Варяжку-дружинника позвали к великому князю. Не на пир — на разговор. Вызов этот ему не по сердцу. Он не забыл, как когда-то позвал Владимир к себе князя Ярополка, тоже вроде бы на разговор. А вышло — на смерть.

Однако делать нечего, отправился Варяжко во дворец, вздев под кафтан на всякий случай кольчужку. Меч не взял, все равно с ним к князю не пустят, но нож-засапожник сунул за ноговицу[10].

Великий князь сидел в сенях на своем стольце[11], там же было несколько его милостников, среди них корсунец Анастас, в свое время помогший Владимиру овладеть Корсунем, и воевода Блуд, видеть которого Варяжко не мог спокойно, презирал, как подлого пса.

Варяжко поклонился великому князю:

— Звал меня, князь?

— Звал, но не на рать, — усмехнулся Владимир, заметив у вошедшего под кафтаном рябь кольчужки. — Для разговора звал тебя, Варяжко.

— Я слушаю, князь.

— Княгиня Арлогия просит тебя, Варяжко, в пестуны ко княжичу Святополку. Пойдешь?

— Как прикажешь, великий княже. Я ныне в твоей воле.

— Не хочу тебя нудить, хотя другому бы приказал, да и вся недолга. Но тебя… Все на меня серчаешь?

Варяжко пожал плечами: как хочешь, так и понимай.

— Серчаешь, вижу, — вздохнул Владимир, — за то и уважаю тебя, что о верность господину своему, даже покойному, хранишь. Не то что некоторые…

При последних словах заелозил на лавке Блуд, и Варяжко подумал: «Знает кошка, чье сало съела». А Владимир продолжал:

— Я решил отпустить тебя, Варяжко, со Святополком. Знаю, тебе приятно будет служить сыну господина твоего. Знаю, не запирайся.

Варяжко и не думал запираться.

— А то ты, примечаю, волком на воеводу смотришь, того гляди убьешь.

— Не хочу я об него руки марать, — побледнев, отвечал Варяжко, понимая, что ответ его дерзок и может рассердить великого князя. Но Владимир расхохотался:

— Ай уел он тебя, Блуд. Уел.

— Ничуть, — отвечал воевода. — Собака лает, ветер носит.

— Побольше б мне таких собак, — сразу посерьезнел Владимир. — Стало быть, ступай с сыновцом[12] в Туров, пестуй его, учи. Думаю, худому не научишь. А?

— Постараюсь, князь.

— А теперь ступай. Кланяйся от меня княгине.

Варяжко вышел, Блуд сразу сказал:

— Не надо бы его к Святополку в кормильцы.

— Это почему?

— Волчонка против тебя взрастит.

— Ты что, вздумал меня волчонком пугать? — усмехнулся Владимир. — Я, может, о твоей шкуре забочусь, Блуд. Не ровен час, сунет тебе под ребро засапожник, а ты, чай, воевода. Где мне другого такого сыскать?

В голосе князя слышалась насмешка, но Блуд и вида не подал, что понял. Проглотил. От князей и не то терпеть приходится. Зато дома воевода на ком-нибудь сорвет зло: повара за бороду оттаскает или сыну затрещину отвесит.

— Забыл, великий княже, как Варяжко дважды печенегов на тебя приводил вместе с Илдеем.

— Почему забыл? Все помню. Он к Илдею по нужде бежал, а раз его хлеб ел, должен был его отрабатывать, тем более что на меня Варяжко обиду имел.

— Вот видишь, он на тебя зло умышлял, а ты его жалуешь.

— Ну уж и жалование — к сыновцу в пестуны. Вот коли б я его в воеводы поставил… К тому ж я его понимаю, он по-настоящему был Ярополку предан, не то что ты.

— Но я ж для тебя старался, великий княже, ты ж сам мне сулил за это свою приязнь.

— Что сулил, я тебе дал, все дал, кроме одного.

— Чего?

— Кроме своей веры, Блуд. Не обижайся, ведь случись что, ты и меня предашь, как Ярополка.

— Но, великий княже…

— Не спорь, Блуд. И очень-то не расстраивайся, не один ты такой. Эвон Анастас тоже из того же теста.

— Кто? Я? — встрепенулся корсунец, удивившись, как это разговор вдруг на него перескочил.

— Ты, ты, Анастас. Не ты ль мне из Херсонеса записку со стрелой перекинул, в которой посоветовал, где надо воду перенять, чтоб город сдался?

— Я, — сказал с гордостью Анастас. — Я же тебе помочь хотел…

— Верно. И помог. Спасибо тебе. И Блуд тоже помог Ярополка выманить на мечи варяжские. Вот я и говорю, вы друг друга стоите, добрые слуги мне.

И опять почудилась в голосе князя насмешка, но это понял лишь Блуд, Анастас принял за чистую монету:

— Да, да, я тебе всегда добрый слуга, князь. Всегда.

Княгиня Арлогия искренне обрадовалась Варяжке:

— Значит, послушал меня Владимир. Не отказал в просьбе.

— Спасибо, княгиня, выпросила меня к Святополку. Послужу ему, как отцу его служил. Здесь, в Киеве, рядом с Блудом мне тошно жить, при встрече рука сама к мечу тянется.

Арлогия велела слуге позвать сына и, когда он явился, сказала:

— Вот, Святополк, великий князь прислал тебе учителя Варяжку. Это тот самый Варяжко, о котором я тебе рассказывала.

— Который служил у отца? Да?

— Тот самый.

— Ты мне расскажешь об отце? — спросил княжич Варяжку.

— Обязательно.

— А чему учить станешь?

— Всему, что умею, Святополк, что может тебе пригодиться в жизни.

— А из лука можешь стрелять?

— Могу.

— Тогда идем во двор. — Княжич взял пестуна за руку и потянул за собой.

— Святополк, — бросила уже вслед им княгиня, — не забывай, завтра уезжаем.

— Я помню, мама.

Они сбежали с высокого крыльца терема и направились к конюшне, где конюхи уже ладили телеги для дальней дороги, крепили спицы, заливали дегтем оси. Заметив княжича, поклонились. Когда он со спутником скрылся за конюшней, молодой конюх спросил старика:

— Это кто с им?

— Кажись, Варяжко. Он ране у князя Ярополка был в милостниках, теперь, видно, к сыну приближен.

— Я ране не видел его.

— Так он у печенегов обретался. Великий князь, сказывают, кое-как зазвал его обратно.

За конюшней на столбе, подпиравшем матицу[13] крыши, была сделана широкая затесь, в которой торчала стрела. На земле около валялся лук и колчан со стрелами.

— Вот тут я набиваю руку, — сказал Святополк.

— Ну и как? — спросил Варяжко, поднимая лук.

— Да из десяти одной попадаю.

— У тебя тетива слаба, — сказал Варяжко, снимая ее с одного конца. — С такого лука стрела плохо летит. Не зря ведь говорится: натягивай крепко, бей метко. Смотри, как это делается.

Варяжко взял палочку, вставил ее в конец витеня тетивы и стал крутить.

— Видишь, жила скручивается, становится короче, и, если мы сейчас посадим на конец, она напружинит лук и зазвенит, как струна на гуслях.

Варяжко натянул тетиву, подергал ее пальцем:

— Слышишь?

— Слышу.

— Вот так она гудеть должна. А теперь и стрела полетит с пением, и сила в ней будет убойная.

Варяжко поднял с земли колчан и, отметив от столба двадцать шагов, вынул одну стрелу. Сказал подошедшему княжичу:

— Представь, что столб тот твой супротивник, ты встаешь вот так, левым плечом в его сторону. Лук вскидываешь на уровень плеча и, прищуря левый глаз, правым наводишь стрелу на него, а тетиву тянешь правой рукой до самого уха, пока наконечник стрелы не дойдет до кулака левой руки. И, поймав супротивника правым глазом на наконечнике стрелы, берешь чуть выше и отпускаешь тетиву. Не рывком, а просто разжимаешь пальцы. Понял?

— Понял, — кивнул Святополк.

— А теперь смотри, как я это делаю.

Варяжко медленно, чтоб княжич запоминал порядок движений, проделал все и выстрелил. Стрела попала в затесь.

— Попал, попал! — радостно вскричал княжич, словно это он выстрелил.

— Ну, пробуй ты. — Варяжко подал лук Святополку.

Мальчик встал, как и учил пестун, боком к «супротивнику», вскинул лук. Стал натягивать тетиву. Варяжко осторожно взял его за правый локоть, потянул вверх:

— Вот так, чтобы он был на уровне стрелы. А теперь спокойно отпускай.

Стрела попала в самый низ затеси. Княжич был в восторге.

— Молодец, — похвалил Варяжко.

— А куда лучше попадать супротивнику? — спросил Святополк, беря из колчана другую стрелу.

— Лучше всего в горло. На груди его может оказаться кольчуга или калантарь[14]. Но чтоб стрела попала в горло, надо целить противнику в лоб, а то и выше, зависит от расстояния. Вот сейчас ты целил прямо в затесь. Верно?

— Верно.

— И стрела ушла вниз. Бери выше и попадешь в ядро.

Пестун и княжич так увлеклись стрельбой, что забыли обо всем. И потому звать их на обед пришел посыльный от княгини.

— Как? — удивился Святополк. — Уже обед?

Княгиня ждала их в трапезной, где на столе стояли блюда с жареной дичиной, сочивом и фруктами. Тух же были и кувшины с медовой сытой[15].

— Ну, как успехи? — спросила княгиня.

Варяжко не успел и рта раскрыть, как Святополк заговорил, не скрывая детского восторга:

— Ма, я уже попадаю в самое ядро затеси… Знаешь, надо брать выше, чтоб противнику в горло попасть… И потом, надо натягивать тетиву вот так… Смотри… Чего ж ты не смотришь?

Арлогия улыбалась, глядя на сына, пытавшегося приобщить ее к премудростям стрельбы из лука.

— Ой, ой, довольно, сынок. Я женщина, какой я стрелок? Ты мужчина, тебе это нужней. Мое дело молиться за тебя.

За обедом княгиня сообщила, что они выезжают послезавтра вместе с Мальфридой, которой с сыном Святославом определен великим князем на жительство город Овруч.

— Так что будет нам до Овруча и веселей и безопасней. У Мальфриды сильная дружина.

— До Овруча мы будем добираться не менее трех дней, княгиня, — сказал Варяжко. — И от Овруча до Турова столько же. Можно было бы и водой до Турова идти, сначала Днепром, а потом Припятью.

— Я тоже так думала, но Мальфрида отговорила. Сказала, вверх против течения мы долее пройдем. А вместе, мол, не так и разбойники страшны.

— Все равно, княгиня, надо просить у великого князя хорошую охрану. За Овручем места совсем глухие и дикие.

— Он обещал дать дюжины две оружных отроков.

— Что оружные, то не диво, были бы искусные в ратоборстве.

— А что, много разбойников?

— Хватает, княгиня. Крещение-то не все приняли. Многие в леса бежали, а там чем-то жить надо, на ягодах да грибах долго не протянешь. Вот и разбойничают. Хорошо, если скарб отберут, а то ведь и живота могут лишить. Бродни — народ опасный, княгиня, отчаянный. Будет большая охрана — побоятся, а малая — обязательно наскочат, тем более коли увидят добро на возах.

Выезжали длинным обозом рано утром через Лядские ворота, подвод было более десятка, на них постели, платье, шубы, посуда княжеская, да и снедь всякая, потребная в пути, особенно много хлеба — калачей, караваев, круп, муки. Ведь помимо княгинь и княжичей ехало много слуг — повара, конюхи, девки сенные. И охрану же, насчитывавшую более полусотни добрых молодцев, предстояло в пути поить и кормить. Кроме охраны, были вооружены все мужчины, даже у княжичей на боку болтались мечи по их росту, невеликие, но настоящие. Перед самым выездом распорядилась Арлогия выдать копья и холопам.

— Хорошо ли, матушка, холопов-то вооружать? — усомнился дворский Никита.

— А как же, Никита. Если налетят разбойники, они же их первыми посекут, неоружных-то. А то хоть копьем и холоп сможет отмахнуться. Нет, нет, выдай всем.

Возглавили обоз конные воины, около двадцати человек, за ними следовали подводы княгини Мальфриды, меж которыми тоже ехали воины по три-четыре человека. Затем следовал обоз Арлогии, где за подводами шагали оружные холопы, а замыкали эту вереницу конные дружинники, вооруженные палицами и кистенями, так как считали, что этим оружием удобнее всего орудовать в дебрях.

Едва въехали в лес, княгиня Мальфрида соскочила со своего возка и, дождавшись Арлогиного, забралась к ней. Уселась поудобнее.

— Ты слышала, какой подарок Владимир своей мяконькой Адили преподнес?

— Нет. Какой?

— Мстислава-то ее в Тмутаракань хочет заслать. Вот, говорит, выучит грамоту и поедет.

— Постой, постой. Это где-то за морем, кажется?

— Да. За печенежским полем, за Дон еще ехать да ехать.

— А что Адиль?

— Адиль ревет коровой. Ей теперь хоть разорвись. Станислава в Смоленск, Судислава во Псков, а Мстислава вон за тридевять земель, да еще в другую сторону. Его там касоги[16] живьем съедят, за деда-то Святослава с мальчонкой сквитаются.

— А кто с ним пестуном-то едет?

— Да Ставр, говорят.

— Этот муж крепкий, вырастит мальчишку зубастого. Дружину князь небось даст Мстиславу.

— Да даст, поди, сотни две.

— Ну коли не наскочат на большую орду печенежскую, доберутся, даст Бог. Адиль, конечно, жалко, мать ведь. Теперь уж вряд ли увидятся.

— Вот то-то. Много детей иметь княгине или королеве — несчастье. Или раскидает их в разные стороны, или, того хуже, сами начнут друг друга убивать. Тебе хорошо, у тебя один.

— А у тебя что? Десять?

— Ну и у меня, слава Богу, один Святослав. Но что их впереди ждет, когда они все вырастут — твой, мой, Рогнедины, Адилькины? Ведь передерутся…

— Ну, что уж ты так, Мальфрида?

— А ты забыла, кто твоего мужа извел? Вот то-то. Родной братец, наш новоженец, чтоб у него там все отсохло.

Арлогия усмехнулась над последними словами Мальфриды, которая разбередила память о делах грустных, печальных. Но промолчала. Оглянулась, отыскала глазами Святополка, ехавшего верхом за ее возком. Крикнула:

— Сынок, не устал?

Святополка такой вопрос рассердил: что он, не мужчина, что ли? Махнул на мать рукой, мол, не позорь человека, и придержал коня, чтобы подальше отстать от княгининого возка.

Как и говорил Варяжко, до Овруча добрались лишь на третий день к вечеру. Город был невелик, окружен глубоким рвом, и въезжать в ворота приходилось по гулкому шаткому мосту.

Перед мостом Варяжко отъехал в сторону, остановил коня. Пропустил несколько телег и, увидев Святополка, ехавшего верхом за одной из них, махнул ему рукой: давай, мол, ко мне.

Мальчик подъехал усталый, почерневший от пыли и от солнца.

«Надо будет после Овруча уговорить его сесть на телегу, — подумал Варяжко. — Ишь, осунулся даже. Ребенок еще».

— Видишь этот мост, Святополк?

— Вижу.

— Посмотри, какой глубокий ров. Вот с этого моста и упал твой стрый[17] Олег, а на него свалились несколько коней и задавили его. А он ведь только из отрочества вышел.

— А как это случилось?

— Да все началось из-за старого хрыча воеводы Свенельда.

— Это который у Святослава был?

— Тот самый. Когда он воротился из Болгарии без князя, бросив его в порогах на растерзание печенегам, все в Киеве осуждали его: как же так, ты жив, а Святослав погиб? Он оправдывался, мол, князь приказал ему не останавливаться, а сам, мол, стал прикрывать его отход. Хорошенькое дельце — великий князь прикрывает спину своего слуги. Наоборот все должно быть. В общем, Свенельда в Киеве стали презирать. После гибели Святослава твой отец Ярополк, сидевший в Киеве, стал великим князем. А его младший брат Олег сидел здесь, в Овруче. И однажды на охоте повстречал Свенельдова сына Люта и, поскольку тот влез на чужие ловы, велел своим отрокам наказать его. Ну те и постарались, так его избили, что он, едва добравшись до дому, помер. Ну, конечно, Свенельд затаил злобу на Олега и стал подбивать Ярополка идти на него войной. И уговорил.

— Как же отец поверил ему? — удивился Святополк.

— Ну, он убедил Ярополка: Олег-де мечтает захватить киевский стол, пока не поздно, предупреди его. Ярополк хотел поехать к брату поговорить, а Свенельд ему свистит в уши: он тебя убьет, не лезь в ловушку. Ярополк и послал к Олегу вызов, выходи, мол, в поде, скрестим копья. Молод, юн еще был, на ратях не бывал. Думал, съедутся с Олегом, преломят копья, сядут за стол, выпьют по чарке, да и договорятся. Ан копье преломить — не чарку выпить, тут уж кровью пахнет. А где малая кровь, там и большая грядет. Сошлись киевляне с овручанцами в поле, ну где Овручу перед Киевом устоять. Спины показали, да столь дружно, что вот этого моста бегущим не хватило, многих в ров посталкивали, в том числе и князя своего.

— А что отец?

— Ну что Ярополк? Вошел в Овруч, велел брата звать мириться. А его найти не могут. На второй или на третий день вытащили из оврага бездыханного. Ярополк шибко плакал над ним, убивался. Свенельду кричал: «Ты этого хотел?»

— А что Свенельд?

— А что, молчит. А в душе, поди, доволен, отомстил за сына.

— А что потом?

— А потом будет потом. Видишь, все уже въехали в город. И нам с тобой пора.

И пестун Варяжко с княжичем Святополком въехали в Овруч последними. А там уже у потемневшего от дождей княжеского терема хлопотала Мальфрида, гоняя холопок туда-сюда. Они мыли полы, вытаскивали мусор, заносили с возов поклажу, из сараев тащили в терем, в одрины[18]. Повара прямо во дворе, установив котлы, варили ужин.

После ужина обе княгини ушли в терем, захватив с собой княжича Святослава. Святополк отказался идти на ночлег в дом.

— Я лягу на возу с Варяжкой, — сказал матери.

— Твоя воля, — не стала настаивать Арлогия, понимая, что теперь для мальчика главным становится пестун, и в душе даже была довольна этим. Княжича воин должен воспитывать, не женщина.

Варяжко сам приготовил ложе на телеге, растолкав узлы, подстелив где надо сена. Весь двор был заставлен подводами. Люди укладывались на возах, под возами, на сеновале и даже на крыше сарая. Кони, загнанные в летний загон, громко хрумкали, жуя свежее сено. В воздухе зудели комары, и даже дымок, струившийся из притушенного кострища, не мог их разогнать. Небо было ясным, звездным.

— Ну что потом? — спросил Святополк Варяжку, когда они укрылись одним корзном[19] на возу.

— А что тебе хочется знать? — спросил пестун, довольный, что княжич не забыл о разговоре у моста.

— Расскажи про отца, я же после его смерти родился. А мать говорила, что, кроме тебя, у него никого ближе не было. Это верно?

— Ну как не было? Воевода Блуд, пожалуй, ближе меня к нему был. Ну а князь? Какой он был? Не злой, даже, скорее, добрый. Да и Олег был такой. Видно, оба в мать удались. Коли б не этот злыдень Свенельд, они, может, никогда бы не поссорились. Были бы оба живы, и Владимир бы поостерегся на Киев ратью идти. Он ведь в Новгороде сидел, туда его Святослав еще мальцом отправил вместе с стрыем его Добрыней. Он ведь, если по закону судить, был побочным сыном, рожденным ключницей Ольгиной, холопкой Малушей. Святослав стол киевский отдал законному сыну Ярополку, твоему отцу, рожденному королевой. А Владимира подальше отправил в Новгород, новгородцы уж больно просили у него себе князя. Ну а когда в Новгород весть пришла, что Ярополк брата родного убил, тут Владимир вроде встревожился. Его, сдается мне, Добрыня Никитич науськал: иди, мол, на Ярополка, а то он и тебя, как Олега, убьет. Ох уж эти советчики ближние[20],— вздохнул Варяжко и замолчал.

Они долго не заговаривали, смотрели в звездное небо. Наконец Святополк, убив на щеке комара, сказал раздумчиво:

— Так выходит, стол киевский Владимир незаконно захватил. Ведь дед Киев-то моему отцу оставил.

— Выходит, так, сынок. Только ты вот что… — Варяжка повернулся к княжичу, приподнявшись на локте, заглянул в его темные глаза, — об этом никогда никому не заикайся.

— Почему?

— Потому что у Владимира везде подсылы, соглядатаи есть. Донесут, он тебя изведет.

— Но он ко мне добр. Когда приезжал, всегда рукой по голове гладил.

— Потому гладил, что после смерти Ярополка он, как брат, детям его отцом становится. А если узнает, что ты, Святополк Ярополчич, засомневался в его праве на великокняжеский стол, он этой рукой, которой гладил тебя, и придушит.

— Ну уж, — с плохо скрытым испугом сказал княжич.

— Ну это я так говорю для примера. А уж в поруб[21] засадит — так это точно. Так что думать думай, но помалкивай.

— Ну а коли он соглядатаев подошлет? Я же увижу их.

— Они, сынок, и сейчас на этих возах есть. Да и тот же холоп, услыхав от тебя такое, захочет перед великим князем выслужиться, свободу получить.

— Ну маме-то я могу сказать?

— Оно, пожалуй, и княгине не стоит говорить. Она станет за тебя волноваться, переживать. Да и потом, она и так знает об этом, да молчит.

— Мама знает? — удивился княжич.

— Конечно, знает.

— И молчит?

— И молчит. И правильно делает, о тебе беспокоится, о твоем спокойствии, о жизни твоей.

И опять они долго молчали, отмахиваясь от комаров. Наконец опять заговорил княжич:

— Варяжко, а что дальше-то было?

— Дальше Владимир с Добрыней призвали варягов, вооружили новгородцев и пошли Киев на щит брать. А князь Ярополк не ждал их, не готовился. В одно прекрасное утро просыпается, а город уже обложен со всех сторон. Что делать? Дружину поздно подымать. Ускакали мы на конях в город Родню, заперлись там. А Владимир и туда пожаловал, окружил нас. Тут князь Ярополк ошибку допустил, послал на переговоры с Владимиром воеводу Блуда, велел спросить об условиях снятия осады. А он с Владимиром в сговор вступил. Тот пообещал ему: коли привезет Ярополка, будет у него в великой милости. Ну Блуд воротился и давай Ярополка уговаривать: едем к Владимиру да едем, он тебя на мир зовет.

— Ну а ты?

— А что я? Сказал Ярополку: не езди, на смерть зовет. Не послушался. Блуд меня переважил[22], уговорил его. Выехали мы из города. С нами дружина невеликая. Едем. А у меня сердце-вещун ноет: на беду едем. В последний раз говорю Ярополку: «Князь, на смерть зовут. Едем к Илдею». Это князь печенежский, наш союзник. А он мне в ответ: «Я верю брату». Ну что мне было делать? Не могу же я его силой к печенегам тащить. Говорю: «Тогда прости, князь», повернулся и ускакал. К печенегам ускакал. Вот так-то, сынок.

— А дальше что?

— Дальше? Блуд привез Ярополка, впустил в сени к брату и дверь за ним захлопнул, чтоб никто из дружинников за ним не вошел. А там Ярополк не успел и поприветствовать брата, варяги его на мечи подняли, под пазухи, с обеих сторон. Вот так-то, сынок, по-глупому погиб твой отец. Из-за доверчивости своей.

Варяжко умолк, понимая, что и так шибко разбередил сердце отроку. И уж задремывать стал, как услышал у самого уха горячий шепот:

— Вырасту, отомщу Блуду.

— Правильно. Это твое законное право, — сказал Варяжко. — Я и сам эту рожу видеть не могу.

— А ты долго был у печенегов?

— Да без малого лет пять. И сейчас бы там оставался, но Владимир уж шибко звать стал.

— А ты не боялся ворочаться? А вдруг бы и тебя на мечи.

— Было опасение. Но потом подумал, я ведь не князь-соперник, зачем ему меня убивать? Он и впрямь принял ласково, даже похвалил за верность господину.

— Ярополку?

— Ну да. Даже Блуду прямо при мне меня в пример ставил. Вот этого следовало опасаться. Хорошо, княгиня Арлогия к тебе в кормильцы позвала. Теперь Блуд, коли схочет, не достанет. В Киеве бы мог, а в Туров не дотянется. Спи, Святополк, спи, завтра рано тронемся. Думаю, тебе завтра надо на возу ехать.

— Почему?

— Ну как почему? Задницу, поди, за эти дни отбил, ей ведь тоже передых нужен.

— А ты?

— Ну и я с тобой, коли пустишь на воз. Поди, и моя не из железа.

Святополк тихо засмеялся, признался:

— Меня мама давно на воз зовет. А я думал, это соромно — мужчине на возу ехать.

— Что ж тут соромного? Наши кони верховые тоже передохнут.

— А они тоже устают?

— А то как же. Чай, живые твари.

— А мы сейчас по чьей земле едем?

— По древлянской, Святополк.

— Это на этой князь Игорь погиб?

— На этой. Тут недалеко в лесу и казнили его древляне.

— А как?

— Согнули два дерева, привязали Игоря левой стороной к одному, а правой к другому. Деревья отпустили, они его и разорвали, сердешного.

— А за что?

— За жадность, Святополк. Хотел две дани враз собрать. А разве с одной овцы две шкуры дерут? Вот и пострадал.

— А кем он мне доводится? Игорь-то?

— Тебе он прадедушка, Святополк. Спи. Эвон уж весь двор храпит.

Мальчик притих. Варяжко подоткнул с его стороны корзно и только было задремал, как снова услышал у самого уха:

— Варяжко, а Варяжко?

— Ну что?

— Кругом нас древляне, да?

— Да, древляне. И город Овруч древлянский.

— А они не нападут на нас?

— Не нападут.

— А вдруг нападут? Привяжут нас, как Игоря, к деревьям и разорвут.

— Что ты, сынок, — улыбнулся Варяжко. — Им за Игоря твоя прабабка Ольга такую отместку устроила, что на веки вечные охоту отбила на князей руку подымать. Город их Искоростень дотла сожгла, перебила несколько тысяч. Они это надолго запомнили. А потом, тут я с тобой, дружина, все оружные, разве мы дадим тебя в обиду? Спи спокойно. Не бойся.

— Я и не боюсь.

— Ну и правильно. Чего их бояться.

Княжич затих, и Варяжко не стал к себе сон звать, пока не убедился, что отрок уснул, засопел под боком тихо и ровно. Теперь можно было и пестуну уснуть спокойно, тем более что куда-то сгинули комары.

«Видно, им тоже спать захотелось», — подумал Варяжко, прикрыв глаза.

— Ну вот, теперь мы на земле дреговичей, — сказал Варяжко Святополку, когда справа блеснула излучина Припяти. — Эту землю и выделил тебе в удел великий князь Владимир Святославич.

— Значит, древлянская земля позади?

— Позади, позади. Мы ее проехали.

— Вот и славно, — сказал с облегчением княжич.

Варяжко усмехнулся, он не раскаивался, что поведал княжичу историю о судьбе его несчастного прадеда: пусть знает и на ус мотает.

— Хорошая тебе земля досталась, Святополк, богатая. В лесу зверья тьма, в реках рыбы не счесть. Да и народ тут, на Полесье, помягче, поприветливей.

Впереди, левее, в лесу послышался какой-то звук, сначала едва слышимый, но постепенно, по мере продвижения обоза, становившийся явственней и сильнее. И когда наконец телега княжича поравнялась с местом, откуда он исходил, мальчик спросил Варяжку:

— Кто это стучит? Дятел?

— Что ты, это, наверно, бортник долбит дупло для новой борти[23].

— Давай поглядим, — попросил княжич.

— Давай, — согласился Варяжко и натянул вожжи, останавливая коней. — Тр-р-р.

За ним встали другие телеги, из своей повозки высунулась Арлогия.

— Почему встали?

— Княжич хочет на бортника посмотреть, княгиня.

— Ну что ж, пусть, — отвечала княгиня, спускаясь на землю. — Мы пока ноги разомнем. Затекли уж.

Дружинники, ехавшие верхами, слезали с коней, разнуздывали их, подпуская к возам с сеном.

Варяжко и Святополк отправились в чащу на стук, несшийся оттуда. Не менее сотни шагов прошли от дороги, когда наконец увидели — не бортника, нет, а следы его работы. Сверху, из кроны высокого дуба, летели на землю щепки.

Княжич с пестуном остановились, пытаясь разглядеть там, вверху, человека, но, видимо, он первый заметил их. Перестал стучать, спросил сверху:

— Чьи будете?

— Это князь вашей земли, Святополк Ярополчич, — громко отвечал бортнику Варяжко. — Вот хочет поглядеть на твой труд.

— A-а, это хорошо, — отвечал бортник. — Я зараз слезу. Покажу.

Из кроны соскользнул по веревке заросший бородатый мужик в черных портах и домотканой рубахе. Поклонился. С любопытством оглядывая мальчика, спросил:

— Что хочет знать князь?

— А все. Вот ты по веревке слез, как она там держится?

— Веревка-то? — Бортник взялся за нее. — Это, государь мой, не веревка. Это лезиво[24] прозывается, оно, вишь, из кожи свито.

— А длинное оно, лезиво?

— Пожалуй, не менее полусотни локтей[25]. И на том конце крючок. Я, значит, подойду к дереву да и закину, крючок-от зацепится за сук, я и полезу по лезиву-то. Потом еще выше кину и опять лезу. Найду подходящее место, закреплю там скамеечку.

— А что это за скамеечка?

— Да дощечка, государь мой, простая дощечка. Сяду на нее. Достану долотья, молоток, пешню и починаю долбить. Дуб, он крепок, ох как крепок. Сосну легче долбить.

— А долго долбить-то?

— С иной бортью и два и три дня провозжаешься.

Святополк подошел, взялся за лезиво, подергал его, словно проверяя, крепко ли оно держится. И вдруг сверху что-то стало падать тяжелое, цепляясь и отскакивая от сучков.

Бортник схватил княжича за плечо, крикнул испуганно:

— Берегись! — и, прижав к себе, отскочил вместе с ним в сторону.

И тут рядом с концом лезива вонзился в землю топор.

— Ты что ж, злодей, было не убил отрока! — вскричал Варяжко.

— Прости, прости, государь, — лепетал испуганный бортник. — То не нарошно, не нарошно. Худо вбил его в дуб-то, а тут, значит, княжич подергал лезиво и, видать, стронул. Простите, простите…

Мужик поднял топор, отер рукавом землю с лезвия, сказал ему:

— Прости, кормилец, что забыл про тебя. — И, обернувшись к Варяжке и княжичу, пояснил: — Он ведь обиделся, топор. Я про всех сказал, про долото там, пешню, лезиво, а про его-то, главного работника, и забыл. Вот он и решил напомнить.

— Дурак. «Напомнить», — передразнил Варяжко. — Так и убить ведь можно.

— И то правда, — согласился бортник. — У нас одного в веске[26] звездануло его же топором.

— Убило, что ли?

— Ну, а то.

— Вот видишь. Это должно всем вам в науку быть.

— Должно бы, господин мой, должно. Так ведь пока самого не треснет, не научишься. Сколько вон нашего брата убивается. А ведь все неймется, все лазаем, долбаем. У меня вон и отец насмерть убился. Борть долбил, сорвался с выси и за лезиво не успел ухватиться. И дед покалечился эдак-то. Медок, он даром никому не дается. За него и попотеть надо, а коли судьба — то живот положить, господин мой.

— А много у тебя бортей?

— На этом дубу вот вторую долблю. А есть на которых деревьях и три борти, — с гордостью отвечал мужик. — Где как.

— Я спрашиваю, всего у тебя сколько бортей?

Бортник замялся, явно не желая отвечать на этот вопрос.

— Ну чего ты? Мы ж не отберем их. Сколько всего?

— Да, пожалуй, десятка четыре-пять будет, — отвечал со вздохом бортник и, оглянувшись, понизил голос: — Рази я вас боюсь? Лесовик услышит, так беда.

— Ну и что?

