого мозга в компьютере, представляешь, что это будет?

— Искусственный интеллект.

— Настоящий! А не тот, который сейчас имитируют с помощью программ. Любая программа имеет рамки, а человеческий мозг безграничен. В нашей маленькой голове умещается весь этот огромный мир, и еще десятки выдуманных миров.

— Вы думаете, мы это осилим?

— Конечно! Ты на правильном пути. Дерзай!

— Но как же… Как же я без вас?

— Я не умер и не улетел на другую планету. Я всегда помогу тебе. Ты только сосредоточься. Умей делить время между наукой и женщинами.

— А вы умеете?

Шувалов вспомнил о жене и сыне, о своем отсутствии дома, и вечном недовольстве Ольги, когда он уединялся и просил ему не мешать. Комом перехватило горло.

— Не всегда получается… А может, никогда и не получалось.

— А я попробую, — серьезно заверил Задорин.

В кармане Шувалова задергался мобильный телефон. «Ольга!», — мелькнула радостная мысль, но высветившийся неизвестный номер развеял хрупкую надежду. Незнакомый голос с сюсюкающим акцентом представился:

— Здравствуйте увазаемый доктор Шувалов. Вас беспокоить Хисато Сатори из Японии. Я слушать вас на конференции в Петербурге. Сейчас я в Москве, в отеле «Националь», и очень хотеть с вами встретить.

— Что встретить? — не сразу понял Антон.

— Вас встретить, вас видеть. У меня к вам серьезный предлозение. Отень серьезный.

— Какое предложение? Вы можете сказать?

— Луцсе без телефон. Лецсе лично. Я готов вас видеть, доктор Шувалов, в любое время. Я могу подъехать сейчас.

— Нет. Сегодня я не могу.

— Я отень просить вас.

— Сегодня — нет.

— Тогда завтра. Я готов ждать, назначьте место, — вцепился настырный собеседник.

Шувалов задумался. Где он может теперь назначать деловые встречи? Из завлаба солидного института он в одночасье превратился в безработного, на которого завели уголовное дело.

— Приезжайте в гостиницу «Националь», — будто отвечая на его мысли, предложил японец. — Мой номер четыре ноль восемь.

— Я вам позвоню, господин Сатори, — пообещал Шувалов. — В четыреста восьмой номер. До свиданья.

Задорин искоса взглянул на Антона.

— Сатори. Японец, что ли?

— Японец, но сносно лопочет по-нашему. Зачем-то я ему понадобился.

— Ясно зачем. Переманивать к себе будет. Сколько хороших ученых заграницу уехало. — Он тревожно посмотрел на Шувалова. — Вы тоже уедете?

— Ты рули, рули. За дорогой смотри. На следующем перекрестке направо.

— Уедете, — убежденно произнес Задорин. — Японцы вам золотые горы пообещают. Они уважают ученых с именем. А уж вас то…

— И раньше предлагали, но я же не уехал! И сейчас не поеду.

— Вы не сможете без науки. Уволив вас, Леонтьев совершил ошибку.

— А кто тебе сказал, что я брошу науку?

— В Москве нет другого подобного института. А вот заграницей…

— Мне не нужна вывеска, чтобы думать! Достаточно тихой комнаты.

— А как же приборы, техника?

— Современная техника помогает, я не спорю. Но настоящий толчок к развитию науки дают новые идеи, а не новые приборы. Голова важнее любого железа! Ты должен это понимать лучше других.

Задорин не стал спорить. Он попросил.

— Вы только не уезжайте, Антон Викторович.

— Куда я денусь? Семья у меня здесь, родители, — не сразу отозвался Шувалов, но в его голосе не чувствовалось прежней убежденности.

На старом раздрызганном лифте Антон поднялся на восьмой этаж к родительской квартире, в которой провел студенческие годы. Мать встретила его радостным возгласом и настороженным взглядом. Сын нечасто баловал родителей неожиданными визитами.

— Да что ж, не предупредил, Антоша? Я б ужин хороший приготовила, а так у меня только пельмени. Ну, ничего, раздевайся, я что-нибудь придумаю.

— Мам, не волнуйся, я же не ради ужина пришел. Я вас хочу повидать, — он подставил щеку под губы матери.

В коридор выехал отец в инвалидном кресле. Сильные руки придержали обода колес, дряблые обездвиженные ноги прятались под вылинявшими военными брюками.

— Папа, — Антон пожал крепкую ладонь отца. — Как ты?

— Жалоб на довольствие нет. Готов к выполнению новых боевых задач, — бодро ответил бывший офицер.

Десять лет назад майор Виктор Александрович Шувалов получил тяжелейшее ранение на Северном Кавказе. Его доставили в Московский госпиталь имени Бурденко. Антон вместе с мамой, Марией Львовной Шуваловой, примчались в лечебное учреждение и долго сидели в коридоре хирургического отделения. После сложной многочасовой операции к ним вышел полный хирург с засученными рукавами, снял шапочку, обнажив непокорный армейский «ежик», и первым делом успокоил:

— Жить будет, организм крепкий. — Переждав первые слезы радости на осунувшемся женском лице, он тихо добавил: — Но есть осложнение.

— Какое? — почувствовав подвох, спросил Антон.

Хирург отвел его в сторону.

— Раздроблен позвоночник в поясничной области.

— И что это значит?

Хирург как-то странно посмотрел на молодого человека, вздохнул и пояснил:

— Инвалидность.

До Антона медленно доходил страшный смысл пугающего слова.

— Отец не будет ходить?

— К сожалению, нет.

— Но может, есть хотя бы маленький шанс?

Хирург грустно помотал головой. Антон не отступал.

— Если нужна специальная операция, мы найдем деньги. Любые. Скажите, сколько?

И тут уставшего врача прорвало.

— Какая может быть операция! О чем вы? Позвоночник разбит. Я ложкой вычерпывал спинной мозг. — Он в сердцах махнул рукой. — Вы поймите, молодой человек, связь между головой и ногами полностью разорвана. Ее не восстановить, ноги не будут двигаться никогда. Надо молить Бога, что он остался жив. Мы сделали всё, что могли. Поверьте.

— Спасибо, — промямлил потрясенный Антон.

Хирург ушел, а молодой энергичный физик понял, что отец не сможет ходить, потому что между двумя сложными системами: головным мозгом и ногами, нарушена управляющая связь. Оба органа целы, но сигналы от мозга не поступают к мышцам ног. Такая формулировка была близка и понятна физику. Она породила смелую идею.

Если испорчен природный канал связи, то, что мешает заменить его искусственным? Спинной мозг — лишь одна из возможностей передавать сигналы, и совсем не обязательно точно копировать его. В природе нет колеса, гребного винта и жестких крыльев. Их создал человек. С помощью этих изобретений люди передвигаются по земле, воде и воздуху быстрее любого животного, рыбы или птицы. Так почему же нельзя радикально усовершенствовать тело человека?

Задумавшись над этим вопросом, талантливый физик Антон Шувалов с головой окунулся в новую проблему, досконально изучил ее медицинские и физиологические аспекты и вскоре оказался сотрудником Института нейронауки. С тех пор он изучал мозг человека. Но его главной целью было — увидеть отца, свободно идущего на собственных ногах.

Повернув ключ в верхнем замке, Шувалов потянул за ручку. Дверь не открылась, значит, дома никого нет. Возвращаясь в свою квартиру, Антон в тайне надеялся, что Ольга будет дома, забудет об упреках, посмотрит на него большими теплыми глазами и грустно спросит «Почему так долго не приходил?» А потом он обнимет ее, извинится, и они вместе пойдут встречать сына из школы.

Но чуда не произошло.

Шувалов открыл нижний замок и распахнул дверь. К его приходу все-таки готовились. По центру коридора красноречиво стоял чемодан, поверх которого лежали ключи и документы на автомобиль.

«Подождать? Оставить записку? Сразу уйти?» Антон грустно смотрел на чемодан с собранными вещами, который ясно показывал, что его здесь не ждут.

Включился мобильный. Антон выхватил трубку, мечтая увидеть фотографию жены на дисплее. Но телефон высвечивал имя бывшего одноклассника Дмитрия Стерьхова.

— Привет, старик. Что за дела? Я названиваю тебе в институт, а мне сообщают, что доктор наук Шувалов здесь больше не работает. Ты что, решил за бугор свалить?

— Меня уволили.

— Тебя? Уволили?.. Да кто же там будет двигать науку?

— Видимо Леонтьев тряхнет стариной.

— Все задохнутся от пыли, если он свои старые труды с полок снимет. А что произошло?

— Долгая история.

— Старик, не темни. Я не отстану, ты меня знаешь.

— Понимаешь, какое дело…

— Вот что, — оборвал Стерьхов. — Я тебе не просто так звоню. Хотел вечером пересечься, но раз ты свободен, приезжай ко мне в клинику. Поговорим. Есть предложеньице.

Шувалов вспомнил о любезном японце, у которого тоже было некое предложение. Но встреча с однокашником, с которым в далекой юности была выпита первая в жизни бутылка вина, и емкое «поговорим» сулили больший терапевтический эффект, чем вежливая беседа с чопорным иностранцем.

— Какая клиника? Где? — неугомонный врач Стерьхов так часто менял место работы, что Шувалов не успевал следить за его перемещениями.

— О! Да ты еще не в курсе! Я теперь главврач. Клиника, правда, небольшая, но с хорошим финансированием. Мы на самоокупаемости. Короче, записывай адрес. Это за городом, по Пятницкому шоссе. Приедешь, я всё объясню.

— Да, как-то со временем сегодня…

— Что? У тебя нет пары часиков, чтобы посетить старого друга?! Тогда я вечером завалюсь к вам с Ольгой с бутылкой виски. Меня быстро не выпрешь, ты же знаешь.

Что Димка Стерьхов может приехать без приглашения и устроить сумбурный кутеж до глубокой ночи, Антон знал не понаслышке. Только вот застать его вместе с Ольгой друг сегодня не сможет.

— Ладно. Жди. Приеду.

— То-то, — удовлетворенно хмыкнул Стерьхов.

Хисато Сатори не находил себе места в опостылевшем гостиничном номере, проклиная необязательность русских. Сначала профессор Леонтьев неожиданно отказался от обещания устроить встречу с доктором Шуваловым. Затем сам Шувалов, согласившийся приехать в отель, пропал и не выходит на связь. Что сообщать всесильному господину Танака, который требовал докладывать каждый день?

Заиграла мелодия мобильного телефона. Сатори вздрогнул. Его личный номер знали только в Японии, и то ограниченный круг людей. Кто именно сейчас потревожил, догадаться было нетрудно.

— Господин Сатори? С вами хочет поговорить господин Танака.

— Да, — пересохшими губами пролепетал Сатори. Он хорошо знал, что его богатый хозяин-инвалид не только щедр в похвалах, но и жесток в наказаниях.

— Хисато, — раздался в трубке скрипучий голос Танаки. — Я не получил твой ежедневный доклад. В чем дело?

— Всё идет по плану, господин Танака. Эти русские немного медлительны. У них даже есть пословица: медленно запрягают, но быстро едут.

— Не понимаю. Ты заключил контракт с Шуваловым?

— Я веду переговоры.

— Он согласен?

— Мы обсуждаем детали, — уклончиво ответил Сатори.

— Не упусти его. Если требуется, увеличь вознаграждение. Я без него, как без рук. — Покашливающий смех хозяина вернул Сатори уверенность. Если Танака шутит, то кредит доверия еще не исчерпан.

— Я выполню поставленную задачу, господин Танака.

— Попробуй только не выполнить. И Москва тебя не спасет. У меня длинные руки. — На этот раз тот же хриплый смех не показался Хисато ободряющим.

Пышные каштановые волосы следователя Петровской Шувалов увидел сразу, как только вошел в отель. Он вновь отметил, что ее прическа похожа на прическу жены. Или это его мозг упорно формирует желанный образ из любого подходящего объекта?

Алла Петровская, одетая в распахнутый бежевый плащ, из-под которого выглядывал строгий прокурорский китель, сидела на диване и листала американский журнал. Антон опустился в широкое бордовое кресло напротив нее.

— Это для конспирации? — с ухмылкой спросил он, заметив журнал на английском языке.

— Шувалов, у вас неправильное представление об интеллектуальном уровне современного следователя. — Петровская отложила журнал и закинула ногу на ногу, дав возможность полюбоваться ее красивыми коленями.

«Чем старше звание — тем короче юбка! — вспомнил Антон постулат отца о женщинах в армии. Он внутренне согласился. — Возраст раскрепощает женщину. Петровская еще не достигла пика карьеры, и новые подследственные увидят больше».

— С кем вы здесь встречаетесь? — вернула Шувалова к действительности женщина в прокурорской форме.

— Это тоже имеет отношение к делу?

— В вашем незавидном положении важна каждая мелочь. Так что за гость из Японии?

— Некий господин Сатори. Он слышал мой доклад на весенней конференции в Петербурге, но я его не помню.

— Что ему нужно?

— Не знаю. Он намекнул на интересное предложение.

— Хмм, из Японии… Там тоже занимаются исследованием мозга?

— Как и во всякой высокоразвитой стране. Нейронаука скоро изменит нашу жизнь.

— Хотелось бы, — задумчиво произнесла Петровская, и спохватилась: — Но мы отвлеклись. — Она раскрыла пухлую папку, небрежно пошелестела бумагами и захлопнула ее. — Впрочем, формальности ни к чему. Для меня схема вашего преступления уже ясна.

Антон скривился, как от зубной боли.

— Я не совершал преступления.

— Не устраивайте спектакль, Шувалов, вас никто не видит. Итак, мои выводы. Людмила Вербицкая была вашей любовницей. Она стало вас тяготить, и вы решили от нее избавиться. Для этого вы организовали пикник, на котором постоянно подпаивали Людмилу, а сами оставались трезвым. Затем вы ее утопили, расчетливо бросившись в реку ей на голову.

— Что за чушь вы несете?

— Это не чушь, я оперирую только фактами. У меня есть показания ее мужа Бориса Вербицкого. — Петровская постучала крашенным ноготком по папке с бумагами. — Разве он не предупреждал вас, что Людмила притворяется, спрятавшись под мостками?

— Ну, говорил он что-то такое. Но я же видел, что она тонет!

— Вы прыгнули ей на голову, утянули под воду и удерживали там, пока она не захлебнулась. С выпившей женщиной это оказалось нетрудно.

— Бред! С нами была моя жена, спросите ее.

— Я совсем недавно посетила вашу семью, и знаете, кого там застала? Вербицкого.

— Что?

— Он играл с вашим сыном, а ваша жена… К показаниям близких родственников всегда относятся скептически, но даже Ольга Анатольевна не стала вас защищать.

— Что она сказала?

— Догадайтесь. Она очень обижена на вас. И ее можно понять. Узнать об измене мужа с молоденькой соперницей…

— Хватит! Я спас Людмилу, когда она тонула!

— В ловкости вам не откажешь. Вы действительно вытащили Вербицкую из реки и даже имитировали спасательные процедуры. Но на вашу беду, «скорая» прибыла слишком быстро. Врачи откачали ее. Людмила могла обвинить вас, и вот тогда вы пошли на чудовищное преступление. Под видом дикой операции на мозге вы цинично расправились с Людмилой Вербицкой.

— Чушь! Полный бред. Неужели, патологоанатом дал такое заключение?

— Поверьте, Шувалов. У меня достаточно заключений и показаний, чтобы любой суд упек вас за решетку на очень длительный срок.

— Но я не виновен!

— Это самая любимая фраза каждого преступника. Судья пропускает их мимо ушей.

— Вербицкая была фактически мертва, когда я решился на эксперимент.

— Вот, вы уже путаетесь в показаниях. То жива — то мертва. И, пожалуйста, не шумите. Мы все-таки в общественном месте.

Шувалов кинул недовольный взгляд в сторону. Его внимательно изучал насторожившийся охранник. Петровская перешла на доверительный тон.

— Ваша проблема в том, Шувалов, что вы, ученые, думаете, что у вас всё иначе. Но научные труды и звания по большому счету ничего не меняют. Вы такие же люди, как и все. Как этот охранник с чугунной челюстью или девушка на рецепции с приклеенной улыбкой. Любовь и ревность, злость и отчаяние вам тоже не чужды. Отсюда и животное желание расправиться. Только методы вы выбираете позаковырестей.

Антон в бессилии заломил пальцы.

— Что же теперь будет?

— Я потребую вашего ареста, и вас заключат под стражу… — Следователь насладилась реакцией собеседника и отстраненно, словно продолжала совсем другой разговор, с расстановкой отчеканила: — Если… вы… не исчезнете.

Шувалов поднял непонимающий взгляд. Ему показалось, что он ослышался.

— Вы советуете мне сбежать?

— Юрий Михайлович, к вам министр! — с порога воскликнула Валентина Федоровна, ворвавшись в кабинет Леонтьева с несвойственной ей прытью. — Уже идет по коридору. Что делать?

После сомнительного инцидента в лаборатории № 7 директор ожидал, что в любой момент его могут вызвать на ковер к начальству. Но то, что высокопоставленный чиновник сам явится в институт, да еще без предупреждения, даже его обескуражило. Однако опытный руководитель быстро собрался.

— Кофе готовь. И не дергайся! — скомандовал Леонтьев, поправляя галстук и застегивая пиджак.

Подтянутый ухоженный министр Гриценко был одногодком шестидесятилетнего Леонтьева, но выглядел моложе, особенно на официальных подретушированных фотографиях. Он стремительно вошел в кабинет, опустил в кресло кожаный портфель и небрежно сбросил туда же элегантное пальто. Выглядел он крайне озабоченным.

— Здравствуйте, Владимир Матвеевич, — сдержанно улыбаясь, вышел навстречу гостю Леонтьев.

— Добрый вечер, Юрий. — Чтобы не запутаться в отчествах министр всех, кто ниже его по рангу, называл по именам. Он опустился за длинный стол и забарабанил пальцами по столешнице. — Я только что от премьера. Ты же знаешь, как он трепетно относится к армии.

Леонтьев кивнул, еще не понимая, куда клонит министр. Какое отношение происшествие в институте имеет к армии?

Министр продолжил:

— Хотел завтра тебя вызвать, но думаю, зачем откладывать. Вот и заехал, по пути. Помнишь историю с генералом Павловым?

— Тем самым? Его машину взорвали, и он чуть не погиб?

— Да. Три года назад об этом все газеты писали. Премьер его лично наградил орденом. С тех пор о генерале многие забыли, а премьер помнит. — Министр вновь забарабанил по столу.

— А в чем дело, Владимир Матвеевич?

— А дело в том Юрий, что генерал Павлов все эти годы лежит в коме. И врачи ничего не могут сделать. Ни-че-го! Родственники измучились, потеряли надежду и обратились к премьеру. Вот он и вызвал меня… Поэтому я здесь.

Рашникова внесла две чашки кофе и вазочку с конфетами.

— Сыт я этим кофе. Не буду, — небрежно махнул рукой министр.

— Унеси, — зашипел на ассистентку Леонтьев, сел напротив Гриценко и осторожно поинтересовался: — Премьер говорил обо мне?

— Нет, конечно. Он говорил о боевом генерале Павлове, который многое сделал для страны. Таких людей страна должна ценить.

— Согласен, — кивнул Леонтьев, чтобы заполнить возникшую паузу.

— И еще премьер говорил о науке. По его мнению, наука должна создавать не только теории, но и смело применять их на практике, особенно, когда великий человек в беде.

— Мы так и работаем. Фундаментальные исследования сочетаем с практикой. У нас даже конференции называются научно-практическими.

— Да не в этом дело!

— А в чем?

— В общем, премьер хочет, чтобы мы, используя самые передовые достижения науки, оживили генерала.

— Вывели из длительной комы, — уточнил профессор Леонтьев, невольно вспомнив самоуправство дерзкого Шувалова.

— Называй, как хочешь, сути это не меняет. Премьер требует, чтобы мы включили мозг генерала. Он так и сказал: включили!

— Если лучшие врачи за три года не смогли…

— При чем тут врачи! — оборвал директора Гриценко. Всем было известно, что давний выпускник технического университета, ставший министром, уважал лишь точные науки. — Я уже связывался с ними, и знаешь, что они говорят? «Мы не теряем надежды». Я спрашиваю, какие новые методы вы применяете, а они — не теряют надежды! Это издевательство, а не наука!

Леонтьев невольно сжался под грозным взглядом раздосадованного министра.

— Что требуется от меня? — осторожно поинтересовался директор Института нейронауки.

— Премьер разве не ясно выразился? Включить мозг генерала!

— Легко сказать…

— Твой институт изучает человеческий мозг. Вы все наши извилины и бороздки посчитали и описали. Ведь так?

— Это еще в прошлом веке сделали.

— Не прибедняйся. Я видел ваши нейроанатомические атласы. Там мозги разрисованы точно карта. Эта область за то отвечает, та — за другое. Полная картина! Что тебе еще надо?

— И картам этим сто лет в обед. Только они так же приблизительны, как средневековая карта мира, когда очертания материков были весьма далеки от реальности, а белые пятна по площади превышали все остальное, — пытался растолковать министру состояние дел Леонтьев.

— Очертания материков, — усмехнулся Гриценко. — Так найди смелого ученого, который подобно Колумбу, поплывет в Индию не на восток, а на запад! Может тогда что-нибудь новое и откроете. Есть у тебя такой человек?

«Был», — подумал директор, едва сдерживая досаду.

Шувалов и Петровская с недоверием смотрели друг на друга. Он ждал ответа, она оценивала его внутреннее состояние. Неожиданно следователь картинно рассмеялась.

— Разве я говорила о побеге? А вдруг, вас собьет машина, тогда вы точно избежите тюрьмы.

— Вы очень добрая, — процедил Антон.

— Thanks, — ухмыльнулась Петровская.

— Чтение журнала не прошло для вас даром, — Шувалов кивнул на яркую обложку, кричащую заголовками на английском.

— Журнал ни при чем. Спасибо, вы еще не заслужили. — Загадочно ответила следователь и обратила внимания на нагрудный карман его куртки. — Кажется, у вас телефон звонит. Поговорите. Я приведу в порядок свои записи.

Она демонстративно отодвинулась. Шувалов выдернул телефон, поднес к уху.

— Да! — резко ответил он.

— Антон, дружище, рад тебя слышать.

— Кто это? — не узнал собеседника ученый.

— Ник Наумов из Бостона! — По радостному возгласу Шувалов вспомнил бывшего коллегу из Института нейронауки Николая Наумова, который несколько лет назад эмигрировал в Штаты. — Как твои дела, Антон?

«I’m fine!» — хотел на американский манер ответить новоиспеченному американцу Шувалов, но, не стал лукавить и ответил по-русски:

— Нормально.

— Не слышу радости в голосе!

«Если ее нет в жизни, зачем изображать голосом».

— Всё нормально, Николай, всё по-прежнему. А ты как?

— Прилетай, увидишь.

— Далековато.

— Девять часов полета — разве много? В нашем институте все в восторге от твоих идей, Антон. Все только тебя и цитируют, а когда я заявил, что знаком с тобой… О, что началось! — Наумов перешел на официальный тон. — Вчера я имел беседу с нашим директором. Он приглашает вас, доктор Шувалов, возглавить специальную лабораторию. Тематика исследований будет соответствовать вашему направлению. Финансирование на топ уровне. А зарплата… Антон, у нас тут бездари по сто двадцать тысяч в год огребают, а ты-то, с твоей головой… В общем, я первый спешу тебе обрадовать. Ты согласен?

— Не знаю, Коль. Летом мне присылали официальное предложение. Я отказался.

— Поэтому они и ищут неофициальные контакты. Я же, как друг, плохого не посоветую.

— У меня семья, ребенок.

— Это не проблема. Ты можешь потребовать оплаты переезда семьи. Они согласятся. А обжиться здесь можно быстро. Бывших наших здесь хватает. Мы поможем адаптироваться.

— Я…Мне надо подумать.

— А какие здесь возможности для исследований! Самые лучшее оборудование, мощнейшие компьютеры. Знаешь, что сказал в недавнем выступлении наш президент?

— Наш или ваш?

— Американский! В России забыли про науку, наивно думают, что нефть и газ — это навечно. Так вот, наш президент сказал: девятнадцатый век был веком химии, двадцатый — физики, а двадцать первый пройдет под знаком нейронауки! Представляешь, что это значит? Перед тобой расстелют ковровую дорожку, Антон. Только твори!

— Ковровая дорожка, хлеб-соль, — усмехнулся Шувалов. — Слишком по-русски.

— Пинком под зад — вот это по-русски! Ты извини, Антон, но я уже слышал о твоей проблеме. Поэтому и звоню, чтобы ты принял правильное решение.

— Быстро новости распространяются.

— Ну, — неопределенно буркнул Наумов. — В общем так. Сегодня тебе вышлют официальное приглашение. Американское посольство тоже будет проинформировано, визу получишь без проблем сразу на несколько лет.

— Я вижу, вы время зря не теряете.

— Это Америка. Время — деньги! Перебирайся к нам, Антон. От таких предложений не отказываются.

Шувалов пожал плечами и пообещал подумать. Когда он убрал телефон, Петровская спросила:

— Кто это был?

— Старый знакомый. Предлагал убежать от вас в Штаты.

Петровская сняла затемненные очки и неуловимым движением поправила волосы. Ее открытые глаза впервые по-доброму взглянули на Шувалова. Она наклонилась и прошептала:

— Возможно, это самый разумный выход в вашей ситуации.

Антон опешил.

— Что-то я не пойму… То грозите тюрьмой, то даете такие советы.

— Я ведь не только следователь. — Она застегнула плащ, и форменный китель бесследно исчез под шелковым шейным платком. — Но и женщина.

Глядя на стянутую в талии стройную фигуру, Шувалов невольно согласился с ее утверждением.

Крупные очки перекочевали обратно на переносицу, и симпатичная молодая женщина вновь превратилась в сурового следователя. Она захлопнула папку с бумагами, давая понять, что встреча окончилась, и официальным тоном произнесла:

— Ваша вина, Шувалов, очевидна, и нам еще не раз предстоит встретиться. — Сделав пару шагов, она обернулась и многозначительно добавила: — Как бы вы не поступили.

Оставшись один, Антон Шувалов еще долго обдумывал провокационный для следователя совет и туманную последнюю фразу.

— Так есть у тебя Колумбы и Магелланы? — повторил вопрос министр.

Леонтьев вздрогнул, стряхнув раздумья, и поспешил ответить:

— Задача уж больно трудная.

— Судя по докладам и отчетам, вы тут почти волшебники. Помнишь, как ты нахваливал своих сотрудников? Кичился громадьем задач, требовал расширения штатов. Вот и докажи! Представляешь резонанс в случае успеха?

— Да, уж. — Леонтьев прикинул, что разделить успех найдется много желающих, а вот в случае провала, отвечать придется ему одному.

— И учти Юрий, скоро министерство будет распределять бюджет на следующий год. Сам понимаешь, что это значит. Так что действуй!

— Я постараюсь, Владимир Матвеевич. Мы сделаем всё возможное, — лепетал обескураженный профессор. — Но, мы находимся на начальном этапе изучения мозга. Человеческий мозг — это неизведанная галактика. Мы проводим эксперименты в основном на крысах и собаках, а человек, да, тем более, такой известный. Это огромный риск и минимальные шансы.

— Всё понятно, можешь не продолжать. Родственники генерала уже потеряли всякую надежду. Они согласны с любым исходом. И отказаться ты не имеешь права. Это приказ премьера. — Министр поднялся, подхватил к пальто. — Завтра сообщишь мне, что тебе требуется. И сроки! Только не затягивай. Я буду контролировать лично! А еще он.

Министр указал пальцем куда-то вверх, попрощался и покинул кабинет. На скривившемся лице Юрия Михайловича Леонтьева отобразилась вся гамма неприятных чувств, нахлынувших на него.

«Начальству легко, приказали — и всё. А как выполнить? Кому поручить? Единственный Колумб и Магеллан в одном флаконе это — Шувалов. Вот кому не занимать научной смелости. У него, хотя бы теоретически, могло выгореть. Но умника Шувалова я уволил. Да еще со скандалом. Не кланяться же ему в ножки!.. Только премьеру этого не объяснишь».

Как всегда, от волнения Леонтьев вспотел. Вытерев лоб несвежим платком, он швырнул его в корзину для бумаг и вызвал ассистентку.

— Где Шувалов? Он приходил сегодня? — рявкнул на Валентину директор.

Не привыкшая к такому обращению женщина, холодно ответила:

— Вчера вы подписали приказ о его увольнении. За документами в кадры Шувалов пока не приходил.

— Не приходил, — задумчиво пробурчал под нос Юрий Михайлович. — Это уже неплохо. А если…

Он качнул ладонью Рашниковой, чтобы та вышла, и схватился за мобильный телефон. «К черту гордыню, когда речь идет о приказе премьера. Вчерашний скандал можно обратить в шутку».

Гудки в трубке быстро прервались. Леонтьев повторил звонок. И вновь тот же результат. Шувалов явно сбрасывал вызовы. «Ведь он же видит, что это звоню я! Директор института! И не соизволит ответить».