— Как что? Знамена перетешет.

— Какие знамена?

— Ну затеси мои. Вон видишь на коре-то зарубки, которые стрелой и кружком.

— Вижу. Ну и что?

— Так это мое знамя бортевое. Все мои борти такими мечены. И сколько их, говорить нельзя. У лесовика ухо вострое, услышит, обязательно перетешет. Его медом не корми, дай позабавиться. Шалит старый хрен, что с него взять. Топор вон и то обиделся, а лесовик… у него за каждым пеньком уши расставлены.

— У тебя мед-то есть? — спросил Варяжко.

— Есть. А как же.

— Нынешний?

— Что ты, господин мой, нынешний рано брать. Прошлогодний.

— Ну поедем, угости князя своего.

— Идем. Как не угостить, мы все тут в княжьей воле. Я вот только ситак заберу.

Бортник отошел, вытащил из кустов мешок, в котором угадывалось что-то круглое.

— Что там еще за ситак? — спросил Святополк. — Покажи.

— А гляди, господин мой. — Бортник с готовностью раскрыл мешок. — Эвон мой защитник.

— Навроде шлема, — удивился княжич.

— Угадал, князь, угадал. Шлем это, но не от меча боронить, от пчел, вишь, тут и сетка конского волоса. Вот он и зовется ситак. Без него к рою не подступишься, загрызут пчелы-то. Взял, думал в дупло заглянуть, много ль натаскали работницы мои, да передумал. Будет с них долбежки моей, поди, и так сердятся на стук мой.

Они направились к дороге, Святополк спросил бортника;

— А лезиво почему не взял?

— А кто его возьмет? А завтра приду, оно уже закинуто, зацеплено. Залезу и стану кончать, долотья с молотком там у меня в дупле оставлены. Топор вот, вишь, не захотел от хозяина отставать.

Бортник не стал садиться на воз, хотя и был приглашен.

— Я так дойду, тут рукой подать.

Даже мешок с ситаком не положил на воз, нес за спиной. Шагал у телеги. Помолчал, спросил осторожно:

— Сказывал тут проезжий один, что в Киеве богов всех иссекли. Верно ли аль сбрехал?

— Верно. Не соврал проезжий.

— Это как же без Перуна-то, без Волоса? Рази так с богом можно? Ему ведь не долго и наказать.

— Так великий князь решил. Он велел греческому Богу молиться.

— А он какой из себя-то, греческий?

— Он невидимый.

— Невидимый? — удивился бортник. — Надо ж. Перун и молоньей и громом хлещет, Волос вон скотину обихаживает. А этот что может?

Варяжко не знал, что отвечать бортнику, потому что и сам еще не разобрался в греческой вере, хотя уже и носил нательный крест. И самому-то трудно было забыть Перуна, которому столько лет молился и который нет-нет да и пособлял в делах.

А когда показалась веска в три двора, бортник сказал:

— Ну Киев как хочет, а мы тут Перуна не дадим в обиду. Он отцам нашим, дедам верно служил и нам послужит.

«Ну там видно будет, — хотел ответить Варяжко, но не решился, лишь подумал: — Не скоро сюда греческая вера придет, ох не скоро».

— А вот и моя истопка, — сказал бортник, останавливаясь у ворот крайнего двора.

Во дворе взлаяло несколько собак, они кинулись к воротам, но, услыхав голос хозяина, стихли, заскулили радостно, завиляли хвостами.

Обоз остановился. Варяжко со Святополком слезли с телеги и пошли к распахнутым воротам, где ждал их бортник, успокаивая собак:

— Это свои. Нишкните! Ну!

— Сколько их у тебя? — удивился Варяжко.

— Да с полдюжины будет. Без них здесь нельзя. Зимой волки одолевают, а то может и медведь-шатун наведаться. А ныне по лесу много бродней появилось, лихие люди.

— Откуда ж они являются?

— Как откуда? — удивился бортник. — Многие из Киева бежали от крещения, а кто от хозяев утек. Нет, без собаки у нас пропадешь.

— А по бортям лазят бродни-то?

— Бывает и такое. Однако пчелы-кормильцы себя в обиду не дадут, могут до смерти закусать. К ним без ситака и дымаря даже я не могу сунуться, а уж чужак и подавно.

Выглянувшей из избы женщине хозяин приказал:

— Принеси ложки в холодную клеть в медовушу.

Открыв клеть, он пригласил туда гостей и, так как окон в ней не было, оставил дверь открытой. Вдоль стены в клети стояли длинные долбленые кадушки, плотно закрытые крышками.

— Это кадолби, — сказал бортник, кивнув на кадушки. — В них я мед берегу. А вот лабзены, — он снял с полки берестяную посудину, — в нее я мед собираю во время медолаза. Ну а это медорез, им я срезаю соты с медом. Вот, кажется, и все поведал я вам. Ах да, вот еще и дымокур. Прежде чем в борть лезть, я пчел дымом окуриваю. Он им не по нраву, они от него сговорчивыми делаются. Им не до меня, от дыма чумеют.

Святополк с интересом рассматривал орудия бортника и даже примерил на себя ситак. Все ему тут было в диковинку, и он не скрывал этого, что, судя по всему, нравилось хозяину.

Хозяйка принесла две деревянные ложки и, отдав их мужу, тут же исчезла.

— Вот сейчас откроем кадолбь и медку спробуем, — сказал бортник и топором стал поддевать крышку на кадушке. Она, слепившись с медовой массой, довольно туго поддавалась. Однако открылась-таки. И бортник торжественно зачерпнул ложку пахучего желтого меда и протянул Святополку.

— Откушай, мой господин.

И внимательно следил, как отрок ест мед, пытаясь по выражению его лица угадать, нравится ли высокому гостю это драгоценное лакомство.

— Ну как?

— Вкусно, — отвечал Святополк.

Бортник обрадовался похвале и тут же предложил:

— А вот попробуй из этой кадолби, — и тут же вскрыл другую кадушку, зачерпнул из нее второй ложкой, протянул княжичу.

Но Святополк не почувствовал никакого различия — и в первой, и в этой мед был душист и сладок, однако на лице бортника отразилось нетерпеливое ожидание, и мальчик не захотел огорчать хозяина:

— По-моему, эта еще вкусней.

— Верно, государь! Верно, — обрадовался бортник и, обернувшись к Варяжке, сказал: — Вот что значит князь. Давно дреговичи мечтали о таком. А ты что не пробуешь?

— Я доверяю вкусу Святополка Ярополчича, — сухо ответил Варяжко и спросил: — Какова дань на вашу веску?

— Десятина, мой господин, — сразу посерьезнел бортник.

— Сколько дымов?

— Три.

— Неси на воз свою десятину и вели то же створить другим дымам вески.

— Но, мой господин, — почесал бортник в затылке, — дань обычно по снегу сбирали, на полюдье.

— Знаю. Вы на самом краю княжества, и в грядущее полюдье мы к вам не заедем. Вот и все.

— Ну раз так, — согласился бортник, — другое дело. И, обернувшись к Святополку, предложил: — Выбирай, князь, какую возьмешь кадолбь.

— Эту, — ткнул Святополк пальцем в кадушку, из которой только что пробовал.

— Правильно, — похвалил бортник, сажая крышку на место, обколотил ее по кругу обухом. — Славного князя вскормят дреговичи.

Наклонился, крякнув, поднял тяжелую кадолбь и понес на выход.

Лесные дороги оказались столь тряскими, что телега, на которой ехала княгиня, сломалась. Кое-как доползли до вески. Дворский Никита, осмотрев поломку, сказал:

— Дня два придется подневать, пока исправим.

— Ну и хорошо, — ответила Арлогия, — а то все печенки отбила. И мне передохнуть надо.

Среди челяди сыскался мастер, взявшийся ладить телегу.

А вот Святополку вынужденная остановка не понравилась. Его тянуло дальше, вперед, к новым впечатлениям. Приставал к пестуну:

— Съездим в лес, Варяжко. Чего тут томиться?

— Надо княгине сказать. Отпустит ли?

— Мы что, маленькие? Отпустит.

Арлогия и впрямь возражать не стала, вполне понимая желание сына быть самостоятельным. Оно и верно, несмотря на возраст, именно он становится главным наместником великого князя.

— Только возьмите с собой оружных отроков десятка два, — сказала Арлогия. — Мало ли на кого наскочите. В лесу и звери и бродни шастают.

— Это само собой, — сказал Варяжко и сам отобрал дружинников в сопровождение. Велел и Тальцу, умевшему сказывать сказки, ехать с ними. На привале сгодится.

Ехали узкой, скорее напоминавшей тропинку, лесной дорогой, переезжали крохотные речушки, объезжали заболоченные места. В чащобе разноголосо пели птицы. На ветках сосны, нависшей над дорогой, мелькнуло что-то рыжее.

— Варяжко, кто это? — крикнул Святополк.

— Веверица[27].

— Эх, лук бы.

— Ни к чему. Летом скора[28] у нее худая. Не годится.

Белка словно нарочно дождалась передних всадников и, подняв хвост, ходко запрыгала вверх и скрылась на макушке дерева.

Ехали довольно долго. Святополк стал уставать, затих, не смеялся, но вида не показывал. Да только кормильца не обманешь, все заметил, схитрил.

— Что-то притомился я, — сказал он. — Вот к речке подъедем, надо на ночевку становиться.

Варяжко выбрал лужайку у самого берега речки. Там все и спешились. Коней расседлали, спутали и пустили пастись, поручив их заботам двух дружинников.

Стоянку разбили по указанию Варяжки. Нарубили мягких веток сосновых, густо и высоко настелили их большим кругом. В центре круга положили седла и подклады для княжича и кормильца, а по краю круга такие же ложа для отроков устроили: по два седла вместе для изголовья и от них в разные стороны подклады-потники разостлали. Воины-отроки лягут по двое голова к голове, ногами каждый к другой паре. И получится круг, попасть в который можно будет, только шагнув через воина. Обойдя все это устройство, Варяжко приказал:

— Коли щитов нет — оградить все ложе кольями.

Отрокам хоть приказ тот не по душе был, а делать нечего — пошли колья рубить. Заметив их нерадение, Варяжко пояснил, отчего такое решение принял:

— Для чего ограда-то? Ночью может вепрь налететь, не успеешь проснуться, как кому-нибудь кишки выпустит.

Работа отрокам сразу по душе стала, и вскоре натащили они кольев, и много. И стали ложе общее околачивать с радением и тщанием.

Святополк спустился к самому берегу, сел на коряжину, стащил обувку, закатал порты и опустил ноги в прохладную воду. Было ему хорошо и радостно. Перед глазами тихая речка, без единой рябинки, бежала куда-то, за спиной тюканье топоров да негромкий говор слышался. Сзади тихо подошел кормилец, постоял молча, любуясь речкой, вздохнул благостно:

— Эхма, какой только красоты не сотворил Всевышний на земле, каких тварей не населил в ней. Гляди, Святополк, гляди. То все душе полезно.

— А почему тебя Варяжкой зовут? — неожиданно спросил княжич, обернувшись и глядя в лицо пестуну. — Это твое родное имя?

— Нет, сынок, мое родное Флелав, такое мне родители дали. Я ведь родился в Скандинавии.

— А сюда как попал?

— Ну как? Обыкновенно. Нас было три брата. По смерти отца все имение, согласно нашим законам, наследовал старший брат. А нам с Идри ничего не досталось, даже ложки, которыми мы ели, уже принадлежали старшему брату.

— Но почему так? Это несправедливо.

— Иначе в Скандинавии нельзя, сынок. А ну-ка начни делить на всех братьев, а каждый родит еще по столько же сыновей и еще поделит. Так через два-три поколения у каждого будет земли — только ногу поставить. Все нищими станут. Наш старший брат еще добрый был, выдал нам с Идри по мечу и сказал: «Добывайте себе на жизнь». Иные своим братьям и этого не дают. Идри звал меня во Францию, там, мол, тепло и сытно. Тем более он стал викингваурдуром.

— Как, как? — переспросил Святополк. — Викингва…

— Викингваурдур, так называется командир корабля у викингов, разбойного корабля. Идри звал меня к себе в помощники, но у меня сердце к разбою не лежало. Я отправился на Русь и нанялся на службу к твоему отцу, князю киевскому Ярополку. Он меня и нарек Варяжкой, сочтя имя родное трудным. Приблизил к себе, советовался со мной. Но, увы, не всегда слушал моих советов. Блуда послушал. Он-то русский, а я чужеземец. Послушал бы меня, не поехал к Владимиру, глядишь, и ныне был бы живой.

— А Идри?

— А Идри во Франции, слышал я, погиб где-то под Парижем во время набега. Пошел бы со мной, глядишь, и уцелел бы.

— Но я тебя всегда слушаю. Правда?

— Правда, — усмехнулся Варяжко. — Пока слушаешь. В лета войдешь, може, и по-другому будет.

Вдруг побежала по зеркалу воды рябь, и вскоре вывернулась откуда-то из-за кустов невеликая лодийка, а в ней человек с весельцом легоньким. Нахмурился Варяжко и приказал плывущему строго:

— А ну греби к берегу!

Тот испугался, хотел стрекача задать, но заметил мальчика в богатой одежке и решил, что лиха не должно быть, коли отрок здесь. Подплыл. Выпрыгнул на берег, по платью определил, что господа перед ним высокие, поклонился низко.

— Кто такой? Откуда?

— Михна я, господин, смерд из вески Дупляной.

— Куда плывешь?

— На ловище свое, господин.

— Что у тебя там?

— Перевес, господин.

— Так. — Варяжко замолчал, что-то обдумывая. — Так, так..

Михна отчего-то испугался этого «так-так», заговорил униженно:

— Перевес этот мой, господин. Он мне от отца, а ему от деда перешел.

— А далече он?

Совсем струхнул Михна, Бог знает что подумал.

— Не губи, господин, дети у меня малые.

— Дурак, — осерчал Варяжко, догадываясь, чего страшится смерд. — Ты чей данник?

— Великого князя Владимира Святославича, господин. Вся веска — его данники.

— Так разве мы можем умышлять зло против смерда своего?

Михна ничего не понимал, обалдело смотрел на Варяжку.

— Вот сын великого князя, — указал Варяжко на Святополка, — послан наместником на вашу землю. Стало быть, он твой господин. Тебя что спрашивают: далече ли твой перевес?

— Нет, господин, вот тут, сразу за излукой.

— Добро. Сегодня с тобой на лове будет княжич Святополк. Понял?

— Ага, — закивал головой Михна.

— Все ему расскажешь, покажешь, ничего не тая. Он в ловчие не собирается.

Михна согласно закивал.

— Берегом-то туда пройдем? — проворчал Варяжко.

— Пройдете, господин. Хочь у самого, хочь далее, а все одно на просеку выйдете.

Михна полез в лодийку.

— А я пока перевес установлю. Вот-вот пролет начнется.

Возбужденный предстоящим ловом, Святополк шел следом за кормильцем, шагавшим напрямую через кусты и колодины. Сзади княжича шагал, посапывая, здоровенный дружинник. Когда заросли были особенно густы, он вынимал меч и очищал княжичу путь. Но путь и правда оказался недолог. Вскоре они вышли на узкую просеку и в левой стороне, где блестела река, увидели Михну. Он молча махал им рукой, зовя к себе. Когда подошли к нему, он так же молча, жестами пригласил всех в крохотный скрадок[29] из веток, притулившийся у основания густой ели.

В тесном скрадке Варяжко что-то шепнул Михне, тот утвердительно закивал: понял, мол.

Михна разобрал лычные веревки, тянувшиеся от просеки в скрадок, расширил рукой оконце и поманил к себе Святополка.

— Гляди, княжич, — зашептал он ему на ухо. — Эвон две жерди стоят, а сверху эвон другая. Видишь?

— Вижу.

— А на верхней перевес подтянут, сеть такая. Утки летят по просеке от озера к реке. Как заслышим добрую стаю, дернем эту веревку. Перевес упадет, сеть раскроется — и стая наша.

Взволнованный Святополк кивал головой точь-в-точь, как только что Михна на берегу перед Варяжкой. Такое внимание княжича к лову понравилось Михне, и он сунул ему в руку веревку.

— Чуток натяни. Вот так. И жди знака моего. Как махну рукой, дергай что есть силы. Сможешь?

Святополк кивал головой, боясь заговорить и спугнуть торжественную тишину. В скрадке все затаились, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. В сухой примятой траве запищала мышь. Дружинник стукнул по тому месту кулаком. Михна покосился на него с неудовольствием: хоть шум и невелик, а мешает.

Но вот со стороны просеки донеслось частое тонкое посвистывание. Святополк напрягся, ожидая сигнала Михны. Тот это почувствовал и покачал отрицательно головой: нельзя. Тонкий слух Михны определил — всего две-три утки пролетели, не стоит перевес ронять. Он ждал стаи.

Посвистывая крыльями, пролетели еще две, потом три. Михна не шевелился. Но вот он вытянул шею, подался вперед и стал поднимать руку. Святополк понял — сейчас махнет. Но никто, кроме ловчего, еще ничего не слышал, — видимо, слух у Михны оказался острее, чем у всех.

Он махнул резко рукой, Святополк изо всей силы рванул на себя веревку. Там, на просеке, раздался мягкий шорох, и тут до всех донесся густой шум приближающейся стаи.

В какое-то мгновение стая врезалась в сеть. В скрадке услышали вслед за шумным ударом крик уток и трепетанье многих крыльев. Михна первым выскочил из скрадка и бросился к перевесу, доставая на ходу нож-засапожник. За ним побежали остальные.

Перевес лежал на земле. Под ним серой массой копошились утки. В сумерках трудно было определить, сколько их, так как видно было только живых селезней с их «зеркальцами», серые утки сливались с землей.

— Пособи, — скомандовал Михна дружиннику.

Они стали вдвоем выбирать уток из-под перевеса, орудуя ножами. Добивали живых, резали разбившихся насмерть, чтобы кровь спустить. Княжич с кормильцем стояли и смотрели.

Святополк хмурился, покусывал губы, и Варяжко понимал — мальчик впервые видит столько крови. Ничего, пусть привыкает.

— Счастливая у тебя рука, княжич, — польстил ловчий Святополку. — Эвон сколько накрыл их.

Уток и правда попало в перевес много, и Михна был и суетлив и весел, видимо надеясь, что при дележе господа и его не обидят. Привычно орудуя ножом, он болтал охотничьи пустобайки:

— Пошел я на лыко гору драть, увидел, на утках озеро плавает. Вырубил я три хлуда[30]: костяной, смоляной да масленый. Один кинул — не докинул, другой кинул — перекинул, третий кинул — не попал. Озеро вспорхнуло и полетело, а утки те и осталися. Вона их сколька-а-а!

— Ты глумом-то[31] не займайся, — осадил его дружинник.

— Сказано на глум, а ты бери на ум, — отвечал неожиданно бойко Михна.

Отроку не нравилось, что какой-то смерд с ним, княжьим дружинником, говорит без должного почтения. Осадить бы мужлана, да княжич с боярином могут его сторону взять.

— Живешь ты как у Бога за пазухой, — укорил он Михну. — Мясо, вишь, тебе прямо на тарели несут.

— Эх, — вздохнул ловчий. — Принесли на тарели, да края обгорели.

— Не тарарусьте, — вмешался Варяжко. — Смерклось уж. Княжичу на покой пора, а вы с дичью вожжаетесь. Когда печь-то ее?

— Нести много, — сказал дружинник.

— А все нам к чему? По утице на человека, и ладно. А от двух десятков, чай, не надсадишься.

— Так ведь утро еще впереди, — пытался настоять на своем отрок, имея мысль подлую — отмстить языкастому смерду, не оставив ему ничего. Михна это хорошо уразумел, и еще не всех вынули уток из перевеса, как он стал лыком связывать готовых в пук. Делал скоро, сноровисто, цепляя уток петлями за головы. Нанизав огромную связку, положил ее перед Варяжкой:

— Вот, господин, двадцать пять утиц. На здоровье тебе и княжичу нашему.

— Утром забеги, — сказал Варяжко Михне. — Зачтем в дань тебе. Дам бересту для данщика.

— Спасибо, спасибо, боярин, — закланялся Михна. — За твою доброту спасибо. Забегу.

Костер горел большой и жаркий. Несколько отроков принялись из принесенных уток готовить походный ужин.

Святополк прошел в околоченную свежими кольями огорожу, прилег на свою подкладу, голову примостил на седло. И стал смотреть в небо на звезды. Ему хотелось тишины и покоя, но вскоре туда пестун пришел. Присел рядом:

— Ты не спи, Святополк. Ужин изготовят, поешь и тогда почивай.

— Варяжко?

— Ась.

— А звезды кто на небо насыпал?

— Всевышний, Бог. Он всю эту красоту сотворил.

— А для чего?

— Чтоб люди радовались и помнили о нем. Чтоб им ночью звезды путь указывали, светили.

Варяжко, как мог, отвлекал княжича от сна, чтоб не уснул голодным.

— Вот так, как ныне мы почивать станем, твой родной дед, князь Святослав, всегда почивал.

— Всегда-всегда на седле?

— Всегда под себя подкладу, а в головах седло. Храбрый был человек Святослав, в походке легкий, как барс. Возов за собой не возил, ни котлов, ни брашна.

— А что же ел? — удивился Святополк.

— А что Бог посылал, как нам ныне. Неприхотлив был твой дед, конину ли, зверину испечет на углях и ест.

— А я могу быть таким, как он?

— Можешь. В тебе его кровь течет. Дай Бог тебе таких же счастливых ратей и славы громкозвучной. Но ради того не надо бояться поту, сынок, бегать от трудов.

Добился-таки своего Варяжко — княжич не уснул, дождался зажаренной на костре утки.

После сытного ужина Варяжко скоренько уложил всех почивать. Княжича корзном прикрыл, а отроку Тальцу велел негромко сказку или былину сказывать, пусть княжич засыпает и приятно, и с пользой.

Смотрит Святополк на мигающие звезды, слушает тихий голос Тальца, и вот уж кажется ему: в небе Кощей Бессмертный летит вслед за Вороном.

А Талец говорит тихо, загадочно, убаюкивая и раззадоривая, пугая и успокаивая:

— …Хватил Кощей тугой лук, натянул тетивочку шелковую, вложил стрелочку каленую. Стрелил-то в черна Ворона. Стрелил — не попал в его. Зашел он опять во белой шатер, так эта стрела назад воротилася, пала ему в буйну головушку. Облился он кровью горячею, пришла тут Кощею горькая смерть…

И вот уж княжич сам видит черного Ворона. Глаза у Ворона горят точно уголья, злое дело умышляет он. Княжич тянет стрелу из тула[32], вскладывает ее на тетиву тугую. Целит Ворону прямо в голову. И лишь пустил стрелу каленую, как Ворон закричал страшным голосом и оборотился в смерда Михну. Схватывает он на лету стрелу каленую и пускает ее прямо в княжича. «Не смей, смерд! — кричит Святополк со страхом и возмущением. — Не смей! Я княжич твой!» Но стрела летит ему прямо в голову, он видит ее. Он голову влево отклоняет — и стрела влево отклоняется, он голову вправо — и стрела туда же. И ударила она ему больно и звонко прямо в правое надбровье. Закричал княжич и… проснулся.

Голова его с седла съехала, и лоб холодит стремя железное, выскочившее из-под подклады. Святополк тихонько сунул стремя назад под подкладу, голову опять на седло примостил, натянул корзно до подбородка.

Прислушался. Спят кругом отроки, кто сопит, кто всхрапывает во сне. За огорожей костер потрескивает, фыркают невдалеке кони. Сторожей не слышно, — видно, наговорились, подремывают у огня.

Ночь глубокая, тихая. Долго не может успокоиться княжич после жуткого сна и даже засыпать боится. А ну как все повторится сызнова! «…Так эта стрела назад воротилась, попала ему в буйну голову», — вспоминает он голос Тальца. «Но ведь то про Кощея», — успокаивает себя княжич, но необъяснимая тревога мучает его, не дает уснуть.

На том месте, где стоял Перун, начали рубить церковь Святого Василия. А там, где когда-то толпа язычников требовала у варяга-христианина отдать сына в жертву Перуну и, не получив оного, убила и отца и сына, приказал Владимир Святославич заложить храм Рождества Богородицы. Когда он рассказал о погибших отце и сыне митрополиту Михаилу, тот отвечал:

— Эти Феодор и Иоанн — мученики за веру и достойны быть первыми святыми на твоей земле, князь. И то, что ты храм ставишь на крови их, зачтется тебе деянием богоугодным и священным.

В Новгород великий князь не имел возможности отправиться для крещения славян, надо было следить за сооружением храмов в Киеве. Кроме того, он отправил в Царьград Жидьберна звать византийских каменных дел мастеров для строительства храма из камня.

— Первым делом посети царей, — наказывал посланцу Владимир. — Им захочется знать о жизни их сестры. Скажи, что она у нас окружена уважением и любовью. Что все слава Богу. Вот через них и о мастерах слово закинь, чтоб посоветовали добрых каких. Они ныне к Русской земле весьма уважительны после того, как наш воевода Олег разгромил Фоку, возмутителя ихнего.

В Новгород Владимир послал гонца к своему стрыю Добрыне с просьбой явиться в Киев вместе с сыном Константином. И когда они прибыли, рассказал им, как крестили киевлян.

— Надо и в Новгороде такое учинить.

— С ними труднее будет, — сказал Добрыня. — Забыл нрав их?

— Помню. Но именно поэтому сломить их надо. Новгород — второй город на Руси после Киева, его и крестить надо следом за Киевом. Тем более у вас уже и христиане есть, и храм Преображения Господня.

— Храм-то есть, и христиане есть, но ведь живут как на угольях. Того гляди, храм подпалят и христиан перебьют. А теперь услыхали, что киевляне в новую веру перешли, того боле расшумелись. Волхвов как грибов объявилось, мутят народ. Нет, князь, новгородцев, как щенят, в воду не сунешь, разве что палкой или железом загонишь.

— Как бы ни было, стрый, на тебя уповаю. Ну, а чтобы ты силой божественной заручился, завтра же попрошу митрополита крестить тебя с сыном. Поди, ты-то не упрешься?

— Я с рожденья твоего с тобой пуповиной связан, Владимир. Сам князь Святослав меня к тебе в пестуны определил, как же я стану упираться? Вот и Константин, твой брат сродный, слуга твой до скончания живота.

Крестили Добрыню с сыном в храме Святого Илии, построенном еще при Игоре. Обряд этот почтили присутствием великий князь Владимир с молодой женой Анной и по совету митрополита назвались крестными родителями новообращенных. Над чем Добрыня после нет-нет да подшучивал: «Родился я ране родителя своего».

После крещения Добрыни великий князь зашел к митрополиту, тот благословил его.

— Собираюсь я послать людей крестить новгородцев, святый отче. Надеюсь, ты назначишь туда иереев?

— А как же, сын мой? Епископом туда я благословляю отца Иоакима.

— Но (ж один не управится. Новгород, как и Киев, велик.

— Знаю, сын мой, пошлю с ним еще отцов Неофита, Феодора, Стефана и еще нескольких подберу. Для такого богоугодного дела я бы и сам туда поехал, да уж староват.

— Нет, нет, святый отче, ты здесь мне нужен. Хочу при храме Святого Илии училище открыть для юных отроков.

— О-о, Владимир Святославич, сколь прекрасна мысль твоя! В этом святом деле Церковь будет главным твоим поспешителем. С учителем трудно не будет, я помогу, но вот с учениками возникнут препоны. Знаю, многие родители отчего-то боятся детей в ученье отдавать.

— А я с себя начну, святый отче, первыми учениками своего сына Мстислава пришлю и брата сродного Константина. Тогда пусть кто попробует не отпустить своего отрока.

— Прекрасно, прекрасно, сын мой, благословляю тебя на труд сей. С Богом в сердце ты во всех деяниях преуспеешь.

Митрополит осенил князя крестом и дал приложиться к нему устами.

Собрав к себе на совет ближних бояр и воевод, Владимир поделился своей радостью: дескать, при храме будет училище, однако присутствующие не разделили его чувств. А Волчий Хвост, почесав в бороде, молвил:

— А на што нам оно? Жили без училищ, и пращуры наши без них обходились.

— Вот-вот. Они пням молились и нам тому следовать?

— Зачем пням. Теперь вот окрестились, с Христом молимся.

— А по книге молитву прочесть сможешь?

Волчий Хвост пожал плечами:

— На то иереи есть, чтоб по книге читать.

— А ты, значит, темнее иерея желаешь быть? Ну так будь. А вот отрока своего пришлешь в училище.

— Но почему я, великий княже? Чем я хуже других?

— Но я и сам Мстислава туда, посылаю. Добрыня Никитич своего сына Константина шлет.

Добрыня, впервые услышавший, что он «сына шлет», закряхтел от этой новости, но смолчал.

— Ну, если там княжич будет, — сдался Волчий Хвост. — Пошлю своего оболтуса. Одного, поди, хватит?

— Пошто одного? Посылай всех. Сколько их у тебя?

— Трое.

— Вот всех троих и шли. Да не хмурься. Выучатся отроки грамоте, станут великомудрые греческие книги перекладывать на родной язык, других учить. Светом знания осветят отчину, глядишь, и тебя, дурака, впишут в вечное поминание. И потом, не вечно же нам у Царьграда иереев просить. Своих ростить надо, русских.

Князь обвел собравшихся строгим взором, заключил твердо:

— Это не одного Волчьего Хвоста касаемо. Всем слать отроков в ученье, сам буду по росписи проверять. Кто укрывать станет, виру будет платить в мою казну.

— А велика ль вира? — полюбопытствовал Путята.

— Девять гривен, не менее.

— Ого-о!

— Но я собрал вас, братия не только об ученье говорить. То будет своим чередом. Я вот призвал наместника новгородского Добрыню Никитича. Надо новгородцев крестить, и хотя там есть уже христиане, однако их мало. Большая часть народа в язычестве пребывает и на христиан зло копит. Чтобы пресечь усобицу меж своими, надо ехать и крестить всех от мала до велика. Я говорил с митрополитом, он отпускает в Новгород почти всех иереев для этого дела.

— Одних их пускать туда нельзя, — возразил Путята. — Новгородцы, чего доброго, утопят их в Волхове.

— Я знаю. Добрыня возьмет мою дружину. А ты, Путята, отправишься в Ростов, возьмешь ратников оттуда.

— А что, в Новгороде дружины нет?

— Дружина-то есть, да разве она пойдет против своих?

— А почему именно ростовцев-то брать?

— Потому что ростовцев с новгородцами всегда лад не брал. Упаси Бог, чтоб до крови не дошло, но если дойдет до сечи, на ростовцев только и можно положиться.

— Неужто до драки дойдет, Владимир Святославич?

— А что? В Новгороде берег на берег ходит, а тут киевляне с ростовцами да иереями явятся. Чужие. Быть преобязательно. А Перуна свергать — без крови не обойдется.

— А может, не трогать Перуна-то, пусть тешатся кто хочет.

— Нет, Перуна в Волхов сразу же. И как народ окрестите, закладывайте храм немедля. Епископом туда Иоакима митрополит благословил.

До темноты просидели бояре и воеводы у великого князя и еще на ужин остались, потому что не любил Владимир Святославич пить и есть в одиночестве, говоря: «У одного хлеб в горле застревает, а со товарищи и ворона за мед пролетит».

На Торг новгородский любые вести сорока на хвосте приносит. Не успел Добрыня окреститься в Киеве, как уже на Торге волхв Богомил, по прозвищу Соловей, возопил, взгромоздясь на бочку из-под полбы[33]:

— Братия-а, наместник наш Добрыня продался в веру греческую. Изменил вере пращуров наших, той вере, с которой в сердце великий князь Святослав Игоревич громил и попирал врагов Перуна и Волоса.

На Торге народ в основном занятой, особливо кто продает товар. Ему и куны[34] считать, и товар хвалить, и следить, чтоб бродни не стащили чего. Такой эти вопли слушает вполуха и в распрю не встревает. А тем более не побежит сломя голову чей-то двор громить, к чему обычно зовут такие «соловьи». И серьезный покупщик, явившийся на Торг за покупками, вред ли кинется очертя голову на разграбление чужого добра. Вот голь перекатная, бродни, ищущие, где что плохо лежит, — эти всегда готовы и поорать и пограбить.