Чувствуя, как в груди закипает раздражение, Леонтьев снова позвонил Шувалову. Он проклинал и молил его одновременно. На этот раз вызываемый абонент был отключен.

— Ах ты, гаденыш! — сорвался на крик Леонтьев. — Думаешь, что незаменим? Поглумиться над стариком решил? Обойдусь! Ноги твоей здесь больше не будет!

Нервно давя пальцем на кнопки, директор удалил из мобильника контакт бывшего сотрудника Антона Шувалова.

Хисато Сатори, проработавший в научном центре не один год, знал, чем пленить настоящего ученого. Как только доктор Шувалов оказался в его номере, японец первым делом раскрыл свой загадочный футуристический футляр. Он расположил его на инкрустированном столике под картиной в золоченой раме в свете старинного бра, а сам отступил в тень. Слов не требовалось. Изысканный почти музейный интерьер подчеркивал уникальность шедевра современной техники.

Несколько минут в номере царило возвышенное молчание. От Сатори не укрылось сдержанное восхищение, с которым русский ученый рассматривал высокотехнологичное изделие японских инженеров.

Насладившись первым впечатлением, Шувалов спросил:

— У вас есть принципиальная схема? Или чертеж?

— Конесно. — Японец достал альбом с подробным описанием протеза. — Доктор Шувалов, обратить внимание сюда. Это микрочипы. Они принимать сигнал и управлять электроникой искусственный рука. Здесь аккумулятор. Энергия достаточно на пять дней. Потом зарядка. Рука двигаться все направления, как зивая. Пальцы чувствовать холод-тепло, гладко — не гладко. Мы использовать специальные сенсоры и биоматериалы. Если будет обратный сигнал в мозг, человек это понимать.

— Замечательно. Вы тестировали этот протез?

— Конесно. Мы проверять рука во все режимы. Наш больсой компьютер ей управлять. Рука хоросо работать. Она может даже немного писать. Пока медленно.

— Робот с такими руками потрясет всех.

— Для робот это дорого. Для робот хватит грубый рука и мало функций. Это рука для инвалида.

— Я понимаю. Ваша компания планируете в будущем выпускать нейропротезы?

— Пока речь идет об один единственный инвалид. Это будет эксперимент.

— Вы хотите сделать настоящий нейропротез руки для живого человека?

— Именно так, доктор Шувалов.

— Сколько же он может стоить?

— Мой господин Кейджи Танака отень богатый инвалид. У него нет обе руки, и он отень хосет их иметь. Присаживайтесь, доктор Шувалов. Нам надо обсудить предложение господина Танака.

Антон опустился в широкое кресло. Японец достал из мини-бара несколько бутылочек.

— Что вы хотеть выпить? Выбирайте.

— Спасибо. — Антон открыл минеральную воду и наполнил любезно подставленный стакан.

— Я отень рад, что вы пришли, — вновь начал рассыпаться в любезностях Сатори. — Ваши статьи, ваши теории — это новое слово в науке о мозге. Это фундамент нейронауки будусего. Ваш ум отень ценить в Японии.

На лице Сатори застыла самая широкая улыбка, которую он мог изобразить. Шувалов смущенно пригубил воду. В его кармане заработал мобильный телефон, Антон, не глядя, отключил его. Японец торопливо продолжил.

— Когда господин Танака захотеть сделать нейропротезы, он обратился в наш институт мозга. В Японии много хоросих ученых, они могут попробовать решать эту проблему. Но господину Танака нузен самый лутсий ученый. Лутсий в мире. Вы меня понимать?

— Да.

— И тогда ему советовать пригласить вас. Вы, доктор Шувалов, самый лутсий.

— Не преувеличивайте. Вы хотите проконсультироваться?

— Не только. У вас есть замечательная теория, у нас есть передовая технология. Если их соединить, будет чудо!

— Реальные нейропротезы обеих рук, — задумчиво произнес Антон.

— Да.

Сотовый телефон Шувалова вновь зазвонил.

— Извините. — На этот раз Антон полностью выключил аппарат, не обратив внимания на повторный звонок Леонтьева. Его сразу увлекла сложная задача, которая до сих пор не удавалась никому в мире. Всё остальное отошло на второй план. — Господин Сатори, протез лишь часть проблемы. Чтобы он заработал, надо создать специальный нейрочип, крошечные пучки микроэлектродов имплантировать в строго определенные зоны коры головного мозга, соединить их с нейрочипом непосредственно в черепе и обеспечить устойчивую передачу радиочастотных сигналов. Это уникальная работа.

— Мы знаем, что это слозно. Мы хотим поручить эту работу вам, доктор Шувалов. Она будет щедро оплачена. Назовите вашу цену.

— Это очень интересная задача, — плохо слушая собеседника, размышлял Антон. После минутного раздумья он встрепенулся. — Я могу рассчитать нейрочип и знаю, как и куда его вживить. Вы сможете изготовить то, что я разработаю?

— Разумеется. Вы сами будете контролировать все стадии процесса.

— Как?

— Господин Танака предлагает вам переехать в Японию. Хотя бы на время. — Заметив сомнение на лице собеседника, Сатори понизил голос: — Я слышать, что директор института вас уволить. Это хоросо. Я иметь полномочия пригласить вас в Японию, помогать документы и перелет. Через несколько дней мы можем быть в Токио.

Шувалов усмехнулся. Второй раз в течение часа его приглашают работать в высокоразвитую страну и сулят заманчивые условия.

— Я не шутить, — спохватился Сатори, заметив странную реакцию на лице ученого. — Я иметь полномочия.

Антон помрачнел. Он вспомнил отца-инвалида, его смущение от собственной беспомощности, упрямство вопреки боли и тихие слезы матери, которые она позволяла себе украдкой в полном одиночестве. То, что предлагал японец, было существенным шагом к давней мечте Антона: вернуть пострадавшим людям полноценную жизнь. Но бросить пожилых родителей, семью, ребенка…

— Нет. Я не могу поехать в Японию.

— Вы отказываетесь от нашего предложения, даже не спросив суммы?

— Я не отказываюсь. Я согласен. Это то, к чему я стремился. Но работать я буду здесь, в России.

— Как? Вас выгнали из института.

Антон Шувалов вспомнил о предложении Дмитрия Стерьхова. Его клиника произвела на него хорошее впечатление.

— Это не имеет значения. Я знаю, где и как я выполню эту задачу. Качество не пострадает.

— Если вы, доктор Шувалов, гарантируете такую возможность, то, — Сатори встал и принес со стола несколько листков с текстом на двух языках — русском и японском. — Мы подготовили договор. Его надо посмотреть и подписать. Такзе я готов дать аванс.

Шувалов бегло пролистал бумаги.

— Вот сумма вашего вознаграждения, — подсказал Сатори.

— Мало, — неожиданно отреагировал Шувалов.

— Это в американских долларах!

— Ее надо увеличить вдвое.

Густые брови японца удивленно изогнулись. Видимо прошли времена, когда свои научные разработки русские ученые продавали за комплект видеоаппаратуры или поезженную иномарку. Впрочем, запрошенная сумма не выходила за границы его полномочий, и Сатори утвердительно кивнул.

— Моя сторона согласна.

— На эти деньги вы приобретете указанное мной оборудование и отправите в Институт нейронауки.

Брови японцы поползли еще выше.

— В институт, откуда вас выгнал Леонтьев? Вы уверены?

— Это мое условие.

— Как хотите. А аванс вы берете?

— Насколько я понял, тут указано, — Шувалов ткнул в договор, — что помимо гонорара вы компенсируете все текущие расходы.

— Да, конесно.

— Тогда лично мне ничего не надо. Смету затрат я составлю к концу работы, а для начала мне нужны полные данные о господине Танака.

— Понимаю. — Сатори раскрыл приготовленный ноутбук. — Тут есть всё. Данные медицинских исследований, энцефалограммы, биометрия, история болезни, реакция на лекарства и полная томограмма мозга.

На тонком мониторе появилась видеоизображение Кейджи Танака, смело демонстрирующего культи обеих рук. Он что-то говорил. Из всех слов Антон разобрал только свою фамилию.

— Господин Танака благодарит вас за согласие сотрудничать, — перевел Сатори. — А вот то, что вас интересует больсе всего.

Японец открыл файл. На экране возникло вращающееся изображение мозга. Нажимая кнопки меню, японец демонстрировал различные проекции левого и правого полушарий, глубинную структуру и огромные массивы данных.

— Я оставляю вам ноутбук. Вы разберетесь.

— Протез мне тоже понадобится.

— Согласен. Теперь поговорим о сроках. В договоре указано, что вы сделаете работу за три месяца. — Сатори смерил Шувалова вопросительным взглядом.

— Я справлюсь, — заверил ученый. — Через месяц вы получите данные по нейрочипам. Когда их изготовите, привезете мне. К этому времени мой специалист разработает программное обеспечение. Мы протестируем чипы, и назначим дату операции.

— Вы хотите провести операцию в Москве?

— Да, конечно.

— Но это опасно. У нас лучшие хирурги.

— Здесь их опыт не поможет. Я буду работать с теми, кому полностью доверяю.

— Как скажете, доктор Шувалов. — Японец внес исправления в бумаги и протянул их Антону. — Предлагаю подписать договор.

Шувалов размашисто расписался. Пряча свой экземпляр в карман, он спросил:

— А если эксперимент закончится неудачно?

В течение всей встречи Хисато Сатори ждал этого вопроса. У него был заготовлен ободряющий ответ, но, вспомнив Кеджи Танака в ярости, вспышки которой лишь участились после авиакатастрофы, он ограничился мрачной фразой:

— Луцсе, чтобы вы справились.

Рабочий день закончился. Уставший Антон Шувалов вошел в комнату отдыха персонала. Работа к наркологической клинике Стерьхова была не столько тяжелой, сколько однообразной и неинтересной. Это утомляло пытливого ученого.

Шувалов распахнул холодильник, извлек бутылку молока, наполнил стакан. Вслед за ним в комнату вошла Илона Гладкая, которая при всех своих внешних достоинствах оказалась толковой медсестрой и помогала ему при процедурах. Антон уже знал, что под обтягивающим халатиком на пышном теле девушки кроме нижнего белья ничего нет, и старался не смотреть в ее сторону. Он сделал вид, что рассматривает очередной магнит на холодильнике, который по традиции приволок из поездки кто-то из сотрудников.

— Я вам приготовлю горячие бутерброды, Антон Викторович, — проявила заботу Илона, потеснила Шувалова и надолго склонилась перед открытым холодильником.

Антон сел за стол, покосился на девушку и, поборов искушение, уставился на выключенный телевизор. Хлопнула дверь, с ворохом бумаг в комнате появился Дмитрий Серьхов.

— Скольким придуркам сегодня мозги вправил? — весело спросил он.

— Не помню, — лениво ответил Антон.

— А я тебе скажу. Одиннадцати! На трех больше чем вчера. Наша новая услуга, как я и предполагал, оказалась весьма востребованной. Людям свойственно верить в то, что они не понимают. В бога, в дьявола и чудеса науки! А мозг — это самое темное место в человеческом организме. Для продвинутых я написал в рекламе заумные фразы о твоем методе, остальным отвечаю — это добрый колдун с ученой степенью. И работает! Еще как! Заметь: не волшебник, а колдун. В приторные сказки люди не верят, им с червоточинкой подавай.

Дзинькнула микроволновка. Илона вынула одноразовую тарелочку с двумя дышащими паром бутербродами и поставила ее перед Шуваловым.

— Дмитрий Евгеньевич, вы будете? — спросила она.

— Антон, чем ты питаешься? — скривился главврач. — Давай-ка сегодня завалимся в ресторан. Отметим первую неделю твоей работы у нас. А то ты, старик, грустный какой-то.

— Не могу.

— Почему? Я же в курсе твоих семейных отношений. Дома тебя не ждут. А мы вот что сделаем, Илоночку с собой возьмем. Она девушка добрая и нежная. Ты поедешь с нами, Илона? — Медсестра, потупив глазки, кивнула. — Вот видишь, нет вопросов, старик. Собирайся, я тебя отвезу в очень приличное место. Ужин за мой счет.

— Я в институт еду.

— Какой институт? Уже ночь!

— Дима, помнишь, я тебя просил, когда потребуется, выделить лучшую операционную.

— Да сделаем, не вопрос.

— Для этого мне надо завершить ряд исследований.

— Ты ездишь по ночам в свой бывший институт?!

— Днем меня туда не пускают.

— Ну, Антон… Ну, ты даешь. Они тебя в шею, а ты для них по ночам корячишься.

— Я не для них. Я ради других людей.

— Ты лучше о себе подумай. Прокуратура отстала?

— Да где там. Следователь каждый день то позвонит, то сама явится, как из-под земли. Узнала, что я здесь работаю, и вчера приехала.

— Мне докладывали. Чего она хотела?

— Собирает показания, чтобы упрятать меня за решетку, и проверяет, не смылся ли я заграницу.

— А есть такая возможность?

— Приглашают… Сулят золотые горы.

— Ну, на счет гор тебе врут. Деньги сейчас делаются в России.

— Только не в науке.

— Я тебе что, мало плачу? — изобразил праведную обиду Стерьхов.

— Нормально, но разве это наука. В твоей клинике я из-за денег, а в институт езжу… — Антон в отчаянии махнул рукой. — Не могу я без науки! Не могу! Я должен осуществить одну давнюю мечту.

— Какую?

— Скоро узнаешь. Если получится, это будет великий шанс для инвалидов.

— Теме моих наркоманов мало? Надо не об убогих думать, а о себе!

— Они не убогие. Они — такие же как мы, только ограничены в возможностях. Я хочу уменьшить эти ограничения.

— Ну, как знаешь. А я вот хочу просто отдохнуть. Я работаю для того, чтобы жить, а не живу для того, чтобы работать. И в ресторан я поеду, потому что там вкусно кормят. — Стерьхов перевел масленый взгляд на медсестру и сладко улыбнулся. — Илоночка составит мне компанию. Собирайся, пампушечка.

Он вышел. Илона Гладкая виновато потупила взор и посеменила к двери. Антон задумчиво пережевывал бутерброд с подсыхающим сыром.

Соблюдая предосторожность, Антон Шувалов толкнул узкую входную дверь в торце здания и вошел в Институт нейронауки. Как и договаривались, Сергей Задорин каждый день после девяти вечера тайно открывал неприметный запасной вход. Проскользнув по темному коридору, Шувалов оказался в родной Семерке. В лаборатории светились лишь пара настольных ламп, излучал тусклое сияние экран компьютера да мерцали циферблаты нескольких приборов.

— Привет! — на ходу бросил Шувалов склоненной спине Задорина.

Сергей неуклюже рванулся и задел подвижным креслом соседний стол, с которого посыпалась груда бумаг.

— Ой, не услышал вас. Здравствуйте.

— Привыкаю ходить бесшумно. О наших экспериментах никому не говорил?

— Нет, что вы.

— Это правильно. — Антон расположился за свободным столом. — Какие новости?

— Вербицкий сам не свой. Ему директор поручил вывести из комы какого-то генерала. Это задание свыше, чуть ли не от министра, и теперь Вербицкий места себе не находит. Сначала со всеми советовался, потом стал давать поручения. Я, например, должен срочно разработать математическую модель прохождения электромагнитного сигнала сквозь кору головного мозга, просчитать тысячи вариантов и систематизировать данные.

— Что это ему даст?

— Очередную научную статейку — наверняка, только вот генералу вряд ли поможет.

— Остальные тоже заняты Сизифовым трудом?

— Нагрузил всех по самые уши.

— Узнаю Бориса. Свой мозг он использует на три процента, а чужие на сто.

— Вот-вот.

— Ладно, давай займемся нашей проблемой. Ты определил точные координаты для подключения к нейронам?

— Да. Мозг Танака без повреждений, замены функций между нейронами нет, поэтому я смело применил ваши основные формулы. Вот, что получилось. Сенсомоторный нейрочип должен быть здесь. — Сергей развернул экран, чтобы Шувалов лучше видел изображение части мозга с созвездием светящихся точек, обозначавших нейроны. — Это общая картинка. Я рассчитал глубину погружения каждого электрода с точностью до микрона. Данные в таблице.

— Хорошо. Но я разработал второй чип. Нейропротез должен не только двигаться, но и чувствовать, осязать. Получил сегодня письмо от меня?

— Да. Через пару дней будут готовы расчеты для второго чипа.

Неожиданно вспыхнул верхний свет. У Шувалова упало сердце. Он разоблачен, его присутствие в институте обнаружено. Проблем не избежать. В первую очередь не поздоровится Сергею Задорину. Молодого сотрудника ждут серьезные неприятности из-за дружбы с ним.

Опасаясь увидеть непреклонного директора или мстительного Вербицкого, Антон обернулся. В дверях, прислонившись к косяку, непринужденно крутила кончик шейного платка Елена Репина.

— Теперь мне ясно, почему Сергей каждый вечер задерживается на работе. — Она широко улыбнулась, и Шувалов понял, что его опасения беспочвенны. — Рада тебя видеть, Антон.

— Привет, Лена. Выключи свет.

Щелкнул выключатель, лаборатория погрузилась в привычный полумрак. Репина сняла плащ и подошла к Шувалову. Ее ладонь оперлась о его плечо. Женщина с любопытством склонилась над экраном.

— Чем же вы так увлечены?

— Работаем, — спокойно ответил Антон, рассматривая таблицы с цифрами.

Сергей Задорин, которого переполняли радужные эмоции, не удержался и похвастался.

— Решаем супер проблему.

— Какую же?

Нейропрограммист убедился, что Шувалов его не прерывает, и продолжил с еще большим энтузиазмом.

— Мы с Антоном Викторовичем создаем полноценный нейропротез обеих рук. Движения будут управляться мыслью. Напрямую из мозга! Такого еще никто не делал.

— Это теория?

— Нет, практика. Мы выполняем заказ для конкретного человека. Всё по-настоящему!

Репина перевела удивленный взгляд с возбужденного Задорина на спокойного Шувалова.

— Антон, ты объяснишь?

— Без тебя, Лена, мне всё равно не обойтись. Хотел поговорить позже, но, раз так получилось… Есть заказчик-инвалид из Японии. Он финансирует разработку. Протезы рук готовы. Ты бы их видела, они потрясающи! Моя задача — разработать индивидуальные нейрочипы, вживить их и обеспечить связь мозга с протезом.

— Мы снимаем электрические сигналы нейронов и передаем на микрокомпьютер. Тот их обрабатывает и отдает команды электронному биопротезу, — нетерпеливо пояснил Задорин.

— Именно так, — подтвердил Шувалов. — Сергей сейчас занят программным обеспечением, я — нейрочипами, а ты, когда придет время, поможешь состыковать их с мозгом.

— Я? — удивилась Репина.

— Из нас троих только ты нейрохирург.

— Ну, вы даете. А Леонтьев в курсе?

— Он отказал японцу.

— Хорошенькие дела. Как же ты собираешься это осуществить?

— Я всё продумал. Есть неплохая клиника, японцы купят недостающую аппаратуру. Да разве в ней дело! — Антон рывком вскочил со стула, взъерошил волосы. — При любых сложностях я бы согласился. Это одна из моих главных целей. Ради этого я сменил профессию и пришел работать сюда! Для чего мои хваленые теории, если мы не будем помогать людям! — Антон схватил женщину за плечи, поймал ее взгляд. — Елена, ты со мной?

— Еще спрашиваешь, — с мягким упреком ответила она. — Ради тебя я…

Задорин закашлялся и пробурчал под нос:

— Поставлю чайник.

Когда он отошел, Елена тихо добавила:

— Антон, я готова быть с тобой всегда. По-моему, я это доказала.

Шувалов вспомнил ту ночь, когда оказался в постели Репиной. В груди защемила досада. После увольнения он старался не видеться с Леной, а на ее звонки отвечал, что занят. Дальнейшего сближения не произошло, но и в семью ему не удалось вернуться.

— У тебя всё по-прежнему? — спросила Елена. — Если есть трудности, можешь пожить у меня.

— Я живу с родителями, — жестко ответил Антон и отстранился.

— Я готова тебе помочь. Что надо делать?

— Операция будет позже, а сейчас… Мне не дает покоя смерть Людмилы. Я должен был ее спасти! Где я совершил ошибку?

— Антон, лучше об этом забыть.

— Не могу! Я пересмотрел свой подход и внес коррективы. Мне не хватает специальных данных. Надо провести новые исследования на томографе.

— Ты здесь не работаешь. Тебя не допустят к томографу.

— Меня и в эту лабораторию не должны были пускать.

Репина внимательно посмотрела на Шувалова, прекрасно понимая его намек.

— Ну, хорошо. Допустим, мы проберемся туда ночью. Где ты возьмешь волонтеров для испытаний? Или ты будешь делать эксперименты на больных из клиники?

— Мне не нужны волонтеры. Я готов провести исследования на себе.

— Антон, ты понимаешь, о чем говоришь? Позитронно-эмиссионный томограф не безобидная игрушка. Каждый раз надо вводить в организм радиоактивное вещество!

— Это микродозы. Я готов.

— Микродозы, — с сарказмом усомнилась Елена, но, зная непреклонный характер Шувалова, уточнила: — Сколько потребуется экспериментов?

— Я составил план из десяти. — Антон засуетился, раскрыл порфель. — Вот выписаны изотопы, которые понадобятся. Сможешь договориться с лабораторией радиохимии?

Репина посмотрела в протянутый блокнот, покачала головой.

— Десять инъекций радиоактивной дряни. Ты в своем уме?

— В своем. И должен понять, какую ошибку сделал в чужом! Я обязан это сделать, Лена. Мне по ночам снятся кошмары. Я постоянно вспоминаю, как Люда очнулась, а потом…

Шувалов отвернулся. Репина глубоко вздохнула.

— Попробую тебе помочь.

— Когда?

— Не терпится?

— Чем раньше я получу результаты, тем увереннее буду себя чувствовать.

— Ну что ж… Начнем послезавтра. Ночью. Использование техники вряд ли останется незамеченным, но инженер Егор Смирнов нас прикроет. Он мой тайный воздыхатель.

— Спасибо. Чтобы я делал без тебя.

— А сегодня, если хочешь, мы могли бы поехать ко мне. — Она положила руку ему на бедро, опустила ресницы и едва заметно подалась вперед.

— Лена. — Антон мягко, но непреклонно отстранился. — Сегодня не получится.

— А завтра?

— Прости, я не хочу тебя обидеть, но… Я планирую вернуться к жене.

Репина дернулась. Загнутые внутрь черные волосы колокольчиком качнулись над ее опущенным подбородком. Голос стал сухим и неприятным, как цементная пыль.

— А ждет ли тебя она?

— Это не твое дело.

— Может, и не мое. Только Вербицкий время даром не теряет.

— Что? О чем ты?!

— Борис видится с твоей женой. Он ездит к ней на квартиру постоянно.

Антон Шувалов давно не испытывал такого волнения. Как правило, самые сильные его эмоции были связаны с научной деятельностью: удастся или провалится эксперимент, подтвердятся ли теоретические результаты, признают ли его теорию правильной? Сейчас он шел домой, чтобы повидаться с сыном, а душа колобродила как провинившегося школяра на пути к завучу. Еще он хотел поговорить с женой. Спокойно и честно. Он собирался рассказать ей о своих чувствах, признаться в глупых ошибках, попросить прощения. И пусть Ольга сама решает, достоин ли он возвращения в семью.

По пути к дому Антон купил три скромные астры. Являться к обиженной женщине с ярким букетом ему казалось пошлым заигрыванием.

Перед знакомой дверью Шувалов на остановился и медленно выдохнул, усмиряя пульс. Ему было непривычно давить на звонок, имея ключи в кармане.

Дверь открыла Ольга. Сиявшее в ее глазах лихорадочное возбуждение сменилось настороженностью. Она была в черном платье с белой окантовкой, удачно подчеркивающем ее фигуру. Антон знал, что это платье она надевала лишь «по поводу». Да и прическа свидетельствовала о недавнем посещении салона красоты.

— Здравствуй. Это тебе. — Антон протянул цветы.

Ольга не спешила их брать.

— Зачем пожаловал?

— К Сашке. Парню нужно мужское внимание.

— С каких это пор ты стал так думать?

— Ему будет лучше, если мы будем видеться не только по воскресеньям.

— А мне кажется, и воскресенья достаточно.

— Оля, ты позволишь? Раз уж я пришел.

— Заходи, если такой смелый, — после секундного колебания с отчаянной решимостью уступила супруга.

Она взяла цветы и сунула их в сосуд, похожий на высокий пивной бокал. Когда Антон зашел в комнату, три астры смотрелись бедными родственниками на фоне пышной охапки холеных роз в хрустальной вазе. Из детской комнаты послышался мужской голос и детский смех. Антон недоуменно посмотрел на Ольгу.

— Это Борис. Он занимается с Сашей по новой методике.

— Вербицкий? Зачем он здесь?

— Ты хочешь, чтобы над сыном продолжали насмехаться в школе?

— Оля, я тоже готов… Я говорил, что обязательно найду способ.

— Сколько лет ты обещаешь? — большие глаза полыхнули и уплыли в сторону. — А Борис делает.

— И часто он здесь бывает?

— У Бориса горе, если ты помнишь. Он недавно похоронил жену. Их общение… оно полезно обоим.

— Ах, обоим! — Антон не заметил, как сорвался на крик. — Ты о ком больше заботишься? О сыне или чужом мужике?

— По крайней мере, не о высокой науке, а о живых людях!

— И этот наряд тоже для него? Меня ты так не встречала.

— Замолчи! Я женщина, а не вьючная лошадь! Когда ты последний раз ходил за продуктами? Ты задумывался о том, что кроме сложной науки еще существует элементарный быт?

Шувалов понял, что вопреки его планам разговор зашел совсем в другое русло. Он попытался извиниться.

— Оля, прости… Я говорю что-то не то… Я просто хотел сказать, что лучше бы к Саше приходил врач.

— У меня, между прочим, медицинский диплом. — В дверях детской комнаты стоял Борис Вербицкий. Из-за него с опаской выглядывал Саша. Борис сдержанно улыбнулся, потрепал мальчика за ухом и сказал: — Папа кричит, потому что волнуется за тебя.

— Папа не кричит. Он на меня никогда н-не к-кричит, — насупился мальчик.

— Ну, конечно. Ты прав. Он так разговаривает с мамой.

— Здравствуй, Саша. — Антон шагнул к сыну, протягивая шоколадку. — Держи. Твоя любимая.

— П-привет.

— Как дела в школе?

Шувалов с горечью осознавал, что говорит и делает что-то совершенно не то, словно чужой предусмотрительный дядя пришел в дом, где есть ребенок, и отгораживается от него дежурными фразами. По хмурой тени, наползшей на лицо сына, и уткнувшемуся в грудь подбородку, Шувалов убедился, что и вопрос он задал неуместный.

— Ни о чем не думаешь! — грубо вмешалась в разговор Ольга. — У Саши от шоколада диатез!

Она выхватила шоколадку. Вербицкий по-хозяйски удерживал мальчика за плечо. Антон не решался обнять расстроенного сына. Помявшись, он обернулся к жене.

— Оль, я деньги принес. Вам с Сашей.

— Положи на стол. — Ольга дернула сына за руку и строго сказала: — А нам пора собирать портфель и ложиться спать. Утром в школу.

Она увела ребенка. Мужчины остались одни. Их разделял круглый стол с двумя букетами цветов.

— Не думаю, что являться тебе сюда — это правильная идея, — первым начал Шувалов.

— Другие так не считают. Я же не к тебе пришел.

— А мое мнение уже ничего не значит? — угрожающе надвинулся на противника Шувалов.

— Слушай, Антон Викторович. Я же не бил тебе морду, когда ты спал с Людой. Я победил в честной борьбе.

— При чем тут Люда? — вскипел Антон.

— Успокойся. Я, кстати, наделся тебя здесь увидеть и хотел извиниться.

— Вот как?

— Тогда, в лаборатории, я наговорил много глупостей. Люда погибла, я был не в себе. Надеюсь, ты понимаешь мое состояние. Врагу не пожелаю…

Шувалов молчал. Вербицкий, видя, что тот успокаивается, продолжил:

— Я только потом разобрался, что ты действительно хотел ее спасти. Хотя и таким чудовищным способом. Правда, я не до конца понял твои действия. Ты мог бы объяснить?

— У меня не получилось.

— Да. Но ведь Люда пришла в себя, ее мозг заработал!

— Это ничего не значит.

— Значит! Еще как значит! Скажи, если бы у тебя было время на подготовку, результат был бы другой?

— Не знаю. Не уверен.

— Антон, я хотел тебе позвонить, да всё не решался. Но раз мы встретились… — Вербицкий сделал полукруг по комнате. Когда нужно, он умел быть обходительным. — Понимаешь, передо мной стоит почти такая же задача. Надо вывести из трехлетней комы генерала Павлова. Он Герой России, за него просит высокое руководство, а я не знаю, как подступиться.

— Это другая проблема.

— Почему? И там, и там требуется включить мозг. Это твоя терминология!

— В основе разные причины. Хотя, в случае с длительной комой, задача упрощается.

— Вот, видишь! Давай сделаем это вместе. Ради науки.

Шувалов усмехнулся.

— Славы захотелось.