Но зато на другой стороне Волхова дела шли посерьезней. Оно и понятно, здесь народ подымал сам тысяцкий Прокл Угоняев. Все началось со двора его, где Угоняев пировал с боярами новгородскими. Здесь за самого великого князя принялись, потому что обидно было новгородцам: Владимир-то их воскормленник.

— Вскормили, вспоили его, а он те р-раз в кого преобразовался, — возмущался Угоняев.

— И не говори, Проша, змею вскормили, змею подколодную. Сказывают, он Перуна киевского собственной рукой рубил. А? Это как сердцу выдержать?

— Но мы нашего Перуна не дадим в обиду. Здесь он, князюшка, шею себе своротит. Это ему не над Киевом изгаляться.

— А что, братья, не отложиться ли нам от него? А? Ныне причина важная явилась. Изменил нашей вере — и тю-тю, пусть отправляется к грекам.

— А как с Вышеславом быть? Он же сын его.

— А что Вышеслав? Думаешь, ему шибко по сердцу кажин год Киеву по две тыщи гривен отсылать. Он рад будет такие куны в городе оставить.

— А Добрыню-наместника вон из города, раз вере изменил.

— Слыхать, на Торговой стороне уж попы грецкие ходят, всех смущают, в свою веру зовут.

— Братья, а что ж мы глядим-то, ворон зевлами[35] ловим. Ихний храм-то у нас бельмом на глазу. Поджечь его — да и вся недолга.

— Зачем поджигать? Не ровен час, огонь на город перекинется. Раскатать его по бревнышку, да и все.

— Верна-а-а! Давай, Угоняй, говори, что да как!

— А посадник-то Воробей Стояныч, он же Добрынину руку держит.

— Не надо нам Воробья. К кобыле под хвост его! Мы Угоняя в посадники выберем. Верна, братья?

— Верна-а! Угоняй, говорят тебе, распоряжайся!

С того и пошло. Кинули клич по краю: «Кто вере славянской привержен, подымайся на хулителей ее!» Бирючи носились по улицам, стучали батогами в ворота: «Эй, подымайся за веру отцову!»

С Торговой стороны весть пришла, что Добрыня с киевлянами уже под городом.

— Разобрать мост, — приказал Угоняй.

Ломать — не делать, сердце не болит. Кинулись одни мост разбирать, другие храм Преображения раскатывать. Искали иерея Преображенского, хотели утопить, но не нашли. Где-то спрятался, окаянный, может, на Торговую сторону убег.

Толпа взъяренная, накаленная, искру кинь — вспыхнет. И кто-то нашелся рьяный, кинул:

— На поток двор Добрыни-изменщика!

— На поток! На поток! — подхватила толпа, готовая крушить, рубить, душить и грабить.

Налетели на ухоженный Добрынин двор, выломали ворота, двух кобелей-цепняков, кинувшихся на людей, проткнули сулицами[36]. Слуги, напуганные ревущей толпой, разбежались, попрятались. Хозяйка — жена Добрыни — не захотела ни бежать, ни прятаться, горда была: «Перед мизинными[37] не хочу клониться». О бабу меч марать не стали, задушили подушкой. Искали семя Добрынине — сына, не нашли. Дом разграбили, растащили добро, весь двор, что снегом, усыпан стал пухом из разорванной перины. Были охотники поджечь осиное гнездо, но сотские не дали бережения ради: долго ль до беды. Красный петух не станет спрашивать, за какую веру стоишь, всех под одну гребенку причешет, по миру пустит.

А на той, на Торговой, стороне ратники — ростовцы по приказу Путяты скрутили Богомила Соловья. Тот так свирепо отбивался, что некоторым руки обгрыз, чем и заслужил приговор скорый и жестокий: «Утопить поганца!» Потащили к Волхову, заткнули тряпкой глотку богохульнику да налетели на епископа Иоакима.

— Стойте, стойте, — вскричал он. — Куда?

— Топить.

— Не сметь! — вскричал густым басом епископ.

— Но он же поносит веру христианскую, твою веру, святый отче.

— Он не ведает, что творит. Отпустите его.

— Отпустить? Нет уж. Пусть тысяцкий решит.

А меж тем тысяцкий Путята отбирал из ростовцев самых молодых и отчаянных. Велено было всем в бронях быть, с мечами и ножами. К ночи полтысячи воинов было отобрано. Собрали все лодии по берегу, согнали в одно место. Перед тем как сажать дружину в лодии, Путята выступил с наказом:

— Тот берег супротив князя и веры его поднялся. Нам надо наказать смутьянов, привесть в повиновение. Поменьше крови, побольше шишек. Дабы в темноте своих не побить, всем на шеи белые рушники повязать. Я буду с вами, слушаться только меня.

Перед самым отплытием отрада Путяты на берегу появился Добрыня:

— Заходи сверху крепости. Только что оттуда воротился мой лазутчик, он сказал, что тысяцкий Угоняй ездит верхом по городу и кричит: «Лучше нам умереть, чем дать своих богов на поруганье!» Первым делом хватай Угоняя и всех его поспешителей. Вяжи их и отправляй сюда ко мне. Лишим бунт головы, он сам погаснет. С тобой вот Олфим пойдет, покажет двор Угоняя. Я заутре снизу зайду, если тебе тяжело станет.

Прежде чем переправляться, зашли далеко вверх против течения, потому как наверняка взбунтовавшиеся ждали нападения у моста, со стороны Торга.

А отряд пешим уже подошел к верхним воротам крепости.

— Кто такие? — раздалось с приворотной вежи[38].

— Ослеп? Свои. Вам в подмогу.

— A-а. Это хорошо, это в самый раз.

Заскрипев, ворота открылись. Приворотную стражу тут же повязали, в воротах поставили своих.

Ночью Угоняй уже не ездил по городу, а, собрав у себя в доме вятших[39] людей, спросил: «Как быть дальше?» Все понимали, что против великого князя им не устоять, а поэтому надо искать союзников.

— Надо послать во Псков, это наш младший город, он всегда поддержит.

— И ладожан подымать надо.

— А я думаю, надо отложиться от Киева. Что ни год — две тыщи гривен ему отдай. А за что?

Угоняй, сам того не ведая, облегчил ростовцам захват своей усадьбы, с вечера распорядившись запереть цепняков в сарай, чтобы вятшие свободно в дом проходили.

И у него глаза на лоб полезли, когда он увидел на пороге Путяту. Не менее тысяцкого были поражены и вятшие, сидевшие по лавкам.

— Мир честному дому, — сказал Путята? — Как славно, что все в сборе. Ни за кем бегать не надо.

А из-за его спины чередой появлялись воины, заполняя горницу.

— Что ж вы без посадника вече затеяли, — продолжал Путята, подходя к Угоняю. — Нехорошо, нехорошо.

— Эй, кто там! — вскричал наконец Угоняй, обретя дар речи. — Петрила, почему пустил чужих?

— Ах, это был, оказывается, Петрила. Зря зовешь его, Угоняй, он засунул себе в рот кляп, не хочет говорить. А вы, я вижу, тут шибко разговорчивые собрались.

И неожиданно, оборвав себя на полуслове, Путята приказал:

— Вязать всех!

Вятшие повскакали с лавок, но тут же были похватаны ростовцами.

— Люди-и-и, — заорал кто-то из них. — Измена-а, лю…

Ему заткнули рот, а заодно заткнули и остальным.

— Всех на берег и к Добрыне, — приказал Путята.

Услыхав это, замычал, завыгибался связанный Угоняй, пытаясь вытолкнуть изо рта кляп.

— Ишь как обрадовался, — съязвил Путята. — Живо, живо на берег голубчиков.

Никто из связанных вятших не хотел идти своими ногами. Их ростовцы ставили, а они валились либо на лавки, либо на пол, решительно мотая головами: не пойдем.

— Ну что ж, — вздохнул Путята. — Волоките их как падаль, чай, не князья.

И ростовцы поволокли вятших за ноги. Просчитав затылками или носами все порожки и ступеньки, многие обрели ноги и согласились идти. Лишь Угоняй продолжал извиваться, дергаться и мычать.

— Да тресните вы его по башке.

Угоняя треснули, он успокоился. Затих. И его пришлось тащить как мешок с пшеном, кинув на плечо ражему ростовцу.

И хотя захват Угоняя с вятшими прошел вроде тихо, однако шила в мешке не утаишь. Видно, кто-то из слуг разнес по улице эту весть. И вот уж забегали сотские, десятские, скликая свои сотни и десятки, да не с пустыми руками, с оружными.

Пришлось ростовцам взяться за оружие. Поскольку их оказалось намного меньше, чем новгородцев, Путята приказал держаться кучно, успев послать человека к Добрыне: «Поторопи его, скажи: нам туго».

Добрыня высадился со своей дружиной ниже по течению и велел зажечь крайние дворы. Огонь, которого пуще всего боялись новгородцы, сразу отрезвил их.

— Братцы, пожар!

Все кинулись врассыпную: кто тушить пожар, кто спасать свой двор. К Добрыне явились выборные с повинной и просьбой не дать заняться всему городу.

— Прости нас, Добрыня Никитич, нечистый попутал.

— Ваш нечистый у меня в порубе уже сидит.

Пожар тушили всем миром, даже иные ростовцы помогали воду таскать. Еще тлели головешки, когда Добрыня велел собирать сызнова раскатанный храм.

Мало того, киевляне начали рубить и разбивать идолов. С Перуном то же решили сотворить, что и с киевским. Его свалили, поволокли к реке. Вслед бежали плачущие женщины, умоляли Добрыню:

— Пожалей бога нашего, Добрыня Никитич! Не гневи его.

— Какой он бог, если вас оборонить не смог.

Так и сбросили Перуна в Волхов, он поплыл вниз и, доплыв до мостовой опоры, зацепился за нее. Народ закричал, завыл:

— Не хочет, не хочет нас покидать!

Эта история с зацепкой, по рассказам очевидцев, разрослась до того, что многие клялись, что Перун-де кинул палицу на мост. Хотя ничего он и не кидал, а это киевляне, взобравшись на опору, отталкивали идола баграми. Но нашлись такие, кто слышали даже, что сказал Перун, кидая палицу: «Это вам, славяне, чтоб драться вам меж собой до скончания града вашего».

Немедленно во все концы Новгорода помчались дружинники и бирючи сгонять народ к реке — креститься. Но если в Киеве всех гнали гуртом без разбора, то здесь епископ велел разделить мужчин и женщин. Стыда их ради…

Пусть мужчины раздеваются и идут в воду выше моста, женщины — ниже. Отец Стефан и Неофит должны были крестить женщин, а сам епископ — мужчин.

— Тут кое-кто упирается, говорят, что уже крещеные.

— Проси крест показать. Коли с крестом, отпускайте. Мы уж сотни две окрестили. А креста нет, пусть лезет в воду. Ну, сыны мои, починайте с Богом. Не томите народ.

Лишь к вечеру, улучив момент, Добрыня смог выбраться на свое порушенное подворье, хотя ему уцелевшие челядинцы давно сообщили о случившемся. К его приходу челядь немного прибрала двор, собрала пух и перья. Хозяйку убитую приодели, положили в светелке на стол, накрыв корзном.

Добрыня подошел к столу, долго стоял около любезной подруги своей, шумно сглатывая слюну, силясь не заплакать. Но горе подкатывало к горлу, давило грудь. И, вспоминая, как звал его в Киев с сыном князь, благословлял Владимира: «Господи, не ты ли надоумил моего сыновца звать нас обоих, не зов ли этот спас от смерти неминучей моего Константина». Челядь, понимая состояние господина, оставила его одного с покойницей.

На следующий день Добрыня хотел казнить Угоняя с его сообщниками, но епископ Иоаким решительно восстал против:

— Нет, не хочу начинать служение граду сему с крови. Не хочу!

— Но, отец святой, они же убивали наших близких, не щадили.

— За то Бог им судья, сын мой, а мы… а ты, как христианин, учись прощать и врагов своих. А я пойду в поруб к ним, уговорю их, смирю, найду к их сердцу путь.

— Они тебя слушать не станут, отец святой.

— Станут, сын мой, станут. Я на то в твой град митрополитом и прислан, дабы отворять уши неслышащим и отверзать очи невидящим. Стану молить за них, услышат.

Через несколько дней, когда возмущение в Новгороде улеглось, а храм Преображения Господня был восстановлен, Путята отпустил ростовцев домой, а сам с киевлянами отправился в Киев, оставив в памяти новгородцев зарубку жестокую: «Путята крестил нас мечом, а Добрыня — огнем».

Не оставил никакой зарубки лишь епископ Иоаким, изо всех сил стремившийся примирить враждующих, простить согрешивших, умилостивить жестокосердных. Сеющий добро из памяти скоро выветривается…

Путята, воротившийся из Новгорода, рассказал князю, как крестил там народ. Рассказывал с шутками, весело и даже лицедействовал, изображая то одного, то другого новгородца.

Владимир тоже смеялся, глядя на это представление, но когда рассказ кончился, посерьезнел, даже помрачнел. Вздохнул:

— Смех смехом, но ничего веселого впереди не видно.

— Это отчего же, Владимир Святославич?

— То, что окрестили Киев с Новгородом, — это хорошо, но ведь это еще не вся Русская земля. На всю землю и трех моих жизней не хватит. Моим правнукам труда и пота еще достанется. Язычники не скоро переведутся, ох не скоро. Добрыню-стрыя моего жалко, осиротел старик. Моя вина, что позвал его из Новгорода, был бы там, может, все обошлось бы.

— А он, напротив, думает, что тебя Бог надоумил с сыном его позвать. Приехал бы без сына, того б вместе с матерью убили.

— Что верно, то верно — все в руце Божьей. Однако придется Константина назад отправлять, к отцу. Тяжело стрыю будет одному в доме, пусть хоть сын веселит его. До князя Константину рода не хватает, но посадником я его сделаю, коль доживу, как-никак он брат мой сродный.

— А где сейчас Константин-то?

— В училище.

— В каком училище?

— Вот те раз, о чем я тогда говорил перед походом вашим на Новгород? Анастас их учит, иногда и сам митрополит там бывает.

— А где они?

— А при храме Святого Илии. Мы с митрополитом решили при каждом храме учеников держать, учить их, как нести закон Божий в народ. Одно худо, матери их волчицами воют по ним, словно хоронят.

— А коли их домой отпускать каждый день после учения?

— Нельзя, Путята, нельзя. Их родители хоть и окрещены, но духом еще язычники. Вот и смекни, в училище им будут закон Божий вдалбливать, а дома велят в Перуна да Волоса верить. Кто из них вырастет? Нет, в училище они должны и спать, и есть, и душой крепнуть. Вырастут, выучатся, в вере окрепнут, тогда их никакая мать-язычница не своротит с пути истинного. Сами станут нести слово Божие людям. Вот такие нужны Русской земле. Тысячи, десятки тысяч таких.

— Ты, помнится, и своего сына Мстислава туда определил. В иереи хочешь его?

— Нет. Он рода княжьего, его стол ждет. А в училище послал его, чтоб грамоте выучился. Читать, писать, да и молиться, как истый христианин. Кормилец чему выучит? Из лука стрелять да на коне скакать. А училище… Вот пойдем-ка, сам увидишь.

Они вышли из дворца и, миновав ворота, направились к храму Святого Илии, находившемуся неподалеку.

Встречные, узнавая князя, низко кланялись. Владимир кивал в ответ доброжелательно:

— Спаси Бог тебя, муже… Спаси Бог тебя, дева…

А Путята допытывался:

— А как же остальные твои сыновья, Владимир Святославич? Мстислава в ученье отдал. А те как же?

— И тех велю учить. В каждом городе велю строить храмы, и первыми учениками при них пусть станут княжичи с кормильцами. Тогда ни одна мать не кивнет на меня: «Наших отбираешь от нас, а своих лелеешь». Княжич должен все пройти — и коня, и меч, и книгу с молитвой. Вон Рогнеда к Ярославу уже трех иноземцев приставила, языкам чужим учить. Умница.

Они вошли в просторную светелку, где за большим длинным столом на лавках сидело десятка два отроков. Занимался с ними Анастас. Увидев входящего князя, Анастас сказал повелительно:

— Встаньте, отроки. К нам пожаловал великий князь Владимир Святославич.

Ученики встали, отложив перья и писала.

— Ну здравствуйте, отроки, — сказал князь, обходя вкруг стола. Остановился возле Мстислава, сидевшего с краю; взъерошил ему волосы, спросил:

— Чему научился, сын?

— Кириллицу выучил.

— Молодец. А сейчас что учили?

— Молитву ангелу-хранителю.

— Ну-ка прочти.

— Прямо сейчас? — удивился мальчик и взглянул вопросительно на учителя. — Отец Анастас, можно?

— Раз князь просит, сын мой, читай. Тем паче он твой родной отец.

— Ладно, — согласился Мстислав и, сморщив лоб, видимо вспоминая, начал не спеша: — «Ангел Христов святый, к тебе припадая, молюся, хранителю мой святый, приданный мне на соблюдение души и телу моему грешному от святого крещения, аз же своею леностью и своим злым обычаем прогневах твою пречистую светлость и отгнах тя от себе всеми студными делы: лжами, клеветами; завистью, осуждением, презорством, непокорством, братоненавидением и злопомнием, сребролюбием…»

На лице Владимира отразилось нескрываемое удовлетворение. Владимир взглянул на Анастаса, встретился с его взглядом, исполненным гордости за ученика, кивнул ему поощрительно, мол, славно научил отрока. Тот взглядом же ответил: стараюсь, князь.

А Мстислав меж тем, словно палочкой по заплоту, отстукивал:

— «…молюся, ти припадая, хранителю мой святый, умилосердися на мя, грешного и недостойного раба твоего Мстислава, буди мне помощник и заступник на злато моего сопротивника, святыми твоими молитвами, и царствия Божия причастника мя сотвори со всеми святыми всегда, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

Мстислав глубоко и жадно вздохнул, словно читал молитву на одном дыхании.

— Ай молодец, сынок, — сказал Владимир с искренним удовлетворением. — Порадовал отца, порадовал.

И неожиданно поцеловал отрока в макушку. Тот дернулся, залился румянцем, видно, застыдился товарищей.

— Ну а как наш Константин Добрынич? — спросил Владимир, подходя к своему сродственнику.

— Он тоже успешник, — сказал Анастас, — особенно в писании.

— Читать? — спросил мальчик, поднимая глаза на князя.

— Не надо, сынок. Я верю, что ты успешник. Я ведь за тобой пришел.

— За мной?

— Надо тебе, Константин, домой ехать к отцу.

— Домой? В Новгород! — радостно воскликнул мальчик и чуть не подпрыгнул от восторга. — А когда?

— Завтра же отъедете с кормильцем. А ныне досиди уроки.

— Спасибо, князь. Великое спасибо, — лепетал отрок, решивший, что князь по своей милости отпускает его. А он так соскучился по дому, по матери, по отцу.

Когда они вышли из училища, князь вздохнул горько:

— Язык не повернулся сказать ему.

— И правильно, Владимир Святославич, успеет еще наплакаться. Зачем ему дорогу омрачать? Пусть хоть в пути еще порадуется, может, это будет его последняя детская радость. И не надо говорить. И кормильцу его тоже. Приедут в Новгород, узнают.

На том и порешили. Так и отправился Константин в Новгород веселый, смеющийся. Кто же не радуется, к отчему дому направляясь?

Грамота от великого князя Владимира Святославича, присланная в Туров княгине Арлогии, советовала без промедления крестить весь город.

— Великий князь забыл, что для крещения нужны священники и добрая дружина. Ни того, ни другого у нас нет.

— Но он говорил, что-де сама княгиня когда-то служила в монастыре, — отвечал течец[40] великокняжеский, — что-де она знает.

— В монастыре я была ребенком и скорее воспитанницей, чем монашкой, когда меня оттуда выкрали воины Святослава. И в таинстве крещения смыслю не более самого великого князя.

— Но Туров невелик город, это не Киев, и он рассчитывал, что его можно уговорить на крещение.

— Я слышала, Добрыня уговаривал новгородцев на крещение огнем и мечом. Такое не по мне. Передай это великому князю. Пусть шлет епископа, а уж он пусть и обращает народ в греческую веру. Я для этого не гожусь.

Еще по дороге в Туров, проезжая по землям дреговичей, княгиня убедилась, что о греческой вере здесь и слышать не хотят. Здесь, среди лесов и болот, почти у каждой вески есть свои святые места — где старый дуб, где дикий камень, а где и озеро, — которым и молятся дреговичи. В них верят и несут им свои нехитрые дары: жито, мед, а то и какую-либо живность. Чтут Перуна и Волоса, празднуют свои праздники — коляды, масленицу, Ивана Купалу. Что им Греция, о которой иные и слыхом не слыхивали.

Сразу по приезде в Туров дворский Никита принялся подновлять изрядно обветшавший княжеский дворец. Велел крышу перекрыть, крыльцо новое изладить, старое уж сгнило и вид являло жалкий. Из лесу натаскали лесин сосновых, подновляли заплот, огораживавший город. Хотя старожилы что-то не помнили про печенегов: «Куда им до нас через леса и болота».

— Ну не от печенегов, так от зверья надо огорожу иметь, — отвечал Никита и распорядился бревна, которые в заплот шли, сверху хорошенько заострить, ворота железом оковать.

Варяжко занимался с княжичем, обучая его воинским хитростям: из лука стрелять, мечом рубить, копье метать, щитом от встречного удара закрываться, а главное — в седле крепко сидеть.

— Твой дед, князь Святослав, почитай, всю жизнь в седле провел, в пятилетнем возрасте битву с древлянами почал, кинув в их сторону копье, — рассказывал Варяжко Святополку. — Силен и искусен был в ратном деле твой дед.

— Искусен, а погиб, — вздыхал Святополк.

— Смерть на рати для воина — лучший исход. Но зато сколько побед было за ним. Болгары, хазары, касоги — все были им побеждены. И грекам немало хлопот доставил. А погиб в порогах, прикрывая отход Свенельда. За то и презираем был в Киеве Свенельд до самой смерти.

— За что?

— Так ведь князя бросил, не защитил. Хотя и говорил, что Святослав сам приказал ему отходить, но кто воеводе верит? На его совести не только гибель Святослава, но и ссора Ярополка с Олегом. Он, Свенельд, кинул нож кровавый меж братьями.

Такие разговоры, то и дело возникавшие меж ними, убеждали княжича, что Варяжко остается верен памяти отца его, великого князя Ярополка Святославича, и оттого испытывал к пестуну почти сыновьи чувства, заставляя часто повторять историю гибели родителя. И эти повторы усиливали его неприязнь к ныне здравствующему великому князю Владимиру Святославичу, холодили сердце мыслью недоброю: «Ужотко вырасту…»

Часто, седлая коней, выезжал княжич в сопровождении пестуна и нескольких отроков знакомиться с окрестностями. Скакали вдоль Припяти до вески Погост, а то и в. другую сторону — до Верасницы.

Однажды, уже поздней осенью, когда с неба и снежком нет-нет да посыпало, застигла их на обратном пути от погоста снежная буря. Дуло встречь, снегом очи залепляло, ветер, жесткий и холодный, под шубы забирался.

Отрок Путша, наклоняясь с седла к княжичу, кричал:

— Стрибог осерчал на нас, надо молить его!

— А как?

— Надо кричать: «Стрибог, Стрибог, ты силен и могуч, ты хозяин туч, гони их — не на нас, для тебя у нас есть медовый квас, добредем домой, зачерпнем корцом[41], напоим тебя до пьяным-пьяна». Ну, князь, давай вместе.

И кричали все отроки и княжич с ними: «Сгрибог, Стрибог, ты силен, могуч…»

— Еще! — вопил Путша. — До семи разов надо.

И семь раз откричали путники свою просьбу Стрибогу, глотки понадорвали. Святополк в седьмой раз ужо только сипел. И удивительно, ветер и впрямь стих, и даже снег перестал валить, и впереди показался Туров.

— Умолили, уговорили, — больше всех радовался Путша. — Услыхал нас Стрибог, смиловался над нами.

Дивился и Святополк столь скорому отзыву бога ветров на их просьбу. А когда въехали в крепость, Путша исчез куда-то и вскоре воротился с корцом, протянул Святополку:

— Неси, княжич, обещанное Стрибогу, а то вдругорядь обидится. Да хмельного меду-то, хмельного ему, как обещали.

Святополк влетел в трапезную, как был, в шапке, в шубе, залепленной снегом.

— Батюшки светы, — всплеснула руками княгиня. — Поди, промерз весь?

— Меду-у, — хрипло вскричал княжич, требовательно взглянув на служанку, хлопотавшую у стола.

— Вот-вот, — отвечала та с готовностью, беря в руки глиняный кувшин.

Святополк потянул носом над горловиной:

— Это сыта. А мне хмельного надо.

— Сейчас принесу, — кинулась вон служанка.

— Сынок, ты разденься.

— Нет, нет, — мотнул головой княжич. — Я Стрибогу обещал меду.

Арлогия в удивлении вскинула брови. Явилась служанка с корчагой, налила княжичу полный корец. Он выбежал вон.

Путша, приняв из рук княжича корец, вышел с ним на средину двора и стал плескать из него вверх, крича радостно:

— Эй, Стрибог, пей! Пей, Стрибог! Пей!

Разбрызгав корец меду, подбежал к Святополку:

— Он просит еще, говорит: мало.

— Кто?

— Ну Стрибог же.

Святополк исчез за дверью и вскоре воротился с корчагой в руках. Так всю корчагу они и вылили богу ветров. Плескали из корца вверх и Путша и Святополк. Налетавший порывами ветер брызгами развеивал мед, а отроки радовались, что Стрибог принимает их жертву, хотя изрядно досталось и им самим: шапки были в меду и снег на шубейках сползал ошметьями, напитываясь хмельным медом.

А ночью княжичу стало плохо. Варяжко, спавший с ним в опочивальне, проснулся от хрипа, несшегося с ложа Святополка. Встревожился, позвал негромко:

— Святополк? Что с тобой?

Княжич не ответил, продолжал хрипеть и метаться на постели. Варяжко вскочил и, приблизясь к ложу, поймал рукой лоб отрока. И понял — у мальчика сильный жар, княжич без памяти. «Застудился, — подумал Варяжко, — надо будить княгиню».

Был вздут огонь, зажжены свечи, подняты служанки. Арлогия, придя в опочивальню сына, присела к нему на ложе, ощупала рукой лоб мальчика, прошептала испуганно:

— Боже мой, за что?

— Моя вина, княгиня, — вздохнул Варяжко. — Не надо было в Погост ездить. На обратном пути нас буря прихватила, а они еще с отроками кричать вздумали.

— Кричать? Зачем?

— Да Стрибога звали.

Служанка, стоявшая в дверях, молвила негромко:

— Надо бабку Буску звать, она все хвори знает. Травами и заговорами любую изгонит.

— Зови бабку, — обернулась княгиня. — Скорей зови.

Привели бабку Буску, маленькую, сгорбленную, седую старушку с пронзительными темными глазами. Она подошла к ложу больного, взглянула на него:

— Несите ко мне.

— Куда? — удивилась княгиня.

— Ко мне в мою избу.

— Это где же?

— А самая крайняя на посаде в сторону Верасницы.

— Бабушка, — взмолилась княгиня. — А нельзя ли здесь, во дворце?

— Здесь? — переспросила старуха и решительно молвила: — Здесь нельзя.

— Но почему?

— Здесь мне будут мешать.

— Кто?

— А все. И ты в том числе.

— Я? — удивилась Арлогия. — Но я же мать.

— Ты мать здоровому дитю, — сердито отвечала Буска. — А хворому дитю я мать. Ежели не согласна, то я…

— Согласна, согласна, — отвечала княгиня, обеспокоенная даже намеком на отказ старухи. — Никто тебе не станет мешать.

— Ну что ж, коли так. Вели твоим слугам сполнять все, что им велю. В своей-то избенке я б сама со всем управилась, а тут у тебя все на растопырку: ложе тут, поварня там, медовуша в другом месте. У меня-то дома все под рукой. Пока я схожу к себе за травами и зельем, пусть в поварне греют воду, сыту, растопят нутряного сала, достанут меду липового. И в опочивальню к хворому чтоб никто носу не совал, не мешал мне с богами разговор вести, хворь изгонять с дитенка.

И бабка: Буска поселилась в опочивальне княжича, удалив оттуда даже пестуна Варяжку. «Тебе тут делать нечего». Оставшись наедине с больным княжичем, старуха сняла с него сорочки верхнюю и нижнюю, кинула к порогу. Увидев нательный крестик серебряный, проворчала что-то себе под нос и, сняв его, кинула на подоконник. Затем, зацепив пальцем из плошки топленого нутряного жира, стала натирать больному сначала грудь, потом спину, бормоча под нос: «Поди прочь, хворь поганская, в леса, в болота, в дрягву[42] плывучую, в дебрь дремучую. Оставь дите наше — красоту писану, сердцем незлобливу, мыслию добрей, всеми любимую».

Натирала столь долго, пока самой сил хватило. Натерев, укутала, укрыла княжича. Затем велела в поварне нагреть медовой сыты, едва ли не до кипения, и принести в корчаге. Заткнула горловину корчаги и укутала; в овчинную шубу. Затем из трав наготовила питья, уставила весь стол у окна пузырьками с зельем. Сама, сходя в поварню, изготовила на огне взвару из липового меда, добавив в него настой целебных трав. Воротившись в опочивальню, застала там княгиню, сидевшую на ложе сына.

— Сердце материнское тревожится, — сказала старуха. — А ведь уговаривались не мешаться.

— Это… мне сказали, что ты в поварне, я и пришла, чтоб одному ему не оставаться.

— Ну, коли пришла, то вели принести нам с десяток свечей, чтоб у нас тут не гасло по всем ночам, и пару шуб али тулупов, чтоб дольше взвар не остывал. Ну и с пяток свежих сорочек для хворого. Те вон, что сняла я, у порога лежат, забери их да вели выстирать в снеговой воде да высушить на ветру вольном. Она ведь, хворь-то, прилипчива, как жаба болотная, как змея подколодная.

Укутав горячую сыту и взвар в шубы, оставив в трехсвечном шандале гореть лишь одну свечу, бабка Буска постелила себе на полу тулуп у ложа больного. Потом, обойдя опочивальню и бормоча заклятия хворям, по нескольку раз плюнула в каждый угол и наконец улеглась.

Уснуть долго не могла, прислушивалась к дыханию княжича, уже после вторых петухов забылась чутким, тревожным сном. И тут же проснулась, заслышав, как заворочался на ложе княжич. Вскочила. Заглянула в лицо ему.

— Ты кто? — испуганно спросил отрок.

— Я бабка Буска, деточка. Не боись, я тебя лечить приставлена. Ведь ты ж пить хочешь. Верно?

— Угу.

— Вот и ладненько, — засуетилась старуха, раскутала шубу, где была корчага с ее снадобьем. — Ещет тепленькое, не остыло.

Налила кружку, поднесла княжичу, другой рукой голову ему приподняла.

— Пей, деточка, пей, милай.

Святополк пил, с трудом сглатывая.

— Горлышко болит? Да? Подоле в горлышке-то держи, детка. Пофырчи так вот. Вот-вот.

Едва напоив княжича, старуха пошла в поварню, подняла повара, приказал варить для хворого овсяную кашу и уху из свежей рыбы. Велела топить печь в опочивальне княжича.

— Ишь ты, Перун в юбке, — ворчал повар, но ослушаться не посмел.

Едва повеяло от печи теплом, как бабка, раскрыв княжича, взялась вновь натирать его, бормоча свои заклинания: «Поди прочь, хворь поганская…»

— Теперь, детка, повернись на спину, буду грудь тереть.

И натирала старательно, долго, почти до изнеможения.

Святополк смотрел на нее внимательно и наконец спросил:

— Почему тебя Буской зовут? Ты ж уж старая.

— Ой, деточка, — улыбнулась старуха, — Я ж не всегда такой была. Родилась, как мама сказывала, с рукавичку всего. А на дворе дождь бусой лил[43], мелкий, значит, как пыль, вот по дождю и назвали Буской. Отец недоволен был, что я родилась, ждал парня. Ну, а за мной, слава Сварогу, родился и парень, стало быть, брат мне. Ну Жданом и нарекли, потому как ждали. Кажному имени, деточка, своя причина есть. Кажному.