— Да я бы рад отказаться, но не могу! Леонтьев не слышит никаких возражений. На него давят, и он требует результата.

— Значит, доверяет.

— Мне это доверие, как ярмо на шее!

— А меня он уволил. Выгнал.

— От этого и я не застрахован. Раз оступился и… Да о чем говорить! Ты всё прекрасно понимаешь. Леонтьев — чиновник, а мы — ученые! Он по одну сторону баррикады, мы по другую. Забудем про него. Смотри на жизнь шире. Есть интересная задача, необычная, трудная. Когда ты отступался от таких?

— Это твоя задача.

— Антон, я знаю, ты не первый год интересуешься этой проблемой. У тебя есть наработки. Поделись со мной.

Шувалов заколебался. Его просил человек, из-за которого его уволили с работы и завели уголовное дело. Этот человек влез в его семью, проводит время с его сыном, дарит цветы жене. Он занял его место на работе, является в его дом и, несмотря на это, напролом требует помощь. Так обстояла ситуация, с одной стороны.

А с другой, его просили о помощи заслуженному генералу, мозг которого был ближе к смерти, чем к жизни.

Вернулась Ольга. Насупившаяся. Хмурая.

— В последние дни Саше стало намного лучше. Сегодня он почти не заикался и говорил чисто-чисто. Ведь так, Борис?

Вербицкий кивнул. Ольга искоса взглянула на Антона. Она даже не подняла головы, смотрела только на его ноги.

— А твой приход Сашу разволновал. Он опять сорвался. Зачем ты повышал голос?

— Я не ожидал, что встречу здесь… — Шувалов замялся, не понимая, почему он вынужден оправдываться.

— Кого? Бориса? Ты договаривай, договаривай. Значит, Борис для тебя плох. Неделю назад ты с ним дружил, а сегодня не желаешь видеть! А между прочим только благодаря ему у Саши наступил прогресс. — Распаленная женщина стала картинно благодарить Вербицкого. — Спасибо тебе, Боря. Огромное спасибо. С тобой Саша делает успехи. Сначала он нервничал, а сейчас охотно играет с тобой. У тебя с ним полное взаимопонимание, даже лучше, чем с отцом. Ты настоящий друг. Приходи к нам почаще.

Шувалов не в силах был это слушать, выложил на стол деньги и направился к выходу. Он оказался непрошенным гостем в собственном доме.

— Может, чаю? — едко бросила в спину Ольга, словно ударила кончиком хлыста.

Вербицкий, как ни в чем не бывало, нагнал Шувалова в коридоре.

— Так как, дружище, откроешь свой секрет?

— У меня нет секретов. — У Антона чесались кулаки. — Читай мои статьи, там есть всё.

— Какие? — торопливо спросил Борис и вытащил блокнот, чтобы записать.

— Лучше все. С самого начала. А так же отчеты. Найдешь их в институтской библиотеке.

Шувалов вышел, с огромным трудом поборов желание громко хлопнуть дверью.

Побледневший за последние дни Шувалов с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами взглянул на настенные часы в лаборатории ПЭТ, позитроно-эмиссионной томографии. Стрелки неумолимо приближались к трем.

— Пора, — решил он, и второй раз за ночь лег на подвижный стол с загнутыми по бокам краями. Одет он был в простую пижаму, и поверхность каталки вновь показалась ему холодной.

— Может, хватит? — не скрывая тревоги, спросила Репина. — Это уже восьмой эксперимент за неделю!

— Вводи.

— Антон, посмотри на себя. На тебе нет лица.

— Я ученый, а не фотомодель, — усмехнулся Шувалов.

— Радиоактивные вещества не успевают выводиться из твоего организма. Они накапливаются.

— Не смотри на мой внешний вид. Это из-за недосыпания. Следующей ночью проведем еще два эксперимента и закончим.

— Антон, надо сделать перерыв. Это опасно.

— Ты сама сказала, что у Вербицкого возникли подозрения. Если он доложит Леонтьеву, и нам закроют доступ к томографу. Мы должны спешить.

— Но не такой же ценой?

— Антон Викторович, — в разговор вмешался Сергей Задорин, управлявший позитронно-эмиссионным томографом. — Может я вместо вас? Сделайте следующий эксперимент на мне. Я готов.

— Хватит сюсюкать! — повысил голос Шувалов. — Вы оба прекрасно знаете, что мне для сравнения нужен один объект! Один и тот же! Иначе, опыты можно делать бесконечно! — Он вытянулся на столе, развернул руку, чтобы вена на локтевом суставе была хорошо доступна, и спокойно, но твердо приказал: — Прения закончены. Елена, вводи препарат. И помни, что сейчас я исследую реакцию на боль.

Репина сжала губы, и заставила себя воткнуть широкую иглу в вену Шувалова. Радиоактивная жидкость медленно перекочевала в кровь ученого. Некоторое время он лежал молча и ждал, пока радиоизотопы распространятся по организму и проникнут в мозг. Любая физическая активность на этом этапе могла повлиять на равномерное распределение изотопов и исказить результаты.

— Начали, — подал знак Шувалов.

Задорин включил управление. Стол, на котором лежал ученый, въехал внутрь круглой арки в форме огромного бублика. По пути Антон поймал на себе обеспокоенный взгляд Репиной.

— Не жалей меня. Иначе придется повторить эксперимент, — предупредил он и ободряюще улыбнулся.

Когда голова ученого оказалась внутри бублика, Елена хирургическими щипцами ухватила кожу на плече Антона. Ее веки закрылись, а рука крепко сжала инструмент и с силой крутила его, чтобы причинить добровольному пациенту максимальную боль. Шувалов терпел стойко. Из-под опущенных женских ресниц выступили светлые слезинки. Кроме этих маленьких капель, эксперимент протекал строго по плану. Радиоактивный препарат, проникший в мозг, выделял излучение. Десятки датчиков, расположенных внутри «бублика», равнодушно фиксировали высвобождаемую энергию.

Сергей Задорин сидел за компьютером и наблюдал, как на экране светлыми участками выделяются интенсивно работающие клетки мозга, ответственные за боль. Чем ярче они вспыхивали, тем большие муки испытывал Шувалов. Подобную картину Сергей видел и ранее, когда они исследовали реакцию мозга Шувалова на креативность, речь, эмоции, мышечные движения, внимание и память. Утомление и невротическую депрессию доктор наук Шувалов запланировал на заключительные эксперименты. Он умел оптимизировать свою работу. К завтрашней ночи утомление и депрессия будут естественным состоянием его измотанного организма.

Промозглый моросящий дождь прекратился только под вечер. Антон, не смотря на вежливое сопротивление отца, стал собирать его на прогулку. Ему редко удавалось вывезти отца на свежий воздух, хотя он и обещал ему помогать.

— Хватит сидеть в четырех стенах. — Шувалов толкнул тяжелую дверь подъезда и спустил коляску с отцом-инвалидом по металлическим швеллерам. — Пока я живу с вами, будем гулять.

— Да я и сам могу, — храбрился Виктор Александрович, активно помогая направлять колеса.

«Если бы так», — горько подумал Антон, припоминая многочисленные ступеньки и бордюры, которые почти не замечают пешеходы, но для человека в инвалидном кресле они сродни Эльбрусу и Монблану.

Он преодолел несколько подобных препятствий и выкатил коляску на асфальтовую дорожку небольшого сквера. Тонкие колеса шуршали по мелким лужам, мертвые листья налипали и неохотно отваливались с резиновых ободков.

— Антон, всё хочу спросить… ты к нам надолго?

— Что? — Шувалов отвлекся от сложных мыслей. Каждую свободную минуту он возвращался к тем результатам, которые получил на томографе.

— Я спрашиваю: когда ты в семью вернешься?

— Надоел вам с мамой? Загостился?

— Не дури. Я же вижу, что у тебя дома неладно. Из-за чего с Ольгой повздорил?

— По глупости.

— Так извинись.

— Даже не спрашиваешь, кто виноват?

— Это без разницы. Мужчина первый должен просить прощения.

— Я пробовал.

— Значит, плохо пробовал! Ольга женщина умная, и хорошая. Она поймет.

— Если бы. — Антон вспомнил, как застал в квартире Бориса Вербицкого, и как жена намеренно хвалила его.

— Ради Сашки ты должен вернуться. Это приказ!

Командный тон отца невольно напомнил Антону разговор с Борисом о генерале Павлове. Он решил сменить тему разговора.

— Бать, ты Павлова знаешь?

— Какого еще Павлова. Который собак мучил?

— Я про генерала говорю. Он тоже на Северном Кавказе воевал.

— Владимира Петровича? Как же мне его не знать. Я служил под командованием Павлова.

— Он в коме после теракта. Уже несколько лет.

— Знаю. Читал. А что ты о нем спрашиваешь?

— Врачи не могут его из комы вывести. Просят ученых.

— Тебя, что ли?

— Почему сразу меня?

— Ты же мозгами занимаешься. Доктором наук стал.

— Меня тоже спрашивали, — сознался Антон.

— Ну и что? Когда будешь генерала на ноги ставить?

— Это сложно, батя.

— Но ведь можно?

Антон помолчал. Как пытливый ученый он задумывался над этой проблемой и даже определился с направлением поиска.

— Варианты есть. Но вероятность успеха мала, — неуверенно произнес он.

— А ну постой! Встань передо мной, чтобы я тебя видел.

Шувалов зафиксировал коляску, сделал несколько шагов вперед. Отец буравил сына колючим взглядом.

— Ты что, отказался помочь генералу Павлову?

— Ну, я… Как бы это сказать…

— А так и говори. Будешь ему помогать или нет?

— Три года в коме — это не шутка. Организм ужал все свои функции до минимума. Вмешиваться в работу мозга очень опасно. Есть риск, что пациент не выживет.

— А сейчас он что — живет? Валяться в коме беспомощным овощем — это, по-твоему, жизнь?! Ты не знаешь генерала! Если бы его спросили: такая жизнь или риск смерти? Он бы выбрал риск. Павлов отчаянный генерал и ничего не боится. Или грудь в крестах, или голова в кустах — вот он какой!

— Я понимаю, но… — Антон развел руки.

— Ты вот что, сынок, не ерунди и плечами не пожимай. Если можешь помочь — помогай. Каков бы ни был риск! Это я тебя прошу. И любой офицер, который с ним служил, скажет так же.

Антон невольно опустил глаза под требовательным взглядом отца. Ему на ботинок спланировал желтенький березовый листочек.

— Да или нет? — настаивал отец.

— Я уже отказался… Так получилось.

Шувалов знал от Елены Репиной, что генерала Павлова на днях перевезли в клиническое отделение при Институте нейронауки, и что Вербицкий страшно нервничает по этому поводу. От него требуют результата, который он не в состоянии дать.

— А ты уверен, что без тебя справятся? — угадал настроение сына отец.

— Не уверен.

— Если бы участвовал ты, то шансы на успех повысятся?

— Да.

— Почему так думаешь?

— Я знаю о жизни и смерти мозга больше, чем остальные.

— Так что же ты колеблешься! Дай мне слово, что поможешь генералу.

— Много проблем. У меня сейчас такое положение…

— Ты дашь слово или нет?

— Хорошо, батя. Попробую.

— Повтори четче!

— Я сделаю это.

Морщины на лбу отставного офицера разгладились.

— Я верю в тебя, Антоха.

— В чем дело?! Что тебе еще надо? — кипятился Борис Вербицкий.

Он нервно жестикулировал растопыренными пальцами над склоненными головами Антона Шувалова и Сергея Задорина. Те сидели за столом. Задорин подкладывал цветные томограммы мозга генерала Павлова, соответствующие гистограммы и таблицы с цифрами. Сосредоточенный Шувалов делал в них пометки.

— Не мешай, а. — Антон, не поднимая головы, качнул ладонью, словно отгонял надоедливую муху.

— Как это не мешай! Что значит, не мешай? Три дня назад ты сказал, что всё готово. Вот твой план предстоящей операции, — тряс бумагами Вербицкий. — Я доложил начальству. Его утвердили. Леонтьев назначил мероприятие на завтра. Медики уже подготовили генерала. А теперь ты заявляешь, что надо делать новые расчеты!

На этот раз Шувалов взглянул исподлобья на разбушевавшегося Вербицкого. В его голосе сквозили ледяные нотки.

— Если ты уверен в своих силах — действуй. Я же тут не работаю. Меня здесь нет!

— Шувалов, не надо демонстрировать свой характер. Мы все ершистые. Это были твои условия. Ты согласился помогать анонимно. Я обеспечил тебя всеми данными. По твоему заданию мы провели дополнительную диагностику мозга Павлова. Я разрешил тебе пользоваться институтской лабораторией по ночам. К твоим услугам наши приборы, и над чем ты еще колдуешь, я не знаю. Я даже согласился, привлечь к твоей работе Задорина. Да если это станет известно начальству, мне не поздоровится. Я сильно рискую!

— Вот как. И что же с тобой будет?

— Уволят! Или, как минимум, лишат премии.

— Ооочень страшно.

— Ну, знаешь… Это ты, как вольный художник, можешь заниматься то электроникой, то физикой, то к нам переметнуться в нейронауку. Сейчас, говорят, ты в медицину подался и делаешь успехи. А я здесь сразу после университета, и не хочу никуда уходить.

— Не уходи. Уйду я. — Антон поднялся, стал собирать вещи.

— Шувалов, ты считаешь себя очень умным. Корчишь из себя гения. Но умники не интересны нашему обществу, народ их не понимает, а гениев просто побаивается! — Вербицкий дергано улыбался и вертелся около спокойного Шувалова. — Включи телевизор. Ты когда-нибудь смотришь телевизор?

— Мне некогда.

— А ты посмотри. Посмотри! Фильмы снимают о сильных и богатых, о проститутках и бандитах, о ворах и тех, кто их ловит. А еще о несчастной женской любви. На каждом канале ты увидишь толпы кривляк, желающих тебя рассмешить, и десятки певичек с длинными ногами, голым животом и силиконовой грудью. И ни одного ученого вроде тебя или меня. Ни одного! Мы лишние в этом мире развлечений и порока!

— Я это знаю. Общество не умеет зарабатывать на умных.

— В каком смысле?

— Производителям не выгодны умные потребители. Существующая реклама рассчитана на глупых. На примитивно мыслящих покупателях транснациональные компании зарабатывают больше. Крупный капитал переплетен с властью, а той тоже не нужны думающие избиратели. Поэтому уровень образования повсеместно будет только снижаться. А настоящих ученых требуется немного. Их сохранят в отдельных странах, но для удобства контроля предложат жить в современных резервациях под красивыми названиями: Наукоград или Кремниевая долина. Это уже происходит, как ты знаешь.

— Ну, Шувалов, по любому вопросу у тебя готова собственная теория.

— Ты первый затронул эту тему.

— А всё почему? Если завтра мы, ученые, совершим чудо, о нас вспомнят.

— В течение минуты в выпуске новостей?

— Хотя бы и так. От подобных успехов зависит финансирование института. Наши зарплаты и наше будущее. Хотя… тебя это уже не волнует. Ты нас бросил.

— Я?! Удобная трактовка. А не ты ли приложил к этому руку?

— Погибла моя жена. Я тебе объяснял. Ты должен понять мое состояние.

— Не оправдывай свою ложь гибелью Люды.

— Я ведь не знал, что ты с ней сделал! Ты провел чудовищный эксперимент и до сих пор не объяснил его суть!

— Чудовищный, — задумчиво повторил Антон. — Значит, меня здесь считают чудовищем.

— Чудовище происходит от слова «чудо», — торопливо вмешался в спор Сергей Задорин. — Это чудо, которое боятся, потому что не понимают. Но все-таки это чудо!

Возникла пауза. Задорин стоял между Шуваловым и Вербицким, перебрасывая взгляд с одного на другого.

— Наука для того и существует, чтобы развенчивать любые чудеса, — медленно процедил Вербицкий.

— Вот и развенчивайте. Без меня. — Шувалов накинул плащ.

Испуганный Вербицкий перегородил ему дорогу. Он вновь преобразился и выдавил улыбку.

— Антон, успокойся.

— Я спокоен.

— Ты должен меня понять.

— Когда? Сейчас или в тот день?

— Сейчас! Я живу сегодняшним днем. Вся ответственность лежит на мне. Это с меня будут спрашивать в случае провала.

— Ты не можешь простить мне Людмилу, однако сейчас просишь, чтобы я подобное сделал с Павловым.

— Делать буду я. Поэтому хочу всё понять!

— У тебя есть утвержденный план. Действуй. — Шувалов взял портфель и двинулся к выходу.

— Тебе безразлична судьба Павлова? — окликнул его Вербицкий. — А я слышал, что ты дал обещание отцу спасти генерала!

Уже приоткрыв дверь лаборатории, Антон обернулся.

— Откуда ты это знаешь?

— Не важно.

«Он продолжает встречаться с Ольгой. А ей звонила мама». Шувалов унял вспышку ревности и вспомнил отца. Боевой офицер не поймет, если сын откажется от данного слова.

— Ты прав, — согласился Антон. — Поэтому я здесь.

— Так в чем же дело? Давай работать вместе. Объясни, что тебя не устраивает в предыдущих расчетах? Мы определили зоны воздействия, частоту и продолжительность импульсов.

— Они дают лишь десятипроцентную вероятность.

— Десять процентов. Это мало. Чертовски мало. Но дюжина профессоров и академиков ничего не смогли сделать в течение трех лет. А вдруг, мне удастся.

— Сегодня я понял, как повысить вероятность успеха.

— Так расскажи мне.

— Ты хочешь провести операцию завтра?

— Да. Павлова уже готовят. Утром мы должны начать.

— Тогда не отвлекай меня. Объяснять некогда. Нет времени.

Оба посмотрели на настенные часы. Вербицкий недовольно пробурчал:

— Уже за полночь. А я на ногах весь день.

— Вот и выспись. Во сколько назначена операция?

— На десять часов.

— К восьми утра я сообщу тебе изменения.

— А я успею…

— Они будут небольшими.

— Тогда я поеду домой. Я должен выглядеть свежо.

— И ты, Сергей, поезжай, отдохни. — Шувалов повернулся к Задорину. — От твоих действий завтра будет зависеть точность погружения электродов, ты не должен ошибиться.

— Мне далеко, а утром пробки. Я здесь прикорну, в институте.

— Вот и хорошо, — согласился Антон. — Ступай. Я привык работать один.

Взявшись за ручку двери, Вербицкий обернулся. В его глазах читалось недоверие.

— Шувалов, а до восьми ты успеешь?

— Если сейчас мы не будем впустую тратить время.

— И не высовывайся из лаборатории. Я сильно рискую. Леонтьев кипит при твоем упоминании.

— Как чайник? Или самовар? — улыбнулся Антон, представив покрасневшее лицо директора.

— Кстати, о чайнике, — подал голос Задорин. — Я его наполнил, а кофе в тумбочке.

— Спасибо, Сергей.

Из вороха распечатанных томограмм с изображением коматозного мозга Павлова Шувалов отобрал две. Бледные точки на них показывали слабо-активные нейроны, к которым следовало применить электромагнитное воздействие. Несколько листов с формулами расчета импульса свелись к двум решениям. Ученый погрузился в раздумья.

Итак, две возможные зоны и две характеристики импульсного воздействия. Всего четыре варианта. Каждый из них даст встряску спящему организму, хрупкое равновесие между жизнью и смертью будет нарушено, последует неизбежное движение в одну из сторон. Но в какую?

К воскрешению или к кончине?

Воспаленные глаза Антона смотрели на результат кропотливой ночной работы. Все остальные варианты он отмел, как заведомо бессмысленные или практически убийственные. Время поджимало.

«Надо делать выбор».

Шувалов оторвал взгляд от бумаг. За окном брезжило хмурое октябрьское утро. Он должен покинуть институт, оставив на столе Вербицкого единственное решение. Антон зажмурился.

В голове вертелись проекции мозга, мерцали неведомым светом скопления нейронов, вспыхивали и гасли тонкие нити связей между ними: щупальца дендритов и аксонов. Мозг человека вдруг представился неизведанной галактикой с миллиардами звезд, взаимодействующих между собой на основе точных законов, которые еще только предстоит открыть. На это уйдут десятки, а то и сотни лет, а выбор, как спасти человека, надо делать сейчас.

«Конечно, можно отложить операцию и потребовать опыты на собаках. Но это отнюдь не уменьшит риск. Воспроизвести ситуацию не удастся. Мозг человека отличается от мозга животного значительно больше, чем рука от лапы. Ждать некогда. Я должен принять решение».

Рука Шувалова потянулась к ноутбуку. Спящий экран ожил. Антон раскрыл файл с последним опытом на себе. Это был эксперимент по изучению развития депрессивного состояния. Мозг генерала угнетен неизмеримо больше, но аналогия прослеживается.

Изучив материалы, Антон сделал окончательный вывод, внес изменение в план операции и убежденно произнес вслух:

— Закон всемирного тяготения одинаково применим и к падающим яблокам, и движению планет.

— Что? Вы про какие яблоки говорите? — в лабораторию вошел заспанный Сергей Задорин.

— Про райские, которые мы с тобой не увидим.

— Это почему же? Я бы от рая не отказался. — Нейропрограммист сладко потянулся.

— Богу вряд ли понравится, как мы бесцеремонно копаемся в головах его подданных. Бог незрим и неслышим, его нельзя потрогать, из чего следует, что мозг единственный орган, через который происходит общение с ним.

— Поэтому Бог защитил наш мозг лучше всех других органов.

— Зришь в корень. Можно жить без рук, без ног, и даже с искусственным сердцем. А вот без мозгов…

— Некоторые умудряются. Слышали анекдоты про блондинок?

— Их придумали умные блондинки, чтобы окружающие уравновесили собственную зависть снисходительным высокомерием.

— И все-таки нет дыма без огня. — Задорин включил электрический чайник. — Моя Алиса — жгучая брюнетка. И это чувствуется, с ней интересно разговаривать. Вчера, когда я вышел отсюда и устроился спать в каталке рядом с ПЭТ, она мне позвонила. Болтали целый час. Ее волнует всё, чем я занимаюсь. Удивительная девушка. Мне кажется, ей больше нравится мой ум, чем внешность. Сегодня вечером мы договорились встретиться.

— А чем она занимается?

— Работает где-то. Я толком не спрашивал. Хотите, я вас с Алисой познакомлю? Ей будет приятно.

— Тогда мне придется прикинуться идиотом. Чтобы оттенить своей серостью твой блистательный ум.

— Ну, зачем вы так? Умных людей много не бывает.

— Жизнь, к сожалению, говорит об обратном. Вербицкому стало тесно со мной в этой лаборатории.

— Сравнили… Вам налить кофе?

— Боюсь, уже некогда, я должен уходить. Вот изменения в план операции. Они в первую очередь касаются тебя. Я изменил амплитуду и цикличность воздействия. Настроишь приборы согласно этим данным. — Шувалов передал Задорину бумаги. — Желаю успеха. А мне пора. Лучше, чтобы меня здесь не видели.

— Да, уж. Если узнает Леонтьев…

По неожиданному испугу, вспыхнувшему в глазах Задорина, Шувалов почувствовал, что за его спиной появился посторонний.

В лабораторию заглянула вездесущая ассистентка директора Валентина Федоровна. Ранний час, застегнутая верхняя одежда и то, что путь в директорский кабинет пролегает совсем не в этой части здания, говорили о том, что ее визит был отнюдь не случайным.

Заметив Шувалова, Рашникова просияла. На ее лице проявилось тихое торжество, как у ребенка, который нашел спрятанные родителями конфеты.

Шувалов, не обращая внимания на дверь, решительно пожал руку остолбеневшему Задорину.

— Спасибо, что одолжил деньги. Трудно жить без прежней зарплаты. Я на минуту заскочил. Пора. Побежал!

Любопытное лицо ассистентки отпрянуло в коридор. Дверь прикрылась, но не до конца.

— Позвони мне, когда вы завершите с Павловым, — тихо попросил Задорина Антон.

— Она вас… видела, — еле выдавил Сергей.

Шувалов сделал ободряющий жест.

Валентина Федоровна, застывшая под дверью, поспешила удалиться. Она узнала то, что хотела. Въедливая помощница директора терпеть не могла, если что-то происходило в институте без ее ведома.

Молоденькая официантка бросил холодный взгляд на нестандартных посетителей. В разгар бизнес-ланча, когда ресторан заполняли эмоциональные компании молодых клерков из близлежащих офисов, за одним из столиков оказался напряженный мужчина в инвалидном кресле, пожилая женщина в старомодной кофточке с недоверчивым взглядом и плохо стриженый уставший человек в вытянутом джемпере. Официантка на ходу положила на стол меню и поспешила к завсегдатаю, требовательно взметнувшему палец. Ему она улыбалась. Как и другим молодым мужчинам. Девушка любила голливудские фильмы и верила, что когда-нибудь преуспевающий менеджер уведет ее из опостылевшего заведения и лап приставучего повара прямиком под венец.

— Антон, зачем ты нас сюда привез? — озираясь по сторонам, спросила Мария Львовна сына.

— Покушать.

— У меня дома суп есть, котлеты.

— Съедим их завтра. А сегодня я хочу, чтобы ты отдохнула.

— Однако здесь цены, — старший Шувалов листал меню. — Водка, пятьдесят грамм — семьдесят рублей!

— Ты что, еще пить собрался? — напала на мужа Мария Львовна и выхватила меню.

— Так ресторан же.

— Слышал, что Антоша сказал: мы пришли покушать.

— Выбирайте, — подбодрил родителей Антон. — Надо иногда в люди выходить.

Перед ним лежал мобильный телефон. Черные цифры на темном дисплее показывали время. «Почему Сергей не звонит? Операция должна уже закончиться. Может, я ошибся, всё прошло неудачно, и он боится меня расстроить?»

От неприятных раздумий Шувалова отвлек отец.

— Ты говорил, что у тебя отпуск, а сам работаешь даже по ночам.

— Отпуск закончился, батя.

Виктор Александрович понимающе закивал головой.

— Значит, изучаешь наши мозги?

— Мозг. Мозг человека.

— Ты своей головой пытаешься понять, как эта самая голова работает?

— Приблизительно так.

— Мозгом изучаешь мозг?

— Совершенно верно.

— Угу… Как-то это… — Шувалов-старший неопределенно покрутил рукой. — Парадокс!

— Ничего не поделаешь. Человек сначала изучал окружающий мир, потом себя. Его мозг развивался. Настало время разобраться, что происходит у нас в голове. Как из ничего появляются мысли? Где хранятся воспоминания? Как мы управляем своим телом?

— И почему голова болит?

— Болезни мы тоже изучаем.

— Это правильно. Взять, к примеру, женщин. Как спать ложиться, так у них голова болит. От такой болезни развитие человечества тормозится. — Шувалов-старший подмигнул жене: — Правда, Маш?

— Да ну тебя.

Около столика остановилась недовольная официантка.

— Вы выбрали? Могу предложить бизнес-ланч.

— Нет-нет, нам что-нибудь повкуснее. — Антон зашелестел страницами меню.

— Я не бизнесмен, — извинился Виктор Александрович. — И сын у нас не бизнесмен. Он ученый.

Официантка не слушала болтовню инвалида и требовательно смотрела на Антона. Шувалов продиктовал заказ и озабоченно взглянул на дисплей телефона.

— Чего ждешь? — спросил отец.

— Генерала Павлова сейчас оперируют, — невольно признался Антон.

— А как же ты? Ты говорил, что будешь участвовать.

— Я не хирург.

— Сам болтал, что хирурги ни черта не смогли! Павлова привезли в ваш институт, я же знаю.

— Я уже сделал, что мог, батя. Теперь жду.

Зазвонил телефон. Антон схватил трубку. Он ждал положительного известия, но вместо этого услышал:

— Старик, без тебя напортачили. Ничего у них не получилось. — У Антона упало сердце. — Руки бы им повыдергивал и голову отвинтил. Что за олухи!

Шувалов не сразу понял, что звонит Дмитрий Стерьхов.

— Ты про что рассказываешь?

— Про работу! Велел сегодня, чтобы без тебя наркоманам мозги вправляли. И что ты хочешь? Чуть нетипичный случай — и провал!

— Ты про это, — успокоился Шувалов.

— Надо, старик, чтобы ты написал инструкцию на все случаи жизни. Подробную, для дураков и опоздавших. Заставлю ее изучить, чтобы от зубов отскакивала! Потом запустим процесс без твоего участия, но под твоим наблюдением. И вот когда всё пойдет гладко, я тебя отпущу. Понимаю, что тебе наша рутина не интересна.

— Хорошо. Так и сделаем.

— Приезжай завтра. Составим график.

Антон пообещал и положил трубку.

— Про генерала? — спросил отец.

— Нет. Это другое.

Ели молча. Мария Львовна закончила первой. Она быстро расправилась с непривычной едой, не особенно прислушиваясь ко вкусовым ощущениям. Ей хотелось поскорее покинуть шумное помещение и оказаться на родной уютной кухоньке, где она являлась полноправной хозяйкой.

Когда мужчины доели, она спросила:

— Сынок, а когда ты вернешься к Оле и Саше?

Этот вопрос Антон слышал почти каждый день.

— Скоро, мама, скоро, — заверил он, глядя в пустую тарелку.