— Значит, и моему?

— И твоему, деточка. А как же? Ты ж не осевок какой, а князь. Святополк — это значит святой воитель. Да, деточка. Значит, это тебе от рождения определено. Не зря ж вон тебя пестун натаривает и из лука, и копья кидать. А ну-ка давай свежую сорочку наденем.

Старуха стала натягивать на отрока сорочку, он спросил:

— А где же мой крест, Буска?

— А эвон на подоконце, — отвечала бабка пренебрежительно.

— Зачем ты сняла его?

— А шоб не мешал.

— Но это ж Бог.

— Может, и Бог, но не наш, детка. Не наш, коли тебя от хвори не сберег. Наш главный бог — Сварог. Как у нас поется-то: «У бога Сварога деток много. Перун — сынок, Стрибог — сынок. И Дидо и Ладо тоже сварожата, потому как Сварог всего неба бог. Поклонимся Сварогу — главному богу, одарим медом и житом, что потом нашим нажито». Вот так-то, детка.

Буска опять тепло укутала княжича.

— А сейчас будем есть.

— Я не хочу.

— Надо, детка, надо. Не будешь есть, хворь не выгоним. Голод еще никого не вылечивал. А овсяная каша силу дает, детка. Поешь овса, возьмешь лук и стрелишь стрелой аж через Припять.

— И перелетит стрела?

— Как есть перелетит, детка. Конь-то откуда силу берет? С овса, детка, с овса.

Так с приговорками накормила-таки Буска хворого отрока. Потом дала опять лекарства выпить, горло выполоскать.

Когда рассвело, была потушена свеча, в оконце засветило солнце, пришла в опочивальню княгиня.

— Ну как?

— Слава Сварогу, — отвечала Буска, — хворь-то по углам разогнали, но сидит она еще здесь, сидит, злыдня. Те-то сорочки выстирали?

— Нет еще.

— Как же так? В них же злыдня эта таится. Скорее гнать ее надо, скорее. Вот лечила б у себя в избушке, сразу б выстирала. А у тебя слуг много, рук мало, княгинюшка. Не сердись.

— Я сейчас же распоряжусь. Встирают.

— Распорядись, милая, распорядись.

Арлогия прошла к сыну, присела на ложе, ласково погладила его по щеке:

— Что, сынок? Плохо?

— Сейчас ничего, — отвечал Святополк, тяжело дыша. — Ночью было плохо, что-то шибко в груди давило, хотелось проткнуть ее.

— Ты уж бабку Буску слушайся, сынок.

— Да уж слушаюсь, — отвечал княжич, вымученно улыбнувшись, — У бога Сварога деток много, Перун — сынок, Стрибог — сынок и Велес — скотий бог тоже сынок… — и повторил всю присказку, которую только что услышал от Буски.

— Это ж надо, — удивилась старуха. — Память-то, память какая у княжича. Сразу видать, княжьих кровей отрок.

Похвала старушечья более княгиню согрела, чем княжича. Арлогия никогда никому не говорила, но в душе твердо убеждена была, что если кто и достоин в грядущем великого княженья, то это ее сын — Святополк. Ведь его отец Ярополк был рожден королевой венгерской, законной женой Святослава. А Владимир? Рожден рабыней, наложницей Святослава. И теперь в его детях, рожденных от разных жен, есть и рабья кровь. А у Святополка не то что у названых братьев, этих самых Вышеславов, Ярославов, Мстиславов, у него королевская кровь. И он даже мог бы претендовать на королевскую корону, а уж на великокняжий стол ему сам Бог велел.

Так думала Арлогия, вознося своего единственного и любимого сына на недосягаемую высоту. Но только думала, никогда не произнося этого вслух, лишь лелея мысль дожить до сыновьего возмужания и тогда все ему рассказать.

Выздоравливал Святополк медленно. Бабка Буска применила все свои снадобья в лечении княжича, ежедневно по нескольку раз бормоча заклятия против хвори, и наконец-то добилась своего. Болезнь изгнали и из «деточки», и из всех углов его опочивальни, и даже изо всех сорочек, выстиранных в снеговой воде и высушенных на ветру.

Святополк выздоровел, но был столь слаб после болезни, что Буска и не помышляла об уходе: «Пока на ноги не поставлю, пока в седло не посажу дитятко, до тех пор не оставлю сердешного». Что ни говори, за время болезни привязалась старуха к княжичу ровно к сыну родному. Да и он привык, что у ложа его на тулупе лежит добрая, заботливая старушка, лечит, кормит, натирает, а ночью, когда и свеча погашена, сказки сказывает про леших, про кикимор, про Бабу Ягу Костяную Ногу. Жутко княжичу от тех сказок и сладко на душе.

— Расскажи про Лешего, Буска, как он водит?

— Я же сказывала вчерась.

— Расскажи еще.

— В лесу дремучем, в дебре колючей жил-был Леший, мохом обвешанный, — начинала в который уже раз бабка Буска, и княжич затихал, затаивался, вроде и дышать переставал, слушая сказку.

А меж тем зима набирала силу, студень[44] перевалил уже за половину, замерзла река.

— Скоро коляды, — обмолвилась как-то Буска. — Славно бы было, детка, тебе и на улку выйти в праздник-то.

— А что такое коляды, Буска?

— Коляды — это… — замялась старуха. — Коляды — это когда колядуют.

— Как колядуют? Кто?

— Эх, дитятко, — вздохнула Буска сочувственно. — Не зря, видать, баяли, что в Киеве народ силодером в воду заганивали, а в Новегороде и огнем и мечом. В веру-то надо лаской, а не таской, дитятко. А про коляду как рассказать? Лучше показать.

И отправилась бабка Буска к княгине уговаривать ее, чтоб в колядки пустить ряженых в опочивальню княжича.

— Пусть поглядит, порадуется. А то ведь сколь недель уж, окромя мово колдовства, ничего не зрел дитенок.

— Ну что ж, пусть приходят, — согласилась Арлогия. — Но ведь их дарить чем-то надо?

— А как же, такой обычай.

— Скажи в поварне, пусть напекут с медом, с маком каких постряпушек.

Дивился княжич, когда бабка Буска стала натаскивать к нему в опочивальню постряпушки: пышки, ватрушки, пирожки.

— Зачем это?

— Годится, деточка, шибко годится. Погодь, узришь.

На следующий день за окном послышался шум, крики, бил бубен, заливалась дудка.

— Что это? — спросил Святополк Буску.

— Колядовщики, детка, пожаловали.

И вот с шумом ввалились колядовщики в опочивальню княжича. Впереди всех в вывороченной шубе «коза», за ней «дед» с мешком, один парень с бубном, другой с дудой и еще с десяток размалеванных сажей и краской юных колядовщиков. Ударил бубен, задудела дудка, и нестройный хор запел славу:

И тут «коза» принялась отплясывать так, что скрипели половицы и подпрыгивали рога. А колядовщики в такт пляске запели:

С этими словами «коза» ухватила Буску и потащила на круг, та не упиралась, стала тоже кружиться в пляске.

Княжич раскраснелся, развеселился и даже расхохотался, когда у «козы» свалились рога и чуть не боднули Буску.

А хор продолжал петь:

После всего этого все пустились в пляс, половицы заходили ходуном. Бабка Буска вырвалась из круга, запыхавшаяся, побледневшая:

— Ох, колядовщики-гостюшки, растрясли мои старые косточки. — И к Святополку: —Вот, детка, сейчас будут на дары проситься, одаривай их сам.

И, словно услышав слова старухи, колядовщики возопили в десять глоток:

— Дари, — шепнула Буска Святополку.

Княжич брал сколько могли ухватить руки и подавал всем, кто только подходил, а «деду» в мешок едва ли не половину постряпушек вывалил. Пока шло дарение, пляски и песни стихли. Но едва стол освободился от постряпушек, вновь ударил бубен и колядовщики грянули, приплясывая:

С пляской, бубном и дуденьем вывалились колядовщики от княжича.

— Ну как, детка? — спросила бабка Святополка. — Понравилось?

— Очень, — признался отрок. — Пойдем на улицу, ты же обещала.

Буска укутала княжичу горло, сама застегнула шубейку, нахлобучила шапку, молвила строго:

— Надо, детка, надо одеться потеплей. Хвороба твоя из дому ушла, да за углом стоит, тебя сторожит.

— Неужто сторожит?

— А как же. Эта злыдня не в миг отстанет.

Они вышли с Буской на вечернюю улицу, в небе сияла полная луна, было морозно, но тихо. Лишь доносился от соседней усадьбы хор колядовщиков. С другого конца крепости слышался девичий смех.

Княжич с бабкой не спеша направились в ту сторону, там увидели, как, громоздясь на короба, девушки лезли по очереди к застрехе, потом спрыгивали оттуда, что-то громко со смехом обсуждая.

— Чего они? — спросил княжич.

— Ворожат, кто когда замуж выйдет.

— Как?

— А просто. Выдергивают зубами соломинки с крыши, а потом меряют, у кого соломинка длиннее. Та, у которой самая длинная, выйдет первой замуж.

— И ты так ворожила?

— Когда молодая была, по-всякому, детка, бывало. И на соломинке и на дровах.

— На дровах? А как?

— Просто, детка. В колядки как наберешь беремя дров, да внесешь в избу, да бросишь. Тут же и за гаданье берешься. Откладываешь полешки по паре, откладываешь, откладываешь. Ежели последнее полешко без пары будет — значит, ныне уж и не жди себе жениха.

— И это так и бывает?

— Так и бывает, детка.

— И с тобой так было?

— И со мной так. В тот год, как мне замуж выйти, у меня все поленья в колядки с парами были. А уж летом на Купалу я встретила своего суженого.

— И поженились?

— А как же? Все как у людей. Окрутились.

— Как окрутились?

— Ну как? Взялись за руки, три раза вокруг святого дуба обошли, вот и стали мужем и женой.

— Только вкруг дуба можно?

— Это где как, детка. У нас дуб святой, у других озеро. Там, чтоб окрутиться, три раза озеро вместе надо обежать, чтоб люди видели и знали, что пара теперь муж и жена.

— И все-то ты знаешь, Буска, — вздохнул княжич. — Ты всегда такой мудрой была?

— Что ты, детка. Во младости эвон такой же пересмешницей была, как эти девки. В первую же ночь от мужа плетей получила за глупство.

— За что, Буска?

— За дело, детка. Разувать не с той ноги почала его. Надо с правой, а я левый сапог стащила, а за ноговицей плеть у него. Он и давай меня ею охаживать, учить уму-разуму.

— А если б правый сапог стащила, что тогда?

— Тогда б получила серебряную куну, она у него в правой ноговице лежала. И богато бы, счастливо жизнь прожили. А то вот дернуло меня левый сапог тянуть, так всю жизнь и промаялись.

— Ты, наверно, не знала, да?

— Знала, детка, в том-то и дело, что знала.

— Так чего ж ты?

— Я ж говорю, по глупости. Шибко радовалась, вот и ухватилась не за тот сапог, не подумавши. Он же, левый-то, насупротив моей правой руки, вот и дернула. Всю жизнь к худу своротила.

Великая княгиня Анна затяжелела, что не могло не радовать Владимира Святославича. Очень уж ему хотелось иметь наследника, в жилах которого текла бы кровь византийских царей. И однажды где-то на седьмом месяце беременности Анна сказала мужу:

— Хочу, чтобы и мой ребенок тоже родился, как и я, в багряной зале.

— Уж не хочешь ли ты ехать рожать в Царьград?

— Зачем? Разве ты не можешь сделать здесь в моем дворце багряную горницу?

— Ба-а. Как же это я сам-то не догадался, — воскликнул Владимир. — Спасибо, что надоумила, Аннушка. Будет тебе багряная горница.

На следующий день Владимир Святославич вызвал к себе дворского Прокла Кривого.

— Прокл, надо обить одну из горниц во дворце великой княгини паволоками[46] багряными.

— Непременно багряными? — удивился дворский.

— Багряными, багряными. Сколько потребуется?

Прокл сморщил лоб, устремил единственный свой глаз в потолок, словно там что-то было написано, зашевелил губами:

— Т-так… ежели сюда… А потом так… — И спросил вдруг: — А потолок тоже обивать?

— И потолок тоже, все-все, и пол даже.

— Ого, — крякнул дворский. — Так это… Так это паволок надо локтей двести, не менее.

— Вот и покупай. Бери из казны сколько надо и покупай.

— Но ты ж, батюшка князь, сказал — паволоки багряные надо.

— Ну, багряные.

— Так это ж царский цвет, из Византии такой разве что таясь вывозят.

— Да?

— Да, да, батюшка князь, и ежели какой купец привезет, так за них он в два-три раза дороже сдерет.

— Плати сколь надо, но доставай, Прокл.

— Охо-хо, — вздохнул дворский. — Раз велишь, батюшка, куда деваться. Буду искать. Вот найду ли? ……..

— Найдешь. А не найдешь, спину багрецом покроем, — усмехнулся Владимир Святославич.

Улыбнулся и Прокл злой шутке князя. Но знал, уж ко-го-кого, но его-то бить не станут. Не он ли, Прокл, на рати под Червенем прикрыл собой князя, на себя его стрелу принял, без глаза остался. Князь тогда молвил: «Такого вовек не забуду». И по выздоровлении Прокла определил его помощником к дворскому своему. Другие-то, кто на рати покалечился, без руки там или без глаза остались, — уже не вояки, они в нищие подаются, на Торге милостыню просят, а то, вот как церкви строить стали, при церквах обретаются. И сказывают, положено так, вроде как у Бога они под присмотром, не зря ж их убогими называют. А Прокл на хорошую должность великим князем определен, при нем самом состоит, хотя и калека. И уж третий год, как не помощник, а полный дворский. А то, что Владимир Святославич обещал спину багрецом покрыть, то это он так, для красного словца, шутки ради… Не тронет он его, даже если Прокл не достанет этого самого злосчастного багреца, не тронет, разве что словом попрекнет. Но именно поэтому эти паволока багряные надо найти, хоть из-под земли достать.

Нагрузив калиту золотом и опоясавшись мечом на всякий случай, чтоб калиту какие бродни не отобрали, отправился Прокл на Торг. Ходил, смотрел, нигде багряных паволок не нашел. Увидел девицу, дочь Путяты, в платке багряном, подошел, спросил ласково:

— Скажи, милая, где ты разжилась такой красотой?

— То батюшка на Почайне у грека купил.

«Ах, старый дурак, — корил себя Прокл, — надо бы сразу на Почайну к пристани бежать, где товары выгружают, мне таких платков сотни две надо».

Побежал вниз к реке. На Почайне лодий впритык: которые разгружаются с товарами заморскими — паволоками, фруктами, бочками с вином, сладостями, а которые, наоборот, русским товаром загружаются — медом, воском, мехами, рабами, и пойдут эти вниз через пороги, через море в Византию.

Прокл к тем лодиям подходил, где паволоки выгружались разных цветов и колеров — синие, зеленые, голубые и черные даже, а вот багряных что-то не видно.

Допытывался у купцов греческих Прокл:

— Нет ли багряных, все куплю.

— Нет, — отвечали. — За вывоз багрянца из Византии можно головой поплатиться.

Один, другой, третий — все нет. Совсем отчаялся Прокл:

— Да неужто, нет ни у кого?

— У Спиры, кажись, есть.

— А где Спира?

— А кто его знает.

Бегал Прокл по берегу, искал купца Спиру, взмок весь, да так и не нашел.

— Куда он запропастился, этот Спира окаянный?!

— А он на Новгород побег.

— Когда?

— Кажись, вчера.

— А ты его видел?

— А как же. Мы с ним целую корчагу выпили.

Вцепился Прокл в мужика, пившего со Спирой. Дал ему золотой:

— Иди купи корчагу вина, пить будем.

Мужик этот, не будь дурак, отказываться не стал. Тут же на берегу купил корчагу, принес Проклу и даже сдачу серебром высыпал. Честный мужик попался, честный и запасливый. Прокл и глазом моргнуть не успел, как появились у мужика две кружки глиняные.

— Наливай, добрый человек.

Прокл налил полные кружки. Выпили. Вино оказалось хорошее, заморское.

— Только тут, на Почайне, такое и купишь, — сказал мужик. — На Торге в городе его уж раза два с Днепром оженили. А тут еще не успели, только с лодии выгрузили.

После второй кружки Прокл осторожно приступил к расспросам:

— Сказывают, Спира багряные паволоки везет.

— Может, и везет, — отвечал мужик уклончиво. — Кому какое дело?

Прокл Кривой понял, что рановато разговор завел, только насторожил питуха. Надо поить далее, пока язык не развяжется.

После седьмой кружки, когда язык стал плохо слушаться, мужик сам заговорил:

— В-везет-т Спира две аль три штуки б-багряных паволок, х-хочет в Новеграде их на янтарь и с-соболя м-менять.

— Как же он умудрился вывезти? — изобразил удивление Прокл. — За багрец, сказывают, ого-го что бывает…

— А он их в корме под самый настил подвесил, никакая с-собака не с-сыщет.

— Ну и где он теперь? Как думаешь?

— Да уж, наверно, Вышгород прошел, где-то под Любеч подплывает.

Прокл не стал допивать корчагу, подарил питуху, отправился тут же к воеводе Блуду. Тот, выслушав Кривого, почесал в бороде, зевнул:

— Я-то чем помочь могу?

— Дай с дюжину дружинников, чтоб меня кто в пути не ограбил, догоню купчишку этого, куплю товар-то.

— Глуп ты, Прокл. Век прожил, ума не нажил. Какой же купец тебе на дороге станет товар вынать, да еще, говоришь, царский. А може, ты разбойник. Он тебя не здравствуем встретит, а палицей оглоушит.

— Я ж к нему с полной калитой.

— Тем более. Калиту отберет, а тебя в Днепр.

— Так что же делать?

— Надо тебе Могуту сыскать.

— Ты что, Блуд, белены объелся?! Он разбойник, да еще некрещеный. Как я, христианин, да к нему?

— Так тебе багрец нужен али нет?

— Нужен, но не через разбой же.

— Ну тогда садись в лодию, беги до Новгорода, там на Торжище, глядишь, может, и сторгуешься с этим Спирой, ежели он тебе еще эти паволоки покажет. Только учти, в Новгороде за те паволоки он с тебя вдесятеро сдерет, цвет-то царский, а путь долгий.

Да, дела были плохи. Прокл нос повесил, призадумался. Уж не пойти ли к великому князю с повинной: не достал, мол, багреца, наказывай, батюшка князь. Или к разбойнику Могуте, от которого, может статься, и живым не уйдешь. А коли живот и сохранит, то уж калиту непременно отберет — как пить дать. Блуд словно подслушал мысли Прокла, посоветовал:

— А ты калиту с собой не бери, сунь в карман серебра горсть для затравки, и довольно. Да и меч, пожалуй, дома оставь. Могута, сказывают, шибко оружных не любит.

— Но ведь он же разбойник, — пытался отнекиваться Прокл, но уже не очень твердо.

— Ну и что? А Спира твой, думаешь, ангел. Еще неведомо, как и где он те паволоки раздобыл, может, с царских амбаров и выкрал. Думаешь, зря затаил их.

— Да и где ж его взять-то, — вздохнул Прокл.

— Кого?

— Ну Могуту-то, он, чай, в дебрях у дорог обретается.

— У Лядских ворот жена его живет. Подъезжай к ней, позолоти ручку, может, чего и скажет.

Однако жена Могуты встретила Прокла настороженно, почти враждебно. Замешивала на столе тесто в деже[47], напротив у окна сидел мальчишка, видимо сын, лет пяти.

— Откуда я знаю, где он, — ответила баба резко, как пролаяла. — С вашего крещенья убег, по сю пору глаз не кажет, с волками живет.

— Он мне по делу нужен.

— Иди в лес, ищи, коли нужен, а нас не замай.

— Ну, приходит же он домой-то? — не отставал Прокл.

— Сказано — нет, значит — нет.

И тут мальчишка разинул было рот.

— А наш тятя…

Но это только и успел вякнуть, мать прямо через стол мучной рукой треснула его по щеке. Звонко, смачно.

Мальчишка заревел. И Прокл понял, что бывает дома Могута. Бывает. Именно об этом хотел похвастаться ребенок и не успел.

«Если б муж дома не бывал, небось, не стряпала бы, а где-либо милостыню на Торгу клянчила. Да и стряпает наверняка для него, разлюбезного своего разбойничка», — так подумал Прокл и вслух сказал:

— Ну что ж, ежели увидишь мужа, скажи, он мне во как нужен.

С тем подошел к столу, положил гривну серебряную возле дежи:

— Бывай. Я наведаюсь после.

Когда наведается, не сказал, пусть баба гадает. Но сам едва сутки выдержал. Прокл прямо нутром чуял, как все дальше и дальше уплывает этот проклятый Спира, и, если еще пройдет дня три или неделя, догнать его уже будет невозможно.

А поэтому уже на следующий день появился он опять на пороге разбойничьей клети. На этот раз баба сидела на лавке и пряла пряжу, в избе пахло печеным хлебам и вениками.

— Ну? Ты видела мужа?

Баба молчала, знай крутила веретено.

— Оглохла, что ли? — начал сердиться Прокл. — Тебя спрашивают, видела Могуту?

И в тот же миг сильные огромные лапищи схватили Прокла сзади, насунули ему на глаза его шапку и, зажав рот, куда-то потащили.

«Могута, — догадался Прокл, вспотев от страха. — Куда он меня? Неужто убивать? Господи! Сдались мне эта чертовы паволоки».

По тому, как дохнуло теплом и паром, Прокл догадался, что его втащили в баню. Там, усадив на скользкую лавку, сняли шапку, открыли ему глаз, но все равно ничего не было видно. Присутствие Могут угадывалось по его дыханию.

«Значит, парился разбойничек, — догадался бедный Прокл. — Вот откуда запах веников в избе. Ах, баба окаянная, перехитрила меня».

— Ну? — спросил из темноты густой бас. — Зачем я тебе спонадобился, прихвостень княжий? Лазутничаешь?

— Да не лазутничаю я, Могута.

— А чего к бабе прилип?

— Да ты мне во как нужен.

— Ну, говори — зачем?

Прокл рассказал об уплывших в Новгород паволоках, умолчав, конечно, для чего они ему понадобились. Но Могута спросил:

— Зачем они тебе?

— Не мне, — замялся Прокл, — великому князю спонадобились для чего-то.

— Мы с великим князем неприятели. Я ему Перуна вовек не прощу. Не хватало, чтоб я еще ему и паволоки добывал. Пусть покупает.

— Он мне повелел купить, а я бы рад, да нигде багряных нет. Из Царьграда, сказывают, их вывозить запрещено.

— Вот что, Кривой, ступай к своему князю. Обойдется и без багряных паволок.

В бане стало тихо, лишь где-то с полка редко падали капли.

Прокл грустно вздохнул:

— Эх, видать, придется мне последнего глаза лишиться.

— Что так-то?

— Думаешь, великий князь спустит мне неисполнение?

— Да, крутенек твой хозяин, чего там.

— Послушай, Могута, ну ради меня, моего единственного глаза ради, сотвори доброе дело. Я хорошо заплачу.

— Сколько?

— Сколь скажешь.

— Десять золотых.

— Хорошо. Договорились, — обрадовался Прокл столь разумной цене, купец заломил бы во много более. А разбойничек ничего, не жадный.

— Так, значит, говоришь, на корме под настилом?

— Да, да. Только их, боле ничего не надо. Купца Спирой звать.

— Спира, Спира, — повторил Могута и хлопнул Прокла по коленке. — Договорились. Через три дня, нет, через четыре подъезжай к пьяному дубу, что на Вышгородской дороге. Один и безоружный. Понял?

— Понял.

— Свистнешь три раза, я выйду. Приедешь с отроками, не увидишь ни меня, ни паволок никогда.

— Да ты что, Могута, рази я позволю.

— Вы все позволяете. Молчи. Перуна вон в воду спихнули, народа не спросясь. А Могуту обмануть вам что плюнуть.

— Я побожусь.

— Не верю я в вашего Бога. В общем, договорились, про золотые не забудь.

Могута поднялся. Встал с лавки и Прокл, но Могута надавил ему на плечо, посадил обратно:

— Посиди, Кривой, ночку в бане, чтоб я с женой мог спокойно переспать. А на зорьке тебя выпустят. Сиди. Да смотри, не вякни кому, что меня в городе видал. Сболтнешь, пожалеешь.

— Да ты что, Могута, какая мне корысть?

— Знаю какая. Небось за мою голову князь награду обещал.

Прокл слышал, как Могута вышел, подпер колом дверь, наказал из-за двери негромко:

— Не вздумай сам выбираться. Отдыхай.

Ничего себе «отдыхай» — в бане на мокрых лавках. Впрочем, в походах и хуже бывало. Не привыкать.

Прокл откинулся на теплую стенку, прикрыл глаз, надолго затих, слушая, как капают редкие капли. Не заметил, как задремал, но, повалившись на бок, тут же очнулся. Понял, надо как-то устраиваться. Встал с лавки, ощупью нашел полок, мокрый веник на нем, рукой провел по доскам, сметая лишнюю мокрядь. Забрался на полок, на веник положил шапку, на нее и умостил голову. Долго не мог уснуть. Лишь после третьих петухов задремал, когда уже стало сереть крохотное оконце, затянутое бычьим пузырем.

Проснулся от шороха за дверью. Слез с полка, толкнул дверь, она отворилась, но за ней никого не было. Догадался: «Видно, баба отпирала, а Могуты, чай, и след простыл». Заходить в избу не стал, прошел через двор в узкий переулок, по нему, обжигаясь высокой крапивой, выбрался на улицу к Лядским воротам.

Эти три дня жил Прокл как на иголках, старался великому князю на глаза не попадаться, а ну спросит о багряных паволоках? Что отвечать? Разбойника, мол, за ними послал? Ничего себе, Нашел исполнителя великокняжьей воли.

На четвертый день, как и велел Могута, Прокл, уложив в калиту десять золотых, захватив переметные сумы, выехал верхом из Киева на Вышгородскую дорогу.

Пьяный дуб — дерево приметное, огромная крона прямо над дорогой нависает. Ствол в три-четыре обхвата. Дуб как дуб, за что пьяным прозвали, никто не помнит. Говорят, какие-то отроки перепились под ним, один полез наверх песни петь, да и оборвался, своротил себе башку. С того и пошло название, словно это он виноват, что пьяный дурень с нею оборвался.

Дуб как раз на средине пути от Киева до Вышгорода.

Прокл подъехал, слез с коня, привязал повод к кусту орешника, подошел к дубу. Осмотрелся. От Вышгорода ехала телега, дождался, когда она проедет, и свистнул три раза.

Вверху зашумели ветки, и к ногам Прокла свалился Могута. Увидев, как напугался милостник княжий, расхохотался разбойник на весь лес.

— Эдак-то у меня мог родимчик случиться, — пролепетал Прокл.

— В порты не наклал, и ладно. Принес золото-то?

— Принес.

— Давай.

— А паволоки?

— Паволоки тут рядом. Давай, давай, не чинись. Здесь я князь.

Забрав золотые, Могута повел Прокла в лес и недалеко под кустом указал:

— Вон бери свои паволоки и не думай худа обо мне.

У Прокла дух перехватило, когда он увидел две штуки багряных паволок, свернутых туго и крепко, даже слезы на глаза навернулись от чувств.

— Ну, Могута! Ну орел! Как же ты сумел-то?

— Ну как? Просто. Догнал. Выследил. Дождался, когда на ночлег к берегу приткнулись. Поужинали, позаснули. Я сторожу рукавицу в рот. И все. Под настилом на корме они и были, как ты сказал.

— И никого не убил?

— А с чего ты решил, что я убивать должен? Экая смелость сонных да безоружных живота лишать. Перун, чай, все зрит, убей я неоружного, он своей стрелой меня догонит. Нет, греха на душу не хочу брать, хоть и разбоем кормлюсь.

— Но ведь убиваешь же, Могута?

— Не без того. Но только оружных. Тут коли я пожалею, могу сам живота лишиться, Прокл. Тут баш на баш выходит, так уж лучше пусть мой баш сверху будет.

Могута помог Проклу засунуть паволоки в суму переметную и, когда тот сел в седло, хлопнул ладонью коня по крупу.

— Езжай, мужик, радуй свово злодея-князя.

— А ты не едешь?

— А зачем? Мой дом с крещенья — дебрь.

— Прощай, Могута. Знай, я тебе по гроб жизни благодарен.

— Не за што, чай, расплатился уже. Ну, а коли доведется, что скрутят меня, замолви словечко перед Володимером.

Не захотел Прокл лицемерить, ничего не ответил на последние слова разбойника, тронул коня, уехал. Могута и сам понимал — никакой не заступник ему Прокл перед князем, в холопах ходит. А когда это было, чтобы князь холопа слушался.

Никому не сказал дворский Прокл Кривой, где он достал столько паволок, послал двух работников обивать горницу, предназначенную великой княгине для родин. И те в два дни управились, обили стены, потолок, дверь и даже пол. Рожай, княгиня.

Из остатков велено было наделать пеленок и нашить для будущего багрянородного дитяти сорочек.

Багрянородная Анна искренне верила, что рожденному в багрянице самим Небом предназначено быть царем.

Владимиру Святославичу тоже понравилась багряная горница: вот и мы, мол, не хуже царьградских владык. Похвалил дворского:

— Молодец, Прокл, молодец!

У Прокла душа в пятки ушла. Не от похвалы, от страха, что вот-вот спросит князь, где, мол, столько багряных паволок взял? Не соврешь ведь. Однако не спросил. Пронесло.

А вскоре настал великой княгине срок, родила она великому князю Владимиру сына, которого вскоре окрестили и нарекли Борисом.

Владимир Святославич по этому случаю закатил пир горой, где вино лилось рекой, веселье до неба вздымалось, звенели гусли, песни, пол ходуном ходил от переплясов.

Ближние бояре все тянулись чарками к счастливому Владимиру, поздравляли, хотя что уж там: сколь он произвел сынов-то, поди, и сам счета не ведает. Но тут особая стать, те-то от язычниц рождались, а этот от христианской багрянородной царицы, да и сам в багрянице рожденный.

— С сыном тебя, Владимир Святославич, с наследником.

— Спасибо, спасибо, милые, — радостно улыбался князь.

И тут нелегкая принесла Блуда с его языком поганым:

— Владимир Святославич, на Торге ныне один волхв-ведун кричал нехорошее про Бориса-то.

— Что? — посерьезнел великий князь, в глазах появилась жесткость.

Блуд, заметив, струхнул, хотел на попятную, кляня в душе себя, да поздно было.

— Ну говори, что кричал волхв о сыне моем?

— Да так. Ерунда. Собака лает, ветер носит, — пытался увильнуть Блуд.

— Говори, — насупил брови князь.

И за столом стал стихать шум, пирующие почуяли неладное.

— Да богомерзкий волхв кричал, что-де родился у великого князя сын в кровавой горнице и что-де конец ему такой же грядет, в крови захлебнется.

Вокруг князя стало тихо, шумело лишь дальнее застолье. А здесь даже жевать перестали. Смотрели то на Блуда, опоганившего праздник, то на князя, глядевшего предгрозовой тучей.

— Анастас, — тихо молвил Владимир.

— Я здесь, князь, — поднялся милостник.

— Завтра же вели найти волхва этого и за богохульство вырви ему язык. Слышишь?

— Слышу, Владимир Святославич, исполню, как велишь.

Приказ отдан, приказ принят к исполнению, можно бы и дальше веселиться. Но не идет веселье, умолкли гусли, погас смех.

И какой после такого праздник?

Владимир Святославич встал из-за стола. Это был знак к окончанию пира.

Воевода Волчий Хвост, вздохнув, сказал громко:

— Будь моя воля, я бы допрежь Блуду язык окоротил.

— А что? — взвизгнул Блуд. — Я неправду сказал? Да?

Но никто ему не ответил. Все стали расходиться от праздничного стола.

Ох уж этот Блуд со своей правдой, принесла его нелегкая. Не зря в народе молвится — ложка дегтя испортит бочку меда.

Дозоры от Трубежа прискакали с тревожной вестью: «Идут из Засулья печенеги!»