Телефон продолжал молчать, хотя по всем расчетам время, отведенное на операцию, уже истекло.

Юрий Михайлович Леонтьев проглядывал распечатки статей, подготовленных для очередного научного сборника, и ничего в них не понимал. Его дерганые мысли стремились в клинический корпус, в главную операционную института. Там Борис Вербицкий колдовал над генералом Павловым. Ознакомившись накануне с планом выведения генерала из многолетней комы, директор института иначе, как колдовством, предложенный метод не называл. Слишком оригинальным был способ. Он базировался на взрывоопасной смеси сложнейшего расчета, научной смелости и слепой веры. Чего окажется больше в этом «коктейле», мог показать только результат.

Леонтьев взглянул на часы и потянулся за телефонной трубкой. Когда, наконец, ему доложат об окончании операции? Согласно плану, она должна давно закончиться! Набрав половину цифр, профессор опустил трубку. Его лоб покрылся испариной. Молчание всегда подозрительно. Если ему не звонят, значит, скрывают информацию. А если скрывают, значит, случилось непоправимое.

Леонтьев живо представил реакцию министра и похолодел. Здоровье генерала на контроле у самого премьера! В случае провала на собственной карьере можно ставить жирный крест.

Хмурый директор вызвал в кабинет ассистентку.

— Валентина, почему мне не звонят?

— Кто?

— Хотя бы кто-нибудь! Из операционной!

— Я сейчас узнаю, Юрий Михайлович, и доложу.

Ассистентка хотела выйти, приоткрыла дверь, но директор окликнул ее.

— Позвони отсюда. — Леонтьев встал и нервно придвинул ей телефон. Ни под каким видом руководитель научного института не признался бы, что верит в «легкую руку» бессменной ассистентки.

— Как скажете. — Валентина Федоровна невозмутимо подняла трубку.

Леонтьев заметил в приоткрытую дверь нечто странное.

— Кто у тебя в приемной?

— Это съемочная группа с четвертого канала.

— Зачем они здесь? Как пронюхали?

— У нас же сегодня событие.

— Какое к черту событие! Меня инфаркт хватит от этих событий!

— Вы успокойтесь, Юрий Михайлович. Сядьте.

— Кто их пустил в институт? Почему мне не доложили?! — кипятился директор.

— Сейчас я принесу воды и лекарство. Вам нельзя нервничать. Садитесь.

— Закрой дверь! Выпроводи их! — метался по кабинету Леонтьев. — Ишь чего удумали. Телевидение! Чтобы сразу прогреметь на всю страну.

— Институту нужен положительный имидж.

— Сначала надо дождаться результата, а потом думать об имидже! А вдруг…

— Всё будет хорошо, — заверила Валентина Федоровна. — Вы присядьте, я сейчас позвоню.

В ее голосе было столько спокойствия и уверенности, что директор невольно умерил пыл и послушно сел за стол.

— Откуда знаешь, что будет хорошо? Тебе сообщил Вербицкий?

— Нет. Я его не видела и не слышала. — Она хотела добавить, что видела и слышала сегодня утром в седьмой лаборатории совершенно другого человека, поэтому и верит в успех операции, но ограничилась лишь фразой: — Я думаю, операция пройдет удачно.

Про свой звонок на телеканал Рашникова тоже благоразумно умолчала.

— Звони, — потребовал Леонтьев.

Он наблюдал, как крепкие пальцы Валентины Федоровны жмут на клавиши, и волновался, не переоценил ли «легкость руки» грубоватой пожилой женщины.

Под неусыпным взглядом директора института Валентина Федоровна спокойно набрала номер операционной и, обменявшись парой фраз, передала трубку Леонтьеву. Ее взгляд красноречиво говорил: «Вы зря боялись».

В течение пятнадцати минут Леонтьев выслушивал сбивчивый рассказ Вербицкого о том, как прошла операция, как все волновались после ее завершения, как ждали положительных изменений в состоянии пациента, поэтому и не звонили, и вот, наконец, он может с уверенностью доложить, что генерал выходит из комы. К нему возвращается сознание. Леонтьев переспрашивал, узнавал детали, и с каждым ответом у него крепло странное чувство, будто он молодеет и сбрасывает лишний вес. Закончив разговор, профессор приосанился и гордо смотрел куда-то вдаль, не замечая ни ассистентки, стоявшей прямо перед ним, ни даже стен своего кабинета.

Но если стены безмолвно терпели полет фантазии, проносившейся сквозь них, то умудренная жизнью Валентина Федоровна быстро возвратила воспарившего начальника на землю. Она задала вопрос, в котором, как маленькому ребенку, сразу подкинула два варианта ответа. Правильный и неправильный.

— Так что сказать телевизионщикам? Первым с ними будете общаться вы, или Вербицкий?

Мечтательный взгляд директора вернулся из-за горизонта и сфокусировался на источнике звука. Несколько секунд ушло на обработку информации.

— Зови их в мой кабинет. Только это… посмотри, как я выгляжу?

Главврач Дмитрий Стерьхов в сердцах отшвырнул газету. Что за мерзкая статейка! Как всё извратили! Тончайший метод воздействия на мозг наркозависимого пациента представлен ударом кувалды по голове. А название-то, какое: «Алчные врачи штампуют идиотов»! Желтая пресса сама себя превзошла. К чему такое рвение? Кто-то очень хочет запугать обывателей и разорить клинику. Фамилии в статье не упоминаются, но адресок прописан верно, и общий снимок здания имеется, не ошибешься. И что самое обидное, журналисточка не соизволила даже побеседовать, не дала шанса договориться по-хорошему, накрапала злобную статейку с чужих, крайне предвзятых слов.

Илона Гладкая, воплощая собой кокетливую любезность, распахнула дверь в кабинет главврача и дала возможность уважаемым японским гостям соприкоснуться с главными средствами обаяния русской женщины. Наблюдая за лоснящимися от удовольствия азиатскими физиономиями, которых как магнитом притягивал нереальный для их страны бюст, Стерьхов убедился, что с такой помощницей он готов успешно решать не только коммерческие, но наболевшие международные проблемы. К обоюдному удовлетворению сторон.

В кабинет вошли трое. Мультимиллионер Кейджи Танака в дорогом костюме с нарочито пустыми рукавами, его помощник-телохранитель низкорослый крепыш Кабаяси и юркий переводчик Хисато Сатори. Японские гости второй день занимали лучший бокс клиники Стерьхова.

— Прошу вас, присаживайтесь, — обозначив вежливый поклон, предложил главврач. — Доктор Шувалов скоро будет.

Илона привычно засуетилась вокруг гостей. Танака и Сатори сели напротив Стерьхова, а невозмутимый телохранитель возвышался за спиной хозяина, сложив сильные руки на мощной груди. Не прошло и пяти минут вежливой беседы, как в кабинет стремительно ворвался Шувалов.

— Здравствуйте. — Антон положил на стол бронированный кейс и прикрыл его растопыренными ладонями. — Я протестировал нейрочипы. Они полностью соответствуют заданным параметрам.

Танака понимающе кивнул. Сатори взял слово.

— Ничего удивительного. Нейрочипы изготовлены по вашему проекту, доктор Шувалов.

— В таком случае, — Антон взял паузу и окинул собравшихся интригующим взглядом, — операцию назначаем на завтра.

Кейджи Танака закатил глаза к небу, словно советовался с высшим духом, и плавно опустил подбородок.

— Господин Танака согласен, — перевел жест пациента Сатори.

— Начнем в восемь утра, — решил Антон. — Бригада будет моя, потребуется только опытная медсестра.

— Илона, — предложил Стерьхов.

Шувалов не возражал. Кейджи Танака одобрительно зацокал.

Когда японцы вышли, Стерьхов взял газету, собираясь показать другу возмутительную статью, но одухотворенное лицо Антона Шувалова одним своим видом отталкивало любые мысли о грязных нападках.

Скомканная газета отправилась в мусорную корзину.

В центре ярко освещенной операционной под простынею лежал Кейджи Танака. На его обритой голове были закреплены кольца и дуги стереотаксического оборудования, нацеленного сквозь отверстие в черепе на оголенный мозг. Над пациентом корпела Елена Репина. Антон Шувалов и Илона Гладкая ей ассистировали, Сергей Задорин управлял многочисленными приборами.

Операция длилась уже около двух часов.

— Передай нейрочип, — попросила Репина.

Воспользовавшись паузой, Илона ловко промокнула вспотевший лоб нейрохирурга. Шувалов протянул Репиной чип. Между маской и хирургическим колпаком виднелись только его сосредоточенные глаза. Нешуточное волнение осталось на этапе подготовки. Сейчас ученый был уверен в каждом принятом решении. Он вопросительно дернул зрачками.

— Идем по плану, — ответила Репина. — Начинаем самое интересное.

Оно же самое сложное, легко понял коллегу Антон, занимая место напротив нейрохирурга. Требовалось подсоединить искусственный нейрочип к живым клеткам мозга. Каждый тончайший контакт к определенному нейрону. Подсоединить надежно и точно, не повредив соседние клетки.

На столике при входе бесшумно задергался один из сотовых телефонов. Перед началом операции Шувалов потребовал отключить все средства связи. Ничто не должно мешать сложнейшему эксперименту.

Накануне Антон предупредил коллег.

— На первый взгляд, мы готовились с вами два месяца, а на самом деле мы шли к этой операции несколько лет. Сегодня мы осуществим то, что еще никто до нас не делал. Никто в мире. Это равносильно первому полету человека на Луну. Каждый из нас должен сосредоточиться. Даже если начнется землетрясение, мы должны работать и не допустить ни малейшей ошибки.

— А если отключится свет? — сделал более реальное предположение Задорин.

— В подвале есть резервный генератор.

Дребезжание телефона прекратилось. Это был мобильник Шувалова с выключенным звуком. На дисплее вспыхнуло и погасло имя Оля, дополненное цифрой 3. Антон не знал, что пропустил уже третий вызов за последние десять минут. Звонки любимой женщины, которые он так ждал все дни разлуки, остались незамеченными.

В коридоре угрюмый Кабаяси охранял вход в операционную. Перед тем, как вдохнуть наркоз, господин Танака приказал помощнику слушаться только доктора Шувалова. Шувалов-сан попросил во время операции его не тревожить. Хисато Сатори перевел расплывчатую фразу русского ученого на понятный потомку самураев язык: никого, ни под каким видом в операционную не пускать!

На дисплее телефона вновь высветилось имя Оля. Так часто жена не звонила Антону даже до их расставания, а после ссоры она не делала этого ни разу.

Что за беда могла заставить ее забыть прежнюю обиду?

Уже второй остановившийся на взмах руки водитель-частник сосредоточенно пучил глаза и округлял рот, услышав адрес школы.

— Я покажу дорогу! — не выдержала Ольга Шувалова.

— Э-э, так бы сразу и говорыла, — обрадовался немолодой кавказец. — Садысь, красавица.

Ольга вновь позвонила мужу и в нервном нетерпении ждала, считая гудки, пока не отключилась связь. Антон опять не ответил. «Тебе плевать на меня, но как можно быть таким черствым к судьбе сына?» — кричало надломленное женское сердце?

— Теперь поворачиваем, да? — спрашивал водитель.

Ей позвонила на работу директор школы и строгим голосом сообщила дикую новость. Оказывается, Саша учинил на перемене безобразную драку, в результате которой пострадал ни в чем не повинный мальчик. Директор требовала немедленно забрать сына-хулигана из ее приличной школы и ставила вопрос о его исключении. Перепуганная Ольга, забыв о старых обидах, тут же позвонила мужу. Растерянной женщине требовалась помощь уверенного мужчины. Ее маленький тихий Саша подрался! Его исключают! А если он ранен? Пугающие слова стучали в голове перепуганной мамы острыми молоточками. А Антон, как назло, не подходил к телефону.

Внезапно она решила, что надменный Шувалов из вредности не хочет с ней разговаривать, проявляет тупое мужское упрямство. Она набрала эсэмэску. «Сашу исключают из школы. Срочно приезжай!» Каждый нормальный папа, получив такое сообщение, должен бросить всё и мчаться на выручку. Если ему безразлична жена, то хотя бы ради сына он может пожертвовать своим драгоценным временем.

Она ждала. Сейчас он прочтет, всполошится, перезвонит. Она расскажет ему о случившемся, и они вместе что-нибудь придумают. Они спасут Сашу! Но время шло, а телефон молчал.

— Эй, красавица, дорогу покажи, — приставал водитель.

Ольга махнула рукой.

— Туда. За длинным домом, направо.

Она отвернулась, сжала веки и почувствовала себя слабым одиноким человечком в мире жестоких бездушных людей. Ресницы увлажнились от слез. Через пять минут она будет в школе. Если директор на нее накричит, она вконец растеряется. Ей нужна поддержка сильного человека, она не справится одна. Внезапно Ольга вспомнила, что у нее есть такой друг. Она позвонила Борису Вербицкому. Тот ответил сразу.

— Боря, помоги мне! Саша подрался в школе, директор хочет его исключить, а я… я не знаю, что делать.

— Ты где?

— Подъезжаю к школе.

— Успокойся и жди меня там. Сама не заходи. Я скоро буду. Я знаю, где это.

Борис говорил хладнокровно и уверенно. Ольга почувствовала, что теперь она не одна. В груди рассыпался тяжелый камень, становилось легче. Вспомнился Антон. Он показался ей бессердечным человеком, прячущимся от нормальной жизни за ворохом холодных бездушных формул. Желая сделать ему побольнее, она нащелкала эсэмэску: «Если не перезвонишь, у тебя нет сына». Отправила и испугалась.

По мере того, как шло время, а телефон молчал, крепла ее убежденность в своей правоте и его подлости.

Битый жизнью администратор, Дмитрий Стерьхов, попытался перехватить непрошенных гостей еще при входе в клинику. С самой радушной улыбкой он сбежал по ступенькам навстречу худой заостренной женщине с маленькими глазками, прижатыми к длинному носу.

— Я главврач клиники, Дмитрий Евгеньевич Стерьхов. Чем могу быть полезен?

— Это возмутительно! — с места в карьер взяла представитель здравоохранения, похожая на цаплю в очках — То, что вы делаете — незаконно и бесчеловечно!

— О чем вы? Простите, как вас?..

— Марчук из Облздрава. Вы это читали? — Она потрясла мятой газетой. Стерьхов узнал мерзкую статейку о клинике. — Устроили какой-то концлагерь! Проводите ужасные опыты!

— Это не правда. Здесь лечебное учреждение.

— Так издеваться над людьми за их же деньги! У вас совесть есть?

— Мы стараемся помочь больным. Это не так легко, как…

— Вижу, что нет совести, — оборвала проверяющая. — Деньги хапаете, а сами не лечите — а калечите!

— Товарищ Марчук, давайте спокойно разберемся.

Но «очкастая цапля», ощущая поддержку четырех угрюмых мужчин в однотипных куртках с удостоверениями в кармане и пистолетами подмышкой, чувствовала себя прокурором и судьей одновременно.

— Тут и разбираться нечего. Мы закрываем вашу клинику.

— Я вам продемонстрирую статистику. У нас хороший процент успешных операций.

— Не хочу и слышать про них. Все операции должны быть прекращены немедленно! — Она обернулась к командиру оперов Матвееву. — Приступайте к проверке.

— Нельзя останавливать процесс, если операция начата, — всполошился главврач.

— Это садистские опыты над людьми делать нельзя, господин Стерьхов! А ударить по рукам псевдо врачам очень даже можно.

Майор Матвеев, помня приказ начальника о жестких действиях, уже давал указания подчиненным.

— Обойти всё здание и проверить документы. С больных снять показания. Врачей отстранить от работы и изолировать. Потом их допросим.

— Что-нибудь ищем? — уточнил молодой светловолосый опер.

— Прессуй и всё! Вы с Карпухиным берете два нижних этажа, я с Семеновым — верхние. Начали.

— Подождите! Давайте пройдем в мой кабинет, посмотрим бумаги. Я всё объясню, — суетился главврач, замечая, как из дверей высовываются удивленные лица сотрудников. — Наши документы в порядке.

— Их проверю я, — ехидно кивнула «клювом» цапля. — И начну я с документов, касающихся оборота наркосодержащих препаратов.

— На что вы намекаете?

— Зачастили к вам наркоманы, зачастили. С чего бы это? И с деньгами, я вижу, у вас проблем нет. Вон какой ремонт отгрохали. Другие клиники за бюджетные средства сражаются, а вы — сами по себе.

— Разве это плохо?

— Хм. Очень уж пациенты у вас сомнительные.

Майор Матвеев покосился на изворотливого главврача, наклонился к Марчук и тихо спросил:

— Он не сбежит? Может, оформить задержание?

— Дмитрий Евгеньевич личность известная. Его побег будет равносилен признанию в преступлении, — громко объявила «цапля».

— Да не совершал я преступлений! — огрызнулся Стерьхов.

— Нервничаете? Значит виноваты! Пожалуй, я запру вас в кабинете.

Телефон Шувалова пискнул, приняв сообщение. На дисплее вспыхнули и погасли слова «Сашу исключают из школы». Никто этого не заметил. В операционной каждый был сосредоточен на работе. Наступила заключительная часть уникальной операции.

Тем временем оперативники обходили кабинеты. Они не церемонились и грубо пресекали любую лечебную деятельность. Врачей сводили в общую комнату, перепуганных пациентов заставляли писать объяснение, какие методы к ним применялись и сколько денег они заплатили. Шум и недовольные выкрики поначалу не проникали в изолированный операционный бокс, находящийся в торце здания на втором этаже. Милиционеры планомерно двигались к нему из противоположного конца коридора, заходя во все кабинеты.

Светловолосый оперативник наглым самоуверенным видом и парой грубых фраз о шконке в изоляторе быстро привел в трепет холеную врачиху, которая посмела что-то вякнуть при его появлении. Не давая женщине опомниться, он записал ее имя и вытолкал в коридор, велев ждать в ординаторской. Его напарник Карпухин привычно цыкнул на молодого хлюпика с ввалившимися глазами и подсунул лист бумаги.

— Хочешь выйти отсюда живым, пиши всё, что знаешь о наркотиках и о врачах садистах.

— Но я…

— Ты не расслышал первую часть моего приказа? — Плохо выбритый Карпухин угрожающе сжал кулак. — Хочешь жить или нет?

— Хочу, — сглотнул перепуганный парень.

— Тогда пиши.

— Что?

— Где брал наркоту, и что с тобой делали в клинике? Не забудь указать имена.

Убедившись, что парень начал писать, оперативники направились к следующему кабинету, предварительно грозно предупредив пациента:

— Вздумаешь выйти, будешь мотать срок. Уж мы позаботимся, пупсик.

На втором этаже оставалась только одна дверь с красным сигналом сверху: «Идет операция». Перед ней, расставив ноги, стоял квадратный азиат с круглой невозмутимой физиономией.

— Это еще что за урод? — скривился Карпухин. Начиная со второго кабинета милиционеры не представлялись сотрудникам. Слух о милицейском рейде быстро облетел клинику. — Эй, ты кто?

Азиат вежливо склонил голову.

— Издевается, — прокомментировал Карпухин.

— Документики, — потребовал светловолосый милиционер. Не дождавшись ответа, он решил сдвинуть тупого кретина в сторону. — Посторонись!

Оперативник уперся в груду мышц, надавил, и в ту же секунду оказался согнутым ниже пояса с заломленной вверх рукой.

— Карп! Врежь ему! — хрипел светловолосый.

Последовал замах, но азиат загородился пленником, и оба оперативника рухнули на пол.

— Ну, гад, ты сейчас поплачешь! — рычал взбешенный Карпухин.

Оперативники поднялись и с двух сторон ринулись на азиата. От первого кулака японец ловко уклонился. Потерявшее равновесие тело Карпухина с силой грохнулось о дверь и кулем сползло на пол. Светловолосый оказался удачливее и угодил кулаком в грудь охранника. Азиат даже не пошатнулся. Он перехватил руку противника, и светловолосый почувствовал, как его ноги взлетают над полом, описывают дугу и складываются, задевая коленками лоб.

Чертыхаясь и матерясь, поверженный опер отполз. Злость душила его. Рука полезла за пистолетом. Губы шипели:

— Пришел тебе конец, узкоглазый.

Пройдясь по верхним этажам клиники с разнузданной наглостью вооруженного блюстителя закона, майор Матвеев дернул напарника Семенова за рукав и остановился.

— Тихо!

Снизу доносились невнятные ругательства. Они совсем не походили на визгливые крики интеллигентных врачей. Хорошо знакомые по службе голоса поминали на все лады чью-то маму и нехороших женщин, но делали это без присущего куража, а уныло и обреченно.

Спустившись на второй этаж, Матвеев застал удивительную картину. Два его лучших опера с кислыми физиономиями сидели на полу спина к спине. Их руки были скручены ремнем, вынутым из брюк Карпухина. Из карманов курток торчали пистолеты, словно их вложила туда заботливая рука. Над ними, загородив дверь с красным огоньком «Идет операция», возвышался невозмутимый японец с мощной грудью и толстыми руками. Ему-то и был адресован поток беспомощных ругательств.

Увидев начальника, поверженные милиционеры воспрянули духом и наперебой затараторили:

— Командир, эта узкоглазая сука напала на нас! Он не пускает в комнату. Тут их главное гнездо, которое мы ищем!

Умудренный службой Матвеев проворно юркнул в ближайший кабинет и втащил туда обалдевшего Семенова. Лучше перестраховаться. Черт его знает, чем вооружен угрюмый япошка, если сумел крутых оперов скрутить. А может рядом прячутся его сообщники!

— Он один? — выкрикнул командир, доставая табельное оружие.

— Один, — просипел Карпухин.

— Чем вооружен?

Оперативники дружно засопели, не решаясь признаться в постыдной правде. С ними справился безоружный человек.

— Куда же вы смотрели! — поняв абсурдность ситуации, возмутился Матвеев и смело выскочил в коридор, целясь в грудь японца. — Руки вверх! Быстро!

Японец покрутил бритой башкой, как борец, разминающий шею перед схваткой. Страха в его лице не наблюдалось. Такое поведение Матвееву не понравилось. И еще более насторожило.

Он приказал:

— Семенов, арестуй его.

Напарник достал наручники и рявкнул:

— Лицом к стене. Руки назад!

Японец никак не реагировал.

— Они здесь людей режут, а этот их охраняет, — пояснил связанный светловолосый опер.

Семенов приближался к японцу. Матвеев прятался за спиной подчиненного.

— Дернешься — убью! — красноречиво предупредил противника майор.

И в этот момент сверху с лестницы пролетела шипящая толстая веревка. Упав на вытянутые руки Семенова, она обернулась холодной змеей. Перепуганная тварь и не думала искать обидчика, отправившего ее в опасный полет. Раскрыв пасть, она бросилась на ближайшую цель.

— Аааа! — завопил Семенов, шарахнулся назад, споткнулся и сбил начальника.

В воздухе просвистела еще одна змея и шлепнулась на упавших милиционеров. Вокальное сопровождение в коридоре стало двухголосым. А со ступенек сползал третий символ медицины. Он привык жить в тесной компании и спешил к своим перелетевшим по воздуху собратьям.

Вслед за змеями в коридоре появился Хисато Сатори. В каждой его руке шевелилось по черно-серому гаду. Японец поднял их и доходчиво пояснил:

— Гадюка. Отень ядовита.

Матвеев и Семенов, мешая друг другу, в страхе скидывали змей и отползали по коридору.

Одной рукой Ольга Шувалова прижимала к груди сына, другой держала за локоть Бориса Вербицкого.

— Спасибо, тебе Боря. Если бы не ты, я не знаю… Я бы сорвалась, накричала и всё испортила. Сашу бы исключили, а я… — Женщина наклонилась, скрывая под свесившимися каштановыми волосами выступившие слезы.

Они стояли во дворе школы. Саша угрюмо сопел, косясь на окна учительской. Вербицкий с достоинством выпячивал грудь.

— Ерунда. Я всего лишь поговорил с директором. Она нормальная баба, ей скандалы тоже не нужны.

— Я бы так не смогла. — Ольга грубо дернула сына и затрясла его за плечи. — Если ты еще раз такое устроишь! Если ты когда-нибудь на кого-нибудь поднимешь руку, я… я не знаю, что с тобой сделаю!

— Успокойся, Ольга. Он не виноват. Над ним насмехались, и Саша постоял за себя.

— Да? Что произошло?

— Это толстяк Игорь. Он все время дразнится, — пробурчал мальчик. — Я только толкнул его, а он упал и позвал учительницу.

— Мы разобрались. Всё позади, — заверил Борис. — Идемте, я подвезу вас домой.

У Ольги заиграл телефон. Она вынула трубку, отойдя в сторону, потому что была уверена, что звонит Антон. Его, наконец, пробрали за душу ее сообщения, и он торопится извиниться за свою черствость. Быстро прощать мужа Ольга не собиралась. Он должен прочувствовать свою ошибку и ощутить хотя бы часть боли, доставшейся ей. Обиженная женщина настроилась говорить холодно и жестко, но услышанный голос ее разочаровал. Звонили с работы. Ольга сказала, что не сможет сегодня вернуться.

Вербицкий усадил Сашу на заднее сиденье автомобиля, захлопнул дверь. Прежде, чем открыть дверцу для Ольги, он приобнял ее за талию и заглянул в лицо.

— Ты знаешь, директор школы подумала, что я отец Саши. Я не стал ее разубеждать. — Ольга дважды хлопнула ресницами. Борис ласково улыбнулся. — Она просила меня приходить на собрания.

Потрясенная Ольга села в машину, ничего не ответив. Ее душа была в полном смятении.

Свет в операционной разом погас. В течение двух-трех секунд померкли дисплеи многочисленных приборов, стихла вентиляция. Лишь ноутбук продолжал работать от аккумуляторной батареи. Все присутствующие тревожно переглянулись.

— Они отключили электричество, — объявил Шувалов.

— Это конец, — сдернув маску, с ужасом прошептала Репина. — Жизнедеятельность пациента поддерживается искусственными системами. Если они не включаться…

— Надо срочно его спасать! — Задорин рванулся к забаррикадированной двери. — Я пойду и объясню!

— Бесполезно, — покачал головой Антон. — Стерьхов сказал, что милиционеры прервали всякую деятельность. Они злы, и никого не слушают.

— Надо попытаться!

— Сколько у нас времени? — Антон обратился Елене.

— Минут пять. От силы шесть.

Шувалов посмотрел на часы.

— Ждите четыре минуты. Если свет не появится, открывайте дверь и умоляйте.

Он рванулся к окну и распахнул створку.

— Антон, ты куда? — испугалась Репина.

Шувалов скинул халат.

— Четыре минуты, — еще раз предупредил он и перевалился через подоконник.

Антон знал, что в подвале расположен резервный генератор. Он видел его один раз, когда Стерьхов демонстрировал оборудование клиники. Приземление прошло удачно. Шувалов отряхнул руки и побежал к главному входу. Огибая торец здания, он заметил дверь и остановился. У главного входа его могут перехватить, а эта дверца расположена ниже уровня земли и наверняка ведет в подвал. Антон взглянул на часы. Прошло всего полминуты. Только бы дверь была не заперта.

Рука схватилась за прохладную ручку. Дверь оказалась закрытой. Пришлось ломать. Несколько ударов ногой по замку и расшатыванием плечом сделали свое дело. Деревянный косяк треснул, дверца качнулась внутрь. Но это заняло еще целую минуту.

В подвале, как и во всем здании, освещение отсутствовало. Свет из двери просачивался метров на пять, и за ближайшим поворотом ученого ждала кромешная темнота. Антон двигался наощупь, вспоминая план подвала. Вскоре он вошел в комнату с уверенностью, что именно здесь находится дизель-генератор. Но комната оказалось пустой.

Антон в раздражении посмотрел на светящийся дисплей мобильного телефона. С момента, как он покинул операционную, прошло более двух минут!

Неужели он заблудился, и не успеет? Огромная научная работа будет проделана зря, а главное, погибнет человек, и виноват в его смерти будет именно он, Антон Шувалов, затеявший первый в мире эксперимент в плохо подготовленной клинике.

Шувалов метнулся обратно в проход. Он понял свою ошибку — перепутал крыло здания. Еще около минуты блуждания в темноте, и доктор наук нашел покрытый пылью генератор. Как же он включается? Дисплей мобильника подсвечивал низкое помещение тусклым голубым светом. На телефоне виднелось время: часы и минуты. Шувалов хорошо помнит начало отсчета. Как только изменится последняя цифра, отпущенные ему четыре минуты иссякнут.

Судьба пациента висит на волоске!

Антон заметил аккумулятор, увидел идущие от него провода и крупную кнопку «Старт». Большой палец, не мешкая, вдавил красную «таблетку». Дизельный двигатель сонно крутанул что-то внутри себя и затих. Повторное нажатие кнопки ни к чему не привело.

Всё кончено. Он проиграл гонку со временем.

— Четыре минуты прошло, — в полной тишине сообщил Задорин. — Я открываю дверь и потребую включения света.

Он бросился отодвигать столы и шкаф, загромождавшие проход. Елена Репина напряженно следила за состоянием пациента, моля, чтобы организм японца оказался достаточно крепким. Испуганные глаза Илоны метались от сосредоточенного нейрохирурга к разбушевавшемуся нейропрограммисту.