Владимир Святославич приказал трубачам играть большой поход. Со всех улиц Киева устремились ко дворцу жители и дружинники, кто на коне, кто пеший. Пешими был в основном простой люд, но всяк со своим оружием: кто с мечом, кто с копьем, кто с палицей, а кто с рогатиной, с которой на медведя хаживали. В большой поход полагалось выступать всем, кто мог держать оружие в руках. Бывало, что на рать уходили из семьи все мужчины — отец с сыновьями, — оставляя дома одних женщин.

Князь немедленно выступил со своей конной дружиной, вместе с ним подались и воеводы Волчий Хвост и Жидьберн со своими дружинами и тоже на конях.

Пешими ратниками командовал тысяцкий Путята, сам ехавший верхом на коне.

Когда дружины Владимира подъехали к реке Трубеж, с другой стороны уже подступили печенеги. Противники стояли на разных берегах, и никто не решался переправляться через реку. Каждый надеялся, что во время переправы перебьет в реке половину неприятелей стрелами и копьями, а остальных сбросит в воду на подъеме из реки. Потому и кричали через реку друг другу, подзадоривая и дразня:

— Ну что встали? Испугались?

— Чего, нам пугаться? Идите сюда, мы вам покажем свой страх!

С обеих сторон летели стрелы, которые, впрочем, не наносили особого вреда никому. Разве когда попадали зазевавшемуся в лицо или руку, да и то обычно на излете.

Так до ночи никто и не перешел реку, а потом зажглись костры на обоих берегах, приспела пора готовить походный ужин. У реки остались только сторожа — и с той, и с другой стороны — предупредить своих, если вдруг супротивник вздумает переправляться ночью. Эти тоже не давали спуску друг другу, чтоб не уснуть, срамословили. Русские обзывали печенегов: «Печенег — свиное рыло!» И было им смешно. Печенеги не оставались в долгу: «Рус — битый зад!» И тоже хохотали. Русские дивились такому ругательству, ничего смешного, а тем более обидного в нем не находя. Другое дело «свиное рыло» — это смешно. Однако у печенегов «битый зад» были самые оскорбительные слова, особенно для мужчин. Поскольку все они почти с колыбели садились на коней и никогда с них не слезали, разве что поспать. А зад на коне мог сбить только неумеха. Это считалось позором. С кем же, как не с русским, могло такое случиться.

На следующий день рано утром к реке с печенежской стороны подъехал сам хан в сопровождении своих старшин, и один из его провожатых, наиболее голосистый, крикнул русским:

— Эй, русские, зовите своего князя, с ним хочет говорить князь Темир.

Позвали Владимира Святославича. Он приехал к реке в сопровождении воевод Жидьберна и Волчьего Хвоста.

— Я князь Темир. Как твое здоровье, князь Владимир? — крикнул печенег.

— Спасибо, не жалуюсь, — отвечал Владимир.

— Это карашо, совсем карашо, — сказал печенег. — Владимир Святославич, зачем нам губить своих людей в сече? Давай решим по-другому, по справедливости. Пусть нас боги рассудят.

— Ишь ты, про бога нехристь вспомнил, — проворчал Волчий Хвост.

— Давай по справедливости, — отвечал Владимир, все еще не догадываясь, куда клонит печенег.

— Давай решим единоборством. Я выставлю своего богатыря, ты своего. Пусть будут безоружными, пусть поборятся. Твой победит — я три лета не беспокою тебя, мой — три лета твою землю мала-мала грабим.

— Ну что ж, я согласен.

— Тогда вот мой богатырь. — Темир указал на одного из воинов своей свиты и поманил его рукой, чтоб вышел вперед, пусть русские увидят.

Князь и воеводы разглядели печенега. Это был огромный детина, казалось, даже конь под ним прогибался.

— Здоров бугай, — заметил негромко Волчий Хвост. — Что-то не припомню в нашем войске такого.

— Надо поискать, — отвечал ему так же негромко князь. — Не может быть, чтоб среди русских не сыскалось достойного противника этому бугаю.

А печенегу крикнул громко:

— Хорошо, Темир, мы принимаем твой вызов. Как только будет готов наш воин, сообщим.

И, повернув коня, поехал к своему шатру, белевшему вдали.

В тот же день по войску рассыпались бирючи — звать силача на единоборство с печенегом. Однако быстрее бирючей пронесся слух о печенежском богатыре: гора — не человек. Ему наших на одну руку десять положить надо.

Оттого, наверное, и не находилось желающего помериться силой с человеком-горой.

Весь день мотались по войску бирючи, глотки надорвали, но так и не сыскался охотник. Совсем приуныл Владимир Святославич. Сидя в шатре своем, одно бормотал:

«Срам-то какой, не могли от земли Русской сыскать силача на поганого».

Вечером, когда уж и солнце зашло, появился у княжеского шатра старик в коротеньком бахтерце[48], шитом из воловьей кожи.

— Чего тебе, дед? — спросил его стоявший у шатра дружинник.

— Мне к князю бы надо.

— Ему, дед, не до тебя, у него о другом думка.

— А я по этой думке и пришел. По той самой, насчет единоборения.

— Уж не хошь ли сам на поганого? Ха-ха-ха.

— А ты зубы-то не скаль. Сказано тебе, мне князь нужон.

Хотел дружинник дать старику по шее, но тут из шатра раздался голос князя:

— Пропусти! Чего куражишься над старым?

Старик вошел в шатер княжеский, где уже горели свечи в медном шандале.

— Добрый вечер, великий княже.

— Добрый, да не очень, старик. Ну что у тебя?

— Я Усмошвец, князь, пошел за тобой, забрав всех своих старших сыновей, вооружив по силе возможности.

— Сколько их у тебя?

— Трое, князь.

— Что? Кто-то из них сможет с поганым помериться?

— Нет, князь, старшие вряд ли. Но у меня младший есть, я его дома оставил на хозяйстве. Вот в нем сила страшная. Еще было ему двенадцать годков, как он мял бычью шкуру, мы ведь кожемяки, князь. А я его начал бранить за что-то. Его моя брань шибко сердила, а показать мне свой гнев побоялся. Так осерчал на меня, шкуру-то и порвал. Вот сила-то. Это в двенадцать-то лет.

— А сейчас ему сколько?

— Семнадцать уж молодцу.

— Ты что, смеешься, старик? Такого отрока пускать на этого бугая. Да он его одной лапой прихлопнет.

— Ай, князь, неужто я враг своему дитю? Он, Ян-то, двух старших братьев шутя сбарывает.

Ну что? — взглянул князь на Путяту, сидевшего тут же. — Что молчишь, тысяцкий?

— Думаю, попробовать надо. Больше ведь охотников нет.

— Ладно, старик, давай сюда своего молодца. Поглядим на него.

— Но я пеш, князь. Мы же ратники, не в дружине.

— Путята, распорядись дать ему коней.

И старик уехал в ту же ночь. Явился он с сыном лишь к вечеру следующего дня. Увидев этого юношу, князь расстроился: молодец был среднего роста, печенежскому бугаю, наверное, по плечо станет, коли не ниже. Разочарование князя не ускользнуло от внимания приехавших.

— А ты испытай меня, князь, — сказал Ян.

— Как?

— Вели пустить на меня быка самого свирепого. Увидишь.

Из стада, которое гнали для пропитания воинов, привели быка. И поскольку он был мирно настроен, его разъярили, приложив под хвост бедняге раскаленное на костре железо. Он с ревом ринулся на того, кто оказался перед ним. Это был Ян.

Но в последний миг, когда обезумевшее от боли животное должно было поддеть его на рога, Ян отступил в сторону и, как показалось присутствующим, всего лишь коснулся рукой бока мчавшегося мимо быка. Но когда животное стрелой пролетело мимо и перед ним разбежались стоявшие на его пути зеваки, все увидели в руках юноши кусок вырванной с кровоточащим мясом кожи.

Скотогоны, пригнавшие быка, кинулись ловить животное. Князь подошел к юноше, кивнул на то, что тот держал в руках:

— Можешь бросить, отрок. Ты доказал нам силу свою. И если завтра управишься с печенегом, станешь моим самым близким и доверенным боярином. А отец твой будет у меня советником. Постарайся, сынок.

— Постараюсь, князь.

— Я буду молиться за тебя.

Назавтра князь Владимир поехал к реке вместе с юным Яном и его отцом. На берег был вызван князь Темир.

— Темир, — крикнул Владимир. — Мы готовы выставить своего богатыря.

— Покажи его.

— А вот он рядом со мной.

— Ты шутишь, Владимир Святославич, у него даже усов и бороды нет.

— Не бородой же ему бороться.

На той стороне засмеялись, о чем-то быстро заговорили между собой. Наконец Темир ответил:

— Ладно, князь. Только потом не обижайся.

— Ты тоже не обижайся, Темир, если что. А где они станут бороться? Давай решим, на твоем берегу или на нашем?

И опять печенеги быстро заговорили между собой, заспорили громко.

— Чего они там делят? — сказал Владимир, ни к кому не обращаясь.

Неожиданно заговорил старый Усмошвец:

— Да никак не решат, на каком берегу бороться. Одни говорят, надо, мол, на ихнем, когда прихлопнем мальчишку, сразу и погоним русов. Другие говорят, что надо, мол, русам дать переправиться к ним, смотреть на поединок, и тогда сразу загоним их в реку и перетопим половину.

— Ты где это по-ихнему выучился, старик?

— Так я всю жизнь у них шкуры покупал, вот и выучился на ихнем языке талдонить.

Наконец совещание у печенегов кончилось, князь Темир прокричал с той стороны:

— Владимир Святославич, мы решили, поединок будет на нашей стороне. Я сейчас отведу свою дружину в степь на четыре стрелы. Ты переправляй свою дружину сюда, будете смотреть за единоборством от реки. Оставим богатырям поле в два полета стрелы. Надеюсь, им хватит?

— Думаю, хватит, Темир.

Переправа началась сразу же, как только увидели отход печенежского войска. О том говорила вздымавшаяся пыль в степи. Князь Владимир велел переправляться только дружине, а всем пешим ратникам приказал оставаться на месте. В глубине души он сомневался в успехе и хотел в случае поражения Яна избежать лишних жертв. «Конные переправятся мигом, — думал он, — а пеших половина перетонет». Но внешне князь выглядел твердо уверенным в победе русского борца и часто повторял ему:

— Я буду молиться за тебя, Ян. И ты перед тем как схватиться, умоли Богоматерь помочь тебе.

— Хорошо, князь. Я помню.

Солнце еще и полудня не дошло, а уж зрители и поле были готовы. Князь велел трубачу подать сигнал. И как только труба стихла, сказал негромко Яну:

— Ну с Богом, сынок.

Юноша пошел в поле, мягкие колосья ковыля шуршали о его колени. Навстречу ему от войска печенегов двигался здоровенный бородатый богатырь. Еще издали Ян заметал на лице печенега нехорошую ухмылку. Они остановились шагах в пяти друг от друга, чтобы осмотреться.

— Ну что, рус — битый зад, — хохотнул печенег — Карачун[49] пришел.

— Поглядим, — сказал Ян и двинулся на печенега.

Тот, не отступив, надвинулся на Яна, навис над ним, расставив длинные руки, пытаясь обхватить русича и задушить в объятьях. Ян обхватывать эту тушу не намеривался. Как только они сошлись — левой рукой вцепился в горло печенегу, а правой схватил его за пояс. Печенег, как обручами, обвил юношу своими руками.

Ян перервал противнику горло, хлынула кровь, руки-обручи ослабли. И юноша бросил печенега на землю, бросил уже мертвого.

Все произошло так быстро, словно печенега сразила молния. Печенежское воинство охнуло в изумлении и паническом ужасе. Многие стали заворачивать коней.

Русская дружина, наоборот, вскричала радостно и победно. Князь приказал трубачу:

— Играй в сечу! Скорей! Волчий Хвост — крути им хвоста!

Залилась труба. И дружина, звеня мечами, ринулась на печенегов. Те уже показывали спины.

Ян все еще стоял в ковылях возле мертвого печенега, когда дружина с торжествующим ором пронеслась мимо. Вслед подъехал сам князь, слез с коня, обнял Яна, поцеловал:

— Спасибо, сынок. Спасибо.

— Осторожней, князь, на мне кровь.

— Кровь не твоя — вражья, ею и умыться. не грех. А здесь, на этом месте, я велю город поставить в честь подвига твоего. Пусть он станет заставой от поганых.

Беспокойные соседи, кочевавшие в Поле, вынудили великого князя Владимира Святославича подумать о защите своих южных границ. Он так и сказал своим боярам:

— Будем строить щит от Поля, надо оградить Русь от внезапных и дерзких набегов.

Были заложены города на Роси, Стугне и Трубеже. А меж ними на большие расстояния тянулись засеки, глубокие рвы и частоколы. Конечно, они не могли полностью защитить от степняков, но хоть как-то могли задержать проникновение их конницы вглубь.

Рвы, например, рылись такой ширины и глубины, чтобы конь не мог их перепрыгнуть. В засеках деревья валили вершинами в сторону Поля, не срубая с высоких, в рост человека, пней, а лишь заламывая. И хорошую, густо заломленную засеку коннице было трудно преодолеть: в пересохшей засеке кони могли и раниться об острые сучья. Частоколы плелись тыном из высоких и острых жердей. Их, конечно, можно было разобрать, но для этого нужно было время, особенно если требовался проход для многотысячного войска. Но этого времени вполне хватало дозорному сторожу, чтобы тайно ускакать в сторону Киева с предупреждением: «Идут печенеги!» Другой дозорный мчался к ближайшему городу с тем же сообщением, дорогой предупреждая деревни и вески о надвигающейся беде.

Деревни, зачастую в два-три-четыре двора, не могли противостоять этой силе, но успевали принять другие меры к спасению. Прятались в дебрях вместе со скотом или, если город был рядом, убегали под защиту крепостных стен.

Русь жила в постоянном напряжении и страхе. И великий князь Владимир Святославич считал своим главным делом — противостоять поганым, защищать Русскую землю и народ, ее населявший.

— Я должен вернуть отчине отцовы долги, — говорил он ближайшим своим сподвижникам и пояснял непонятливым — Он славным был воином, но не защитником Русской земли.

Однажды на Торге князь услышал песнь слепого гусляра, певшего об его отце, и невольно задержался, заслушавшись. Он понимал, что песня эта — глас народа.

Гусляр тихо перебирал струны, пел негромко, но явственно:

Гридни[50] хотели сломать гусли оскорбителю княжьей семьи, но Владимир Святославич остановил их:

— Не троньте его, он прав. — Вынув из калиты гривну, он положил ее в иссохшую старческую руку. — Спасибо за песню, старик.

Нет, он не станет поступать, как отец. Тот воевал с греками, сын стал их союзником и помог одолеть внутренние распри. Мало того, женился на греческой царевне, теперь в жилах киевских властителей будет течь и греческая царская кровь. Царица Анна родила ему сына, при крещении названного Борисом.

На пир, посвященный победе на Трубеже, принесли и новорожденного и показали гостям. Владимир, державший на руках сына, обронил фразу, которая уже назавтра разнеслась по столице: «Это мой наследник».

Ни об одном сыне, родившемся до Бориса, он не говорил ничего подобного и, если б мог провидеть грядущую беду от сказанного, наверное, скорее откусил бы себе язык. Вдохновленные словами щедрого князя, гусляры, льстя ему, подлили масла в огонь, грянув новорожденному хвалу о «царственном венце», сияющем над «главой его», и «великих делах», ждущих его.

Однако вместо ожидаемой похвалы от князя им было через гридня передано его неудовольствие: «Хвалы воздаются за подвиги свершенные, но не выдуманные». Гусляры смутились, но были благодарны за то, что князь выразил неудовольствие тихо, на ушко, а не громогласно, как мог бы сделать любой другой на его месте. И потому, исправляя оплошность, воздали хвалу Яну Усмошвецу. Запел лучшей из них, гусляр Хома Сивый:

— Вот это песнь, достойная героя, — сказал Владимир Святославич. — Пусть застолье осушит кубки за здоровье моего богатыря Яна Усмошвеца. Вечным памятником будет герою город, который я заложу на месте его подвига.

— Верно, Владимир Святославич! — вскричал воевода Блуд. — У великого князя должны быть и великие герои!

— Хорошую ты подсказку молвил, воевода, — усмехнулся князь. — Но раз ты сказал, тебе ее и творить на деле надлежит.

— Какую подсказку? — удивился Блуд, усиленно морща лоб: что, мол, я брякнул спьяну?

— А о богатырях. Вот Ян у нас случайно сыскался, не явись нужда в единоборце — и мял бы юноша до скончания века кожи. Неужто Русская земля скудна богатырями?

— Н-нет, — с готовностью махнул рукой Блуд, задев рукавом и опрокинув свой кубок на стол. — Их на Русской земле немало.

— Вот ты мне их и станешь выискивать, воевода.

— Я? — удивился Блуд. — Пошто я?

— Пото, что сам мне это подсказал, стало быть, и дума о том близка тебе.

— Но как?

— Не сам, конечно. Пошлешь по городам и весям бирючей, они объявят, что ко двору своему я зову служить самых сильных и храбрых мужей. Соберешь дюжину, поклонюсь тебе, будет сотня таких, щедро награжу. Стану всех их у самого сердца держать. Постарайся, Блуд, потрудись.

А виновник столь торжественных песнопений и похвал сидел по правую руку князя в новом кафтане с расшитым серебряной нитью оплечьем. Смущенный и оглушенный внезапно свалившейся на него славой, он и слова не мог вымолвить путного в ответ на обращение к нему окружающих. Лепетал лишь одно:

— Спаси Бог вас, спаси Бог… спасибо.

Владимир Святославич нет-нет да взглядывал ласково на смущенного юношу, похлопывал по спине:

— Ты что ж не ешь, не пьешь, Ян?

— Спасибо, — бормотал тот в ответ.

Где ему было, вчерашнему кожемяке, мявшему прокисшие, вонючие шкуры, сразу обвыкнуть в новой роли княжьего милостника, есть с серебряной тарели вкусные сладкие блюда, пить заморские вина.

Правда, старый Усмошвец вполне справлялся со свалившимися, отчасти и на него, благодеяниями князя, уплетая за обе щеки все, что ставили перед ним, выпивая до дна то, что наливали ему в кубок, — вино ли заморское, медовуху ли, сыту ли. Однако в разговоры, как и сын, не вступал, хотя ох как хотелось старому прихвастнуть, что это он — он породил такого молодца.

С Западной стороны прискакал в Туров на взмыленном коне великокняжеский гонец, соскочил с седла и, отряхнувши пыль, направился к крыльцу. Встретившего его дворского Никиту спросил:

— Где княгиня?

— У себя в светелке.

— Я от великого князя. Веди.

Никита провел гонца к Арлогии. Тот, поклонившись, сказал:

— Великий князь Владимир Святославич возвращается с поля ратного из Польши. Ныне вечером будет в Турове.

— Ну, как он там?

— Рать счастливая. Много полону. Едва не пленил самого князя Мечислава, тот бежал в Краков.

— Значит, с победой Владимир Святославич?

— С победой, княгиня. Просил приготовить добрый стол с питьем и брашном.

— Никита, распорядись, — приказала Арлогия. — А где Святополк?

— Он с кормильцем на рыбалке.

— Пошли кого-нибудь за ними. Князь наверняка о нем справится, пусть не уходит со двора.

Владимир Святославич приехал ввечеру в сопровождении нескольких гридней, среди них были воевода Волчий Хвост и Анастас.

К приезду его в зале дворца был накрыт стол с жареньями, вареньями и его любимой гречневой кашей, а главное — с корчагами хмельных медов и вина.

— Ну, здравствуй, княгинюшка, — обнял Владимир Арлогию, поцеловал нежно, спросил тихо на ушко: — Рада гостю-то? — И по поцелую горячему, по этому шепоту — Арлогия поняла, что Владимир соскучился по женской ласке и сегодня непременно пожалует к ней в опочивальню. Зарделась от мысли такой, ответила искренне:

— Очень рада, Владимир. Очень, — дав понять, что будет ждать его на ложе своем.

Что греха таить, любила она этого злыдня, любила и ненавидела. Любила за его ненасытность в любви и ласках, ненавидела за убийство мужа Ярополка Святославича. Но с годами ненависть остыла, сгладилась, а вот женское сердце, тоскующее по мужской ласке, требовало того, чего недодала злодейка судьба.

Владимир по-хозяйски прошел в передний угол, поискал взглядом икону, не нашел. Но все же перекрестился, расстегнув пояс, освобождаясь от меча. Кинул меч на лавку, велев и спутникам следовать его примеру:

— На пиру меч помеха.

Со свойственной ему широтой души велел всем приехавшим с ним садиться за стол и даже высказал сожаление, что не может все войско усадить за один стол.

— Они шатры в поле за Яздой разбили, в обозе вино есть, так что не обидятся. Да, кстати, а где Варяжко?

— Он, наверное, у княжича, — отвечала Арлогия.

— Вели позвать. Он пестун сына — наместника моего и потому в чести должен быть. Да и Святополк пусть приедет, хоть взгляну на отрока.

Явился Варяжко с княжичем. Великий князь ласково приветствовал пестуна:

— Проходи ко мне ближе, Варяжко. Не наскучило в няньках-то?

— Не наскучило, князь.

— Ну и славно. Я, признаться, ведь из-за тебя сюда Блуда не захватил, в войске оставил, в обозе.

Варяжко пожал плечами: мне, мол, какое дело, хотя в душе одобрил такое решение Владимира — не сводить за одним столом супротивников.

Подозвав к себе Святополка, Владимир поерошил ему волосы, спросил, заглядывая в глаза:

— Ну что, сынок, вижу, подрос за год-то, а чему выучился?

— Выучился, — отвечал осекшимся голосом мальчик, потупляя глаза. После всего узнанного о Ярополке и Владимире он не мог смотреть в глаза убийце отца с приязнью, боялся, что по глазам Владимир догадается, о чем думает отрок. Великий князь, видя скованность княжича, не стал докучать дальнейшими расспросами:

— Ступай к себе, сынок. Пить тебе рано. Заутре будет тебе подарок от меня. Живой подарок.

Святополк ушел в свою опочивальню, гадая про себя: «Подарок. Да еще и живой. Что это? Наверное, какую-нибудь зверюшку поймали в лесу — зайчонка, волчонка или, того лучше, медвежонка. Зачем он мне?..»

Лукавил отрок. Думать не хотелось о подарке от Владимира, а оно само думалось, гадалось: что это? Его, княжича, подарком не просто удивить, все-то у него есть — конь, меч, брони, лодия своя, лук, да еще и не один. И догадался Святополк: «Да сокола он подарить хочет…»

И вроде успокоился. Ясно, лучший подарок — это сокол, на охоту наторенный, потому что считаются лучшим занятием князя в мирные дни — ловы. Тут и дураку понятно… Догадавшись о завтрашнем живом подарке, успокоился княжич и уснул, а во сне видел сокола, который вился над ним, но отчего-то никак не хотел когтить птиц, летавших тут же. «Плохо наторенный, — думал княжич, — такой подарок не нужен мне».

Княгиня тоже не долго задержалась на пиру, осушив первую чарку, закусила кое-как и ушла в опочивальню. Сама расстелила постель, взбила и положила две подушки, разделась и, оставив гореть всего лишь одну свечу на столе, забралась под одеяло. Притихла.

А снизу доносился гомон пирующих, а потом запели воинственную грустную песню:

Не заметила княгиня, как задремала, очнулась от скрипа двери. В опочивальню вошел муж, долгожданный и желанный. Подошел к лавке, тяжело опустился на нее, спросил негромко:

— Спишь?

— Нет, — отвечала Арлогия, чувствуя, как птицей в силке забилось сердце.

— Славные меды у тебя, половина моих отроков под стол свалились. Не подмешивала ли чего?

— Нет. Что ты. Боже упаси.

— Кстати, что это у тебя в трапезной иконы нет?

— А она здесь.

— Где?

— Да вон в углу.

Арлогию уже трясло от нетерпения, а князь все еще и не думал раздеваться, сидел, болтал о чем попало.

«Неужто ждет, чтоб я сапоги сняла», — подумала Арлогия и, смирив гордыню, выскользнула босая из-под одеяла, опустилась на колени перед Владимиром, взялась за правый сапог:

— Давай помогу разуться.

— Помоги, — согласился он, протягивая к ней ногу, поругал: — Мы ныне вроде как новоженцы. Только в сапог я. гривну не кинул.

Оказавшись босым, Владимир стал наконец раздеваться, Арлогия ускользнула на ложе, легла к стене. Раздевшись, Владимир задул свечу, шагнул к ложу, опустился на него. Оно жалобно заскрипело и даже вроде затрещало.

— Ну и ложе у тебя, княгиня. Выдюжит ли?

Арлогия не ответила, лишь хихикнула радостно. Он притянул ее к себе, прижал так, что косточки затрещали. Навалился жаркий, неистовый. Тело ее, истосковавшееся по мужчине, таяло от сладкого блаженства. Губы невольно шептали: «Милый, милый, милый».

Владимир откинулся на подушку и, едва переведя дыхание, спросил:

— Ну как я? Гож еще?

— Гож, гож, князь, — прошептала счастливая Арлогия, ныряя ему под мышку.

После столь жарких ласк спать не хотелось, и, когда наконец они отдышались, Владимир спросил:

— А чего ты не хочешь туровцев крестить?

— Тут епископ нужен, Владимир.

— Со мной вон Анастас, он иерей. Хочешь, завтра загоню всех твоих в Припять, и окрестим.

— Не надо бы, Владимир.

— Почему?

— Какой прок? Церкви-то в Турове нет. И потом, я не хочу силой. Пришлешь епископа, построим церковь, тогда и за крещенье возьмемся. Ну ты окрестишь, а куда они молиться будут ходить? Опять к дубу своему? К волхву? Попа-то нет.

— Может, ты и права, но где мне епископов на все земли набраться. Вон отправил митрополита ставить епископов пока в Новгороде и в Ростове. Новгородцам Иоакима, ростовцам Федора. Скуп патриарх на епископов, очень скуп, да и где они? А свои пока вырастут, пока выучатся. Туго с крещением, ох туго, Арлогия. Не только детям, а и внукам моим придется много поту пролить за христианство.

— Пот-то ничего, крови бы не было.

Помолчали. Арлогия спросила с тайной надеждой:

— Погостишь у меня с недельку?

— Что ты, княгиня, какое гощенье? У меня пять тысяч полону.

— К царевне спешишь, — вздохнула с плохо скрытой горечью Арлогия, пропустив мимо ушей «полон».

— Да при чем тут Анна? Мне пленных устраивать надо.

— Продашь в рабство?

— Нет. Хочу посадить по порубежным городам, чтоб землю от печенегов сторожили.

— А станут ли? Небось утекут назад в Польшу, на отчину свою.

— Э-э нет, княгиня. От меня не утекут. Я уже все продумал. Буду полячек своим воинам в жены отдавать, а мужчин ихних на своих полянках да древлянках женить. Пойдут дети, а кто ж от детей бегает? Кстати, Анна ныне мне сына родила, Борисом назвали.

У княгини ревниво сжалось сердце, но сказала полушутливо:

— Востер ты на сынов, князь. Эдак тебе уделов не хватит на всех-то.

— Хватит. Не хватит — добуду.

— На поляков не за этим ли ходил?

— Да, чтоб предупредить их на будущее. Знаю, Мечислав на червенские города зарился. Ну я перешел Вислу, преломил копье с ним. Едва ноги унес старый хрен. Сразу прислал мира просить.

— А ты дал?

— Дал, конечно. Просил Мечислав полон воротить, но я сказал, что это законная добыча и ворочать просто так, за здорово живешь, не стану. Я, может, из-за полона и ходил на Вислу. У меня вон город Василев почти пуст, заселять надо.

Несмотря на бурную ночь, проведенную у Арлогии, Владимир поднялся рано. Проснувшаяся тут же княгиня обвила было его за шею теплыми руками, шепнула нежно: «Ну еще побудь, милый».

— На то ночь была, женка. А день на дело торопит.

Быстро оделся, обулся. Притопнул ногой, сапог на место осаживая. Взглянул на грустную княгиню, решил сказать приятное:

— Ты на ложе лучше всех, Арлогия. Слаще царевны.

— Что проку от той сладости, — вздохнула княгиня, — ежели некому алкать ее.

— Не горюй, даст Бог, еще свидимся. Прощай.

И вышел. Во дворе уже отроки седлали коней.

— Где Святополк? — спросил Владимир.

— Он в конюшне с кормильцем, — отвечал Анастас.

И верно, вскоре из конюшни вышел княжич с Варяжкой, ведя в поводу заседланных коней. У Варяжки конь был гнедой, у Святополка белый, без единого пятнышка.

Достать ногой до стремени княжич еще не мог, Варяжко подставил ему руку. Он встал на ладонь и, подкинутый пестуном, взлетел в седло, поймал ногами стремена, подтянул поводья: готов, мол.

Выехали со двора кучно, хотя князь с княжичем ехали на корпус коня впереди всех. Никто не смел вперед князя высовываться.

— Что ж ты себе такого коня взял, сынок? — спросил Владимир.

— Мне он нравится. А чем он плох? Красивый.

— Красивый он для глаза. Для рати негоден.

— Почему?

— Очень уж заметен. Он тебя сразу выдаст ворогу: вот он где князь. И уж поверь, на тебя и стрелы и копья дождем посыпятся.

Святополк знал, что едут они в стан за обещанным «живым подарком», по последним словам великого князя он догадался: «Коня хочет мне подарить». Догадка эта несколько разочаровала его, наторенный на ловы сокол был ему предпочтительней.

Переправившись через заболоченную речку, выбрались на сухое к войсковому лагерю, шатры были поставлены на поляне и в березовых перелесках. Дымились костры, варилась каша.

Князь и сопровождавшие его гридни проехали через лагерь и не остановились даже у княжеского шатра, который отличался от других большими размерами и навершием из деревянного шара, окрашенного позолотой.

— Волчий Хвост, — позвал князь и, когда воевода, догнав его, поехал рядом, приказал ему: — Ступай в свой полк и готовься к выступлению. После завтрака снимаемся.

— Хорошо, — отвечал воевода и, повернув коня, поскакал в сторону.

Проехали, не останавливаясь, через весь лагерь, за ним показалась поляна, на которой шевелилась серая масса людей, сидевших на земле. По краям ходили вооруженные воины. Оттуда навстречу князю направился воин в куяке[52] из блестящих блях, препоясанный мечом.

— Великий князь, — поклонился воин, — дозволь мне полонянку взять.

— На забаву?

— Нет. Что ты, Владимир Святославич, в жены, как ты велел. Забава на рати, а здесь как можно.

— Ну коли в жены, бери. Только по приезде в Киев чтоб обвенчался, как истинный христианин. Крещен?

— А как же, Владимир Святославич, с тобой вместе еще в Корсуне крестился. Вот и крест. — Воин полез за воротник.

— Ладно, ладно. Верю. Поедем, покажешь.

Владимир тронул коня, воин пошел у его стремени.

— Она-то хоть согласна? — покосился князь на воина.

— Еще как! Даже руки мне целовать хотела.

— Небось зацелуешь, — молвил князь, — когда из колодок вытащат.

Весь многотысячный полон был согнан на одну поляну; чтобы пленные не разбежались, они полусотнями были привязаны к одной волосяной веревке. Привязаны не просто за руки, а за деревянные колодки, охватывавшие у кого запястье, у кого ногу, а у некоторых колодки были на шее, как хомуты у лошадей. Полусотки умышленно составлялись из разных по возрасту и по силам людей, чтобы предупредить побеги. Разделяли только мужчин и женщин.

— Ну показывай свою суженую.

— Вот сюда, сюда, Владимир Святославич.

Увидев великого князя, навстречу ему подбежал старший охраны, доложил:

— Владимир Святославич, за ночь трое померло, один бежать наладился, пришлось убить.

— Бежать? Чем же он веревку перерезал?

— Зубами перегрыз, сучье вымя.

— А те, что померли. Отчего?

— От самой Вислы дохлые были, а тут на одних сухарях да воде, много ли нажируешь.

— Ну, царствие им небесное, — перекрестился Владимир. — Ежели так пойдет, ты мне до Киева полон ополовинишь, Фома.