Открыв дверь, Задорин выскочил в коридор. Невозмутимый Кабаяси вопросительно посмотрел на перепуганного русского. У ног японца сидели связанные оперативники, по коридору ползали ужи. Данная картина соответствовала полученному приказу. Однако случай отключения электричества у охранника не было инструкций.

— Включите свет! — закричал Задорин и побежал вперед. — Человек погибнет!

Неожиданно его рванули за руку и затащили в кабинет. Майор Матвеев припечатал Задорина к стене и, угрожая пистолетом, потребовал:

— Чем вы занимаетесь? Какие опыты проводите?

— Срочно включите свет! — твердил Сергей.

— Почему вы не открывали дверь?

— Человек умрет, пока вы задаете дурацкие вопросы!

— Кто у вас главный?

— Какой же вы тупой!

Под потолком замерцали люминесцентные лампы. Оба мужчины смотрели, как электрическое освещение набирает силу.

— Стойте! — раздался из-за спин требовательный голос. Невысокий японец в темном пальто и строгом костюме пробивался сквозь толпу. — Я консул Японии. В клинике на лечении находится наш гражданин. Он нуждается в неотложной помощи. Я требую покинуть помещение! МИД России уже поставлен в известность.

— Не понимаю, — заворчал недовольный Матвеев.

— Свяжитесь со своим начальством, — посоветовал консул.

Стволы автоматов опустились. Опустошенный Шувалов перекинулся взглядом с хитрым Сатори. Только теперь он поверил в свою победу.

В подъезд он вошел в полночь. Натянутый как струна, он не собирался церемониться. Лифт открылся сразу, но ехал издевательски медленно. Шувалов открыл дверь своим ключом, врубил свет в прихожей и тараном ворвался в спальню.

— Вставай, скотина! Я убью тебя! — Он рывком сдернул одеяло, намереваясь выместить всю злость на подлом обольстителе.

Ольга спала одна. Спросонья она ничего не поняла и со страхом таращилась на разъяренного мужа.

— Где он? Где? — продолжал шуметь Антон, мотаясь по спальне.

— Тихо! Ты разбудишь Сашу, — пришла в себя Ольга.

— Где Вербицкий? Он был у тебя? Успел спрятаться?

— Ну, вот, разбудил. — Женщина вскочила с постели и босиком засеменила в соседнюю комнату к проснувшемуся сыну.

Вернулась она нескоро, убедившись, что мальчик снова заснул. Антон сидел на кровати, безвольно свесив руки между колен. Порыв гнева уже прошел, и он не знал, как вести себя с женой после случившегося. Ольга подняла с пола одеяло, хотела положить его на кровать, но в последний момент прижала к груди, будто загораживаясь. Только сейчас Антон заметил на ней облегающую ночную сорочку на тонких бретельках, которая ему очень нравилась. Ольга скользнула мимо, обдав его волнующим облаком родного запаха, и опустилась на противоположный край кровати.

Они сидели спинами друг к другу. Ночная лампа с низкой тумбочки отбрасывала размытые тени на стены и потолок.

— Ты стал много пить — полуутвердительно-полувопросительно заметила женщина.

— Был повод. Мы сделали удивительную вещь, — попытался оправдаться мужчина. — Впервые в мире.

— На мои звонки ты теперь не отвечаешь принципиально?

— Ты мне звонила?

— И даже писала.

— Что?

— Ты потерял телефон?

Антон выхватил мобильник. Его пальцы нажимали клавиши, глаза жадно читали сообщения, сердце жег стыд. «Сашу исключают из школы. Срочно приезжай!» «Если не перезвонишь, у тебя нет сына».

— Что случилось? — промямлил Антон, не решаясь обернуться.

— Ничего. Для тебя ровным счетом ни-че-го. — Ольга тоже не оборачивалась. Она грустно говорила в пол. — Всё продолжается по-прежнему. У тебя своя жизнь, которая с нашей никак не пересекается. Ты решаешь великие проблемы, а я думаю, как вырастить здорового ребенка.

— Что произошло с Сашей?

— Ты за целый день не удосужился посмотреть в телефон, а считаешь себя хорошим отцом.

— Я могу объяснить. Так получилось.

— Не надо. Твоя голова вечно занята высокой наукой, а с нами ты общаешься на уровне спинного мозга, а порой и коленной чашечки. Это твои слова, — напомнила Ольга.

— Я тогда шутил.

— Есть вещи, которыми не шутят. Но тебе этого не понять. Ты из другого мира.

— Что с Сашей?

— Тебе это действительно интересно? По-моему, ты ворвался сюда совсем с другой целью.

— Я… Мне показалось…

— Не суди по себе.

— Извини.

Возникла долгая пауза. Первой нарушила молчание Ольга.

— Саша подрался в школе. С мальчишками это бывает. Но я женщина, и не могу поговорить с ним по-мужски.

— Он пострадал? Его избили?

— Саша цел. — Ольга тяжело вздохнула, на потолке качнулась вытянутая тень от ее растрепанных волос. — Только заикается сильнее прежнего.

— Оля, я… Я виноват, прости. Ты и Саша, вы для меня… — Антон встал, сделал два робких шага, но не решился подойти к жене. — Мне плохо без вас. Вы нужны мне, а я нужен… Саше. Я завтра с ним поговорю. Прямо с утра. Отведу его в школу, а по дороге поговорю. Скажешь ему, что папа вернулся из командировки.

— Я уже сказала. Он слышал твой голос, хотел встать, но… я не хотела, чтобы он видел отца в таком состоянии.

— В каком? — Шувалов недоуменно посмотрел в зеркало над комодом.

— Ты же пьян, и вел себя буйно.

— Я протрезвею, к утру.

— Трезвей где-нибудь в другом месте. А мне пора спать.

— Оля, я конечно могу уйти, но… Если я вернулся из командировки, а встречу Сашу у подъезда, получится, что ты его обманула.

— Я?!

— Ты же сообщила, что папа уже приехал.

— Из-за тебя! Ты ворвался ночью и перепугал его.

— Ты поступила правильно, но не надо ребенка еще раз обманывать.

— Я что-нибудь придумаю. Объясню.

— Новая командировка? Он уже не маленький.

— Ну, хорошо. Что ты предлагаешь? — смирилась Ольга. Ее взгляд потеплел. Она во все глаза смотрела на подошедшего вплотную Антона.

— Это очевидно… Выход один.

— Какой же? — насторожилась Ольга.

— Я должен остаться здесь… на ночь.

— Ты? Здесь? Не смотря на твою подлую измену с Людочкой?

— Это было давно. Это ошибка. Я всегда любил только тебя. — Осмелевший Антон рухнул перед женщиной на колени. — И люблю. Прости меня.

Ольга сидела на кровати, растерянно сжимая в руках скомканное одеяло. Она то подтягивала его к груди, то опускала на колени.

— Ты много выпил.

— Я этого не чувствую.

— От тебя несет перегаром.

— Я почищу зубы.

— Полчаса назад ты на меня орал.

— Я буду ласков, — продолжал наступление мужчина.

— С кем? Ты что себе позволяешь? Убери руки! — Женщина столкнула мужские ладони, двинувшиеся по ее бедрам. — Думаешь, я тебе всё простила?

— Я готов спать на диване.

— Да, это выход. На это, пожалуй, я соглашусь.

— Вот и хорошо.

— Вот и договорились.

— Я пойду в ванную?

— Иди.

Антон встал, обошел кровать, продолжая смотреть в глаза Ольги. Она поворачивала голову вслед его движению. В женском сердце суровая непреклонность боролась с карамельной слабостью. Неожиданно она окликнула:

— Постой! А если Саша проснется раньше и увидит, что ты спишь отдельно?

— Да. Проблема.

Мужчина и женщина пожирали глазами друг друга. Между ними зияла расправленная постель. Антона тянуло к Ольге. Что бы она сейчас не говорила, он чувствовал — она пахла желанием. Неповторимый запах любимой женщины, готовой к объятиям, распалял его.

— А может? — Антон опустил взгляд на постель.

— Даже не знаю.

— Ради Саши.

— Только ради него.

Женские ресницы дрогнули. Одеяло, которым она загораживалась, выскользнуло из ослабевших пальцев.

Тени на потолке исчезли. Лампа оказалась выше людей. Ее желтый глаз под абажуром не видел, чем они занимались. Лишь изредка в освещенный круг попадали пальцы, сжимавшие простынь, и обнаженные ноги, дергавшиеся в неистовом напряжении.

Счастье ласкало и обволакивало. Антон Шувалов не помнил, чтобы он когда-нибудь пребывал в таком прекрасном настроении. После примирения с женой они подарили друг другу удивительную ночь, когда два истосковавшихся человека задыхались от страсти, и каждый стремился отдать другому больше, чем получить взамен.

Утром Антон отвел Сашу в школу. Он успел о многом поговорить с сыном, открывая неизведанное для себя удовольствие от общения на извечные детские темы, которые для шестилетнего мальчика кажутся самыми важными на Земле. Потом настало время вспомнить о науке. Он позвонил и убедился, что Кейджи Танака чувствует себя хорошо, а имплантированные нейрочипы посылают правильные сигналы на компьютер.

Его позабавил звонок Николая Наумова из Америки. Оказывается, ему в три адреса послано приглашение на конференцию в Бостон: в Институт нейронауки, на квартиры жены и родителей, а в посольстве США готовы мгновенно оформить долгосрочную визу. Но Шувалов в Бостон даже тезисы не посылал. Это не проблема, заверял Наумов. Громкое имя откроет любые двери. Его по-прежнему зовут возглавить лабораторию, и конференция — отличный повод на месте обсудить детали серьезного предложения. Шувалов был настолько счастлив своим нынешним состоянием, что позволил себе анекдот об американцах, чем, кажется, обидел Наумова.

Днем Антон встретил сына около школы. Гордый Саша познакомил его с другом Вовкой и рассказал, как толстяк Игорь снова пытался задираться, но Вовка, самый смелый в классе, встал на его сторону, дал отпор, и никто больше его не дразнит. Саша говорил взахлеб, заикался, но от счастья даже не обращал на это внимания.

Они не спешили домой, а пошли в кино. Потом посетили «Макдоналдс». Отец готов был продолжить беззаботную прогулку, но счастливый мальчик сам напомнил беспечному папе, что вообще-то ему еще надо делать уроки.

Идиллия закончилась там же, где началась.

Ольга сидела на кухне. Она была лишь бледной тенью вчерашней счастливой женщины. Боль и тоска вернулись к ней. Запахи в комнате отсутствовали. На плите не скворчала сковородка, не булькала кастрюля, на столе не было нарезанных овощей или хлеба. Ничто не говорило о том, что хозяйка собирается готовить ужин. Перед ней стоял полный стакан воды, который она подготовила, но забыла выпить.

Женщина не откликнулась на радостные возгласы мужчин. Не выражая никаких эмоций, она обняла сына и даже не спросила, как дела в школе. Саша стал рассказывать о кино и «Макдоналдсе», но, увидев, что его не слушают, замолк.

— Тебе пора делать уроки, — подсказал Антон.

Ребенок вышел. Ольга, не глядевшая до этого на мужа, подняла потухший взгляд. Ее губы сухо шевельнулись.

— Ты обманул меня.

— В чем? — обескураженный Антон опустился на стул.

— В самом главном.

— Я не понимаю тебя, Оля.

— Вчера ночью ты разыграл спектакль. Упал на колени, говорил ласковые слова. — Она обхватила ладонями опущенную голову и замотала ею. — А я то, дура, поверила.

— Я говорил правду.

— Ложь! — растопыренные пальцы взметнули пышные волосы.

— Я могу повторить каждое слово.

— И опять обманешь!

— Я люблю тебя, Оля.

— Вот в этом ты и обманул.

— Почему? Что случилось?

Ольга открыла сумочку и достала фотографию.

— Когда любят, не изменяют.

Она швырнула карточку. На снимке Елена Репина, сидящая в машине Антона, целовала его в щеку.

— Но это всего лишь дружеский поцелуй.

— Всего лишь, — горько усмехнулась Ольга. — Наверное, я тебе должна быть благодарна за то, что вы прилюдно не занимаетесь сексом.

— Мы с Репиной коллеги.

— Ну да. И Людочка была коллегой. Ну, та хоть моложе меня, а эта… Тебе все равно с кем? Лишь бы меня унизить, сделать мне больно?!

— Это не так. Ты говоришь глупости.

— Ну, конечно. Кругом одни идиоты, умные слова можешь говорить только ты!

— Оля, давай успокоимся.

— Мне противно тебя слушать.

— Оля, вчера мы с тобой…

— Ну, скажи, что у вас ничего не было. Соври! Я ведь глупая, поверю. Да кто я такая, чтобы со мной считаться! Пошли к черту — и всё! Ведь ты — великий ученый. Твой кумир — Ландау, который открыто имел любовниц и даже придумал теорию для оправдания своей похоти. Вам можно. Вы избранные. Для вас это смена эмоций, оздоровление организма, перекачка крови из уставшей башки в свербящую мошонку! Или что там еще? Какая теория заготовлена у тебя?

— При чем тут Ландау?

— Я не собираюсь этого терпеть! Уходи к любовницам.

— У меня их нет. Ты единственная женщина…

— …которую ты обманываешь, — подхватила распаленная супруга. — Остальным бабам говоришь правду?

— О чем ты, Оля?

— Когда тебя выперли из института, господин великий ученый, ты не сказал мне. Тебе было стыдно признаться. Я узнала об этом от других людей. А теперь узнаю и о твоих похождениях.

— Всё совсем не так.

— В чем я ошибаюсь?

— Это, — Антон беспомощно потряс фотографией, — это ничего не значит.

— Скажешь, кроме поцелуя между вами ничего не было? Вы, как пионеры, только подержались за ручку?

Шувалов опустил голову. Ему было мерзко и противно, стыд сжигал его. Он жалел о своей ненужной мимолетной связи, но изменить уже ничего не мог.

— Чего же ты молчишь? Продемонстрируй свои артистические способности. Ври! Обманывай! Я внимаю твоему таланту.

— Я не буду тебе врать, Оля. Не обманывал я и вчера… Поверь, я люблю только тебя.

— А как же Репина?

Шувалов долго молчал. Наконец, решился. Признание давалось ему с трудом.

— Я один раз… переночевал у нее. О чем очень жалею… Больше этого не повторится.

— Один раз переспал. Опять один раз. С каждой сотрудницей всего по разу! Какая мелочь! Разве это измена? Просто хобби бессовестного самца. Сколько же еще у тебя осталось неоприходованных коллег с накрашенными губками?

— А что у тебя делает Вербицкий? Почему он шляется к тебе? — неожиданно вспылил Антон и тут же раскаялся.

Невыразимая обида сочилась из женских глаз. Из тех самых огромных красивых любимых глаз, которые он вчера, как и все тело, покрывал бесконечными поцелуями.

— Потому что я… шлюха? — промолвила Ольга. — Ты это хотел услышать?

Она расплакалась и отвернулась. В дверях показался настороженный Саша. Шувалов не знал, что делать.

— Уходи отсюда. Уходи, — причитала сквозь всхлипы обиженная женщина. — Я не хочу тебя видеть!

Предупредительный Хисато Сатори встретил Антона Шувалова и Сергея Задорина в холле отеля «Националь».

— Просу, — любезно пригласил японец после чопорного приветствия.

Пока гости поднимались в самый роскошный номер отеля обходительный Сатори поинтересовался:

— Госпожа Репина не мозет прийти? Она занята?

— Занята, — ухватился за вежливую подсказку Шувалов. — И очень сожалеет об этом.

Задорин с укором посмотрел на старшего коллегу. «Обманывать не хорошо», — сказали его глаза. «А объяснять долго», — также взглядом ответил Шувалов. Не мог же он пересказать японцу сложный разговор с Еленой Репиной в ресторане, после которого она всячески избегала общения с ним. Вот и сегодня, с присущей ей прямотой, отказалась смотреть на результаты своей чудо-операции только потому, что не желала оказаться в одной компании с Антоном.

Они прошли мимо высокого зеркала. Шувалов мельком увидел свое отражение и вновь вспомнил об Ольге. Жена всегда заботилась о его внешнем виде, подбирала рубашки и галстуки, напоминала об осанке. В последнее время он был предоставлен самому себе. Это особенно чувствовалось в изысканной обстановке шикарного отеля.

Сатори с поклоном распахнул дверь в большой номер, обставленный в духе дворцовых музеев Екатерининской эпохи. Кейджи Танака стоял напротив окон, из которых открывался прекрасный вид на Кремль и Манежную площадь. Он с видимым удовольствием пожал руку Шувалову и Задорину. Прикосновение к протезу заинтриговало ученых. Искусственная ладонь была холоднее обычной, пальцы сжимались медленнее, четко фиксировали крепкое рукопожатие, а после того, как распрямлялись, Кейджи Танака еще некоторое время стоял с протянутой рукой.

— Я только учусь, — перевел слова довольного миллионера Сатори. — Не больно я вас сзимать?

— Крепко. Как сильный мужчина, — похвалил Шувалов.

— Я тренировать на нем. — Улыбающийся Танака указал на скромно стоявшего в углу Кабаяси, на лице которого еще сохранились следы тесного общения с русскими омоновцами. — Еще я уметь вот так.

Танака медленно захлопал в ладоши, с детским восторгом наблюдая за своими новыми руками.

— Никак не могу привыкать. Хочу все пробовать.

— Вы чувствуете себя хорошо? — спросил Шувалов. — Нет неприятных ощущений?

— Голова стала тязелее на десять грамм, — засмеялся японец. — Столько весят васи чипы? А есе надо всегда носить вот это. Как вам мой вид? Меня пускать с ним в самолет?

Танака повернулся кругом. Повязку на его лысом черепе прикрывала бейсболка. На спине красовался небольшой рюкзачок, в котором был упрятан компьютер с программным обеспечением, разработанным Сергеем Задориным. Нейрочип с помощью микроэлетродов, прикрепленных к нейронам мозга, получал команду и передавал ее в компьютер. Процессор обрабатывал информацию и транслировал сигнал на микросхемы, расположенные в протезах. В итоге искусственные руки двигались так, как хотел их хозяин.

— У нас нет компьютера меньших размеров, — оправдывался Задорин.

— О, это не проблема! Я дал задание, и мне специально разработать процессор под васу программу. Процессор будет маленький. Я его прятать в кулон, весать на шея, и рюкзак не нузен.

Антон Шувалов с затаенной гордостью наблюдал, как еще недавно беспомощный инвалид превратился в счастливого обладателя полноценных рук. Богатый японец совершил смелый поступок, доверился русскому ученому и предоставил свой мозг для экспериментальной операции. В результате фундаментальная научная разработка нашла удивительное применение на практике. И хотя чудо-протезы стоили дорого, десятки тысяч инвалидов по всему миру получили шанс вернуться к нормальной жизни.

Танака извинился перед Задориным и увел Шувалова в соседнюю комнату.

— Доктор Шувалов, я знать о ваших проблемах в Москве, — перевел Сатори слова Кейджи Танка. — Поэтому предлагаю вам работа в Японии. Вы будете заниматься нейронаука и получать достойные деньги.

— Спасибо за предложение, господин Танака. Я вынужден отказать.

— Посему? Мы сделать вам все условия для исследований. Я рекламировать вас. Вы будете иметь много клиентов. Вы станете самый богатый ученый.

— Спасибо, но деньги для меня не главное. Я хотел бы напомнить о нашем контракте.

— О, да-да. Я понимаю. Вы хотеть внести изменения и получить всю сумму кэш или на личный счет?

— Нет. Я прошу закупить оборудование согласно моему списку и отправить на указанный в контракте адрес.

— Но вы же там не работать? Вы не получать оплату. Вам нужны деньги!

— Я ничего не буду менять.

Мультимиллионер недоуменно смотрел на великого русского ученого, одетого в дешевый костюм и старые туфли. Он честно заработал два миллиона долларов и фактически отказывался от них.

— Вы не передумать?

— Нет.

— Я выполню контракт, — заверил Танака. — А сейчас, я хочу иметь фото, чтобы помнить о вас.

Выслушав искренние слова благодарности, Шувалов сфотографировался со счастливым пациентом и покинул шикарный номер. Фотосъемка напомнила ему о злополучной фотографии, которая окончательно разлучила его с женой. Ольга отказывалась с тех пор от любого разговора и не подпускала к сыну.

Спускаясь по широкой лестнице с вычурной позолотой на стенах и потолке, Задорин нетерпеливо спросил:

— Моя программа обработки нейросигнала успешно внедрена в практику. Мне хватит этого для кандидатской?

— Более чем, — рассеянно ответил Шувалов. — Дописывай. Я поддержу.

— Последняя глава будет посвящена нашему эксперименту. А вы напишете статью?

— Разве что для японского журнала. Здесь меня вряд ли опубликуют.

— Почему?

— С некоторых пор я стал героем криминальной хроники.

— Вы про наркологическую клинику? Но это же чушь!

— Журналисты так не считают. Они нашли пациентов, вернувшихся к наркотикам, и убедили их родственников подать судебные иски. Дима Стерьхов в панике, операции прекращены, я снова безработный, и чем всё это закончится, пока не ясно.

Он умолчал, что накануне его отловила дотошная журналистка. Она показала материалы своей беседы со Стерьховым и просила прокомментировать. Перепуганный главврач всячески стремился снять с себя вину. Стерьхов заявлял, что клиника проводила обычные процедуры по очистке организма, а над мозгом колдовал лично Шувалов. Теперь он понимает, что зря доверился человеку, которого выгнали с прежней работы за сомнительный эксперимент. Он оказался под впечатлением ученой степени Шувалова и думал, что тот способен принести пользу больным. Он ошибался, и надеется, что прокуратура при расследовании учтет его полное раскаяние.

— Что вы скажете в ответ? — спросила журналистка.

— Ничего. Кроме того, что я помогал людям.

— Так же, как и Людмиле Вербицкой?

Антон смерил взглядом бесцеремонную девицу с лезвиями вместо зрачков и ушел, ничего больше не сказав. Она все-таки вонзила ему в спину:

— Если я не поскуплюсь на эпитеты, вас арестуют!

— Приветствую, Юрий. Да заходи, не стой на пороге, — приветствовал Леонтьева министр Гриценко. Юрий Михайлович действительно замялся при входе в просторный министерский кабинет, решая, с какой стороны длинного стола ему присесть. Министр упростил эту задачу, махнув раскрытой ладонью: — Располагайся в кресле. Сейчас черкану резолюцию и присоединюсь.

«Разноса не будет», — понял директор Института нейронауки и опустился в мягкое кресло около окна.

— Знаешь, для чего я тебя пригласил? — поднявшись из-за стола, спросил Гриценко.

«Чтобы лично поздравить». После успешной операции над генералом Павловым репортажи о работе Института нейронауки несколько раз показывали центральные каналы.

— Я ученый, гадать не привык, — скромно ответил Леонтьев.

— И это правильно. — Скрипнуло кожаное кресло. Министр расположился напротив директора. — Во-первых, прими мои поздравления. Ты зря прибеднялся, сотрудники твои работать умеют.

— Не такие уж мы и богатые, — намекнул Леонтьев.

— Но-но, финансируешься ты без проволочек, я проверял. А на следующий год бюджет увеличим. Твой институт теперь на слуху у самого премьера, так что возражений не будет.

— Спасибо, Вадим Матвеевич.

— Но пригласил я тебя не за этим. Вот, смотри.

Министр взял со столика пульт и включил телевизор с DVD-проигрывателем. Зазвучала музыка, на экране появилась пара фигуристов.

— Это Ирина Новицкая и Алексей Соколов на чемпионате России. Короткая программа. Сейчас будет выброс.

Высокий партнер приподнял и с силой толкнул от себя легкую фигуристку. Было заметно, как он оступился. От этого оба потеряли равновесие. Соколов устоял, а девушка, неловко вращаясь в воздухе, утратила ориентацию и упала на спину. Камера выхватила крупным планом, как она затылком стукнулась о лед. Музыка стихла. Фигуристка не вставала. Выбежали люди и унесли ее.

— Ты, наверное, слышал об этом? — министр нажал кнопку паузы.

— Жена обожает фигурное катание. Она рассказывала, — вспомнил Леонтьев события месячной давности.

— Новицкая и Соколов наша лучшая пара, олимпийская надежда. После этой травмы Ира лежала в ЦИТО, Центральном институте травматологии и ортопедии. Видимых повреждений нет. Прошла курс реабилитации, ей разрешили приступить к тренировкам. И вот, что получается.

Гриценко снял паузу. Видео возобновилось. На льду опять были Соколов и Новицкая. Взволнованный партнер держал девушку. Новицкая старалась. Она очень старалась, но двигалась так неуклюже, словно несколько дней назад впервые вышла на лед.

— Что с ней?

— У Новицкой нарушилась координация движений. Врачи говорят, что омертвела часть тканей коры головного мозга. Они бессильны, а на носу Олимпиада. Что думаешь по этому поводу?

— Жалко девочку.

— Ты бы смог ее посмотреть?

— Я?

— Твой институт.

— В ЦИТО работают лучшие специалисты по спортивным травмам. Если уж они не смогли…

— Они кудесники по переломам, а ты по мозгам! С Павловым ведь справился.

— Это другое. Там очнулся человек — и все довольны. А здесь надо восстановить сто процентов прежних возможностей.

— Вот и займешься этим.

— Владимир Матвеевич, я думаю, существуют терапевтические методы, которые…

— Нет! Всё испробовали! — оборвал директора министр. — Скоро Олимпиада! Новицкая должна защищать честь страны! И это… Я уже пообещал. Надежда только на твою нейронауку. Вот телефон врача фигуристки. Свяжись с ним и согласуй дату обследования. Если что-то понадобится: приборы, препараты — олимпийский комитет обеспечит, они в курсе.

Леонтьев хмуро смотрел на застывшую картинку на экране. Со стоп-кадра улыбалась красивая и озорная девушка, которую знали пол страны — фигуристка Ирина Новицкая.

Теперь ему не требовалось спешить на работу, потому что работы не было. Богатый японец обрел новые руки и улетел в страну Восходящего Солнца. У Шувалова появилось время для раздумий. Научные проблемы отошли в сторону, в голову лезли самые разные мысли. В основном мрачные.

Почему, всё хорошее так скоротечно? Как только он достигает успеха, личная жизнь летит под откос. Его то упрашивают и заманивают, то угрожают и предают. Что бы он ни делал — жизнь преподносит неприятный сюрприз. Словно неведомая сила настойчиво выталкивает его из института, из семьи, из страны. Черт с ней, с работой! Наукой можно заниматься и Заграницей, но как восстановить семью? Кто подкинул Ольге фотографию и наплел ей небылицы? Кому это выгодно? Вербицкому? Может за всеми бедами стоит именно он?

Шувалов надолго задумался. Прикидывал и сопоставлял. Что-то в обвинительном заключении не срасталось.

Вербицкий, несомненно, рад занять его должность. Из него так и прет начальничья спесь. Но он не заинтересован в аресте Антона. Он хочет постичь его достижения, а порой прибегает к тайной помощи. Так было с генералом Павловым. Вот и сегодня Вербицкий звонил и просил о встрече. Шувалов вызывающе грубо отключил связь. Ему было неприятно общаться с тем, кто способствует разрушению его семьи.

А может надо встретиться и набить морду? За разрушенное счастье, за боль в глазах Саши, увидевшего ссору родителей, за свой мерзкий вопрос, на который любимая женщина, сорвавшись, назвала себя шлюхой. За нечестную фотографию, наконец!

Шувалов схватил трубку. Вербицкий ответил сразу.

— Я готов с тобой встретиться! — выпалил Антон.

— А ты в порядке? — усомнился Борис.

— В полном.

— Скандалить не будешь?

— Я только задам тебе вопросы.

— Ну, хорошо. А у меня к тебе дело.

— Тогда не буем тянуть.

— В час дня, ресторан «Елки-палки» около института.

— Вот и договорились.

В этом заведении с простой русской кухней сотрудники института нейронауки частенько отмечали какое-либо событие. Шувалов зашел в ресторан, когда Вербицкий уже занял один из угловых столиков. Первым желанием Антона было, схватить чугунок горячей каши со стола-телеги и надеть его на голову напыщенного Вербицкого.

— Ты обещал не скандалить, — напомнил Борис, угадав настроение бывшего коллеги.

— Я пришел сюда есть.

— Какое совпадение. У меня как раз обеденный перерыв.

Они сделали заказ озабоченной официантке, одетой в народный сарафан. Она быстро поставила между ними графин с клюквенным морсом. Алая жидкость подрагивала в высоких стаканах, когда каждый пригубил напиток.

— Спасибо тебе за помощь в деле Павлова, — глядя поверх очков, произнес Борис.

— Не за что.

— Благодаря тебе, всё завершилось удачно.

— Это было везение.

— Везет всегда умным и смелым. Таким, как мы.

— А тебе спасибо за то, что не забываешь мою семью.

Вербицкий откинулся на спинку стула, оценивая язвительную интонацию собеседника.

— Я помогаю Ольге, если она попросит.

— И какие просьбы поступают от одинокой женщины?

— По-моему, обсуждать этот вопрос без ее присутствия некорректно.

— Ты умеешь быть благородным, когда тебе выгодно.

Официантка принесла суп с фрикадельками.

— Давай поедим, — предложил Борис. — Мозг сытого человека функционирует эффективнее.

— Не всегда.

— Научные споры у нас получаются лучше. — Борис позволил себе сдержанно улыбнуться и взялся за ложку.

Антон ел суп, чувствуя, как злость и раздражение уступают место унылой апатии. Перед ним сидел успешный, довольный жизнью человек, контролирующий свои эмоции. Он перешел Антону дорогу, испортил ему жизнь, но чья вина здесь больше? Кто изменял жене и ругался с начальством? Кто в нарушении всех инструкций брался за рискованные эксперименты, отдавая себе отчет, что они могут обернуться трагедией? Успехи в работе Антона всегда чередовались с непониманием коллег и выговорами начальства. Но сейчас он расшатал лодку своей жизни так сильно, что вода, перехлынувшая через борт, грозит отправить ее на дно.

А может, ему пора причалить к другому берегу и начать новую жизнь?

Шувалов отставил недоеденный суп и, глядя на тонкие пальцы собеседника, расправляющиеся с едой, спросил:

— Если ты такой правильный и вежливый, то почему следишь за мной?

— Я? — на лице Вербицкого застыло недоумение.

— Ты сфотографировал меня с Репиной в машине.

— Я не занимаюсь подобными вещами.

— Это было около института, ты проходил рядом.

Вербицкий вытер губы, скомкал салфетку.

— Припоминаю… Я, кажется, видел вас.

— А потом отнес снимок Ольге.

— Ах, ты про это! Прощальный поцелуйчик.

— Вспомнил?

— Антон, я видел снимок, но я вас не фотографировал, — спокойно ответил Вербицкий.

— Где ты его видел?

— Мне показала Ольга.

— Не верю! Она не будет показывать каждому встречному!

— А другу?

Возникла пауза. Шувалов с сомнением покачал головой.

— Только ты ей мог наплести небылицы про меня и Репину.

— Постой. Тебе Ольга не сказала, откуда у нее этот снимок?

— Я не спрашивал. И так ясно. От тебя!

— Нет. Ты ошибаешься, но я могу сказать правду. — Его глаза сузились в высокомерной улыбке. — Не знаю, понравится ли она тебе.

Шувалов вдруг понял, что во время разговора Вербицкий вел себя совершенно естественно. Ему не приходилось юлить и изворачиваться, и даже сарказм в его голосе являлся привычной реакцией на неловкие вопросы. А если так, значит, Вербицкий не врет.

— Говори, — потребовал Антон.

Борис переменился в лице и пугливо взглянул по сторонам, словно опасался слежки.

Убедившись, что никто за ними не наблюдает, Борис Вербицкий наклонился к бывшему коллеге и понизил голос.

— Я отвечу на вопрос о фотографии. Но сначала выслушай меня.

— О чем? — уточнил Шувалов.

— Я же не просто так пришел на встречу. Есть дело, важное для нашего института.

— Для вашего института.

— Шувалов, что было, то было. Мы все тебя помним и ценим.

— Премного благодарен. Портрет с траурной лентой еще не повесили?

— Давай говорить серьезно. Как ты относишься к фигурному катанию?

— Формируете институтскую сборную?

— Бери выше. Тебе же приятно, когда наша страна завоевывает олимпийские медали?

— Вот здесь я точно не смогу помочь. Мама с папой в детстве отправили на факультатив по физике, а не на каток.

— Можешь. Как никто другой. Проблема в следующем. Фигуристка Ирина Новицкая получила травму головы. Обычные методы оказались безуспешными, требуется вмешательство ученых.

— Я вижу перед собой прекрасный образец российского ученого.

Вербицкий выдержал прямой нелицеприятный взгляд Шувалова и спокойно согласился:

— Это так. Я тоже. Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше. Ты поможешь мне?

— Ты обещал рассказать про фотографию.

— Я расскажу. Но сначала ответь ты. По большому счету речь идет о помощи нашей стране. Ирина Новицкая реальная претендентка на медали.

Шувалов краем уха слышал о травме фигуристки. Время от времени о ее состоянии сообщали центральные телеканалы, которые в режиме нон-стоп смотрели родители-пенсионеры. Ему неприятно было общаться с Вербицким, тем более ему помогать, но разобраться в своих семейных проблемах было гораздо важнее.

— Что с ней?

Борис наклонился и извлек из портфеля объемную зеленую папку.

— Мы уже провели тщательное обследование. Здесь наши данные и врачей из ЦИТО.

— У тебя есть идеи? — спросил Антон, принимая папку.

Вербицкий отрицательно покачал головой.

— В таких случаях грандиозным успехом считается, поставить человека на ноги. А от меня требуют сделать олимпийскую чемпионку.

— Я посмотрю.

— Только прошу тебя, дело срочное. — Вербицкий хлопнул ладонями и опустил взгляд на давно принесенные официанткой тарелки. — Пора браться за второе. Остынет.

— Фотография! — напомнил Антон.

— Угу, — Борис уже жевал. — Ее принесла следователь, Петровская.

— Кому?

— Ольге, на квартиру. Она рассказала, что у следствия новая версия. Ты действительно спасал Люду, и даже спас. Но Репина из-за ревности ее убила.

— Репина? Из-за ревности?

— Ну, да. Она влюблена в тебя, ты тащишься от Люды, вот она и устраняет конкурентку. А фотография — это доказательство, что она своего добилась.

— Чушь! Репина не могла этого сделать!

— Не факт. Пока ты звонил мне, она единственная находилась рядом с моей очнувшейся женой. Почему Люда так быстро скончалась, ведь ты вернул ее из небытия?

— В тот момент я не всё учел. Я допустил ошибку. Я должен объяснить следователю.

— Чего ты добиваешься, Шувалов? — Вербицкий отвлекся от еды и махнул салфеткой по жирным губам. — С тебя сняли обвинения. Теперь в тяжком преступлении обвиняют другого человека. Чего ты хочешь добиться своим упрямством?

— Репина не виновата.

— Да черт с ней, Репиной! Пусть хоть кто-то ответит за то, что Люды больше нет!

— Если и отвечать, то мне!

Шувалов вскочил, подхватил куртку и выбежал из ресторана.

— Папку забыл! — крикнул вдогонку Вербицкий и с досады опрокинул стакан с морсом. Красная густая жидкость впитывалась в пеструю салфетку и темнела.

Центральные улицы бились в конвульсиях. Неправильно припаркованные машины, как застарелые тромбы, мешали потоку. Антон Шувалов бесцельно вел автомобиль, на интуитивном уровне выбирая направление, где намечалось хоть какое-нибудь движение. Трогался он с опозданием. Иногда ему сигналили и даже вертели пальцем у виска. Но Антон не замечал неприличных жестов.

«Кто ты такая, Алла Николаевна Петровская? Как ты оказалась на моем пути и чего добиваешься? Ты вечно подчеркивала, что работаешь в прокуратуре, но ни разу не предъявила удостоверения. Ты угрожала арестом, давила на родственников и в то же время давала спасительные советы. Ты делал мне больно, и показывала лекарство от боли. Ты прячешься за скрытым телефонным номером и появляешься, когда захочешь. Какую игру ты ведешь?»

Вопросы требовали немедленных ответов. Пытливый мозг ученого не мог ждать и выбирал кратчайший путь к цели. Чем труднее загадка, тем желаннее победа. Шувалов не боялся опасных экспериментов, поэтому не удивился, когда обнаружил, что подсознательные действия вывели его на нужное направление. Вскоре он подъехал к дому Петровской.

На прошлой неделе она вызвала его сюда в воскресенье. Она объяснила свою прихоть выходным днем, а также тем, что ей претит протоколировать беседу в официальной обстановке. Тогда их разговор больше напоминал встречу старых знакомых, расставшихся из-за досадной ошибки и желающих ее забыть. Перовская забыла о своей должности. Она вела себя как женщина, которая хочет понравиться мужчине и даже его обольстить. Ей удалось продвинуться к намеченной цели. Вечернее платье с разрезом на бедре и глубоким декольте, бокал рубинового вина, манящий взгляд из-под опущенных ресниц, легкие прикосновения, обольстительный голос возымели свое действие на мужчину, измученного воздержанием. Когда Антон понял, что может сорваться, он ушел не оглядываясь.

Он не видел всю степень безнадежного отчаяния в женских глазах, провожавших его из-за шторы. Тем более он не заметил, как внутренняя боль сменилась злостью, направленной в его спину.

— А вот и я, — развязно представился Шувалов, опершись о дверной косяк перед раскрывшейся дверью. — Я только что из прокуратуры. Там о вас ничего не знают.

Недоумение в глазах Петровской сменилось тревогой. Она метнула косой взгляд ему за плечо, убедилась, что он один, и сделала приглашающий жест.

— Заходите.

Шувалов протопал вслед за женщиной, одетой в джинсы со стразами с заниженной талией и обтягивающий топ. В ушах и на запястьях подрагивало что-то вычурно-блестящее. В молодежной одежде и без очков Петровская показалась Шувалову значительно моложе. Она прошла вглубь единственной жилой комнаты, включила бра над диваном и развернулась. Ее руки были переплетены на груди.

— Зачем вы туда поехали?

— За правдой.

— Прокуратура не то место, где ее можно найти.

— Я в этом убедился. Поэтому я здесь. — Они стояли друг напротив друга в противоположных углах комнаты, как боксеры на ринге.

— Какая правда вам нужна? — процедила напряженная женщина.

— Почему вы пытаетесь свалить вину на Репину?

— Вам ее жалко? — Петровская выждала паузу и снисходительно покачала головой. — Ах, простите, забыла. Вы ее любите.

— Я люблю справедливость. И ненавижу, когда обливают грязью моих друзей!

— Вы слишком много думаете о других, Шувалов. А между тем, вас выгнали с одной работы потом с другой. И там, и там у вас серьезные неприятности с правоохранительными органами. И никакой поддержки. Вас даже жена выгнала.

— Не лезьте в мою семью! Зачем вы принесли Ольге фотографию?

— За всё в жизни приходится платить. Даже за мимолетные увлечения.

— Вы следили за мной. Кто вы такая?

— Ну, наконец-то, я услышала главный вопрос. — Перовская картинно всплеснула руками. — А то уж подумала, что имею дело не с выдающимся ученым, а с вульгарным неврастеником.

— А с кем сейчас общаюсь я? С больной психопаткой?

— Не будем грубить. Хотя… каждый из нас при определенных обстоятельствах может превратиться в психопата. Вот вы, Шувалов, не замечаете за собой никаких изменений? У вас крепкий сон? Вы по-прежнему думаете только о науке? Когда рушится привычная жизнь, человек меняется. И далеко не в лучшую сторону.

— Мою жизнь вам не разрушить.

— А разве она уже не в руинах?

— Кто вы, госпожа Петровская?

Женщина прошла по комнате. Шувалов следил за ней, ожидая подвоха.

— Хотите выпить? У меня неплохой бурбон, — предложила Петровская, достала из шкафа початую бутылку «Джек Дениелса» и два низких стакана. — Вам со льдом?

— Вы ответите на вопрос?

— А я люблю со льдом. Сейчас принесу из холодильника. — Проходя мимо Шувалова, женщина миролюбиво указала на диван. — Да вы располагайтесь. Раз уж пришли — поболтаем.

Антон расстегнул куртку, присел, но брать из рук вернувшейся хозяйки протянутый бокал отказался. Петровская поставила его на низкий круглый столик, уселась в противоположном углу дивана и пригубила напиток.

— Желаете знать правду. Ну, что ж. Я жена Ника Наумова.

— Николая? Который работал у нас в институте и эмигрировал в США? — удивленно переспросил Антон.

— Он самый. Но пару лет назад мы с ним развелись.

— Николай мне звонил, несколько раз.

— Я знаю. И знаю о его предложениях.

— Вы с ним общаетесь?

— Еще как!

— В каком смысле?

— Мы с ним заодно.

— Что это значит?

— У нас одна цель. От которой мы не можем отказаться.

— Какая?

— Еще не догадались? Он прав, за границами формул ученые — как дети.

— Договаривайте.

— Я прилетела в Москву, чтобы переманить вас в США.

— Это он меня зовет, а вы…

— Я создаю трудности. Порчу вам жизнь.

— Что?!

— Когда я приехала, не знала с чего начать, но вы сами подкинули повод. Людмила Вербицкая — печальный случай. Я вовремя о нем узнала, достала прокурорскую форму и заявилась в ваш институт. Напугать старичка Леонтьева не составило труда. Он так дрожал за свое место. — Алла усмехнулась и залпом допила бурбон. Ее взгляд налился холодом. — Это я вынудила начальство уволить вас с позором! Это я капала на мозги вашей жене, что вы спали с Людочкой! Это я добилась того, что вы остались без семьи и работы!

— Ах, ты дрянь! — Антон вскочил с места.

Петровская поднялась и загородилась пустым стаканом.

— Я лишь воспользовалась ситуацией, а создал ее ты! Вербицкая целиком на твоей совести! — С минуту они с ненавистью смотрели друг на друга, пока Антон не опустил взгляд. — Вот так-то. Разум важнее чувств. Нервы надо беречь. Кстати, thanks, что перешел на «ты». В прошлый раз нам это так и не удалось. Ты сбежал. Как мальчишка!

Она громко рассмеялась, плеснула себе бурбона и сделала большой глоток. Глаза по-кошачьи сузились, губы загадочно изрекли:

— Я думаю, наше знакомство будет долгим.

— Ты с самого начала только прикидывалась следователем.

— Чтобы изменить твою жизнь, Шувалов. Изменить в лучшую сторону. Почему ты не послушался Николая? Он сделал тебе отличное предложение!

— Теперь я понимаю, почему ты советовала мне свалить подальше.

— Да! Но ты уперся! Что тебе не понравилось? Большие деньги за любимую работу в лучшем институте! Что тебе еще надо?

— А тебе? Почему ты так стараешься?

— Я и не собираюсь скрывать. За твои мозги, которые будут работать там, а не здесь, мне заплатят! И заплатят приличную сумму, без которой я не могу обойтись.

— Ради денег ты портила мне жизнь.

— Я ненавязчиво намекала: здесь тебе плохо, а там будет хорошо. И это правда! Это очевидная истина для всех, кроме тебя!

— Истина в том, что я не хочу никуда уезжать.

— Зря. — Она вновь выпила. — Разве ты не понял, что я не отступлюсь? Вижу, что не понял. Тогда я продолжу… Ты быстро нашел новую работу и подписал контракт с японцем. К тому времени я уже хорошо знала тебя и могла просчитать. Я поняла, пока эксперимент с японцем не закончится, тебя не свернут с пути даже золотые горы. Ты, как одержимый бросились к новой великой цели ради науки. Мне пришлось ждать. Я ждала и готовила новый удар. Опаснее и сильнее предыдущего.

— Какой еще удар? Обвинения в убийстве мало?

— Мало. Тем более это был блеф. Прокуратура не стала возбуждать дело. Они сочли это несчастным случаем на реке. Но ты дал мне новый повод. Ты экспериментировал с наркоманами.

— Я лечил их.

— Верю. Но что из этого? Ты делаешь то, что никто не делает. Ты копаешься в наших мозгах, а это всегда пугало обывателей. Ты сам соорудил себе очередную гильотину! Дальше просто. Я подобрала фактики и подкинула их под нужным соусом продажной журналистке. Я подгадала момент, когда японец приедет в Москву. Я хотела не только облить тебя грязью, но и сорвать эксперимент с японцем! И это мне почти удалось.

— Ты — мерзкая тварь!

— Ой, ой, ой! А я думала, что общаюсь с интеллигентным человеком. Ты же хотел правду. Давай выпьем за правду.

Антон схватил стакан и судорожно глотнул. То, что он слышал, мешало ему дышать. Волны злости убаюкивались бессилием что-либо исправить.

— А фотография, на которой я с Репиной? Ольге ее принесла ты?

— Ну, конечно.

— Хитрая бестия!

— Thanks за комплимент. А ты считаешь себя ангелом. Как и все мужики. Ну-ну. А я не тянула тебя под юбку к Людочке или в постель к Репиной. Это твое решение! Через любовь к жене перешагнула твоя похоть! Я тут ни при чем!

Шувалов горько усмехнулся. Его кололи иголки едва сдерживаемой ярости.

— И это всё, вся твоя мерзость, ради моего отъезда?

— А что тебя здесь держит? Закрытые двери института? Разбитая семья? Над тобой висит реальное уголовное преследование. Твой дружок Стерьхов всё валит на тебя. От тебя отвернулись все, даже Репина. Вербицкий тебя использует, а Задорин лишь хочет с твоей помощью защитить диссертацию. Ты здесь лишний!

Шувалов не знал, что ответить, а Петровская безжалостно подкидывала новые дрова в топку его пылающего разочарования.

— Тебя не подпускают к науке. Твой мозг бездействует. В хороших условиях ты мог бы работать в десять раз эффективнее! Думаешь, я не знаю про твоего отца? Но из Бостона ты смог бы ему помочь гораздо лучше, чем сейчас в этих обстоятельствах. Мы с Наумовым предлагаем тебе удивительный вариант. Ты только согласись, и всем будет хорошо. Всем! Понимаешь?!

Она ждала его реакции, но он молчал. Петровская всплеснула руками.

— Да черт с ним, с Наумовым! Он бездарь! А ты…

Она подошла, дотронулась до его руки, провела ладонью по предплечью. Голос приобрел нежные ноты.

— Антон, думаешь, мне было приятно этим заниматься? Я же видела, как ты страдал, мучился, но я не могла отступить. Обстоятельства сильнее меня. Ты это поймешь. Потом. И простишь. — Она заискивающе смотрела снизу вверх. — Антон, ты мне нравишься. Я предлагаю поехать вместе. На первых порах я помогу тебе во всем. Я молодая, не глупая, и знаю, как жить в Америке. Я огражу тебя от бытовых хлопот. Ты будешь заниматься любимой наукой, и зарабатывать деньги. На Западе тебя ждет успех, а может, и всемирная слава. Я буду с тобой, сколько ты захочешь. Прикажешь уйти — я уйду. Решайся Антон. Одно твое слово — и я всё организую. Через неделю мы будем в Штатах.

Глаза Антона расширились. На него вызывающе смотрела дерзкая девушка с черными короткими волосами.

— Мое настоящее имя, Алиса. Я подружка Задорина.

— Алиса, — пролепетал потрясенный Антон. Он вспомнил, как Сергей не раз хвастался, что познакомился с девушкой, которая прекрасно его понимает. Она может слушать часами и интересуется всем, что происходит на работе. — Так вот в чем дело.

— Маленькая женская хитрость.

— Ты пользовалась Задориным, играла с ним… Но он же в тебя по-настоящему влюблен!

— Первый вздох любви — последний вздох мудрости. Я не виновата, что мужики теряют голову от прикосновения к податливому телу.

— Ты циничная женщина.

— Я целеустремленная. И поверь, у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда.

— Только не у меня!

Шувалов отдернул, случайно коснувшись парика, который повторял прическу его жены.

— Ты выбрала каштановый цвет специально?

— Догадливый. Я не оставляла надежду понравиться тебе. Мужчины всегда уходят к тем, кто похож на их прежнюю любовь. Жаль, что ты не клюнул. Было бы много проще.

— Ну, что же, благодарю за разъяснения. — Шувалов попятился. — Теперь мне есть, что рассказать Леонтьеву и Репиной. Раз никакого официального дела о смерти Людмилы Вербицкой нет, я — свободный человек.

— Это пока нет. — Алиса перегородила Антону путь. — Неужели ты не понимаешь, что я спасла тебя! Вербицкий считал меня работником прокуратуры, и все показания давал мне. Как только он узнает про обман, он напишет новое официальное заявление, и дело возобновится.

— Теперь мне это не страшно. Есть официальное заключение о смерти Людмилы.

— Вербицкий наплетет такого тумана! Он воспользуется твоей же теорией, что смерть мозга — это процесс, который еще не закончился, когда ты своими топорными действиями ее убил. Он заявит, что ты сделал это умышленно.

— Я не боюсь этого. Я докажу свою невиновность.

— Возможно. И перед кем ты будешь распинаться? Перед человеком, который спит с твоей женой?

— Не говори так.

— А ты разве не знал? Ах, да, у вас состоялось временное примирение, и она, наверное, поклялась тебе в верности. Но тебе невдомек, что было потом.

— Я знаю цену твоим словам. Алла, Алиса, следователь. Кто ты еще?!

— Это было раньше, а сейчас у нас вечер правды. Правда — это не мягкий диван, на котором можно расслабиться, это подушка, набитая иголками. Они ранят. А некоторые из них ядовитые.

— Замолчи! Я больше не буду тебя слушать!

— Не слушай. Ты посмотри. — Алиса включила ноутбук, стоявший на столе. — В тот день, когда я принесла твоей жене фотографию с поцелуем Репиной, я решила дождаться ее реакции и осталась у твоего дома. Я сидела в машине и ждала. При мне был фотоаппарат. Вот, смотри. Это ты возвращаешься с сыном. Вы счастливы. Обрати внимание на время в нижнем углу. Спустя полчаса ты выходишь из дома. На тебе нет лица. Тебя снова выгнали. Я победила! Но я не стала уезжать сразу вслед за тобой. Я чувствовала, что произойдет что-то еще. Обиженной женщине надо излить душу. Но у Ольги нет психотерапевта. У нее есть Вербицкий. Этакий добрый отзывчивый приятель. Вот он. Входит в подъезд. Она его позвала. Что было в квартире, я не знаю, но догадываюсь. Сначала слезы на мужской груди, его поглаживания по спине, слова успокоения. Потом его руки становятся все чувственней, объятия крепче, касание щеками. И вот ее ладони на его шее.

— Хватит! Не выдумывай!

— Ладно. Тогда посмотри следующие фотографии. Вот гаснет свет в твоих окнах, а Вербицкий еще не выходил. Я ждала долго, но была вознаграждена. Вербицкий вышел от твоей жены только утром. Смотри на дату и время! Смотри! И думай! Не тешь себя наивными сказочками. Женщина позвала мужчину, чтобы утешиться. Чтобы отомстить тебе! И Вербицкий ей в этом помог. Посмотри на его довольную физиономию. Он одержал еще одну победу над тобой!

Антон в беспомощной ярости захлопнул ноутбук. Петровская разлила бурбон и молча протянула стакан Шувалову. Они выпили. Антон опустился на диван. Алиса говорила прямо:

— Сейчас я могла бы сесть рядом с тобой и начать утешать. Ведь ты же хочешь этого, как и все обиженные мальчики. Я бы шептала какую-нибудь бессмыслицу: забудь, ты достоин лучшего, и ненавязчиво гладила тебя. Мужской организм примитивен, я сумела бы отключить твои мозги и сделать тебе приятное. Но я не буду этого делать, Антон. Потому что ты действительно достоин лучшего. Большего, чем пьяные торопливые ласки.

Шувалов смотрел на нее и видел совсем другую женщину. Не строгого работника прокуратуры, не циничную интриганку, а пылкую красивую девушку с упрятанным в глубине глаз страданием.

— Ты гений! — убежденно твердила она. — Твой мозг должен служить людям. А человечество не ограничивается стенами института, из которого тебя выгнали, или этим огромным городом. Посмотри на мир шире. Здесь тебя предали и растоптали, а там ждут и верят. Ты должен уехать, чтобы возродиться.

Ее слова текли плавно и ласково, словно убаюкивали. Его эмоции сглаживались, а мысли приходили в порядок.

— Я согласен, — неожиданно решил он. — Я уеду отсюда.

— Вот и хорошо. Thank you very much!

— Можешь говорить по-русски. Мы еще не в Америке.

— Что ты понимаешь? — скривилась Петровская. — Такими словами, как наше родное «спасибо», я просто так не разбрасываюсь. Даже не помню, кому и когда его говорила в последний раз. — Она встрепенулась и перешла на деловой тон. — Формальности с переездом я утрясу. Ни о чем не беспокойся.

— Но прежде я хочу возродить свое честное имя. Хотя бы перед родителями. Чтобы Саша, если когда-нибудь поинтересуется, знал…

— И в этом я тебе помогу. С помощью тех же журналистов. Только дай слово, что ты принял окончательное решение.

— Даю. Я перееду в Бостон.

Ольга Шувалова подошла к окну. Вертикальные офисные жалюзи висели под наклоном к раме. Она тайком посмотрела между широких полосок. «Форд фокус», как и вчера, стоял на прежнем месте. За полупрозрачным стеклом автомобиля угадывалось лицо водителя. Он глядел вверх на третий этаж в освещенные окна ее отдела. Ольга отшатнулась.

— Шувалова, тебя ждать? — бросила с порога приятельница Оксана. Рабочее время закончилось, коллеги по работе дружно покидали отдел.

— Иди-иди, я чуть задержусь. — Ольга сделала вид, что ухаживает за цветком, стоящим на подоконнике.

Вчера в компании Оксаны она прошла мимо «форда». Она заметила Антона, сидевшего в машине, но не подала виду. Сердце сжалось, спина окаменела, ноги замедлили шаг. Она боялась встречи и надеялась на нее. Холодная гордость и всепрощающая слабость раскалывали ее душу. Но Антон не окликнул ее. Возможно сегодня, когда она будет одна, он окажется смелее.

Женщина отошла к зеркалу, подкрасила губы, расчесала волосы. Из нижнего ящика стола был извлечен флакончик с остатками духов. Ему нравился этот запах. Накинув пальто, она выключила свет, но не решилась сразу выйти. Ольга вернулась к окну. Теперь можно было не прятаться, и она стояла по центру. Ее широко открытые глаза смотрели вниз и чувствовали, что в этот миг из-за стекла машины на нее глядит человек, без которого долгие годы она не мыслила свое существование.

Неожиданно она заметила, как к «форду» подошел мужчина и бесцеремонно распахнул дверцу. Она узнала его. Горечь стыда горячей волной окатила истерзанное сердце.

Через минуту мужчины ожесточенно спорили. Издалека они напоминали на клокочущих петухов, сошедшихся в непримиримой схватке. Ольга спустилась к выходу и пошла в обход здания, дальней дорогой, лишь бы не проходить мимо. Ее пальцы сжимали платок, которым быстро намок от слез.

На плите булькал недоваренный суп, грозясь перелиться через край кастрюли, из крана текла вода на недомытые овощи. Ольга Шувалова сжимала в мокрой руке телефонную трубку. Ей только что позвонила Валентина Федоровна Рашникова. Вездесущая ассистентка Леонтьева огорошила новостью:

— Антон подал документы на визу. Он уезжает работать заграницу.

— Зачем? — растерянно откликнулась Ольга.

— Не зачем он уезжает, а от чего? Об этом надо думать.

— Я… мы с ним в последнее время…

— Да всё я про вас знаю! Поэтому и звоню. Ведь тебе он не скажет.

— Не говорил.

— А уезжает он, Оля, от разбитой семьи и неустроенной работы. Но если на работу я еще хоть как-то могу повлиять, то вот насчет семьи я бессильна. — Рашникова выдержала паузу, не дождалась ответа и возмутилась: — Что ты молчишь? Ведь надо же что-то делать!

— Я пыталась.

— И про твои попытки я наслышана. Вербицкий известный хвастун.

— При чем тут Вербицкий? Как вы со мной разговариваете?!

— Прямо я с тобой говорю. По-дружески. Если Шувалов надумал уехать, значит, невмоготу ему стало. Тошно ему здесь.

— Мне тоже не сладко.

— Хватит! Некогда сейчас ругаться. Ты лучше о сыне подумай. Как мальчик без отца будет расти?

— А Антон… Он надолго уезжает?

— Оленька, милая, да что ж ты всё не о том думаешь. Не должен Шувалов уезжать. Надо сделать так, чтобы он остался! Переступи ты через гордыню. Сделай шаг навстречу. Он же не обычный мужик, а ученый от бога. Его голова занята такими проблемами, что по достоинству оценить его идеи могут всего несколько человек в мире. Если он забывает о цветах или комплиментах, это еще не значит, что он тебя не любит.

— Какие уж тут комплименты. Он может сутками меня не замечать. Порой он рядом, а на самом деле где-то очень далеко.

— А будет еще дальше, если ты ничего не сделаешь. Скажи честно: ты хочешь, чтобы он к тебе вернулся?

Ольга замялась, потом выдохнула:

— Хочу.

— Так чего же ты сидишь?

— Я, — Ольга хотела сказать, что она совсем не сидит, а стоит, и стоит не без дела, а готовит обед сразу на два выходных дня, но слова показались столь мелкими и никчемными, что она поперхнулась и тихо повторила: — Я хочу, чтобы мы были вместе.

Валентина Федоровна, которую Ольга видела всего раз, посоветовала действовать немедленно и пожелала удачи. Ольга потерянно осмысливала разговор, пока суп с шипением не перехлестнул на плиту. Женщина засуетилась, прибралась и пошла к сыну.

— Саша. Мы сейчас поедем в гости к дедушке Виктору и бабушке Маше.

Сын внимательно посмотрел на нее.

— А там б-будет, п-папа?