— Так я-то при чем, Владимир Святославич, ежели таких мне дали, дохлых?

— Есть еще такие?

— Есть, князь, есть, — вздохнул Фома. — Пожалуй, с сотню наберется.

— Вот что. Ныне покорми сухарями и водой, а на следующем стане лоб разбей, но навари им мяса и каши. Слышишь?

— Слышу, великий князь. Но где ж я мяса возьму?

— Я скажу воеводе Блуду, чтоб завалил для полона пару туров или с пяток вепрей.

— Вот это будет ладно, Владимир Святославич, — обрадовался старшина.

— Учти, Фома, это они в пути пленные, а приведем в город — уже нашими станут. Слышишь? Нашими. Так что ты не очень над ними изголяйся. Наживешь врагов, станут свободными, припомнят.

— Да я уж и так с имя как с детьми малыми.

— Знаю, знаю, не оправдывайся. Небось беглеца-то не пожалел, сам, поди, прикончил?

— Не-е. Его Федьша из лука осадил. Аккурат промеж лопаток угодил. Стре-елок!

— Ну Федька, я знаю, птицу из лука влет бьет. Тебе его не зря Волчий Хвост прислал. Береги отрока.

— Да берегу уж. Из котла завсегда ему лучший кус даю.

Тут закричал новоявленный жених от полона:

— Вот она! Вот, князь!

Владимир подъехал к женской связке. Русич держал за свободную руку худенькую, хрупкую девушку, испуганно смотревшую на князя. Лицом бледным и довольно красивым она почему-то напомнила Владимиру дочку Предславу, что-то похожее на жалость шевельнулось в его душе: «И у нее ведь есть отец, вернее — был».

— Ну что, девушка, согласна стать ему женой? — спросил князь.

Девушка утвердительно закивала головой.

— Она у тебя что? Немая?

— Что ты, Владимир Святославич. Это она от испуга, тебя напугалась.

— Меня? — улыбнулся князь. — Ну что ж, бери, раз согласна девка.

Воин выхватил меч, обрубил волосяную веревку под самую колодку.

— Ты что ж, злыдень, — возмутился Фома. — Какую завязку сгубил!

Девушка, понявшая, что ее освобождают, вдруг заплакала и пала на колени.

— Пан, великое дякуй тобе.

— Ладно, ладно, девка. Вон мужа благодари. А ты накорми ее хоть сперва, не видишь, стрекозы легше стала.

— Колодку-то, злыдень, — крикнул Фома.

Но воин уже побежал, увлекая за собой девушку прямо с колодкой на левом запястье.

— Ладно. Колодку сам собью.

— Ишь жеребец стоялый, — проворчал старшина.

— Ну что, Фома, покажи-ка нам того волчонка, — сказал Владимир. — Поди, он-то еще не помер.

— Да нет, этот рази помрет.

«Волчонок, — разочарованно подумал Святополк. — Тоже мне подарок». Но смолчал.

Они подъехали к мужской связке, на самом конце которой был привязан худенький, тщедушный мальчишка.

— Вот он. Целехонек, — молвил довольный Фома. — Встань, дурак, не видишь — князь.

Мальчик поднялся, через драные порты видны были худые, мосластые коленки.

— Ну-ка, отрок, сыграй нам волка, — попросил Владимир.

Мальчик насупился, задрал вверх лицо и вдруг завыл по-волчьи, да так похоже, что кони запрядали ушами, а Святополкова белая кобыла едва не встала на дыбки. Княжич вовремя натянул поводья.

— Молодец, — похвалил князь. — А ну-ка по-утиному.

И мальчик, приложив ко рту ладонь, закрякал по-утиному. Варяжко со Святополком переглянулись в изумлении, столь точно передразнивал он утку.

— А ну-ка вепрем, — заказал князь.

И мальчик захрюкал, завизжал, и уж казалось, тут не один вепрь, а целых два или три.

Владимир оглянулся на Святополка:

— Ну как, сынок, понравилось?

— Просто диво дивное, — признался княжич.

— Ну коли удивил он тебя, то и бери его себе. Дарю. Я знал, тебе понравится. Так его и зови Волчонком. Фома, сними колодку с Волчонка.

Старшина освободил мальчика.

— Куда его?

— Давай мне, — сказал Святополк, похлопал ладонью по крупу коня за седлом.

Фома подсадил мальчика на круп коня, тот ухватился за княжича, прижался к нему.

Волчок оказался не очень разговорчивым, и Святополку пришлось едва ли не щипцами тянуть из него, откуда он родом, кто отец с матерью, как в полон попал.

Видно, воспоминания пленному отроку были не очень приятны.

— Ну, а что ты любишь-то? — спросил княжич. — Чего б хотел?

— Меду, — поколебавшись, признался Волчок.

— Чего, чего?

— Меду, — повторил не столь уверенно мальчишка, видимо сочтя свое желание чрезмерным. — Я его никогда не ел.

— Не ел, а любишь, — удивился княжич.

— Мне раз дали ложку лизнуть, — вздохнул Волчок. — А чтоб есть… не приходилось.

И Святополку вдруг захотелось сделать для этого несчастного мальчишки что-то приятное, а главное — показать пленнику, что он, княжич, может многое.

— Варяжко, — полуобернувшись в седле, позвал Святополк.

Кормилец подскакал к нему: что нужно?

— Я хочу свежего меду.

— Вот приедем в крепость…

— Нет, я хочу прямо с борти.

Святополк понимал, что если он скажет, кто в действительности хочет меду, то кормилец в лучшем случае рассмеется (мало ли чего рабу не захочется!) и не подумает исполнять такое желание. Другое дело, если меду захотел сам наместник — хозяин земли дреговичей.

— Нам придется дать крюка.

— Давай дадим крюка, — согласился Святополк.

Веска, к которой они вскоре приехали по едва приметной дороге в лесу, имела всего три избы и низкую почерневшую баньку у небольшого озерца. Со всех сторон окружал веску высокий лес. На крохотных огородиках, прижатых к воде, белели кочаны капусты да широкие листья репы. У самых изб зеленели морковные грядки. Из крайней избы навстречу подъезжавшим вышел мужик в длинной домотканой рубахе и портах, тщательно обмотанных снизу веревками от лычинец[53].

Он, видимо, уже знал Варяжку, так как, едва поклонившись, принялся жаловаться:

— Ой, боярин, беда у нас.

— Ох, Костка, — поморщился Варяжко, слезая с коня. — Живешь при сладком, а все плачешься.

— Так ведь перетес у нас, боярин. Перетес.

— Перетес? — сразу посерьезнел Варяжко. — А кто сделал, узнали?

— А что узнавать? Он вместо моего свое знамя всклал.

— А чье ж то знамя?

— Хотки с Малой Жени.

— Он чей холоп?

— Вроде вольный.

— Вольный, говоришь, — недобро прищурился Варяжко и спросил Костку: — Борти лажены?

— Нет еще, но скоро начнем.

— Сегодня одну возьмешь. Княжич сотового меду пожелал. А своего брата пошли за Хоткой, чтоб к вечеру был с ним здесь.

— Хотка не послушает отрока.

— Послушает.

Варяжко, обернувшись, позвал к себе дружинника, а когда тот подъехал, приказал ему:

— Поедешь с евоным братом, добежите до Малой Жени. Привезешь сюда того, кого он укажет. Скажешь, князь зовет.

Брат Косткин явился на коне, и вместе с дружинником они поехали по берегу озера и вскоре скрылись в лесу.

По велению Варяжки дружинники расседлали коней, пустили пастись их у озера, а сами, натаскав из лесу сушняку, начали готовить пищу.

Княжич пожелал войти в избу. Костка, поклонившись низко Святополку, открыл дверь в клеть:

— Пожалуй в одрину, князь. Нет, не сюда, здесь истобка. Иди в правую дверь.

Святополк открыл дверь в одрину:

— Здесь очень темно.

— Я сейчас волоконца открою.

Костка прошмыгнул вперед, привычно нащупал в темноте доски, закрывавшие волоковые оконца, отодвинул их. В клети посветлело.

— Это мы от гнуса утресь закрыли.

Святополк вошел вместе с Волчком, и они уселись на лавку как раз под оконцем. У противоположной стены угадывалось ложе, застланное сухой травой и каким-то тряпьем Рядом с ложем лежали приспособления бортника — веревки, ведра деревянные, лукна[54], медорезки. Костка стал рыться в этой куче.

— Далеко борть? — спросил Святополк.

— Ни. Сразу за озером. Я скоренько.

— Мы тоже пойдем.

— Пчелы дюже зло жалят, — предупредил Костка.

Святополк не счел нужным отвечать на это, а, подтолкнув локтем Волчка, спросил:

— Не боишься?

— Ты же не боишься.

— У меня вон бахтерец под кафтаном, его и стрела не пробьет, не то что пчела. А у тебя сорочка холщовая.

— Пчела, князь, и скрозь брони достает, — отозвался из угла Костка.

— Ну да? — не поверил Святополк — А больно?

— Дюже жалит.

Заметив некоторое замешательство у отроков, Костка вполне удовлетворился этим, успокоил:

— Хорошо. Створю так, чтоб не кусались. Только пусть твой слуга несет вот этот лоток с углями. — Костка подал небольшой горшок Волчку. — Иди нагреби из кострища углей горящих.

Сам Костка взял деревянное ведро, положил в него медорезку, а сверху лезиво с небольшой дощечкой.

— Ну идем, — сказал он.

Когда они вышли с княжичем в сенцы, Святополк кивнул на вторую дверь:

— А там у тебя что?

— Там истобка, князь. — Костка распахнул туда дверь. — Глянь.

В полумраке клети встрепенулись испуганные лица женщины и девочки.

— Не бойтесь, это наш князь молодой, — успокоил их Костка, а Святополку сказал: — То моя женка с дщерью.

Добрую половину места в клети занимала глинобитная, почерневшая от дыма печь, и стены были черны, особенно к потолку.

— Тут мы зимой живем, — пояснил Костка. — Хоша дымно, зато тепло.

Кормилец, прицепив меч, направился в лес, еще и Тальца прихватил с полным вооружением. Он знал — с лесом шутить нельзя: в любой миг не только зверь, но и лихой человек может наскочить. А княжич что? Отрок безусый, хотя и причисляет себя к мужам. За его жизнь и безопасность Варяжка головой отвечает. Известное дело, береженого Бог бережет.

Борть и в самом деле оказалась недалеко. Едва обогнули озеро и углубились в лес, как Костка остановился у старого толстого дуба:

— Вот здесь.

На уровне головы Костки на корявой и серой коре дуба виден был затес — знамя его. Затес был сделан так давно, что тоже посерел, различим был только вблизи. Знамя Косткино представляло собой стрелу, устремленную вниз. Варяжко осмотрел знамя и спросил:

— А как Хотка перетесал его? Совсем убрал?

— Нет. Он мое знамя под свое приспособил. Стрелу еще и вверх пустил. Сделал обоюдой.

— Хитер муж, — покачал головой Варяжко. — Хитер.

— Хитер, да не очень умен, — сказал Костка. — Разве я не знаю своих бортей? Да я с закрытыми глазами все сорок найду. Пусть сгинут затеси, а я найду.

В воздухе послышалось жужжанье пчел, что указывало на близость борти. Когда все собрались под дубом, Костка предупредил:

— Коли станет к кому пчела приставать, не машите руками, не обижайте тварь. Тихо сидите, она и не тронет. Помните, она и на себя и на людей трудится. Кормилица.

Говоря это, Костка быстро насбирал травы, листьев прошлогодних, веточек сухих. Все это под дубом сложил, кинул туда из горшочка углей, встал на четвереньки, вздувал их, пока трава не занялась и не задымила. Закашлялся от дыма.

— Подкурим их чуток, они сговорчивее станут. А ну-ка, отрок, — позвал Костка Волчка, — следи, чтоб не огнило, чуть дымило.

Дымок потянулся вверх, завиваясь и истаивая в кронах деревьев. Костка привязал себе на пояс деревянное ведро с медорезкой, сдвинул его за спину, чтоб не мешало. Затем веревкой опоясал себя через поясницу, а другим концом обхватил дерево и накрепко завязал. Ловко упираясь ногами в дуб, Костка стал карабкаться вверх. Добравшись до верхней петли, остановился, прижался к стволу. Опять перекинул веревку выше, закрепил там и снова полез с ее помощью вверх. Делал он все это так споро и ловко, что казалось, никакого труда не затрачивал. Но Волчок-то знал, что значит взбираться по гладкому стволу, не раз пробовал.

Сажени через три появились сучки, и Костка полез быстрее. Добравшись до борти, он обвязал ствол веревкой, а в петле, на которой сидел, приспособил под себя дощечку. Сдвинул на живот ведро, достал медорезку. Натянул на голову ситак.

— Добавь дымку, — велел Волчку. — Сюда не доходит.

Княжич с пестуном и Тальцом отошли в сторону, сели под ближней березой. Оттуда наблюдали за Косткой, вокруг которого вились растревоженные пчелы. Несмотря на то что они облепили его, бортник работал спокойно, не суетясь. Засунув по плечо руку в дупло, он на ощупь вырезал там соты. Потом, переложив в левую руку медорезку, доставал соты и складывал их в ведро.

— Полно подкуривать, — закашлялся он наверху, — а то уморим пчел.

Волчок разбросал тлеющую траву, Притоптал огонь, подошел и присел рядом с княжичем. Варяжко покосился на него с неудовольствием, но промолчал, хотя очень хотелось осадить мальчишку, забывшего, кто такой он и кто такой Святослав Ярополчич.

Костка слез на землю в сопровождении тучи гудящих пчел с целым ведром сотов, наполненных янтарным медом.

— Скоренько пошли, — сказал он, — а то очухаются, заедят.

В веску Костка шагал в одиночестве, приотстав ото всех, чтобы пчелы, окружавшие его, не перекинулись на господ.

Святополк и Волчок опять вошли в одрину, за ними явился и Костка, поставил ведро с сотами на стол:

— На здоровье тебе, князь, — и, поклонившись три раза, вышел.

Потом появился Варяжко.

— Может, до меда варева поешь, Святополк, — спросил он. — Там отроки кашу сварили.

Княжич переглянулся с Волчком, и, хотя тот ничего не сказал, Святополк понял его желание.

— Нет. Мы с Волчком мед станем есть.

Пестун тоже понял, что значили эти переглядки, и огорчился, что княжич стал потатчиком холопа.

«До чего дожили», — подумал он, вздохнув.

— Ну, вкушай, — кивнул Святополк на ведро.

Волчок протянул руку, зацепил мед указательным пальцем и, закатив глаза от удовольствия, облизал его.

— Ты не лижи, как пес, — нахмурился Святополк. — Просил, так и ешь.

— А ты?

— Что я? Я не отстану. — Святополк протянул руку, взял кусок сотов.

Глядя на него, взял и Волчок кусок.

— А дружинникам же надо оставить, — не то спросил, не то посоветовал он.

— Мед просил я. Стало быть, он мой. А ты знаешь, для кого я просил. Ешь давай.

— Сколь хочу?

— Хоть все ведро.

Волчок, зажмурившись, вонзил острые зубы в пахучий липкий кусок. Святополк с любопытством наблюдал за пиршеством.

Волчок съел один кусок, полез в ведро и достал кусок вдвое более первого.

— А ты пошто не ешь? — спросил Святополка.

— Ем, — откусил княжич немного. — Ты сам налегай. Ты ведь просил-то, не я.

— Ведра, наверно, много будет, — вздохнул Волчок, принимаясь за очередной кусок.

— Ай не глянется?

— Что ты, что ты, князь. Дюже скусно.

Волчок, намеревавшийся съесть полведра, кое-как одолел третий кусок и отвалился к стене:

— Боле не могу.

— Ешь, ешь еще, — настаивал княжич.

— Спасибо, князь. Спасибо. Не могу.

— Тогда отдай дружинникам, — велел разочарованно княжич, думавший увидеть безмерное медолюбие.

Вскоре он и сам вышел на улицу, заслышав какие-то крики. Оказалось, воротились посланцы из Малой Жени и привезли Хотку. Муж этот был черноволос, среднего роста, одет поверх холщовой сорочки в однорядку[55], на ногах мягкие сапоги-поршни. Да и конь его ничуть не уступал коням княжьих отроков. По всему было видно, что живет Хотка неплохо. Поклонился Варяжке с достоинством и не столь низко, как привык тот видеть.

Дружинники вынесли из избы лавку и поставили ее у стены. Варяжко подозвал Святополка, предупредил негромко:

— Будь здесь. Суд княжий сотворим.

Садиться на приготовленную лавку Варяжко не спешил. Он знал, что люди должны князя ждать, а не наоборот. И лишь когда подошел Талец и сообщил, что-де все готово, народ собрался, Варяжко, несколько помедлив, тронул за плечо Святополка и негромко сказал:

— Слушай, что я сказывать буду. К тебе обращаться стану, соизволения прося, ты соглашайся. Можешь молча головой кивнуть. Оно и довольно. Судить-то твоим именем должно. Уразумел?

— Уразумел. Чего там.

Варяжко не спеша подошел к лавке, уважительно указал место княжичу, потом, перекрестившись, степенно сел сам.

В нескольких шагах перед лавкой стояли Костка с Хоткой. В отдалении, полукругом собрались дружинники и жители вески мужского пола.

— А ведомо ли тебе, муже, — обратился Варяжко к Хотке, — для чего зван ты сюда? И кем зван?

— Ведомо, боярин. Твои отроки сказывали.

— Так вот стоишь ты, муже, пред светлыя очи наместника земли Туровской Святополка Ярополчича. — Кормилец церемонно оборотился в сторону княжича.

Хотка поклонился Святополку в пояс.

— Именно ему поручено великим князем судить и рядить в земле дреговичей, — продолжал Варяжко, опять оборачиваясь к княжичу, подчеркивая этим его силу и превосходство. Святополк кивнул головой, как и просил его пестун.

— Стало нам днесь ведомо, что имение князя нашего убыль понесло. И мы намерены вернуть ему убытки.

Святополк опять кивнул головой, подтверждая истинность сказанного. Варяжко махнул рукой в сторону Костки:

— Сказывай, Костка, что и как учинилось в угодьях наших и по чьей вине.

— Ты ведаешь, боярин, — начал бортник, — как блюдем мы бортные угодья князя. И вот в цветень[56], осьмнадцатый день пошел я борти доглядать. И на той дальней, что у Кривого ручья, перетес узрел. Я ведал, чье это знамя, и хотел миром дело решить. К Хотке бегал, сказывал ему, совестил. Он на своем стоит, его-де та борть.

Варяжко нахмурился, обратился к Хотке:

— Что скажешь, муже, в свое ли оправдание, в вину ли?

Хотка поклонился Варяжке, княжичу.

— Как мне, боярин, правду свою искать, ибо повинен я в перетесе. Но пусть меня разразит Перун, без умысла я сотворил это.

— Как без умысла? — удивился Варяжко. — Ты что, чужого знамени не видел?

— Видел. Но думал, что то половина моего знамени.

— Как так половина? — возмутился кормилец, почувствовав, как Хотка ускользает от полной вины.

— У меня завычка, — продолжал невозмутимо Хотка, — не сразу все знамя вытесывать, а вполовину.

— Почему эдак?

— А ну как древо на княжьей земле. Суда не миновать.

— Коли не ведаешь, на чьей земле борть, зачем знаменуешь ее хотя бы и вполовину?

— А чтоб другой кто не затесал, ежели оно вдруг на свободной земле окажется.

Варяжко понял, что Хотка ускользает из рук, как налим. Нет, вину он признает, но не полностью, а отчасти. А ведь кормилец нюхом чует здесь вину его полную и злой умысел. Он знает, за это полагается двенадцать гривен продажи[57] с виновного в пользу князя. Но как доказать его полную вину?

— Хорошо, хорошо, — молвил Варяжко, делая вид, что поверил Хотке и даже рад мирному исходу. А на самом деле хитрый боярин обдумывал, с какой стороны зацепить перетесчика, чтобы не сорвался.

— Ну, а Костка приходил к тебе?

— Приходил.

— Что говорил он тебе?

— Ну что, мол, борть эта его.

— А ты что отвечал смерду нашему?

— Я… — замялся Хотка, — я не помню все до слова, но молвил, что он ли, я ли — оба служим одному господину.

— Клянусь Перуном, врет он! — закричал возмущенно Костка.

Варяжко почувствовал, что именно здесь слабое место у Хотки и на этом надо его ловить.

— А как же он говорил тебе, Костка? — спросил Варяжко, движением руки прося не кричать, а говорить спокойно.

— Я уже сказывал, твердил мне одно: его эта борть.

Варяжко молча посмотрел на Хотку, кивком головы лишь поощряя к ответу. Хотка молчал, и кормилец умышленно тянул время, понимая, что каждый миг его затягивает петлю на шее виновного. Молчит — стало быть, виновен.

Выждав нужное время, Варяжко почти сочувственно спросил Хотку:

— Что, муже, прю[58] на том кончим?

— Пошто? Сам рассуди, боярин. Что я, что он — оба данники князя. Из борти той куда мед пойдет? В те же бретьяницы[59].

Варяжко утвердительно качал головой, словно поощрял подсудимого к разговору, едва ли не соглашаясь с ним, а в душе уже празднуя над ним победу.

— Верно молвишь. Верно. — И, хитро прищурившись, спросил ласково: — Как велика дань твоя, муже?

— Десятина, боярин, — отвечал Хотка.

— Верно. Вот, — Варяжко повернулся к Костке, — а ты, смерд, что отдаешь князю?

— Все, боярин. Ты же ведаешь, я обельный[60].

— Что делать, муже, — вздохнул сочувственно кормилец. — Сам видишь, что не Косткино знамя перетесал, а князье, — кивнул Варяжко в сторону Святополка. — Его знамя, а посему надлежит тебе внести продажи двенадцать гривен не позже Семенова дня.

Хотка побелел как снег, но на колени все же не упал, хотя Варяжко ждал этого. Ждал для полного торжества да княжьего. Хотка понял по глазам боярина, что его уже ничем не своротишь, хоть в ногах валяйся. Другое дело княжич. Юн. Сердце не закаменевшее.

— Князь, Святополк Ярополчич, — захрипел Хотка голосом, севшим от волнения. — Это ж конец мне. За все имение мое разве половину дадут. Смилуйся, князь.

— Себя продай, — посоветовал Варяжко. — Еще половину дадут. Вот и разочтешься с князем. А нет, пойдешь в пенные холопы[61].

Хотка увидел, как из-за угла избы появился дружинник и шепотом окликнул княжича, позвал его к себе. И понял Хотка, что это делается с умыслом, чтобы не смог он упросить отрока облегчить продажу.

А между тем Талец, подозвав княжича, сообщил ему на ухо:

— Там в кустах твой новый холоп помирает.

— Волчок?

— Он самый.

— Бежим к нему, — схватил за руку Тальца Святополк.

И они быстро побежали к кустам, чем нимало удивили всех, не ведавших о случившемся.

— Что? Что такое? — строго повысил голос Варяжко.

Но никто ему не ответил, все побежали следом за княжичем. И остались перед кормильцем Костка да Хотка, привязанные к месту судебным нарядом. Такое их послушание даже осердило Варяжку, который сам хотел бежать за княжичем. И не только из любопытства, но и во исполнение своей обязанности — всегда быть подле княжича.

— Что стоите пнями?! — закричал он на мужей. И они, переглянувшись, побежали тоже к кустам. Теперь можно было и кормильцу трусить туда, не боясь уронить свое достоинство.

Волчок лежал под кустом, скрючившись от боли, и скрипел зубами, чтобы не стонать. Лоб его покрывала испарина.

Набежавшие люди окружили корчившегося от боли мальчика. Святополк с мольбой обратился к ним:

— Лечец есть средь вас?

— Нету, князь. В Малой Жене была знахарка, так ноне зимой померла.

Прибежали и Костка с Хоткой, а за ними и Варяжко подошел, протолкался к княжичу:

— Что стряслось?

— Волчок помирает, — схватил за руку кормильца княжич. — Пособи, Варяжко.

Из глаз отрока вот-вот готовы брызнуть слезы. Дело пестуна утешить княжича, успокоить. А как?

— Не печалуйся, Святополк, так, видно, Богу угодно. Не от души, наверное, этот дар был. Мы тебе другого купим.

— Другого нет такого, — осерчал княжич.

Варяжко хотел ласково огладить кудри княжича, но тот гневливо отбросил его руку.

— Он, кажется, меду переел, — сказал вдруг Хотка.

— Верно, — обрадовался Святополк, что хоть кто-то угадал причину мучений его холопа. — Что делать-то? Что?

— Надо скоренько в воду его, — посоветовал Хотка, — оно, может, и обойдется.

Святополк ухватился за совет, как утопающий за соломинку:

— Тащи его в воду. Слышь, в воду.

Талец подхватил мальчика, вскинул на руки, понес к озеру.

— Еще б воды ему горячей внутрь, — посоветовал опять Хотка.

Побежал кто-то из местных к избам воду горячую искать. Святополк до самой воды шел рядом с Тальцом, подбадривая Волчка:

— Держись, Волчок. Держись, не помирай. Слышь?

— Слышу, князь, — сипел бедный Волчок, напрягаясь до синевы, стонал: — Ой, худо! Ой, смертынька!

Талец вошел в воду почти по пояс, стал осторожно опускать мальчика в воду.

— Не зальешься? — спросил его.

Не, — сипел Волчок, ловя пятками илистое дно.

С берега княжич наказывал Тальцу:

— Будь подле. Слышь?

— Хорошо, хорошо, князь, не беспокойся.

Прибежал смерд с горшком горячей воды, зашел в воду, силком напоил Волчка. Не дождавшись, как помрет мальчишка, люди стали расходиться.

— Все туда же, на место судное, — велел Варяжко. Дружинникам что? По приказу и живут, и головы кладут— пошли, куда велено. Обельные ослушаться боярина тоже не посмели, потекли все опять туда же, к лавке той, у стены. Воротились на свои места и Костка с Хоткой. Остались только кормилец с княжичем на берегу да в воде Талец с Волчком.

— А тебя не касаемо? — крикнул ему Варяжко.

— Слышу. Да кабы мальчишка не залился.

— Я здесь Тальцу велю быть, — обернулся сердито Святополк на кормильца, щуря черные глаза. — Быть здесь велю.

— Хорошо, — с готовностью согласился Варяжко, — но тебе, Святополк Ярополчич, там бы надо быть. А?

Княжич отмахнулся рукой, но кормилец не уходил. Потом сказал ему негромко, чтоб сидящие в воде не слышали:

— Все в твоей воле, Святополк. Так будь же князем, начал суд — кончай.

— В моей воле, сказываешь? — переспросил княжич, все так же недобро щурясь.

— Истинно так, дорогой.

— Так пойдем.

В голосе княжича такое, что кормилец, идучи за ним, жалел уже, что настоял на своем. И один бы управился, чего там.

Пришли. Сели опять на свои места. Варяжко прокашлялся, чтобы голос звучал по-господски, и сказал:

— Уразумел, Хотка, за что осужден ты к продаже?

— Уразумел, боярин.

— Вот мы и утверждаем… — Варяжко обернулся к княжичу, поощряя его к знаку утвердительному, но тот и бровью не двинул, не то что головой. В отроческих чертах его увидел Варяжко непреклонность отцовскую, в глазах темных — недетскую решимость.

«Ой, кончать скорей надо, — не на шутку встревожился Варяжко. — Искры сыпятся, огню быть».

— Ну, — обернулся он к Хотке, — слыхал, что мы вздумали? Так тому и быть.

«Аминя» молвить Варяжко не успел, княжич вскочил с лавки и крикнул звонко и громко:

— Нет! Я продажу с него снимаю!

От крика этого замерли все, тихо стало, хоть траву слушай. И тут Хотка упал на колени, ударился лбом о землю.

— Спасибо, князь, — сказал, едва сдерживая рыдания. — Век за тебя Всевышнего просить стану.

Ничего не ответил Святополк, вскочил, повернулся и пошел скорым шагом к озеру, где Талец Волчка вымачивал.

Крепко задумался Варяжко, наморщив чело и прикрыв глаза. Хотка неслышно поднялся с колен. Уходить не решался, зная, задетая гордость боярина выхода ищет и уж лучше не тревожить его.

Кашлянул с чего-то Костка и словно разбудил боярина. Поднял он голову и рукой махнул несколько раз, разгоняя собравшихся. Всех, всех. И жителей, и дружинников своих гнал прочь. Двинулись было с места и Костка с Хоткой, но Хотку боярин рукой остановил. Когда остался перед ним только он, Варяжко сказал:

— Вину тебе за перетес княжич простил по душевной щедрости своей. Но я обиду князю без следа не могу оставить. А потому назначаю тебе три гривны продажи.

— Но, боярин…

— Не перечь, — нахмурился Варяжко, — ежели худшего себе не желаешь. Продажу эту взыскиваю ныне же.

— Но у меня нет таких кун.

— С тобой конь. Не очень борз, но я назначаю за него эти куны. Аминь.

Варяжко поднялся с лавки, давая понять, что разговор окончен. Затем поманил пальцем одного из дружинников и велел:

— Поедешь с этим до полпути. А там, забрав коня его вместе с седлом, воротишься.

— Слушаюсь, — поклонился дружинник и тут же махнул рукой Хотке: — Побежали.

Отпустив Хотку с дружинником, Варяжко прошелся по лагерю, отдал распоряжение готовиться к ночлегу. Потом зашел в избу, кликнул Костку. Тот появился в дверях тут же, — видно, был рядом в истобке с семьей своей.

— Вели, Костка, ложе княжичу приготовить. Траву свежую, сухую. Блохи есть?

— Бывают, — виновато промямлил Костка.

— Чтоб не было.

— Будь покоен, боярин. Велю женке вымести все, а после на низ травки одной подсыпем. Ни одна тварь не укусит.

Солнце уже скрылось за вершинами деревьев, стало смеркаться. От озера потянуло прохладой. Варяжко посмотрел в ту сторону, где сидел княжич. Недалеко от него из воды торчала голова Волчка. Тальца уже там не было, — наверно, в лес за лапником ушел.

Достав из тороки корзно княжича, Варяжко направился к нему. Подошел сзади и, распахнув корзно, накинул на плечи Святополку.

— Хладом веет, — молвил заботливо.

Княжич встал с земли, оправил корзно. Постояли. Помолчали. Только Волчок, побулькивая, отдувался в воде. Окрест было тихо.

— Святополк, — ласково и негромко позвал кормилец. — Отойдем чуток. Мне тебе сказать что-то надо.

— Сказывай здесь.

— То не для чужих ушей, — покосился Варяжко на голову Волчка.

Княжич остыл уже, перечить пестуну не стал, отошли вместе к кустам.

— Что я скажу тебе, сынок. Слушай старика, худому не посмею учить.

Варяжко поправил капторгу[62] у корзна, заглянул в глаза отроку. Гнева уже не было в них, но исчезла и живинка какая-то, которая согревала сердце старика в долгих беседах и поучениях.

— Содержание дружины и любая рать, хотя бы и малая, много кун требуют. Как ты думаешь, откуда они берутся?

— Что? — не понял княжич.

— Ну куны. Где их князь на рать собирает?

— С данников. С побежденных.

— Верно. Молодец, — похвалил искренне Варяжко. — А еще куны с суда князю идут. И немало. А вот ты ныне из калиты нашей двенадцать гривен сгубил.

— Как сгубил?

— Ты ж подарил их этому татю[63] Хотке.

— Но ты ж сам сказал, что здесь все в моей воле.

— Сказал. Верно. Но разве мог я помыслить, что ты свое имение раздаривать начнешь. Да кому?

— Ладно, — ответил устало Святополк и повернулся к озеру, заслышав оттуда какие-то всплески. Там на берег выбирался Волчок.

— Кажись, очухался Волчок-то, — молвил довольным голосом княжич.

— А на эти бы куны, — заметая Варяжко, — ты бы мог четырех таких Волчков купить.

— Перестань, Варяжко, — молвил вполне миролюбиво Святополк. — Это дар великого князя, и какой дар!

И направился к воде. Волчок, выйдя на сушу, снял с себя рубаху, порты и, корчась от холода и отбиваясь от комаров, выжимал из платья воду.

Святополк шел к нему, расстегивая на ходу капторгу корзна.