Ольга пригладила светло-русые волосы мальчика, улыбнулась.

— Какой же ты у нас хороший.

Услышав радостное «у нас», Саша не стал повторять вопрос.

Около подъезда свекрови Ольга Шувалова увидела знакомый «форд». Ее сердце заколотилось сильнее прежнего. Антон здесь. Что она скажет ему? Как он посмотрит? Надо ли извиняться, или мужчина догадается это сделать первым? А если он не захочет говорить с ней?

— М-мама, ты д-делаешь мне б-больно.

Ольга не заметила, как стиснула ладошку сына.

— Извини. — Она отпустила детскую руку и неожиданно спросила: — Как я выгляжу? Я тебе нравлюсь?

Она отстранилась, чтобы сын лучше рассмотрел ее. Ей требовалось проверить себя в мужских глазах. Саша пробежал снизу вверх оценивающим взглядом и серьезно кивнул.

— Ты самая к-красивая.

Ольга приободрилась и смело вошла в подъезд.

Чистый воздух обжигал холодом, под ногами поскрипывал свежий снег. Но еще больший холод источал ледяной взгляд из-под узких очков.

— Ты должен с ней развестись! — Вербицкий назначил встречу в середине дня в парке рядом с институтом. Он отошел вглубь аллеи и резко развернулся, вызывающе перегородив путь.

— Это наше дело. Мое и Ольги! — Шувалов согласился встретиться, потому что хотел срочно попасть в лабораторию вместе с сыном. Он нащупал способ, как избавить Сашу от заикания. Но путь в родную Семерку без согласия Вербицкого ему был закрыт. Тайное ночное похождение исключалось, ребенок не должен испытывать стресс.

— Ольга уже давно не твоя. Подай на развод и уезжай. Ты ей не нужен! Ни ей, ни Саше!

— Я сам решу, как мне поступить!

— Послушай, Шувалов. Зачем тебе Ольга? Для тебя на первом месте наука. И на втором, и на пятнадцатом! Так и занимайся ею! Тебе не нужна семья. У тебя нет времени, чтобы поиграть с сыном. Ты занимаешься высокими материями, ты заботишься обо всем человечестве, забывая про тех, кто рядом. Пусть твое имя войдет в учебники, но им нужен земной человек. Оставь их. Разведись, откажись от сына.

— Что?! Ты хочешь забрать у меня и сына?

— Так будет лучше. Они ничего не потеряют. Я тоже завлаб, как и ты когда-то, а теперь еще и доктор наук. Присвоили на днях по совокупности заслуг, — с деланным равнодушием пояснил Вербицкий. — Только я более практичный, чем ты. Не ругаюсь с начальством, не плюю против ветра и больше заработаю. Я больше им дам! И денег, и времени!

— Не трогай моего сына!

Вербицкий медленно покачал головой.

— Я признаюсь тебе в самом сокровенном. У меня есть проблемы со здоровьем… У меня не может быть детей. А я хочу их иметь! Вот ты. Тебе всё само плыло в руки: умная женщина, работа, ребенок — но ты этого не ценил! А я ценить буду! Я сделаю их жизнь удобнее и комфортнее. Саша привыкнет. Он обретет нового папу. Только ты исчезни и не напоминай о себе!

— Ах, вот, как далеко простираются твои планы. Одной Ольги тебе мало. Тебе подавай всё, что я создал. Разом! Без остатка!

— Ну, что тебе стоит начать новую жизнь в новом месте? Перед тобой расстилают ковровую дорожку, у тебя будет слава и деньги. А бабу ты найдешь. Они падки на известных и богатых. Она тебе родит нового сосунка, который не заикается, и ты ничего не потеряешь.

— Заткнись!

— Так мы договоримся по-хорошему?

— Нет!

— Тогда будем по-плохому. — Глаза Вербицкого налились свинцом. — Ты, видимо, хочешь, чтобы у твоего ребенка был отец уголовник. Ты забыл про мое заявление? Одна моя подпись — и тебя посадят за умышленное убийство. У меня уже есть свидетель. Я заверну диссертацию Задорина, если он не встанет на мою сторону. Ты получишь немалый срок. Ты считаешь, так будет лучше для Саши и для тебя? Ты испортишь ему жизнь, испортишь свою научную карьеру, а Ольга уже давно от тебя отвернулась!

— Это неправда.

— Правда, Шувалов, правда. У тебя нет выбора. Или ты уходишь с моего пути, или я тебя раздавлю!

На встрече, как обычно, настояла она, и тут же примчалась к его дому. Ни о каком вечере или завтрашнем дне она и слышать не хотела.

Спустившись по звонку во двор, Антон убедился, что Перовская настроена категорично. Она через силу сдерживала себя.

— Шувалов, ты срываешь договоренности. Это недопустимо! Виза у тебя на руках уже две недели, и каждый день ты откладываешь отлет.

— У меня сын, мне надо ему помочь.

— Как будто ребенок есть у тебя одного! — все-таки сорвалась Петровская.

Женщина отвернулась, закопошилась в дамской сумочке, а когда посмотрела вновь, ее взгляд был как обычно холоден и целеустремлен. Теперь она диктовала как начальник подчиненному.

— Я взяла билеты на послезавтра. Тебе и мне.

— Послезавтра, — оторопел Антон.

— Улетаем утром. Рейс до Нью-Йорка, пересадка в Бостон, а там нас встретит Борис.

— Но зачем так спешить?

— Я не могу больше ждать. Не могу!

— Еще хотя бы неделю, чтобы я успел…

— Нет, Шувалов. Хватит! — отрезала Алиса. Она, наконец, уняла вспышку ярости и уже спокойнее продолжила: — С тех пор, как ты дал слово, я только и делаю, что иду у тебя на поводу. Организовала статьи в твою защиту, восстановила твое честное имя, дала время, чтобы ты собрался и распрощался, а у тебя отговорка за отговоркой.

— Меня шантажировал Вербицкий. Я был вынужден ему помогать.

— И зря! Его угрозы ничего не стоят. Он — пустышка!

— Раньше ты утверждала другое.

— Раньше… — Петровская скривилась. — Раньше было много ненужных сложностей. Я надеюсь, теперь мы одна команда?

Алиса буравила его глазами-сверлами.

— Жизнь покажет, — уклончиво ответил он.

— Вот тебе противоядие от нападок Вербицкого.

Она сунула руку в карман и швырнула Антону голубую флешку. Тот поймал ее и недоуменно посмотрел в раскрытую ладонь.

— Что это?

— Посмотришь на досуге. И поймешь, что ради тебя я делаю всё. На днях ты попросил срочно отправить Вербицкого в Штаты. Мы с Наумовым сделали это. Вербицкий улетел сегодня на конференцию в Бостон. Хотя ждали там тебя, а не этого дутого плагиатора.

— Вербицкий улетел?

— Прости, этот видеоотчет я не заготовила.

— Если его нет в Москве, я постараюсь завершить всё завтра.

— Что именно?

— Понимаешь, у Саши проблема, он заикается. И я хочу это исправить. Завтра я с ним…

— Хватит! Я не хочу слышать о твоем Саше! Я не желаю знать, что ты делаешь завтра, а вот послезавтра в восемь тридцать я жду тебя в «Шереметьево»! А если не дождусь… — Алиса Петровская посмотрела на него с такой колючей жесткостью, что Антон невольно подумал: а нет ли у нее третьего лица, которое он пока еще не знает?

— Я пойду. Мне надо подготовиться.

«К полету?», хотела съязвить она, но промолчала, потому что вдруг вспомнила последнее письмо Наумова и убедилась, что он прав. Теперь она четко знала, что именно, точнее кто удерживает Шувалова в Москве.

Антон неловко потоптался и пошел к подъезду. Петровская проводила его тяжелым взглядом. Она укоряла себя, что с самого начала недооценила это небольшое по своей сути препятствие.

Он ждал ее внизу в маленьком кафе бизнес-центра, в котором она работала. Ольга спустилась не сразу после звонка. Антон успел выпить крепкий кофе и грустно смотрел в пустую чашку с коричневыми разводами. Что предрекают они ему?

Она остановилась в дверях на фоне светлого проема, и у Антона, как и много лет назад, защемило в груди. Красивая женщина, которую он по-прежнему любил, выглядела безупречно: тяжелые вьющиеся волосы пышной волной спадали на плечи, деловой брючный костюм подчеркивал привлекательную фигуру, сдержанный макияж выразительно оттенял большие глаза.

Он поднял руку, но радости в его движениях не было. Ольга заметила Антона и села напротив, демонстративно отодвинув стул от столика.

— Зачем ты пришел?

— Попрощаться. Я улетаю в Америку… Надолго.

— Что ж, прощай. — Ольга дернула головой, стараясь не смотреть на мужа. — К чему такие сложности? Отправил бы эсэмэс со смайликом.

— Там, на квартире родителей… Это была журналистка.

— Хорошо хоть не журналист.

— Она инвалид. Я помогал ей собрать вещи.

— А снимать она сама умеет?

— Оля, всё совершенно не так…

— Лучше уходи.

— Всего несколько слов… Если тебе потребуется развод, я не буду чинить препятствия.

— Добренький ты наш.

Пауза затягивалась. Антон полез во внутренний карман, достал толстый конверт.

— Я продал машину. Это вам с Сашей на первое время. Потом я буду высылать деньги. — Вытянутая рука повисла в воздухе, Антон положил конверт на стол. — Вот еще ключи от квартиры. Но я хотел попросить… Можно, я сегодня встречу Сашу из школы?

— Заботливый папа. Аж до слез пронимает.

— Мне надо заехать с ним в свою лабораторию. Бывшую. Там нас ждут, это не надолго. Я хочу помочь…

— Зачем? Зачем ты мучишь нас?! — Женский голос сорвался. Ольга резко повернулась к мужу. — Уезжай в свою Америку и не мотай мне душу! Ты не нужен мне, и Саше ты не нужен! Есть другие люди, которые нам помогут. Как-нибудь справимся без тебя.

— Оля, Саша мой сын.

— И мой тоже! Каждый раз после встречи с тобой, он дергается, как на иголках, становится неуправляемым, и всё лечение летит насмарку! Вот результат твоей заботы! Да уезжал бы ты поскорее и оставил нас в покое. Может, тогда Саша и избавился бы от заикания.

Антон стиснул зубы и расцепил пальцы. Ключи, зажатые в руке, грохнулись на стол. Вместе с ними упала зацепившаяся голубая флешка, но Антон этого не заметил.

— Прости, Оля… И прощай.

Металлические ножки тяжелого стула противно царапнули керамический пол. Шувалов поднялся, подхватил шарф, хотел сказать что-то еще, однако болезненная гримаса исказила его лицо, рука неопределенно качнулась, и он покинул кафе. Он шел, не видя дороги. И каждый шаг его отделял от женщины, которая совсем недавно была родной, сегодня стала бывшей, а завтра превратится в чужую.

При выходе из бизнес-центра его остановили запахи из цветочного киоска.

Ольга методично сжимала и отпускала связку ключей. Теперь некому было демонстрировать свою гордость, и она не сдерживала слезы. Неказистая официантка попыталась что-то предложить, метнула суровый взгляд вслед вышедшему мужчине и молча принесла стакан воды.

Ольга благодарно кивнула. Сделав глоток, она почувствовала среди острых ключей гладкую маленькую флешку.

Склонив голову, Ольга Шувалова сидела на рабочем месте у потухшего экрана компьютера. Ее взгляд упирался в клавиатуру, но видела она совсем другое. Любимые губы, для которых не было запретных мест на ее теле, бросали холодное «прощай», и ссутулившаяся спина родного человека исчезала за дверью кафе. Ее муж, без которого еще недавно она не мыслила свое существование, отец ее сына, улетает в далекую страну. Это его решение. Он уезжает, потому что за океаном комфортнее заниматься наукой. А семья для него ничего не значит. Своими изменами он растоптал ее любовь, и никогда не уделял внимания ребенку. Но она сильная женщина, она переживет и выстоит. И Саша уже многое понимает и не задает неудобных вопросов.

А еще у них есть заботливый друг, готовый прийти на помощь по первому зову. С Борисом Вербицким она чувствовала себя увереннее, а он настойчиво намекал, что может быть рядом всегда. Решительная перемена пугала Ольгу, но сейчас, когда муж окончательно бросил семью, и надежд на воссоединение не осталось, она по-новому посмотрела на эту перспективу.

Ольга Шувалова тряхнула головой и поправила волосы. Жизнь продолжается, убедила она себя. Она еще достаточно привлекательная женщина, способная заново построить свое счастье.

Она открыла сумочку, чтобы убрать туда ключи, которые продолжала сжимать в руке. На глаза попалась флешка мужа. Бывшего! Ей пора привыкать к этому факту. Наверняка, записал туда отнюдь не семейные фотографии, а свои бесценные ценные научные достижения.

Как с ней поступить? Конечно, выбросить! А если обратится с вопросом, то послать к черту!

Она протянула руку к корзине с мусором. Но в последний момент извечное женское любопытство взяло вверх над порывом мстительности. Ольга воткнула флешку в разъем компьютера. На ожившем экране открылась папка с двумя звуковыми файлами. Ольга обратила внимание на даты. Первая была сделана на следующий день после трагедии, которая унесла жизнь Людмилы Вербицкой и разрушила семью Шуваловых.

Ольга покосилась на надувшихся коллег, которых осадила ледяным взглядом по возращении из кафе, подсоединила маленькие наушники и дважды щелкнула по файлу.

Ольга Шувалова слушала второй файл, который был записан после триумфальной операции над генералом Павловым.

«Борис Валентинович, я бы хотела вернуться к тому моменту, когда вы увидели свою жену с дыркой в черепе. Задорин утверждает, что вас это не удивило. Вы набросились на него с сугубо профессиональными вопросами».

«Прежде всего, я ученый. Мне было любопытно, как Шувалову удалось воскресить, хотя бы на время, погибшего человека».

«Значит, вы отдавали себе отчет, что ваша супруга на момент доставки ее в Институт нейронауки, была уже мертва?»

«Раз Шувалова не посадили, значит, следствие тоже в этом уверено».

«Врач скорой дал официальное заключение о смерти мозга Людмилы Вербицкой в тот период, когда она еще находилась в машине».

«Вот именно. А Шувалов смог ее оживить!»

«Разве это возможно?»

«Мы так мало знаем о нашем мозге. А Люда ожила, это факт. Шувалов сделал невероятное, и я хотел разобраться в этом. Это же грандиозный прорыв в науке!»

«Раньше вы говорили обратное. Утверждали, что он шарлатан».

«Говорил, не говорил… Знаете, как у политиков, говорят одно, думают другое, а делают то, что выгодно лично им. Большая наука — это тоже в некотором роде политика».

«Борис Валентинович, получается, что Шувалов сделал всё возможное и невозможное для спасения вашей супруги?»

«Выходит так».

«И выгнали его из Института незаслуженно».

«Какое это теперь имеет значение? Вы сами, госпожа Петровская, этому поспособствовали. Разве я не прав?»

Запись закончилась. Ольга ошеломленно смотрела на плавные переливы цветных полосок на экране. Борис всегда утверждал, что Антон специально всё подстроил так, чтобы Людмила умерла. Он заверял, что ее муж действовал из ревности и хотел избавиться от женщины, которая предпочла другого. Сначала утопил в реке, а потом прикончил в клинике. Однако на самом деле, ревность ни при чем! Во всем виновата зависть и ненависть Бориса к Антону. Вербицкий хотел занять его место в институте, в науке и даже… в семье!

— Здасьте, — в комнату просунулась остроносая высокая девчушка с живыми глазами. Она говорила с мягким украинским акцентом. — А хто тут Шувалова?

Ольга обернулась. В руках у вошедшей красовался пышный букет. Женщины потрясенно взирали на невиданное в их отделе явление, потом, не сговариваясь, перенесли удивление на Ольгу.

— Вы, да? — угадала девушка. — Это вам передали.

Ольга узнала нескладную девушку, работавшую в цветочном киоске в холле бизнес-центра. Она приняла букет и задохнулась от сладкого аромата.

— Тута ишо открыточка, — подсказала девушка и зарделась, словно сама являлась виновницей торжества. — Мужчины редко так любят, чтобы так тратиться.

«От кого?», стучало взволнованное сердце. И такой же вопрос застыл в глазах любопытных коллег. Кто-то засуетился, подыскивая вазу, а Ольга читала открытку, вложенную в букет.

«Спасибо тебе, за каждое мгновение, когда ты была рядом».

Антон не подписался. Но это и не требовалось. Она узнала его подчерк и заслонила лицо открыткой. На этот раз она плакала от счастья, которое осталось в прошлом.

Выбежав из задымленного здания, Антон рухнул на колени. Он бережно опустил Сашу перед собой, скинул куртку и переложил на нее бездыханное тело. Он знал, что нужно срочно делать первоочередные реанимационные мероприятия, но сам закашлялся и повалился лицом в снег. Отравленные легкие судорожными толчками пытались избавиться от ядовитого дыма. Приподняв голову, он заметил человека в медицинском халате. К школе успел подъехать реанимобиль. Сашу перенесли в машину. Антон заставил себя подняться и, пошатываясь, направился к «скорой». Испуганные дети расступались перед качающимся человеком в грязной одежде.

К великому счастью Саша уже дышал. С его лица уходила смертельная бледность. Мальчик открыл глаза и увидел папу. Губы дернулись в робкой улыбке.

— Папа, ты п-приехал?

— Да.

— Не уезжай б-больше в к-командировку.

Антон с трудом подавил ком в горле. Он не знал, что сказать сыну. Мальчик вдруг приподнялся на локте и с тревогой посмотрел на задымленную школу.

— Там Вовка.

— Где?

— В раздевалке. Он упал, я не смог его п-поднять и хотел п-позвать на помощь. А п-потом…

— Знаю, знаю. Ты лежи, — попытался успокоить сына Шувалов.

— Папа, спаси его. — Открытые детские глаза с надеждой смотрели на Антона.

Где-то рядом за домами улюлюкала сирена пожарников. Через минуту-другую они будут здесь, но Шувалов прекрасно понимал, что сейчас счет идет на секунды.

— Это тот Вовка, который тебя защитил от драчунов?

— Д-да.

Антон растер виски снегом, резко выдохнул, прочищая легкие, и спросил врача:

— У вас есть фонарик?

— В кабине у водителя.

— Будет тяжелый. Готовьтесь, — предупредил Антон.

Изумленный врач смотрел, как мужчина, которому он хотел оказать медицинскую помощь, быстро скрылся в здании школы.

В голове шумело, на виски давило, желудок колобродил нудной тошнотой. Шувалов тяжело разлепил веки. Над ним склонилась женщина-врач.

— Очнулись, — убедилась она и ободряюще подмигнула. — Пожарные вас быстро вытащили. Отравление легкое, некритичное.

Антон вспомнил, как нес мальчика, как падал. Поморщившись, он приподнялся. В машине «скорой помощи» кроме него и врача никого не было.

— А где…?

— Кто он вам? — вопросом на вопрос ответила врач. Ее лицо окаменело.

— Это друг. Друг моего сына… Вовка.

— Он в соседней машине, но… Мы опоздали.

Антон спустил ноги с каталки, сел, дернул дверцу, собираясь выйти из машины.

— Куда вы? Вам лучше лежать.

— Я чувствую себя нормально.

— Требуется госпитализация. Хотя бы на день.

— Там мой сын.

Убедившись в непреклонности пациента, женщина сунула Шувалову упаковку пилюль.

— Вот. Возьмите хотя бы это. Принимайте сегодня через каждые три часа.

Антон кивнул и выбрался из «скорой». Рядом протискивался автомобиль с надписью «Реанимация». В таком же он оставил Сашу. Шувалов перегородил дорогу и замахал руками.

— Пропусти! — крикнул водитель.

— Где мой сын?

— Уйди с дороги!

— У вас был мальчик. Он немного заикался. Где он?

— У меня ребенок без сознания, а ты говоришь, заикается. Пропусти!

Шувалов отступил. Реанимобиль, включив мигалку, поехал к выезду со школьного двора, к которому съезжались перепуганные родители. Антон огляделся. Сотни взволнованных людей, десятки голосов. Обостренным родительским инстинктом он искал светловолосую макушку сына и стремился уловить его характерное заикание.

Но Саши нигде не было.

Полная рука поглаживала седую бородку. Юрий Михайлович Леонтьев всегда так делал, когда пребывал в отличном расположении духа. Перед ним лежал список новейшего импортного оборудования, пришедшего на адрес Института нейронауки. Здесь было всё, что запрашивалось у министерства в самых смелых требованиях. Это была его большая личная административная победа, сродни долгожданному олимпийскому золоту у спортсменов. Как умело он пропиарил удачные операции с известными людьми. И вот результат! Теперь даже отъявленные скептики убедятся, что Леонтьев заслуженно занимает директорский пост. Кто, как не он, умеет ходить по высоким кабинетам и выбивать нужные фонды?

Юрий Михайлович крякнул и через интерком попросил Валентину Федоровну соединить с министром. Пусть ассистентка подслушает. Зато через полчаса удивительную новость будут обсуждать во всех лабораториях института.

Директор знал, что сотрудники за глаза называют его Главным Нейроном, а Рашникову Аксоном. Знал и не обижался, потому что был в этом глубинный смысл. У нейронов много ветвящихся дендритов, но лишь один аксон. Дендриты обычно очень короткие, тогда как длина аксона может достигать нескольких метров. Нервные импульсы распространяются от нейрона по аксону, который ветвится и контактирует с другими нейронами. Функция нейрона, как и директора, состоит в интеграции всех воздействий и выдаче правильного импульса.

Соединение с министром произошло не сразу. Судя по внешнему фону, настойчивая Рашникова достала министра Гриценко по мобильному в автомобиле.

— Владимир Матвеевич, здравствуйте! Леонтьев беспокоит.

— Не вовремя ты, — пробурчал министр.

— Я только поблагодарить, — заторопился директор института. — Огромное вам спасибо за воистину царский подарок. Теперь мы двинемся вперед семимильными шагами.

— О чем ты?

— О новом оборудовании. Спасибо, что заботитесь о нас. Я лично и весь коллектив института выражает глубокую благодарность нашему уважаемому министру, который постоянно заботится…

— Юрий, мне некогда. У внука в школе пожар, есть пострадавшие, а ты несешь, не пойми, что!

— Извините, Владимир Матвеевич. Надеюсь, с вашим внуком всё в порядке?

— Да не знаю я!

— Я всё понимаю, потом перезвоню, — скомкал беседу Леонтьев.

Он опустил трубку и вновь посмотрел на список оборудования. Теперь его рука подпирала нахмурившийся лоб. На самом деле он ничего не понимал.

У входа в школу на растерянную молодую учительницу с потеками туши на щеках наседал солидный пожилой мужчина. Из каждого его жеста и слова, как мусор из-под талого снега на обочине, выпирала спесь большого начальника.

— Я вас спрашиваю! Где ученик первого класса Владимир Гриценко? Я его дед, и имею право знать о судьбе внука!

— Тут такое творилось, такое…

— Вы, пока еще, классный руководитель, и обязаны контролировать учеников в любых обстоятельствах. Где Вова Гриценко, черт возьми?!

— Его увезли. На скорой, — вмещалась в разговор завуч школы, руководившая эвакуацией учеников. — Вову вынесли из подвала и сразу в машину.

— Это был он? Вы уверены?

— Да. Я беседовала с ним при приеме в школу.

— Что с ним случилось?

— Лучше спросить у врачей. Его увезли в больницу.

— Какую больницу? Почему вы до сих пор туда не позвонили?

— Простите, у нас много детей.

— Не было никакой больницы! — возмущенно выкрикнул всклокоченный мужчина лет сорока в кожаной куртке. — Я водитель «скорой». Меня вытолкнул какой-то сумасшедший. Он не хотел ехать в больницу! Он требовал везти мальчика в какой-то институт!

Ольга Шувалова, слышавшая разговор, поняла о каком «сумасшедшем» идет речь. Она уже четверть часа металась по школьному двору, и многое успела выяснить.

— Что за институт? — негодовал министр. — Адрес! Телефон!

— Я не знаю. Я же говорю, меня выкинули из машины. Он сам сел за руль.

— Что у вас происходит?! — министр перевел гневный взгляд на завуча. — Я это так не оставлю! Где директор?

Шувалова поспешила вмешаться.

— Извините, кажется, я знаю, куда повезли Вову Гриценко. Ведь вместе с ним был еще один мальчик? Светловолосый?

— Да, — кивнул водитель.

Ольга хорошо помнила трагическое происшествие с Людой Вербицкой. А в том, что Антон находился рядом со школой, она убедилась, обнаружив на снегу его куртку.

— Они поехали в институт нейронауки, — сказала она.

— Что? — вскинул седую бровь министр.

— Надо ехать туда. У вас есть машина?

— Разумеется.

Профессор Леонтьев бродил по кабинету и морщил лоб. Как отнестись к невиданному подарку уволенного сотрудника? Он лично его выгнал, а теперь, что же, извиняться? Это плохо отразится на авторитете директора. Но с другой стороны, как же хотелось оприходовать великолепную технику, а потом собственноручно распределять ее среди заискивающих завлабов.

В кабинет без приглашения сунулась Рашникова.

— Что еще, Валентина? Опять за Шувалова хочешь заступиться?

— Юрий Михайлович, я думаю, вы должны это знать. Антон Шувалов находится в нашем институте.

— Вот как! Хмм… Может, мне с ним поговорить? Неформально.

— Сейчас это невозможно. Он заперся в Семерке.

— В седьмой лаборатории? Зачем?

— Вместе с Репиной и Задориным он проводит опыты на шестилетнем мальчике.

Глаза Леонтьева округлились и полезли из орбит, открытый рот застыл от удивления.

— Это ни в какие ворота… — пролепетал он.

— Я всё выяснила, Юрий Михайлович. В одной из школ произошел пожар. Ребенок фактически погиб, задохнувшись дымом. Но Шувалов силой привез тело сюда. Он намерен включить мозг мальчика. Об этом рассказал врач скорой. Он у нас внизу.

— Да что же это такое! — Леонтьев пришел в себя и выскочил из кабинета. За ним едва поспевала ассистентка. — Немедленно прекратить! Я не потерплю! Опыты на ребенке, это чудовищно!

— Я неверно выразилась. Не опыты. Шувалов руководит экспериментальной операцией.

— Семерка не приспособлена для таких операций! Да и потом, нужно согласие родителей.

— В операционную при клинике его бы не пустили, вы знаете.

— Его никуда нельзя пускать!

— А если Шувалов оживит мальчика?

— Оживит? У нас есть свидетельство о смерти?

— Нет.

— Вот видите! Надругательство над телом — это минимум, что ему грозит! А если припишут убийство? Вы понимаете, чем это аукнется нашему институту?!

Леонтьев уже спустился на первый этаж и продвигался к лаборатории. Там толпились взволнованные сотрудники. Директор рванулся к двери, но путь ему перегородил инженер Егор Смирнов.

— Туда нельзя.

— Что?

— Шувалов просил не мешать. Я вас не пушу.

— Смирнов, ты понимаешь, что говоришь? Я директор, а там посторонний человек, который творит безобразие.

— Там ученый. И он спасает маленького человека.

— Спасает! Да, как же! Один раз он уже спас. Еле отмылись. От Шувалова одни неприятности! Без него мы только-только восстановили авторитет института. Ваш авторитет! — Леонтьев уже обращался ко всем собравшимся.

— Вы имеете в виду громкие успехи с генералом и фигуристкой? — спросил один из сотрудников.

— Да! Это действительно были успехи. Разве не так? Что вы отводите глаза?

Валентина Федоровна вытянулась и что-то прошептала на ухо Леонтьеву. Директор дернулся и недоуменно уставился на нее.

— Как Шувалов?.. Операциями руководил Вербицкий!

— Он действовал по инструкции Шувалова.

— Это точно? — растерянно спросил Леонтьев.

Несколько человек утвердительно кивнули.

— За моей спиной… И никто не сказал… — сокрушался Леонтьев. — А я Вербицкому пробил докторскую степень.

— Главное, что мы людям помогли, — успокаивала расстроившегося начальника Валентина Федоровна.

Директор заметил постороннего человека в медицинском халате.

— Вы врач скорой? В каком состоянии был мальчик?

— В безнадежном. Точнее, он скончался. И я не понимаю, зачем мы примчались сюда? Что здесь творится?

— Зато я теперь всё понимаю. — Леонтьев хотел сказать что-то еще, но его толстые руки безвольно опустились, глаза грустно смотрели в пол. — Продолжайте, — сухо произнес он и двинулся по коридору.

Сотрудники расступились перед грузной поникшей фигурой директора института.

Леонтьев вспомнил радость японца, обретшего руки, и благодарные слова растроганной фигуристки. Он не знал, что творилось за закрытой дверью Семерки. Но он прекрасно понимал, что единственный человек, который может совершить чудо в такой ситуации — это Антон Шувалов. И маленький мальчик, который уже перешел черту жизни, должен иметь право на чудо.

— Директора ко мне! Леонтьева! — непререкаемым начальственным голосом потребовал Гриценко, едва переступив порог Института нейронауки.