Князь польский Мечислав, потерпев поражение под Вислой от киевского князя Владимира, пребывал в великой печали. Ближний воевода, ускакавший вместе с ним в Краков, утешал сюзерена:

— Хорошо хоть в плен не попали.

— Мы-то не попали, — вздыхал Мечислав, — но ты гляди, что он натворил, по Висле все вески обезлюдил, угнал старых и малых и мужчин и женщин.

— Может, это и к лучшему, князь.

— Как к лучшему? — возмутился Мечислав. — Что в плен не попали у тебя «хорошо», что вески обезлюжены — у тебя «еще лучше». Ты что несешь, воевода?

— Но, князь, раз этот дикарь ополонился, затяжелел, значит, дальше уж не пойдет.

Поразмыслив, Мечислав в душе согласился с воеводой: «А и верно. Не хватало еще его притащить за собой в Гнезно». Вслух же сказал:

— И все-таки езжай-ка, воевода, к киевскому князю, уговорись о мире. А то ведь Польша может оказаться меж молотом и наковальней. На западе — Германия, на востоке — Русь.

Перед отправкой посольства Мечислав наказал воеводе:

— Закинь словцо насчет полона, хотя бы мирных селян отпустил Владимир. А то ведь жито в поле пропадет.

— Закину словцо, князь. Но сдается мне, вряд ли он согласится. Ныне, слыхал я, рабы в Византии вздорожали. Кто же от своей корысти отказывается?

Чешский князь Болеслав II Благочестивый, узнав о поражении Мечислава и о том, что, спасаясь от плена, он оказался в чешских владениях, сам приехал в Краков. Пожалуй, не столько сочувствовать, сколько намекнуть, что зализывать раны надо в своей берлоге, а не в чужой. Он застал Мечислава в его шатре, лежащим на деревянном походном ложе.

— Ну что, зятек, никак, занедужилось? — спросил Благочестивый.

— Да, брат, укатали сивку крутые горки. Слыхал, поди?

— Да, слыхал. Правда, не о горках, а о князе киевском. Здорово он потрепал тебя?

— Да уж, куда лучше. Едва ноги унес.

— В отца пошел сынок, в отца. Тот, правда, болгарам да грекам кровь пускал.

— А хазарам?

— Ну и хазарам от него досталось.

— Ничего себе досталось, если от Хазарии камня на камне не оставил. По сю пору где столицу была, одна полынь растет. А сынок-от далеко не бегает, он у ближних соседей куски рвет.

— Да, — вздохнул Болеслав. — Червенские города, считай, потеряны для нас.

— Ты прав, — согласился Мечислав. — Нам уж вряд ли удастся их вернуть. Хорошо, если детям повезет.

Высокие родственники несколько лукавили меж собой, называя червенские города — Перемышль и Червень — «нашими», в то время, когда каждый считал их своей собственностью. Мечислав — польскими, Болеслав Благочестивый — чешскими. Но в действительности ныне они уже были собственностью великого князя киевского Владимира Святославича.

— Ты когда домой-то собираешься? — спросил Болеслав вроде бы без всякой худой мысли.

Но Мечислав понял намек — хозяин Кракова предлагает покинуть его пределы.

— Да вот что-то занедужилось, как получшает, так и поеду.

— Ну, кланяйся сестре Дубровке. Как она там?

— Как? Жива-здорова, слава Богу, с внучками занимается.

— А чьи внучки-то?

— Старшего, Болеслава. Вот тоже незадача, мужчина здоровый, а что ни год, от него одни девки родятся. Хоть бы для смеху один мальчишка.

— Пусть другую жену возьмет, может, это из-за бабы.

— Может, может. Но опять же возьми, наприклад, меня. Дубровка как родила трех мальчишек, женился на Оде, а она еще тремя парнями наградила. Мыслимо ли?

— Это верно, — вздохнул Болеслав, — нашему брату иметь много парней нельзя. Стол-то княжий один. Так что твой старший Болеслав пусть не печалится, все может добром обернуться. Через девок перероднится со всей Европой, глядишь, меч и не понадобится. Вон взгляни на Владимира Киевского: жен не то шесть, не то пять, все парнями телятся. И уж, кажется, за десяток перевалило. И каждому город нужен.

— Ну, Русь — земля большая, он может еще десятерых наделить.

— За счет соседей, Мечислав, вот таких, как мы. Так что у сыновей наших жизнь не мед будет, помяни мое слово.

— Знаю, — вздохнул Мечислав, — оттого и сердце болит.

Долго еще говорили меж собой родственники, и Болеслав Благочестивый ушел, лишь когда твердо убедился, что зятек не думает оставаться в Кракове, тем более претендовать на него. Просто занедужилось бедняге после сокрушительного поражения, выздоровеет, уедет в свое Гнезно. Дождется своих послов, отправившихся к киевскому князю за миром, и покинет Краков.

Но что-то не стало у старого Мстислава лучше на душе, скорее наоборот, становилось с каждым днем хуже. Уже и со своего походного ложа не поднимался и даже плохо ел.

Через несколько дней воротился воевода с переговоров от Владимира Святославича.

— Ну? — взглянул на него князь с надеждой. — Как?

— Хорошо, — отвечал воевода, — мир утвердили на три года.

— А полон?

— Полон не отдал, говорит, это военная добыча, а добычу даже коршун не отдает.

— Пся крев, — выругался Мечислав и прикрыл глаза. — Ты хоть хорошо просил?

— Конечно. Только что на колени не вставал.

— А он?

— Что он? Он отдал сотни две.

— Отдал-таки?

— Отдал. Стариков дряхлых, которые все равно пути не выдержали бы. Они не сохой, а ложкой пахать горазды. Не работники.

— Позорен мир наш ныне, ох позорен, — вздохнул Мечислав. — С какими глазами мне в Гнезно являться? На мои-то седины такой позор.

— Что делать, князь, — утешал воевода, — не трави сердце, этим дело не поправишь.

Он видел, что именно поражение на Висле подкосило старого князя, а ведь если б выиграли рать у киевлян, как бы все ладно сложилось. Червенские города отошли бы Польше, и Чехия не посмела бы на них претендовать. А теперь? Когда Польша ослаблена, Болеслав Благочестивый наверняка надеется их к себе присовокупить и уж, поди, начал подбивать хорватов на восстание против Киева. Хоть он и Благочестивый, но своей выгодой не поступится.

— Ты чего там про хорватов бормочешь? — спросил Мечислав.

— Да это я подумал только, — смутился воевода.

Но, видно, князь и воевода думали одну думу.

— Надо было нам хорватов поддержать, когда он их примучивал, — вздохнул Мечислав.

— До хорватов ли нам было, князь, когда с другой стороны Оттон давил.

— Да, император германский тоже своего не упустит, — согласился Мечислав. — Женясь на Оде — дочке германского маркграфа, думал, спокойствие обретет. Ан нет. Видно, мой тестюшка Дитрих у Оттона не в великой чести.

Воротился Мечислав в свою столицу Гнезно к семье совсем разболевшимся. Привезли его на телеге, на толстой сенной подстилке, прикрытой домотканым ковром. Так на ковре и внесли во дворец, бережно уложили на широкое деревянное ложе.

— Ясь, — тихо окликнул Мечислав слугу и, когда тот склонился к нему, приказал: — Позови княгиню.

Ясь спросил взглядом: какую?

— Старшую. Дубровку.

Княгиня вошла, шурша платьем, встала у ложа мужа, волнение выдавали лишь руки, теребившие платочек.

— Где Болеслав? — спросил князь.

— Известно. На западе порубежье стережет. Сам же послал.

— Да, да, помню. Немедля отправь за ним гонца поспешного, вели домой правиться, отец, мол, помирает.

Княгиня изогнула тонкие брови в немом недоверии к сказанному мужем и не двинулась с места.

— Ну! — нахмурился Мечислав.

Княгиня лишь очами повела, едва кивнув в сторону слуги: мол, вон ему приказывай. Он понял — сердится Дубровка. И знал — за что. С тех пор как он взял в жены германскую графиню и стал редким гостем у первой жены, она и затаила обиду.

— Ясь, иди прикажи. — А когда слуга вышел и они остались одни, молвил жене: — Не серчай. Дубровка, все равно ты старшая, и я твоему сыну отказать стол хочу. Болеславу.

Дубровка молчала; это не нравилось Мечиславу, чтоб склонить ее хоть к какому-то ответу, князь спросил:

— Ты что? Не согласна? Может, брату Вячеславу княжество передать?

— Твоя воля, — отвечала княгиня, едва разлепив тонкие губы.

— Моя, конечно. Но ведь ты не рабыня. После меня моим гласом останешься.

Дубровка знала твердо: княжество достанется ее старшему сыну Болеславу, а упоминая о Вячеславе, Мечислав лишь припугнуть ее хочет.

— Не вели ему обижать младших братьев, — продолжал князь, — Мечислава, Святополка, Болеслава, малы ведь еще.

— У них есть своя мать, — сухо отвечала Дубровка. — Мне надо о Владивое думать.

— Согласен. Но Владивой уже воин, а те дети.

Ему хотелось всех детей увидеть перед кончиной, со всеми попрощаться, но просить об этом Дубровку не стал, а чтобы хоть как-то размягчить ее старое, остывшее сердце, молвил:

— Я тебе благодарен, мать, что ты меня из язычества к свету христианства вытащила. А сейчас, пожалуйста, позови ко мне внучек… старших.

Упоминание о внучках, которых Дубровка тоже любила, смягчило ее, и голос княгини потеплел:

— Хорошо. Сейчас.

Она вскоре вернулась, подталкивая перед собой четырех девочек-погодков, одетых в зеленые шелковые платьица и обутых в сандалии.

— Идите попрощайтесь с дедом.

При виде внучек лицо старого князя потеплело, в глазах заблестели слезы.

— Милые вы мои, — прошептал он растроганно, — подойдите ближе. Гейра, Астрид, Гунгильда.

Но первой подбежала самая маленькая Ядвига, спросила серьезно:

— Ты уезжаешь, деда? Да?

— Уезжаю, Ядочка, навсегда уезжаю, милая.

Он нежно гладил белые волосенки младшей, и слезы уже катились по его щекам и бороде.

— Будешь помнить деда-то?

— А я всегда помню про тебя.

— Ну вот умница, вот спасибо, утешила деда, золотинка моя.

— Поцелуйте деда и ступайте, — сказала Дубровка.

— Он колючий, — сказала Ядвига.

Князь с княгиней переглянулись, улыбнулись одновременно.

— А ты в лоб, деточка, в лоб меня.

Старшие Гейра и Астрид понимали, куда уезжает дед, насупились, но крепились. Младшая Ядвига всех опередила, чмокнула деда в лоб раз-другой.

— Ты гляди ворочайся, деда.

Прощание с внучками так растрогало Мечислава, что вернувшийся Ясь застал князя в слезах, чего за ним никогда не водилось. Ясь сделал вид, что не заметил, деловито доложил:

— Отправил поспешного.

— Запасного коня дал?

— А как же. Самых резвых с конюшни. Думаю, завтра к обеду и князь Болеслав прискачет.

— Хошь бы дождаться его, — вздохнул тоскливо Мечислав, — шибко худо мне.

— Дождешься, князь, — ободрил слуга. — Выздоровеешь, еще и в седло сядешь.

— В седло вряд ли, укатали сивку.

— Там княгиня Ода с детьми во дворе. Может, позвать?

— Ода? — переспросил Мечислав и задумался.

Он любил молодую жену, чего уж таиться, но сразу после Дубровки не мог перестроиться на встречу с ней, тем более после прощания с любимыми внучками.

— Оду можешь позвать, только мальчишек не надо, — разрешил наконец после долгой паузы.

Не то чтобы не любил он младших сыновей (куда денешься, свои ведь), но не хотел сейчас у ложа своего толкотни и возни мальчишечьей. Внучки — девочки, это другая стать — нежны, ласковы, заботливы да и как-то милее. Мечтал своих дочек иметь, не вышло. И первая жена — Дубровка, и вторая — Ода одних сыновей ему нарожали. А сыновья — князья будущие, где ж им столько княжеств набрать на пятерых-то? Ох-хо-хо, князю и помереть-то спокойно нельзя, ломай голову, как на пятерых один пирог поделить, который и делить-то нельзя.

Болит сердце у старого князя за детей, ныне они братья родные, а завтра могут врагами лютыми стать. Хорошо вон Владимиру Киевскому: у него земли немерено, сказывают, всех наделил уделами, даже и тех, которые еще под стол пешком ходят. А как быть ему, великому князю Польши? Откуда земли на всех набрать?

Молодой княгине Оде ничего не мог сказать Мечислав в утешение. В глазах вдруг начало темнеть, сознание едва теплилось. Одну лишь просьбу успел прошептать:

— В храме Нии, у мироправителя вымолите мне…

А чего вымолить, уже сказать не смог, сил не хватило. Но княгиня и сама догадалась: в храме Нии полагалось просить счастливого успокоения для мертвых.

Слуга Ясь встревожился, что при Оде и кончится князь. Ан нет, ушла княгиня, и Мечиславу вроде получшало. Из последних сил тужился больной, чтоб не помереть до свиданья со старшим сыном.

Ночью вдруг Вячеслав захотел попрощаться с умирающим братом, но тот отрицательно покрутил головой: не надо, мол. И Ясь не пустил Вячеслава.

— Не обижайся, пан Вячеслав, ему надо до Болеслава дотянуть.

Как и рассчитывал Ясь, Болеслав явился на следующий день после обеда. Ввалился в опочивальню к отцу прямо из седла, с плеткой в руке. Здоровенный, под потолок ростом, да и в обхвате не мал, опустился на лавку, жалобно заскрипевшую под его тяжестью.

При виде сына — крепкого, ражего — оживился Мечислав, откуда что взялось.

— Ты уж слыхал, поди, сын, как оконфузился я?

— Знаю. Рассказали. Надо было меня с дружиной взять, такого бы не случилось.

— Теперь уж чего после драки кулаками махать. Вот помирать собрался…

— Ну это погоди…

— Помолчи, — перебил Мечислав. — Слушай, что сказывать стану. Сам видишь, сколько у Польши недоброжелателей. С запада — Оттон, с востока — Русь давит. Владимир, считай, всю Вислу оголил, всех в полон угнал. С Владимиром все можно уладить: возьми его дочь в жены. Глядишь, за ней и города червенские отдаст.

— Не отдаст.

— Кто знает? Но с ним родниться надо, иначе пропадешь. У него сыновей куча, у тебя девок ворох.

— Гейра за Олафа сговорена уж, Астрид за Ярла Сигвальда, Гунгильда за конунга[64] датского.

— Ну, а Ядвига?

— Ядвига мала еще, пусть подрастет.

— Ну и что? У Владимира и ей жених сыщется. В Турове за наместника тоже желторотик сидит по имени Святополк. В возраст войдет, не зевай. Ежели по-умному действовать, можно и Туров от Киева урвать.

Болеслав усмехнулся:

— Ты, отец, одной ногой там, а все хлопочешь. Не поймал, а уж ощипал.

— Дурак ты, Болеслав, — вздохнул Мечислав, — о тебе, о вас всех пекусь.

— А Вячеслав?

— Что Вячеслав?

— Вячеслав на твое место не целит ли?

— Куда ему, тюнею[65], кроме коней, ничего знать не хочет. Да и из лука стрелять не горазд.

— Может, из лука и не горазд, а уж на твой стол наверняка глазом стреляет.

— Я ему давно говорил, что стол тебе откажу. Он знает. Я его даже не велел к себе пускать, пусть знает свое место. Ты уж его не обижай.

— Да нужен он мне.

Отвечая так отцу, лукавил Болеслав. Именно Вячеслава, брата отца, он считал первым претендентом на великое княженье, а отсюда — и главным своим соперником.

Но Мечислав — старый воробей, его на мякине не проведешь, — сразу догадался, отчего сын интересуется его братом Вячеславом, но вида не подал, что в мысли его проник. Однако попросил:

— Как отец прошу тебя, не обижай Одиных детей, они тебе не соперники. Да и с Оттоном к чему тебе ссориться?

— Я с детьми не воюю, отец.

— А Владивою постарайся добыть чешский стол. Как-никак по матери вы оба чехи.

— Хороши чехи, — усмехнулся Болеслав, — по-чешски ни бум-бум.

— Это, может, ты ни бум-бум, а Владивоя мать научила говорить. Если он сядет в Чехии, лучшего союзника тебе не сыскать. Брат родной. Тогда сможешь и Краков к Польше присовокупить.

— Будь спокоен, отец, я все ворочу, что у тебя Киев оттяпал. Все. И червенские земли в первую очередь, — сказал твердо Болеслав и даже кулаком по коленке пристукнул. — Киевский князь у меня еще наплачется.

«От него наплачется», — удовлетворенно подумал Мечислав, окидывая взором богатырскую фигуру сына. Он был доволен, что оставляет княжество сильному, крепкому и храброму наследнику. С ним Польша не пропадет.

Разговор с сыном, долгий и обстоятельный, настолько обессилил и утомил Мечислава, что он прикрыл глаза и долго молчал. Наконец слабо махнул рукой: уходи, мол.

Болеслав вышел, кивком головы вызвав за собой Яся. За дверью приказал ему:

— Оставайся с ним, да не проспи.

— Как можно, князь.

— В случае чего, сразу зови меня.

Однако преданный Ясь проспал своего господина. Тот, видимо, скончался глубокой ночью, когда слугу сморил-таки сон. Ясь проснулся и, увидев, что князь мертв, схватил его руку. Она была холодна как лед.

В храм Нии явилось все семейство покойного — молить мироправителя за усопшего, чтоб он был радостен и счастлив на том свете. Здесь были обе жены Мечислава со всеми детьми. Болеслав, возвышавшийся над всеми, заметил отсутствие Вячеслава и, подозвав к себе Яся, тихонько спросил:

— Где Вячеслав?

— Наверно, на конюшне возле своего Воронка. Где ж ему быть?

— Иди. Найди Горта и направь ко мне немедленно. Я буду ждать вас у выхода.

Вскоре после ухода Яся Болеслав направился к дверям, кивнув мимоходом насторожившейся матери: я ненадолго, мол, сейчас вернусь.

Явившимся к нему Горту и Ясю негромко приказал:

— Ступайте на конюшню и прикончите Вячеслава.

— Хорошо, — сказал Горт.

А Ясь побледнел, спросил, заикаясь:

— К-как… прик-кончить?

— Ты что? — нахмурился Болеслав. — Никогда не кончал свиньи или барана?

В голосе ясно слышалась угроза, и Ясь понял: если он еще что-то спросит или будет нерешителен, его самого прикончат. Тот же Горт.

— Понял, князь.

— И поменьше шума. Ступайте.

Болеслав воротился в храм и, увидев вопросительный взгляд матери, обращенный к нему, отвечал ей таким же выразительным взглядом: вот видишь, всего на мгновение выходил.

Ясь с Гортом прошли на конюшню. Горт сразу свернул к хомутам, развешанным на стене, выдернул из одного супонь, подал Ясю:

— Будем душить.

У Яся дрожали руки, во рту пересохло, язык казался жестяным. Ясь никак не мог свыкнуться с мыслью, что они идут убивать князя Вячеслава.

«За что? Ведь он, кроме коней, ничем не интересуется. Неужто только за то, что не явился в храм Нии?» — гадал про себя Ясь.

Вячеслав находился в стойле своего любимого Воронка и чистил его щеткой. Увидев Яся с Гopтом, кивнул им добродушно.

— Разве нет конюхов почистить коня? — спросил Горт.

— Конь должен знать одного человека — своего хозяина, — отвечал Вячеслав. — Верно, Воронко?

Воронко отвечал хозяину умиротворенным похрапываньем.

— Вот видишь. Он разве что не говорит, меня с полуслова понимает. А ты: конюха.

Горт локтем толкнул Яся: начинай, мол, чего стоишь? Но у того руки ватными стали. А Вячеслав, полуобернувшись к ним, попросил:

— Выкиньте вон камень, в ясли попал.

Горт наклонился, взял из ясель камень и, выпрямившись, неожиданно ударил им Вячеслава в висок. Тот рухнул наземь. Воронко захрапел, забил копытами, пытаясь оторваться от привязи.

Ясь выскочил из стойла, боясь попасть под удар взбесившегося коня. Горт последовал за ним, спросил Яся почета весело:

— Ну как я?

— За что? За что его?

— Дур-рак, — сплюнул презрительно Горт. — В княжестве должен быть один хозяин. Аль не ясно?

— Но ведь Мечислав никого не трогал.

— То Мечислав, а ныне великим князем Болеслав. У него свои виды.

Они вернулись к храму, дождались, когда княжеское семейство стало выходить. И едва появился Болеслав, как Горт шагнув ему навстречу, громко молвил:

— Князь, беда!

— Что случилось? — нахмурился Болеслав, ждавший от убийц тихого доклада. А тут почти крик.

— Князя Вячеслава зашиб конь.

— Сильно?

— Насмерть, князь.

— А лекаря звали?

— Какой там лекарь, князь. Наповал зашиблен.

— Ах, несчастье какое, — молвил Болеслав. — Две смерти, и одна за одной, хоть из храма не выходи.

Вечером к Болеславу явился конюх рыжебородый, сообщил тихонько:

— Князь, Вячеслава не конь зашиб. Его камнем ударили.

— Кто?

— Не знаю. Но я нашел в стойле камень в крови.

— Хорошо. Молодец. Я завтра сыщу убийцу. А ты ступай и пока никому ни слова. Понял?

— Понял, князь.

Едва конюх ушел, Болеслав вызвал Горта:

— Что ж вы, разини, камень-то там же бросили?

— Так спешили, князь, до того ль было.

— Ступай и немедля придуши конюха рыжебородого. Слышь? Немедля. Иначе он завтра прилюдно тебя выдаст.

Как ни лицедействовал Болеслав со своими сообщниками, прикрывая убийство случайностью, все поняли истинную причину смерти несчастного Вячеслава. Поздно вечером к Болеславу явилась встревоженная княгиня Дубровка.

— В чем дело, мать? — удивился он столь позднему приходу старой княгини.

— Сынок, пощади Владивоя. Умоляю тебя, не тронь его.

— С чего ты взяла, что я на Владивоя покушаюсь?

— Умоляю тебя, — заплакала Дубровка.

— Ну, мам, что я, злодей, что ли, тебе и родному брату? Перестань. Напротив, я ему княжество буду добывать. Перестань, мам.

Кое-как успокоил Болеслав Дубровку. Успокоил ли? Ушла она от него, все еще тихо всхлипывая, но уже без слез.

А утром, когда обнаружили в конюшне задушенного супонью конюха, встревожилась и затаилась вся челядь и семейство княжеское. Если кто о чем-то и догадывался, пикнуть не смел.

Металась, дрожа от страха, в своем тереме княгиня Ода. Словно квочка, почуявшая коршуна над своими цыплятами, она не выпускала никого из детей на улицу.

— Мечислав, не подходи к двери!

— Святополк, отойди от окна!

— Болеслав, иди ко мне на руки.

Все три мальчика были не только ее детьми, но и наследниками покойного князя Мечислава. Наследниками наследства, которое не должно делиться. И именно это пугало Оду, и в душе она проклинала такое наследство.

Стугна от Киева недалеко, за день доскакать можно. Великий князь приехал в Василёв, стоявший на Стугне, проверить, как идут работы по укреплению стен. Захватил с собой воеводу Блуда хорошо знавшего эти места.

Приехали они вечером, а чуть свет отправились осматривать стены.

Стены строились из сосновых бревен, которые затесывались с одного конца остро — «копьем», а тупым зарывались в землю. Бревно к бревну подгонялось плотно — и так из сотен, тысяч бревен образовывалась городьба с острым зубчатым верхом, опоясывавшая весь город.

По углам и при воротах строились рубленые вежи, на которых обычно сидели сторожа, обязанные следить и сообщать городскому старшине или воеводе о появлении чего-либо подозрительного, чтобы воевода успел сам подраться на вежу и определить, представляет ли замеченное опасность для города. А там решал уже, объявить ли тревогу, запереть ли ворота или высылать сотника с людьми для проверки, а то и кого-то полонить, коль скоро явятся чужаки.

Князь с воеводой и местным старшиной по лесенке забрались на одну из веж, откуда далеко видна была степь. Пахло свежей сосновой стружкой, смолой.

Владимир осмотрел просторную клеть, огладил рукой грубо тесанные стены, сказал старшине:

— Надо, чтобы тут лежали наготове стрелы, копья и каменья, чтобы было чем отбивать наскок, если случится.

— Все сделаем, князь. Дай отстроиться.

— Не я время даю, печенеги. Три года уж не набегают. Это значит, жди вот-вот. Жито собрано, самое время для набега. Что-то сумно у меня на душе. Не то мир они держат, не то силы копят.

— Эвон кто-то бежит, — сказал Блуд, глянув через проем в степь.

Старшина приложил ладонь козырьком, прищурился, вглядываясь, наконец молвил встревоженно:

— Никак, сторож с заставы скачет. Не к добру.

Они спустились вниз, к воротам. Вскоре в них влетел верховой на взмыленном коне. Увидел начальство.

— Князь, печенеги!

— Сколько?

— Много.

— Дурак. Возьми свежего коня, даже двух, скачи ходко в Киев. Пусть воеводы Жидьберн и Волчий Хвост ведут сюда дружины. Старшина, коней ему самых резвых. Живо!

Старшина с дозорным побежали к конюшне. Владимир взглянул встревоженно на Блуда, сплюнул смачно:

— Сглазил. Помянешь поганого, получишь нежданного.

— Что делать? Ворота затворять?

— Ворота за мной затворишь, когда я выведу в поле дружину.

— Да ты что, Святославич? Какая тут дружина? С сотней хочешь против тысячи, а то и двух?

— Надо хоть задержать их до прихода киевлян.

— Киевляне лишь завтра явятся, а тебя уже сегодня сомнут.

— Ничего, Бог не выдаст — свинья не съест. Вели трубачу играть.

Трубач заиграл тревогу. Дружинники съезжались к воротам, кто-то бежал от конюшен, ведя коня в поводу. Все были встревожены, даже кони храпели, приплясывая, грызли удила. Видно, и они знали этот сигнал трубы и что за этим последует.

Отроки притащили князю доспехи и меч. Он облачился в бахтерец, надел остроконечный шлем с бармицами, застегнул под бородой ремешок, опоясался мечом. Затяжелевший от броней, поднялся с помощью отроков в седло, принял в левую руку щит. Выехал перед дружиной, остановил коня.

— Други мои боевые, на Русь пришли печенеги. Так случилось, что нам первым выпало преломить с ними копье, а там подоспеют дружины киевские. Не выдайте князя вашего, а уж я в долгу не останусь. За мной, други!

С тем поворотил князь своего коня и легкой хлынью направился к распахнутым воротам.

У самых ворот, откуда-то сбоку, явился вершнем Блуд, пристроился к князю рядом.

— Я ж тебе велел ворота за мной затворить, — сказал Владимир.

— Я воевода, а не привратник, Владимир Святославич. Ворота затворить могут и женщины.

— Ну, смотри.

Они выехали в степь. Блуд сказал, указывая в сторону:

— Надо либо к броду, либо к мосту. Они там пойдут.

— Зачем мост не разобрали?

— А кто знал, что они ныне явятся. Мост смердам для переезда нужен, вброд на груженой телеге не поедешь.

— Тогда скачем быстрее, может, успеем раскидать его. И они пустили коней в слань[66]. Дружина не отставала.

Но как ни спешили, на подъезде поняли, что опоздали. Печенеги уже были видны.

— Давай им наперерез, — приказал князь и оглянулся на дружину: — Подтянись, мужи! Бьем с ходу!

Вряд ли кто слышал его команду в топоте сотен копыт, но по тому, как князь потянул из ножен меч, догадались: сейчас схлестнемся.

Увидев русскую дружину, печенеги отворачивать не стали, а напротив, определив ее малочисленность, двинулись на сближение.

Владимир, по давно заученному правилу, выбрал «своего» печенега, который мчался ему навстречу, и все внимание сосредоточил на нем. Но и печенег был, видимо, воин опытный, тоже наметил «своего» противника, а именно Владимира, и изготовил к удару свою кривую саблю. Печенег по блеску доспехов догадывался, что перед ним не простой воин, возможно даже князь, и срубить такого будет не просто, но зато почетно и выгодно.

Все эти мысли были не столь доли, как говорится, они пронеслись молнией в буйной голове воина, а в следующее мгновение она уже слетела с плеч.

Достал своим мечом князь и второго, и третьего, однако не уследил за саблей, опустившейся ему на голову справа, почти сзади. Ощутил только чудовищный удар, словно шлем рассыпался, в очах полыхнуло огнем, и все пропало.

Очнулся Владимир Святославич, словно вынырнул из темноты, и увидел перед глазами грязные неошкуренные бревна, которые ходили ходуном и скрипели под копытами коней, мчавшихся по ним. Увидел близко над собой испуганное лицо Блуда.

— Слава Богу, живой, — сказал воевода, но от грохота копыт слов князь не слышал, угадал их по движению губ.

— Где я? — спросил Владимир.

Воевода ответил, но князь не услышал, тогда Блуд склонился к его уху:

— Мы под мостом.

Повернув гудевшую голову, князь увидел около еще несколько своих дружинников, с тревогой слушавших грохот копыт, несшийся сверху. И догадался Владимир, что это все, что осталось от его отряда. А по мосту скакала, казалось, бесконечная орда. Топот, крики, храп и ржанье коней. Стоило кому-то из печенегов заглянуть под мост… Все понимали: это может случиться в любое мгновение, и тогда смерть — под кривыми саблями поганых или, того хуже, — позорный плен.

Но вот вражье войско прошло, топот копыт стих вдали, потом проскакал по мосту, видимо, отставший. И стало тихо.

— Где остальные? — спросил Владимир.

— Нас смяли, — отвечал Блуд. — Их же тьма. А нас?

Князь понял, что дружина перебита и Блуд не хочет говорить ему об этом прямо.

— А как я попал сюда?

— Когда тебя свалили в самом начале, мы с отроками соскочили с коней и уволокли тебя под мост. Остальные рубились. Сочтя, что тебя убили, рубились отчаянно. Ну и, видно, погибли, а некоторые, кажется, ускакали в крепость.

— Как же печенеги не додумались сюда заглянуть? Они же видели, как вы меня тащили.

— Видели, наверно, передовые. А их наши повырубили. То и спасло.

В это время с южной стороны опять послышался топот. И опять загудел, заскрипел над головами мост. Схлынул и этот немалый отряд печенегов.

— Кажись, вся степь поганая поднялась, — сказал князь.

— Самое время, смерды хлеб убрали, вот и повыскребут все. Ныне ж Преображение Господне, чай.

— Правда. А я и забыл, прости меня, Господи.

Владимир прикрыл глаза, зашептал истово более для себя, нежели для Него: «Господи, прости меня. Господи, спаси нас. Веруя в Тебя единого и спасения ради поставлю в Василёве храм Преображения в Твою честь, ибо Твое есть царствие небесное во имя Отца и Сына и Святого Духа и ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь».

Несколько раз мысленно побожился князь, что соорудит храм Преображения Господня в честь своего спасения и отроков, его спасших. И сразу утвердился в мысли, что Бог их спасет.

До самой ночи просидели они под мостом в тревожном ожидании беды, лишь с наступлением темноты немного успокоились, хотя из степи то с одной, то с другой стороны слышались крики и топот копыт. Печенеги рыскали, ловя коней погибших воинов, снимая с убитых оружие, сапоги, брони — все, что представляло какую-либо ценность.

Пришлось и ночь просидеть, скорчившись, под мостом, и первую половину дня наступившего. Лишь после обеда услыхали они наконец родную речь, хотя и срамную, но для слуха приятную. Это киевляне гнали печенегов. Многих хватали руками, валили с коней. Знали, за пленных можно взять хороший выкуп, а если посчастливится обратать кого-то из ханских родичей, то можно и разбогатеть.

Князя Владимира привезли в Василёв уже ввечеру. И хотя у него все еще болела голова после печенежской сабли, он отслужил с иереями благодарственный молебен, где объявил, что завтра же закладывает в центре Василёва храм Преображения Господня по обету, данному им на краю гибели, которую Господь от него и отвел.