Охранник узнал министра, нажал кнопку открытия турникета и схватился за телефонную трубку. Вслед за директором через турникет проскользнула и Ольга Шувалова.

Расторопная Валентина Федоровна встретила министра на верхнем этаже при выходе из лифта.

— Добрый день, Владимир Матвеевич.

— Ужасный день. — Министр размашисто шагал по коридору. — Леонтьев у себя?

— Юрий Михайлович всегда рад вас видеть.

— Я сейчас его так обрадую. — Гриценко прошел через открытую приемную и рванул на себя дверь директорского кабинета. — Ты, почему до сих пор мне не позвонил?

— Здравствуйте. — Леонтьев приподнялся. — Я звонил. Про оборудование.

— Какое еще оборудование?! — рубанул рукой министр. — В твой институт приехала реанимация. Где она?

— Врач внизу. Я его видел, но…

— А где мальчик, который был в машине?

— Мальчик… Да-да, мальчик. Зачем он вам?

— Как это зачем? Ты, Юра, рехнулся?! Он мой внук, Вова Гриценко!

— Внук? — пролепетал Леонтьев и безвольно опустился в кресло.

— Вову увезли на скорой после пожара, и я не понимаю, почему он оказался здесь, а не в больнице? Он в твоей клинике?

В кабинете повисла тяжелая пауза.

— Ты, почему молчишь? — не выдержал министр. — Где Вова?

В открытую дверь кабинета шагнула Ольга Шувалова и торопливо спросила:

— С мальчиком был Шувалов?

— Да. Он и сейчас с ним, — ответила первой Валентина Федоровна.

Гриценко недоуменно таращился на присутствующих.

— Что происходит? Какой Шувалов? Тот самый?!

— Присядьте, Владимир Матвеевич, — взяла на себя инициативу Рашникова. — Сейчас мы во всем разберемся.

— Да не буду я здесь сидеть!

— Присядьте. — Валентина Федоровна, проявив настойчивость, усадила Гриценко в кресло. — Я приглашу врача скорой. Он вам всё объяснит.

Весть о том, что Шувалов экспериментирует над внуком министра, быстро разнеслась по коридорам института. Толпа перед лабораторией № 7 мгновенно поредела, каждый вспомнил о неотложных делах, и вскоре перед дверью дежурил только нервно озирающийся инженер Смирнов. Он не решался уходить, помня об обещании Елене Репиной, которая ему очень нравилась.

Врач «скорой», приглашенный в директорский кабинет, закончил сбивчивый рассказ и беспомощно развел руки.

— Мальчик задохнулся в дыму. От меня уже ничего не зависело.

— Я хочу его видеть. — Гриценко с серым лицом тяжело поднялся из кресла.

— Подождите! Сейчас не время, — попыталась успокоить министра Валентина Федоровна. — Давайте дадим возможность Шувалову закончить эксперимент.

— Я хочу видеть своего внука.

— Владимир Матвеевич, Шувалову уже многое удавалось, — поддержал ассистентку Леонтьев. — Помните генерала Павлова? А фигуристку? Это по его методике нам удалось вернуть их к полноценной жизни.

— К жизни, говорите. Генерал Павлов минувшей ночью скончался. И это вы называете жизнь?! — скрипучий голос министра окреп. Он двинулся к выходу. — Я наведу у вас порядок, если вы сами не можете.

Валентина Федоровна поспешила вслед за сутулой фигурой министра. Леонтьев промокнул вспотевшую лысину. Его испуганные глазки беспомощно блуждали по заваленному бумагами столу, голова шла кругом.

Павлов умер. Перед этим погибла лаборантка Вербицкая. Сейчас при его попустительстве уволенный сотрудник совершает нечто невообразимое с малолетним ребенком! Да еще каким — внуком министра! Этому нет оправдания. Он, как руководитель института, несет прямую ответственность. А значит, пришел конец его директорской карьере.

Юрий Михайлович достал чистый бланк, тщательно вытер лысину и написал заявление об увольнении.

Прошло три минуты. Народу в лаборатории прибавилось. Появился мрачный Леонтьев с листком заявления в руке. Милиционеры, скрипя сердце, переминались, не смея нарушить всеобщую тишину. Ольга стояла рядом с мужем и держала его за руку. Спина Шувалова окаменела. Он боялся повернуться, опасаясь увидеть разочарованный взгляд Репиной. Только она находилась рядом с мальчиком.

Но все присутствующие смотрели на Шувалова. Он являлся символом успеха или провала. Люди ждали. Антон физически ощущал умоляющий взгляд убитого горем министра.

И тут неожиданно раздался громкий возглас:

— Вовка! — к стеклянной перегородке прилип Саша. — Он смотрит на меня! — Мальчик радостно подпрыгнул и помахал рукой. — Вовка!

Шувалов обернулся. На бледном лице мальчишки, лежащего в каталке, появилась робкая улыбка. Антон вопросительно посмотрел на Репину. Та ободряюще кивнула.

— Обошлось, — выдохнул Антон. — Он жив.

Гриценко на негнущихся ногах подошел к Шувалову, схватил обеими руками его ладонь и затряс ее с такой силой, как будто хотел оторвать.

— Спасибо… спасибо… Я могу войти?

— Только вы один. И ненадолго.

Ольга обняла Антона, вытянулась и шепнула на ухо:

— Я так боялась за тебя.

Антон невольно придержал ее за талию. Он чувствовал, как его пустое тело наполняется теплом и ароматом любимой женщины.

— Папа! Мама! — радостный Саша дергал родителей. — Вовка обещал сыграть со мной в шашки.

Антон с восторженным удивлением смотрел на сына.

— Когда вы собирались играть?

— Сразу после школы. Но, раз такое дело, я согласен на вечер.

— Саша не заикается, — шепнул Антон Ольге.

Та прильнула еще теснее и озабоченно спросила:

— Может, тебе не надо никуда уезжать?

Из бокса вернулся Гриценко.

— Он жив. Вова жив, жив, — твердил он, заметил Леонтьева и с благодарностью накинулся на него. — Спасибо, Юрий. Спасли. У тебя замечательные специалисты. Я всем тебе обязан. Не забуду…

Зардевшийся директор института смущенно рвал за спиной заявление. Министр обратился к врачу «скорой», таращившемуся сквозь стекло на ожившего мальчика.

— Теперь внука надо везти в больницу, да?

— Я уже ничего не понимаю, — развел руки врач. — Как они это сделали?

— Ни о чем не беспокойтесь, Владимир Матвеевич, — заверил Леонтьев. — У нас есть прекрасное клиническое отделение. Мы выходим Вову.

— Да, конечно. Если что-то потребуется — ты только позвони.

Леонтьев протиснулся к Шувалову.

— Ты вот что, Антон. Выходи завтра на работу.

— Но…

— Никаких «но»! И прости меня, старого дурака.

— Ну что вы, Юрий Михайлович.

— Значит, остаешься? — радостно сверкнули глаза Ольги.

— Остаюсь.

— И никуда не уезжаешь?

— Я возвращаюсь к тебе. — Антон одной рукой обнимал жену, другой ласково потрепал макушку сына. Ему было приятно повторить: — Я возвращаюсь к вам.

Рядом кто-то многозначительно крякнул. Двое мужчин нарушили семейную идиллию. Хотя на них не было формы, по цепким взглядам «бойцовых псов» легко угадывались милиционеры-оперативники.

— Простите, гражданин Шувалов. Но нам придется задать вам несколько вопросов. — Широкоплечий милиционер невозмутимо взирал на счастливого ученого. Его молодой курносый коллега предложил: — Давайте найдем спокойное место, и побеседуем.

— Конечно. — Антон с сожалением опустил руки, так давно не сжимавшие жену и сына. — Пойдемте.

Выходя из лаборатории, Шувалов почувствовал колючий взгляд, полный ненависти. Он, озираясь, покрутил головой. Но среди толпы возбужденных сотрудников трудно было распознать причину беспокойства. Тем более, что та, кому принадлежали эти глаза соблюдала осторожность.

Милиционер подтолкнул Шувалова в спину. И на долгие два часа он остался в их полном распоряжении.

Помолодевшая от прикосновения к счастью Ольга Шувалова терпеливо ждала Антона при выходе из кабинета, куда его увели сотрудники милиции. Осколки льда в женском сердце, мешавшие жить, растопила теплая волна любви. Ей так о многом хотелось поговорить с мужем. Глаза в глаза, без недомолвок и тягостного молчания. Она не могла предугадать свою реакцию: расплачется ли на мужском плече или будет с радостью впитывать родную улыбку, но одно знала точно. Она вцепится в любимого человека и никуда больше его не отпустит.

Наконец Шувалов появился.

— Почему так долго? — с укором накинулась Ольга, хотя душа ее просияла.

— Расспрашивали. Это их работа.

— О чем? Ведь всё завершилось удачно!

— В основном о пожаре. Понимаешь, у них есть подозрение, что поджог в школе был умышленным.

— Это чудовищно! В школе! Кому это надо? Наверное, дети случайно…

— Непосредственно перед возгоранием в раздевалку спускалась посторонняя женщина. Судя по описанию, я ее знаю.

— Кто она? Какое ты к ней имеешь отношение?

Антон виновато посмотрел на Ольгу.

— С тобой она тоже встречалась.

— Ты о ком?

— Это Петровская. Она представлялась следователем.

— Неприятная женщина. Каждый раз после ее появления, я чувствовала себя облитой грязью, словно упала в болото. Подожди! Зачем следователю понадобилось…

— Она не следователь. Ее наняли, чтобы переманить меня на работу в США. Любым способом. И ей это почти удалось.

— Петровская… — Ольга задумалась, потом пугливо обернулась. — Мне кажется, я ее здесь видела!

— Где? Когда?

— Сегодня. В лаборатории или рядом. Только прическа была какая-то иная.

— Она пользуется париками. — Антон вспомнил враждебный взгляд, уколовший его при выходе из лаборатории, и пробормотал. — Если это была она, то… — Страшная догадка пронзила его. — Она пришла, чтобы доделать то, что ей не удалось при пожаре! Что с Вовой Гриценко?

Шувалов почти бегом устремился в лабораторию. Там были только сотрудники Семерки. За стеклом рядом с мальчиком находилась Репина и некая женщина, лица которой было невидно. Нейрохирург заполняла бумаги, а незнакомка как коршун склонилась над пациентом. В ее руке что-то блеснуло.

Антон ворвался в бокс, дернул женщину за плечо и перехватил запястье. Заплаканные глаза полной женщины непонимающе уставились на него. Из руки вывалился шоколадный батончик в разорванной фольге.

— Кто вы? — спросил Антон.

— Это моя мама, — ответил радостный Вовка. Если бы не перевязанная голова, мальчик выглядел бы почти здоровым.

— Здесь была Петровская? Она может изменить внешность, — обратился Антон к Репиной. Та удивленно пожала плечами и отрицательно мотнула головой. Шувалов немного расслабился. — Это хорошо. Никого из посторонних к мальчику не подпускай. Если увидишь Петровскую, сообщи мне.

— В чем дело? — озабоченно спросила мама Вовы Гриценко.

В боксе, как в больнице, пахло медикаментами. Медицинский запах нагнетал печаль.

— Знаете, вы можете забрать сына домой, — предложил Шувалов. — Перевязки и наблюдение мы организуем.

— Вова уже поправился?

— Практически. Обычный постельный режим в течение недели и минимум лекарств. Елена Марковна вам подскажет.

— Мама, я же говорил, что чувствую себя хорошо, — пытался бодриться мальчик. — А можно, чтобы Саша поехал вместе с нами? На чуть-чуть.

— Хорошо, — согласился Антон. — Вы договаривались играть с ним в шашки?

— Я люблю в «чапая».

— Можно и в «чапая», — улыбнулся Шувалов, выглянул в лабораторию и позвал: — Саша! — Никто не откликнулся. Сотрудники недоуменно озирались. Только сейчас Антон понял, что не видел мальчика ни в коридоре, ни в лаборатории. — Саша! — Глаза тревожно забегали по присутствующим и уперлись в жену: — Где Саша?

— Я думала он с Вовой, — развела руки Ольга.

— Он был здесь, — подтвердила Репина. — А потом куда-то делся.

Шувалов вышел из бокса и требовательно спросил:

— Кто-нибудь видел моего сына?

— По-моему, он ушел вместе с мамой, — робко предположила новенькая лаборантка.

— Вот его мама! Он с ней уходил?

— Нет. То была другая женщина.

— Да что же это такое! Куда все смотрели? — накручивал себя Антон.

— Мы его поищем. Он где-то здесь. — Заверили сразу несколько человек. — Наверное, бродит по институту. Для мальчика здесь столько интересного.

Шувалов направился в коридор, собираясь искать сына, но в дверях его остановил звонок мобильного. Антон выхвали трубку.

— Шувалов слушает!

— Антон, это Ник Наумов из Бостона. Привет, коллега. Ты чего так дышишь?

— Николай, мне сейчас не до пустых разговоров. Я перезвоню.

— Это не пустой разговор, Антон.

— Если ты про переезд, то я передумал.

— Мне кажется, ты поспешил.

— Я сам решаю, как мне жить! — огрызнулся Шувалов. — И не звони! Лучше контролируй свою жену!

— Заткнись! — рявкнула трубка. Наумов впервые повысил голос. Его тон стал не упрашивающим, а повелительным. — А теперь сядь и слушай.

— И не собираюсь!

— Речь пойдет о твоем сыне!

Услышав упоминание о Саше, Шувалов невольно подчинился и опустился в офисное кресло.

— Ты сидишь?

— Не твое дело, — сдерживая себя, ответил Антон.

— Тогда слушай. Алиса Петровская — моя бывшая жена…

— Я знаю.

— Всё это время мы действовали заодно. Наша задача была — заставить тебя уехать в Америку.

— И это я знаю, но должен тебя разочаровать. Я принял решение, и никуда не поеду.

— Не спеши. Ты знаешь еще далеко не всё. Боюсь, последняя новость тебя не обрадует. — Наумов взял паузу. В душе Шувалова нарастала тревога. Прошла целая вечность, прежде чем телефонная трубка с усмешкой выплюнула: — Ты уже начал искать Сашу?

По крайней степени беспокойства, которое отобразилось на лице Антона, Ольга поняла, что речь идет чем-то очень неприятном. Она подошла и опустила руку на его плечо. Шувалов благодарно накрыл ее пальцы.

— Что ты о нем знаешь? — спросил он Наумова.

— Позволь маленькую предысторию.

— Говори быстрее.

— У нас с Алисой дочка, — заторопился Ник. — Ей всего шесть лет, как и твоему Саше. Несколько месяцев назад она получила тяжелую травму головы. Мы взяли в банке большие деньги на ее лечение. Сейчас деньги надо отдавать, а результата почти нет. Наша девочка до сих пор между жизнью и смертью.

— Я понимаю, это ужасно и тяжело. Но чем вам помешал я?

— Ты крупный ученый и мой знакомый. Мне сказали, что если я переманю тебя работать в Штаты, то наш долг спишут, а лечение дочки продолжится. У нас не было выбора, Антон. Мы разделились. Алиса полетела в Москву, а я остался в Бостоне. Мы с двух сторон тебя обрабатывали. Я сулил золотые горы, а Алиса делала твою жизнь невыносимой.

— Она преуспела. Но теперь я раскусил ее методы.

— Ты еще не всё знаешь, Антон. Я же сказал, что речь пойдет о твоем сыне. Ведь рядом с тобой его сейчас нет?

Ольга почувствовала, как у мужа окаменели мышцы спины. Она расслышала часть разговора, и материнский инстинкт бил в набат.

— Он про Сашу? Где он? — залепетала перепуганная женщина.

— Где мой сын? — стараясь оставаться спокойным, потребовал Антон.

— О, да вас там двое. Голубок с голубкой снова вместе.

— Говори! — не сдержался Шувалов.

— Саша сейчас у Алисы. Она услышала, что ты отказываешься от поездки, и пошла на крайние меры. Она захватила твоего сына в заложники.

— Это подло. Мы не должны впутывать в свои отношения детей!

— Если бы ты видел нашу бедную девочку… Алиса без ума от нее, и ради ее здоровья она пойдет на всё. Ты уже успел убедиться в этом. Сейчас она в отчаянии, и требует, чтобы ты выполнил наши условия.

— Где Саша? Где он?

— Он у Алисы. А где она, я не знаю. Она отключила телефон, чтобы ее не нашли, и не будет выходить на связь с тобой. Она поручила продиктовать условия мне.

— Отпустите моего сына!

— Шувалов, слушай внимательно, я скоро отключусь. Она отпустит Сашу, когда ты прилетишь в Бостон и подпишешь пятилетний контракт. Тебе предлагают шоколадные условия. Глупо отказываться. Ты будешь заниматься любимым делом. И у тебя будет здоровый сын.

— Сначала отпустите ребенка!

— Вот видишь, как ты за него переживаешь. А мать переживает за свое дитя гораздо сильнее любого мужика. Ради нашей бедной девочки Алиса пойдет до конца! Я ее знаю.

— Что она делает с Сашей?

— Пока ничего. А если откажешься… Лучше не думать об этом. Итак, у тебя на руках открытая виза. А ближайший самолет в Штаты через четыре часа. Ты успеешь, Шувалов. Торопись. Мы ждем.

Связь отключилась. Ольга, в надежде, что она не расслышала чего-то доброго, с болью смотрела на мужа.

— Что тебе сказали про Сашу?

— С ним всё в порядке.

— Он у Петровской?

— Да.

— Саша у сумасшедшей, которая подожгла школу? И ты называешь это «в порядке»?!

— Я должен улететь в Штаты. И Сашу вернут.

Ольга обреченно покачала головой. Ее глаза, еще двадцать минут назад излучавшие счастье, были полны невыразимого страха.

— Сколько раз она тебя обманывала? — Спросила она и сама ответила: — Всегда.

Шувалову трудно было возразить. Только сейчас перед ним раскрылась истинная цель Петровской. Она работала не из-за денег. И судьба русского ученого ей была глубоко безразлична. Ее фанатизм и коварство были направлены на то, чтобы вернуть здоровье любимой дочурке. Ради нее потерявшая надежду мать не остановится ни перед чем.

В лаборатории повисла мертвая тишина. Все ждали реакции Шувалова.

— Мы должны его найти, Антон, — запричитала Ольга. — Мы должны вернуть нашего сына. Не верь ей.

Шувалов с минуту колебался, пока не заметил в коридоре настырных оперативников, терзавших его вопросами. С последней надеждой он направился к ним.

— Если ты ответил на мой звонок, значит ты не в самолете. — Тихий голос Наумова был обесцвечен разочарованием.

— Я в институте, на рабочем месте, — контролируя внешнее спокойствие, произнес Шувалов.

— И ты не собираешься лететь в Штаты?

— Когда-нибудь потом. Сейчас не до этого.

— Ты не представляешь, как Алиса расстроится, — угрожающе зашипел Наумов. — После того, что произошло с Ланой, она не может без боли смотреть на здоровых детей.

— Вот о Лане я и хотел поговорить.

— Разговор неуместен. Тебя ждут в Бостоне. Ты должен подписать контракт! Мне нужны деньги на лечение дочери!

— Николай, тебе нужны деньги или здоровье дочери?

— Деньги! Нет, здоровье… Да как ты не можешь понять, что в Америке это одно и тоже!

— Я так не думаю. Сколько ты уже истратил?

— Тебя это не касается!

— У меня на руках история болезни Ланы. Я знаю, как ей помочь.

— Так прилетай и помоги!

— Еще я хочу спасти своего сына. Ты можешь объяснить Алисе, что она должна немедленно его отпустить.

— Я понял, ты заговариваешь мне зубы. Ты тянешь время. Да-да, просто тянешь время, а полиция сейчас ищет мальчика. — Наумов говорил тихо, затем истошно выкрикнул: — Это не пройдет! Ты нас не обманешь! Ты не найдешь Алису!

— Очнись, Николай. Мне требовалось время, чтобы понять, как спасти твою дочь! Я изучил ее мозг. Все данные у меня в компьютере, и я знаю, как поступить.

— Как ты можешь что-то сделать, сидя в Москве?!

— Могу. Я всё продумал. Я буду руководить операцией, которую проведут американские врачи.

— Это нереально. Лучшие нейрохирурги уже всё перепробовали.

— У меня другой метод. Мы не будем восстанавливать поврежденный участок. Наоборот, мы его изолируем. А недостающие функции возьмут на себя другие нейроны.

— Разве это возможно?

— Конечно! Иначе бы я не предлагал.

— Это бредовая идея.

— Николай, мне некогда тебя убеждать. Ты просто вспомни, меня же приглашают к вам не за красивые глаза?

— У тебя имя. Ты — Шувалов.

— Решайся!

— Допустим, я согласен… Что делать?

— Для начала разыщи Бориса Вербицкого. Он в Бостоне на конференции. Я ему позвоню и предупрежу. У нас был подобный опыт, он лучше меня поймет. Я перешлю на его почту план операции и все необходимые данные.

— Хорошо, я найду его.

— Потом договорись с клиникой, где лежит Лана. Я прямо сейчас высылаю тебе список необходимого оборудования. Оно у вас, наверняка, имеется. Поэтому операцию проведем сегодня.

— Ты… ты уверен, Антон.

— Даже не сомневайся. Через пару дней ты будешь разговаривать с Ланой.

— Ее зовут Светлана. А Лана — это на американский манер.

— Я видел ее на фотографии. Света красавица.

Шувалов положил трубку. Из него словно выпустили воздух.

— Кажется, я его убедил, — пробормотал он.

Елена Репина, присутствовавшая во время разговора, с сомнением спросила:

— Ты уверен, что Вербицкий согласится участвовать?

— Не знаю.

— Будешь уговаривать?

— У меня нет выбора. Американские специалисты меня могут не понять, важны малейшие нюансы.

— Но ты с Борисом…

— Я забыл про наши отношения.

— А он?.. Мне кажется, если попросит Ольга, Борис быстрее согласится.

— Не трогай ее, — встрепенулся Антон. — Я сам.

— Хочешь, с ним попробую поговорить я?

Шувалов сжал губы, опустил глаза и кивнул. Репина отошла, но через несколько минут вернулась, протягивая мобильник.

— У меня не получается. Он отказывается. Требует тебя.

Антон взял трубку и сразу услышал сарказм:

— Гениальному ученому требуется помощь подмастерья?

— Помощь требуется маленькой девочке. И если бы речь шла о подмастерье, то я к тебе бы не обратился.

— А с собственной гениальностью ты согласен? Это для тебя очевидная истина?

— Борис. Мы знаем друг о друге всё. Сейчас я прошу тебя…

— Просишь?

— Я… очень прошу тебя помочь спасти девочку, которая…

— Чужую девочку? А может собственного сына?

— Сашу… тоже, — сглатывая подкативший к горлу ком, согласился Антон.

— Правильный Шувалов просит подлеца Вербицкого?

— Борис, мне без тебя не справиться.

— Повтори!

— Без тебя я могу потерять Сашу. Я прошу тебя мне помочь!

— Приятно быть незаменимым. Тут в Бостоне все косятся на мой бейдж, а спрашивают только о тебе. Будто я пресс-секретарь какой-то.

— Так ты поможешь?

— Если я правильно понял: от моих действий будет зависеть здоровье девочки и жизнь Саши?

— От наших совместных действий.

— Классно! Я с Шуваловым в одной команде.

— Борис, время поджимает.

— Ну, ладно. Только это — ответственность на тебе, а успех делим пополам.

— Мне нужен только Саша.

Шел четвертый час операции. Антон Шувалов сидел перед большим монитором и наблюдал за тем, что происходит на другом берегу океана в хирургической клинике Бостона. На его голове были закреплены наушники и микрофон, подключенные к компьютеру. Операция заканчивалась, все манипуляции с мозгом девочки были завершены, и американский нейрохирург дал команду на перевязку. Он сдернул маску и повернулся к камере. Уставший пожилой мужчина жестами дал понять, что сделал всё, что от него требовалось, но его лицо не выражало оптимизма.

— Борис, я не вижу приборы. Как состояние девочки? — взволнованно спросил Антон.

Вербицкий всё это время находился в операционной и являлся связующим звеном между Шуваловым и бостонскими врачами.

— Мне кажется, параметры в норме.

— Направь камеры на приборы.

Изображение дернулось, и на двух половинках экрана вместо головы пациентки появились циферблаты и индикаторы электронных устройств, подключенных к девочке.

Шувалов напрягся. Увиденное его не обрадовало. Лана Наумова находилась на грани между жизнью и смертью. Антон был уверен, что все действия были произведены в точности, как он задумал, но оставался вопрос: выдержит ли организм шестилетней девочки последствия многомесячного интенсивного лечения и нескольких операций? Куда качнется хрупкое равновесие?

Его волнение передалось всем, присутствующим в лаборатории.

Валентина Федоровна, несколько часов беседовала с Ольгой, постепенно уводя ее прочь от мрачных мыслей. Сейчас обе женщины притихли. Елена Репина, державшаяся в стороне рядом с Егором Смирновым, нервно сжала его запястье. Она хорошо видела за бездушными показателями точных приборов критическое состояние детского организма. Сергей Задорин переводил взгляд с Шувалова на Репину, успевая следить лишь за одной синусоидой, пульсация которой становилась всё более пологой.

Когда синусоида практически распрямилась, Репина подала ему незаметный знак. Задорин щелкнул по своему компьютеру и разорвал Интернет-связь.

На экране застыла последняя переданная картинка. Жизненные функции в виде электронных графиков словно зацепились за край обрыва, чтобы окончательно рухнуть к нулевым показателям.

Шувалов догадался, что произошло, но не решился восстановить соединение.

— Будем ждать, — как заклинание произнес он и подошел к жене. — Давай выйдем на воздух. Здесь душно.

Никто не проронил ни слова. Антон и Ольга вышли, забыв о верхней одежде. Они стояли под черным морозным небом, тесно прижавшись друг к другу. Звезд не было видно, но прямо перед ними сквозь серую муть проступал пятнистый бок Луны. Казалось, она подсматривает за ними из-за занавески в мрачном раздумье.

— А помнишь, как мы гуляли по ночам? — сказал Антон. — И твоя мама потом ругалась.

Ольга молчала. Антон догадывался, о ком она сейчас думает.

— Тогда нас было двое, и мы еще не были семьей.

— А сейчас? — неожиданно спросила Ольга.

Антон сильнее прижал ее к себе и заглянул в широко распахнутые глаза, уставшие плакать.

— Сейчас нас трое, и мы — семья.

Она уткнулась в его плечо. Он едва разбирал ее бормотание.

— Когда всё закончится… я хочу… чтобы нас стало больше.

Две фигуры слились в одну и не чувствовали холода. Антон обнимал любимую женщину и не знал, что ответить. Он боялся возвращаться в лабораторию, хорошо помня угрозы Наумова. От показателей приборов сейчас зависела жизнь сразу двух маленьких человечков, разделенных между собой тысячами километров.

В дверях института появился Сергей Задорин. Он вынес верхнюю одежду. Шувалов вопросительно заглянул ему в глаза.

— Связи нет, — понуро ответил Задорин, стараясь не смотреть на Ольгу. И Шувалов не знал, это правда или ложь во спасение.

Они оделись и застыли на пороге, не понимая, куда идти. Каждому стало холодно.

— Позвони Вербицкому, — попросил Шувалов Сергея.

Тот торопливо закивал, нажимая телефонные кнопки. Долго ждал и с облегчением произнес:

— Не отвечает.

Темнота сжималась и искривлялась. Ольга находилась рядом, но Антону казалось, что она отдаляется и становится меньше. А его сплющивала в лепешку огромная тяжесть.

Неожиданно в кармане Шувалова забился телефон. Антон выхватил трубку. Звонили с незнакомого номера. Сердце учащенно забилось. Антон осторожно поднес телефон к уху, будто держал раскаленный предмет.

— Папа! Папа! — Услышав голос сына, сердце отца подкатило к горлу. Он не мог ничего произнести. — Папа, я около нашего подъезда. У меня нет ключа.

— Саша, — еле вымолвил Антон.

Ольга выхватила трубку.

— Сашенька, Саша! Любимый мой!

— Мама!

— Как с тобой обращались?

— Я с тетей Алисой играл в шашки. А еще мы ели киндер-шоколад. Я съел две плитки. Ты меня не будешь ругать.

— Нет. Конечно, нет. — По щекам матери катились крупные слезы. — И кто выиграл? — спросила она, словно не было мучительных часов тревожного ожидания.

— Я! Пока не заснул. Тетя Алиса всё время отвлекалась и смотрела в компьютер. Она хочет что-то сказать папе.

Он не заикается, радостно думала Ольга, передавая трубку мужу. Антон напрягся. Коварная похитительница всё еще рядом с его сыном. От нее можно ожидать чего угодно, ведь неизвестно, чем закончилась операция. Если с девочкой плохо, то…

— Спасибо тебе, Антон, — прозвучало в трубку.

Десятитонная глыба свалилась с плеч Шувалова. Он вспомнил, что это простое, замыленное избыточным употреблением русское слово «спасибо», означает для новоиспеченной американки наивысшую степень благодарности. Она несколько лет его никому не говорила, заменяя чужеродным «thanks».

Пока он думал, что ответить, Петровская отключила трубку.