И правда, утром вместе с плотниками князь отобрал добрые сосновые бревна и лично сделал первый заруб угловой лапы, положив тем начало срубу. А потом замахали, затюкали топорами пять плотников, чтобы в неделю возвести стены и покрыть храм, за что князем была обещана тройная плата.

В Киев послали гонцов — звать всех бояр на пир в Василёв, который князь устраивал в честь своего чудесного спасения.

По такому случаю привезли из Киева триста корчаг с медами, искусных поваров, и даже гусляра не забыли, самого лучшего песнопевца — Хому Сивого доставили, который должен был воспеть сие славное событие. Приехал и лечец княжеский, приступивший сразу к лечению княжьей головушки, которая не переставала мучить Владимира.

— Гудит башка-то, гудит, — жаловался он лечцу. — Ты уж постарайся, дружок, к пиру изладь ее.

— Постараюсь, князь, — обещал лечец. — Поганый постарался, что ж мне остается. Шлему скажи спасибо, Владимир Святославич. Кабы не шлем, нечего было бы мне излаживать.

И лечец постарался, вылечил Князеву головушку. На пиру был здоров Владимир Святославич и, как всегда, весел и улыбчив, Хома Сивый это даже в песне не забыл помянуть:

Успехи Владимира Святославича на западных границах тревожили польских и чешских правителей. Жить обочь со столь удачливым ратоборцем было небезопасно, в любой миг может устроить набег. Великий князь Польши Болеслав решил искать мира с Русью через породнение с великокняжеской семьей, как и советовал ему покойный отец.

Вызвав к себе Горта, Болеслав наказывал ему:

— Поедешь в Киев главным послом от меня, повезешь для Владимира и его жены подарки. Убеди его, что мы ищем с ним мира. Слышишь?

— Слышу, Болеслав Мечиславич.

— Только мира. И ради того просим себе в жены его дочку Предславу. Ну, чего скривился?

— Так ведь у тебя уж и жена, князь, и деток куча.

— Твое какое дело? — оборвал боярина Болеслав. — У него, у Владимира, жен-то эвон сколь, и ничего, не прокис. А мне эта Предслава не столь для утехи, сколь для мира с Киевом нужна. Понял?

— Чего тут не понять.

— И еще. Поедешь через Туров, остановись на день-другой, присмотрись к наместнику Святополку, у меня и для него невеста сыщется.

Горт понимающе повел глазами ввысь, скривив губы в едком намеке: мол, добра этого у нас на всю Европу хватит. Но Болеслав сделал вид, что не заметил ехидной ухмылки.

— Коли случится с княгиней Арлогией говорить, намекни ей: мол, не худо бы женить сына на княжне польской, мол, это будет крепче крепкого, получше всякого совета.

— А спросит, какую княжну?

— Ты, Горт, дурак или прикидываешься? Конечно, Ядвигу.

— Ну я так и думал.

— В это время ветер дунул. Главное, не забывай, что едешь за Предславой. А Туров это так, попутно.

— А коли Владимир не отдаст ее?

— Отдаст. Не солить же ему дочку. Киеву ведь тоже спокойствие по межам не помешает. Привезешь Предславу, станешь главным скарбником[67].

— А не привезу?

— Привезешь, — уверенно сказал Болеслав. — Не привезешь, портки сниму и выдеру.

И оба засмеялись столь жесткой шутке, понимая, что она — ради красного словца.

Путь предстоял не близкий и опасный. Поэтому с Гортом ехало около тридцати оружных воинов да еще три подводы, на которых везли не только подарки киевским хозяевам, но и всякую снедь и даже котел для варки каши на дневках.

Посольство выглядело столь внушительно и воинственно, что туровская приворотная стража, завидев отряд, закрыла ворота.

— Эй! — крикнул Горт, подъехав к городу. — Так-то вы гостей встречаете.

— Знаем мы таких гостей, — отвечал сторож с заборола. — Настоящие-то гости водой идут да с товаром. А вы эвон с мечами да саблями да вершние. Разбери вас.

Горт понял: шутить тут не следует, привстал в стременах и почти торжественно возгласил:

— Мы посольство великого князя Польши Болеслава Мечиславича, следуем к великому князю Руси Владимиру Святославичу на совет о мире и приязни.

Стражники на забороле посовещались, и один куда-то исчез. Горт понял, что он побежал к воеводе или княгине сообщить о появлении нежданных гостей. Довольно долго ждали его возвращения. Вернувшись, он прокричал с заборола:

— Велено сказать вам, что в город впущаем только главного посла с конем, одну телегу с возчиком — и годи.

— Что уж так-то скупо?

— А у нас и свои дружины в город не входят, в шатрах в поле ночуют. Ну, так кто у вас главный?

— Я, — отвечал Горт.

— Вели своим воям[68] отъехать в поле. А с собой можешь один воз с возчиком оставить. Тогда отворим ворота.

Пришлось польскому посланцу принять условия туровцев, лишь после этого отворились ворота города.

— Добро пожаловать, пан.

Один из сторожей повел поляка к княжескому дворцу и передал его дворскому Никите. Тот отвел Горта к одной из дальних клетей во дворе, открыл дверь, пригласил:

— Располагайтесь. Ужин вам принесут.

Клеть была рублена из смолистых бревен, вдоль стен на крепких подножках в виде широких лавок располагались ложа, устланные сеном и накрытые рядном.

Горт выбрал себе ложе ближе к двери, а когда, распрягши коней, явился возчик, указал ему ложе напротив:

— Ложись там.

— Да. Не очень-то гостеприимны русичи, — вздохнул возчик, усаживаясь на ложе.

— Что ж тут дивиться. Кто не зван, тот не пан.

Однако вскоре им пришлось изменить свое поспешное мнение о хозяевах, когда на ужин принесли им гречневую кашу, густо заправленную салом, и по шматку жареной дичины. И ко всему этому корчагу хмельного меда с двумя глиняными обливными кружками.

После дорожных сухарей и вяленой рыбы такой ужин показался им королевским. Однако Горта несколько озадачивало и даже обижало такое невнимание к его персоне. Как-никак он посол великого князя. Почему никто не интересуется, с какой целью он едет в Киев? Конечно, он не скажет о главной цели своего посольства, чтобы не сглазить, но все же такое безразличие неприятно. Он-то думал, его тут же позовут к княжескому столу, усадят на почетное место, с любопытством расспросят, со вниманием выслушают. А тут на тебе. Даже поздороваться никто не идет. Никуда не зовут.

Захмелев от меда, поляки несколько успокоились, умиротворились и даже повеселели. Сняли кунтуши[69] и, укрывшись ими, улеглись на свои душистые постели.

Возчик даже было замурлыкал под нос песню: «У раззявы пастуха волки выкрали теля…». Но Горту песня показалась легкомысленной, и он велел возчику заткнуться. Тот умолк, а вскоре и захрапел. Горт долго ворочался, мысли всякие одолевали его, сон отгоняли. Не нравилось ему такое начало посольства. Однако когда закричали первые петухи, пану удалось уснуть.

Утром позвали Горта к воеводе, провели во дворец, ввели в светлую горницу. Там на лавке, в простенке меж окон, сидел Варяжко, сложив на столе тяжелые руки. «Староват воевода-то», — подумал Горт, приветствуя его.

— Как путь-дорога? — спросил Варяжко.

— Спасибо, пан воевода, дорога была удачной.

— Куда правимся?

— В Киев, к великому князю с миром и приязнью.

— Это хорошо, что с миром, — молвил Варяжко, — а то по нашей земле бесперечь рати катятся то туда, то обратно. Слезьми она, земля-то, скрозь пропитана, слезьми и кровью.

«А кто ее слезьми-то поливает, али не вы? Эвон всю Вислу обезлюдили», — подумал Горт, но вслух поддакнул воеводе:

— Все верно, пан воевода. Под одним небом живем, к чему ссорится? Лучше родниться, — и прикусил язык, почувствовав, что едва не проговорился о цели посольства своего. И чтобы замять нечаянную обмолвку, спросил: — А где же князь Святополк? У меня от великого князя Болеслава есть подарок ему.

Но именно по этому перескоку с одного на другое Варяжко и догадался, что знатный поляк на смотрины явился. Брякнул «лучше родниться» и тут же о Святополке справился.

Вида не подал кормилец о догадке своей, отвечал, зевнув:

— Святополк Ярополчич ныне писанием с утра занялся. Но коли нужен, позовем его. Эй, кто там, скажите наместнику, что посланец к нему из Польши пожаловал.

Кто-то из слуг отправился звать Святополка. Горт осторожно спросил:

— А как княгиня Арлогия?

— Княгиня заболела, зубами замучилась. Две ночи уж без сна.

— Лечить надо.

— Да позвали тут старуху ведунью[70], сказала, вылечит.

— Коли добрая ведунья, отчего ж, вылечит.

— Бабка Буска считай всех туровчан пользует, она у нас успешница. Раза два и Святополка на ноги ставила после хвори.

Княжич пришел в белой чистой сорочке с закатанными рукавами и заправленной в порты, в желтых сафьяновых сапожках. Строен, кудряв, чист лицом, темноглазый. Все это отметил Горт, окинув вошедшего цепким оценивающим взглядом.

— Звал? — спросил кормильца.

— Вот, Святополк, к тебе посланец из Польши от князя Болеслава.

Горт поклонился церемонно и молвил:

— Великий князь Болеслав Мечиславич велел мне приветствовать тебя и выразить надежду, что мы будем всегда добрыми соседями. В знак дружбы он просил передать тебе подарок — саблю сирийскую. — С этими словами поляк хлопнул громко в ладоши, и в светелку вошел его слуга и протянул ему длинный сверток.

Горт развернул его и вынул саблю с ножнами, сверкавшими россыпью драгоценных камней.

— Вот, прими этот подарок, Святополк Ярополчич, и слова, сказанные тебе моим князем: пусть дружба наша будет крепче этого клинка, пусть острие ее станет грозой для наших общих врагов.

Глаза Святополка засветились радостью, он принял саблю из церемонных рук поляка, полуобнажил ее, любуясь синим отливом лезвия.

— Ой, спасибо князю Болеславу.

— Мечиславичу, — подсказал тихо Горт.

— Да, да, Болеславу Мечиславичу. Передай мою искреннюю благодарность и согласие на вечную дружбу.

— Обязательно передам, Святополк Ярополчич.

Горт не знал, как закинуть словцо о княжне Ядвиге, но, когда радостный отрок удалился, не утерпел, сказал воеводе:

— За таким мужем жена будет счастлива.

Варяжко промолчал, хотя и догадывался, что имеет в виду поляк. Однако перед самым уходом гостя решил кинуть ему соломинку:

— Лишь бы нашлась подходящая.

Горт остановился в дверях, понял это как намек на продолжение торга. И неожиданно подмигнул воеводе:

— В нашем табуне найдется такая.

— Кто? — спросил Варяжко серьезно, не приняв игривого тона гостя.

— Младшая дочь князя Болеслава — Ядвига.

— Что ж, пожалуй, достойная пара. Надо подумать.

Горт был счастлив, пожалуй, не менее княжича: интересующий его предмет был затронут. Одно смущало, что не удалось поговорить об этом с самой княгиней. Пожалуй, именно она будет решать, на ком женить сына.

— А что скажет княгиня?

— Княгиня, думаю, не враг своему дитяти. Я переговорю с ней, как только ей станет лучше.

— Переговори, воевода. Я заеду на обратном пути, и мы бы сговорились окончательно.

Арлогии стало лучше к вечеру. И к ней явился Святополк с польским подарком.

— Гляди, мам, что мне князь Болеслав прислал.

Сабля уже висела у него на боку, и он не убирал руки с серебряного эфеса.

— Посмотри, как сияет! — Святополк выхватил саблю из ножен, взмахнул ею и резко опустил вниз. — Как поет! А? P-раз! Р-раз!

Княгиня, только что обретшая покой после двухдневных изнурительных зубных болей, устало улыбнулась, глядя, как весел сын.

— Ты хоть поблагодарил за подарок-то?

— А как же. Обещал ему вечную дружбу.

— Молодец, сынок. Лучше дружить с соседями, чем ратоборствовать.

Намахавшись саблей, Святополк наконец вспомнил о хвори матери:

— Ну как? Затихли зубы?

— Затихли, слава Богу, сынок.

— А чем Буска лечила их?

— Да запарила в горшке сушеной белены, велела дышать паром, платком меня укрыла над горшком. Подышала я, и боль постепенно утихла. Кабы не Буска, я, кажись, на стенку бы полезла.

Едва сын ушел, княгиня уснула и проспала вечер и ночь. На следующий день встала чуть ли не в полдень. После завтрака к ней явился Варяжко справиться о здоровье и как бы между прочим сказал:

— Поляк-то, привезший Святополку подарок, закидывал словцо насчет женитьбы его.

— Да? — удивилась Арлогия. — Уж не Болеславову ли дочь предлагает?

— Именно ее, княгиня.

— А что ты ответил?

— Я сказал, надо подумать, дело, мол, серьезное.

— Ну и правильно. Что ж ты надумал?

— Думаю, княгиня, надо согласиться. Все ж от Польши не будем оберегаться.

— Пожалуй, ты прав, Варяжко. Но, наверное, прежде надо с великим князем совет держать, как-никак он отцом Святополку назван.

Варяжко поморщился, почесал за ухом:

— А чего с ним советоваться? Он сам до скольких разов женился, а с кем-нибудь советовался? Впрочем, смотри, княгиня, как хочешь, сын-то твой.

— Да не ведаю я, как быть. Еще осерчает Владимир Святославич, что, мол, без отчего благословения женили.

— Какой он ему отец? Коли родного отца отрока лишил.

— Что старое-то поминать, — вздохнула Арлогия.

«Эх, баба и есть баба, — подумал с осуждением Варяжко. — Кто приласкает, того и знает». И вышел, ничего более не сказав.

Горт прибыл в Киев через три дня после выезда из Турова. Великий князь Владимир Святославич принял польского посланца во дворце в присутствии ближних бояр и воевод. Передав киевскому князю положенные в таких случаях приветствия и благие пожелания мира и приязни от Болеслава, Горт велел своим слугам внести подарки. Это были в основном паволоки, украшения, два бахтерца с пластинами, начищенными до блеска, и два меча в ножнах, украшенных искусной гравировкой. Владимир догадывался, что за подарками последует какая-то просьба, а потому сдержанно поблагодарил за все и спросил:

— Чем я могу быть полезен брату нашему, князю Болеславу?

— Великий князь Польши Болеслав Мечиславич хочет породниться с твоим домом, Владимир Святославич, и просит себе в жены дочь твою Предславу.

«Так вот почему подарки в основном из украшений и паволок, — догадался князь. — Для женщин старался лях».

— Ну что ж, благодарим его за внимание к нам. Мы, как ты понимаешь, должны подумать над этим предложением.

— Понимаю, князь, — отвечал Горт, делая поклон. — Когда я смогу получить ответ?

— Не позднее завтрашнего дня. Или нет, лучше послезавтра, так как завтра у нас пир, на котором я надеюсь видеть и наших польских гостей.

— Спасибо, Владимир Святославич. Где прикажешь разместить мне своих людей?

— Пусть занимают малую гридницу[71].

Когда польский посланец удалился, князь спросил своих приближенных:

— Ну? Что думаете на этот счет?

— Оно бы не худо было породниться с Болеславом, — сказал Блуд. — Все с миром надежней было бы.

— Но ведь он запросит приданого за княжной, — сказал Анастас. — Точно запросит.

— Ну и какого, думаешь?

— Да хотя бы те же червенские города.

— Червенские города мы на щит брали не для этого. Для доброй дани и рубежа от тех же ляхов и чехов.

— Ну тогда запросит полон воротить висленский.

— Полон уж размещен по южному порубежью, не стану я города обезлюживать. А ты что молчишь, Путята?

— А что я должен сказать?

— Как что? Ты-то как думаешь, отдавать Предславу или нет?

— Я бы перво-наперво саму Предславу об этом спросил.

— Она отроковица еще, какие у нее думы?

— Все равно. Ее судьба решается, и она, чай, не рабыня. Княжна.

— Пожалуй, ты прав, Путята, — согласился Владимир. — Надо и с ней поговорить, родное дитё ведь.

Ввечеру князь пошел в светелку дочери, куда, увы, редко заглядывал, все времени не хватало. Застал у нее и няньку-пестунью Ульку, которая вместе с Предславой наряжала куклу.

Мешать занятию дочери не захотел и даже няньке дал знак не обращать на него внимания. Присел на лавку у двери.

«Это сколько ж ей? — пытался вспомнить. — Уже около четырнадцати, а все в куклы бавится. Какая она невеста? Впрочем, бабку Ольгу, кажется, в таком возрасте дед Игорь взял. Ну что с ней говорить? Что она понимает в этом?»

Так и не поговорил князь с дочерью. Посидел. Полюбовался ее русой головенкой, милой отцовскому взору. Потеплел сердцем.

«И этакую девчушку отдавать тому восьмипудовому борову? Да он же почти в три раза старше ее, у него уж от первой жены детей куча. Нет! И еще раз нет. Я не враг своему дитяти».

Назавтра на вопрос Путяты, что, мол, сказала княжна, Владимир ответил:

— Дочь отказала высокому жениху.

— Я и говорил, спросить надо, — заметил с удовлетворением Путята.

— Но надо как-то подсластить отказ, — посоветовал Анастас. — Не пошел бы войной Болеслав-то уязвленный.

— Не пойдет, — твердо отвечал Владимир. — Поляки еще долго не сунутся. Я им на Висле добрую баню задал.

На княжеском пиру, куда был приглашен и польский посланец, стол ломился от яств, меды лились рекой, гусли и тимпаны лихо наяривали плясовую, молодые дружинники плясали так, что гнулись половицы. Горт, сидевший за столом почти напротив великого, князя, ловил его ласковый поощрительный взгляд: «Пей! Гуляй! Веселись!» — и уже подумывал, что дело его сладилось и он привезет Болеславу молодую жену, киевскую княжну.

«Так вот просто я… лично я, Горт, привезу Польше мир от Руси. Вот уж где запрошу награду от Болеслава Мечиславича… Обещал должность скарбника, давай. А при скарбнице буду жить как сыр в масле».

Чем больше хмелел Горт, тем сильнее разыгрывалась его фантазия насчет грядущих милостей Болеслава, даже лезла на ум подлая мыслишка самому породниться с Болеславом. А что? Дочек у него куча, может, какую и скарбнику уступит.

Однако сколь весел и радостен был пир, столь тяжким и горьким оказалось для поляка похмелье.

Поутру, еще не очухавшийся после вчерашних возлияний, он был вызван к великому князю. Кое-как умывшись, расчесав бороду, закрутив повыше усы и застегнув на все пуговицы кунтуш, помчался Горт к великокняжеским сеням. Летел как на крыльях в радостном предвкушении.

Вокруг великого князя, восседавшего на стольце, толпились бояре и ближние милостники. Заметили вошедшего поляка, замолчали. Горт поклонился Владимиру, пожелал здоровья.

— Спасибо, добрый человек, — отвечал великий князь. — Доволен ли ты вчерашним пиром?

— О-о, — Горт восторженно закатил глаза, — еще как, князь. Великолепный был пир. Незабываемый!

— Ну и слава Богу, — сказал Владимир, — что не обижен высокий гость наш, — и, помолчав, продолжил: — Мы тут все посовещались насчет предложения князя Болеслава. Слов нет, сей брак весьма желателен и Польше и Руси. И я знаю, Болеслав — муж наидостойнейший, не зря его Храбрым величают, но… Неожиданно уперлась невеста.

— Как уперлась? — холодея, промямлил Горт.

— Ну как? Обыкновенно. Не хочу, говорит, замуж.

— Но ведь она в твоей воле, князь.

— Верно. В моей.

— Так вели. И все.

— Эх, братец, была бы она холопкой или даже боярышней, повелел бы. Но ведь она княжна. Неволить не могу ее, сам понимаешь.

Горт готов был завыть от отчаянья: «Так что ж ты, старый хрен, на пиру улыбался во всю пасть, кивал поощрительно?»

Но «старый хрен» и сейчас смотрел на Горта с искренним сочувствием.

«Бог мой, что я скажу Болеславу? Он же меня на куски разорвет, не исполнил великокняжеский приказ: привезти невесту. И подарки все кобыле под хвост!..»

Но Владимир словно услышал мысли несчастного поляка:

— А подарки, посланные Болеславом нам и невесте, мы не вправе принимать, коль сговор у нас не состоялся. Анастас, вели все воротить нашему дорогому гостю. А чтоб было ему не столь обидно, присовокупи от меня хорошую шубу и сапоги. Счастливого пути, братец.

Побитым псом явился Горт пред светлые очи Болеслава Мечиславича. Князь слушал посланца, все более мрачнея. Ни слова не говорил, и уж Горт считал, что гроза минует его. Но вот, подробно рассказав об отказе, решил хоть малостью порадовать сюзерена:

— А подарки наши Владимир воротил.

— И ты взял? — шумно вдохнув через ноздри воздух, спросил князь, тараща глаза.

— Взял. А как же?

— Дур-рак! — рявкнул Болеслав, вскакивая с лавки, и, надвинувшись на Горта, ухватил его за грудки.

Князь был на голову выше, а в обхвате, пожалуй, в два раза толще своего посла. Он тучей грозовой навис над бедным Гортом.

— Дур-р-рак! — повторил с раскатом и отшвырнул, как котенка, в угол горницы. Горт треснулся затылком об стену и едва не потерял сознание.

— Но я… как лучше хотел.

— Болван. Должен был отказаться принимать их обратно. Неужели невдомек тебе, что этим он унизил меня дважды. Слышишь? Дважды. Перво-наперво отказом, а потом возвратом дареного.

Разгневанный Болеслав ходил по горнице туда-сюда, под ногами его жалобно скрипели половицы.

— Ну я им это попомню, — наконец-то переключился он с Горта на русичей. — Они у меня еще попляшут.

Горт, поднявшись с пола, ощупывал свою голову: цела ли? Князь, слава Богу, почти забыл о нем, гремел в сторону киевскую. Постепенно успокоясь, сел опять на лавку и, помолчав, спросил:

— А с Туровом что?

— С Туровом все в порядке, — сказал Горт и решил малость даже приврать. — Там рады-радехоньки, хоть сегодня готовы Ядвигу принять.

— Ну с Ядвигой погодим с годок-другой, пусть подрастет. А как он-то?

— Кто?

— Кто, кто. Святополк, балбес.

— Ну этот — орел. Ядвига от него без ума будет.

— Никого ему там не приискивали?

— Да нет вроде.

— Ну и ладно. Не получилось через Киев, будем через Туров на Русь въезжать. Но отказ этот я им припомню.

«Слава Богу, пронесло, — думал Горт, обминая на затылке шишку от удара. — За год, пока Ядвига дозревает, много чего может случиться. Либо жених окочурится, либо княжну какой-нибудь король засватает. Гейра-то с Астрид и Гунгильдой эвон как славно пристроились. Авось и Ядвига не засидится».

Ждан вернулся с пашни уже на закате. Распряг коня, снял с телеги рало[72], закинул под навес до следующей пахоты.

— Ну, все вспахал? — спросила жена.

— Все. Дай поись да сбирайся. Пойдем на пашню — пощупаемся.

— Може, утресь?

— Утром некогда будет, сеять надо.

— Как знашь. А только тебя же жалко. Эвон ухрюстался, аж почернел. До бабы ли?

— До бабы, до бабы. Заголисся, и в охоту войду. Справлю все, как надо. Не боись. Али не хошь, чтоб жито уродилось?

— Кто ж того не хочет.

— Вот и собирайся. Может, Бог даст, и парня смастерим.

Жена подала Ждану горшок с сочивом[73], хлеба ломоть. Он стал жадно и поспешно хлебать. Она присела подле на лавку, смотрела жалостливо на мужа, подперев правой рукой щеку. Потом молвила:

— Надо бы с собой топор али рожно взять.

— Это еще зачем? — осклабился муж. — Мое рожно у меня завсегда в портах.

— Срамник. Забыл, о прошлом годе как вепрь на Лютых наткнулся.

Муж захохотал, едва не подавившись сочивом, и жена тоже подхихикнула. Еще бы, разве забыть эту историю. Соседи их, молодожены Лютые, тоже, вспахав поле, отправились в ночь на пашню. И едва приступили к исполнению обряда, долженствовавшего загустить жито, как, откуда ни возьмись, вылетел из кустов вепрь и, хрюкая, устремился на пашню.

Лютый вскочил с жены, кинулся бежать. Баба от страха вжалась в пашню, и, на ее счастье, вепрь пронесся мимо, вдогонку за Лютым, который, скинув мешавшие бегу портки и посверкивая голыми ягодицами, птицей летел к березам на краю поля.

Спасло Лютого лишь то, что вепрь, наткнувшись на брошенные порты, стал топтать их и рвать на кусочки. За это время беспорточный оратай[74] успел вскарабкаться на одну из берез, где и просидел едва не до утра, отбиваясь от наседавших на гологузь комаров.

В веску Лютые явились уже на рассвете. Оратай вместо портов прикрывал срам свой березовой веткой. И вроде бы никто не заметил их, однако уже после обеда вся веска хохотала, пересказывая эту историю. Незадачливый оратай не без основания заподозрил в болтливости жену.

— Это ты, кобыла, разнесла по деревне?

— Что ты, что ты, кака мне корысть.

Не корысти ж ради шепнула баба подружке своей. На всякий случай Лютый ощеучил жену пару раз тяжелой ладонью, но уже поправить этим ничего не смог.

С того дня Лютому житья в веске не стало от насмешек. Даже мальчишки, завидя его, бежали следом и кричали: «Лютый, Лютый, где портки, вепрю подарил?!»

Смех смехом, но с того дня кое-кто, отправляясь на пашню с бабой «загущать жито», нет-нет да и прихватывал с собой на всякий случай топор или рожно.

Об этом и напомнила Ждану жена. Хотя рожном вепря вряд ли остановишь, он его сломает как соломинку. И все ж с оружием как-то спокойнее.

Лодийщик не стал упрямиться, захватил с собой своего главного кормильца — топор, которым за двадцать лет более сотни лодок сгоношил. Вся Туровщина на его лодиях плавала, и купцы, являвшиеся иногда с Днепра на Погост, с удовольствием покупали ждановские посудины.

Хозяйка позвала в избу дочерей, игравших во дворе. Наказала старшей Ладе:

— Из избы не высовывайтесь. Ночью упырь[75] по веске бегает, утащит с собой, а то и кровь выпьет.

— А куда вы? — захныкала младшая Нетреба.

— Не закудыкивай путь, — рассердилась мать. — На пашню ненадолго. Скоро воротимся.

Добрый был мастер, хорошие лодии строил, а вот с детьми не везло. Жена исправно рожала девок.

— Ты когда мне парня родишь? — злился Ждан. — Помощник мне нужен.

— А может, ты виноват, — огрызалась жена.

«Может, и впрямь я», — думал Ждан, а вслух все равно добавил:

— Не я рожаю, ты. Стал быть, твоя вина. Сходила бы к Буске, пусть поколдует.

Была жена и у бабки Буски, пила ее зелье, слушала наговоры, ничего не помогало.

После женитьбы, пятнадцать лет тому назад, первой родилась Лада и имя свое получила оттого, что отец, ждавший мальчика, согласился:

— Ладно. Пусть первая девка, но чтоб другой был парень. Гляди у меня.

Назвали ее Ладной, что сразу переделалось на Ладу. Через год жена опять разродилась девкой. Муж озлился:

— Я ж у тя парня просил.

— А я что, — оправдывалась жена. — Я рада бы.

Назвали вторую Непросой, мол, явилась непрошеная.

А там и пошло: Нехвата, Нетреба, Нелюба и опять Непроса, поскольку первая умерла. Смерть еще не раз наведывалась в избу лодийщика, а то съели бы его девки. Кто-то посоветовал Ждану на ночь подложить под жену топор, тогда, мол, парня родит. Но и топор не помог, на свет являлись девки.

Если б не его мастерство, пустили б Ждана девки по миру. Летом он пахал, сеял, сажал овощи, а зимой брался за топор. Это и кормило. И жил лодийщик надеждой дождаться себе родного помощника.

Оставшись в избе одна с малышами. Лада загнала их на печку, сунула по сухарю:

— Нишкните. Упырь услышит.

Припугнула малых, хотя сама не менее их упыря боялась. Да, видно, перестаралась. Нетреба со страху принялась реветь.

— Перестань, — строжилась Лада в темноте, отирая ладонью слезы и сопли сестренке. — Перестань, а то не услышим.

Та стихала на мгновенье, прислушиваясь, не идет ли упырь, а потом снова начинала тихо выть.

— Ладушка, милая, — попросила Непроса. — Скажи заклятье против упыря. А? Скажи.

— А ты будешь за мной повторять?

— Буду.

— Ну ладно. Почнем, — сказала Лада и начала с протягом:

— Ходи, упырь, мимо, не смотри на нас, — вторила Непроса.

Повторили заклятье трижды и трижды сплюнули в темноту. И Нетреба перестала плакать, верила — после заклятья никакой упырь не явится. Даже спросила:

— Лада, а что такое требы?

— То жертвы, милая. Надо ж ему чего-то кинуть. Вон Лютый кинул им третьеводни ягненка.

— Так он же дохлый был.

— Ну и што. Упырь и дохлятину ест.

— А теперь не придет?

— Нет, милая. Он заклятья боится, как заяц лисы. Спи.

Младшие уснули. Одна Лада не спала, ждала с пашни родителей, прислушивалась к шуршанию тараканов в темноте, к далекому собачьему бреху, и чудилось ей, что кто-то еще есть в избе. Догадывалась: дедушка домовой ходит. Наверное, сердится. Забыли поставить под печь ему плошку с молоком. Слезть бы, найти крынку с молоком, исправить мамину оплошку, но боится Лада спускаться с печи. А ну как протянешь под печь руку за плошкой, а дед-то — хвать. Помрешь с испугу.

И вдруг как гром в сенцах: стук-стук-стук. Сердце у Лады подпрыгнуло, забилось перепелкой, в силки попавшей, хотя и догадалась, что вернулись родители. Спрыгнула с печи, открыла дверь в сенцы.

— Кто? — спросила испуганно.

— Это мы, Ладушка, — отозвалась мать.

Вошли в избу, стали раздеваться.

— Дети спят?

— Спят, — отвечала Лада.

— Может, огонь вздуть? — спросила хозяйка мужа.

— Не надо. Спать и без него уляжемся. Утресь чуть свет пойдем сеять. Лукна-то изладила?

— Да уж три дни как. Может, на сев-то и Ладу возьмем, скорей управимся.

— Не. Зелена. Напортит только. Сам засею.

Скрипело родительское ложе, пока хозяева укладывались. Лада, прижавшись к сестренкам, стала засыпать. Страха уж не было, в душе разливалось умиротворение и тишина. Сладок сон в юности.

В канун Ивана Купалы особое проворство явили мальчишки туровские, начавшие натаскивать к берегу реки на поляну сушняк для будущего костра. Для того шли старые почерневшие плетни, ломаные жерди, тынины, щепки и даже прошлогодняя солома. Особенно рьяные приворовывали дрова из хозяйских поленниц. Одного все же словили с беремем сухих березовых дров и крепко отодрали за уши: не тащи для забавы добротное!

— Жалко? Да? — всхлипывал мальчишка, остужая ладонями распухшие уши. — Для Купалы жалко? Да?

Хозяин поленницы не зверь был, не хотел жадным слыть, посоветовал:

— Эвон за сараем старые сани. Тащи.

Утащили мальчишки и сани вместе с добротными еще оглоблями, прихватили и колеса, отбегавшие свой срок по туровским колдобинам и ухабам. У бондаря из-под носу укатили бочку, еще не старую, и на утоптанной с прошлых празднеств поляне тут же разбили, разобрали на дощечки, чтобы спохватившийся бондарь не смог обнаружить ее и укатить обратно.

От мальчишек, как и от муравьев, не спасешься: разберут, унесут, сломают да еще и скажут, что так оно и было.

В предвкушении главного летнего праздника зашевелилась и челядь княжеская, особенно молодежь. Даже Волчок взялся чинить свои крепко потрепанные портки.

— И ты пойдешь? — спросил Святополк.

— А как же, князь, этакое веселье пропустить.

Решил и Святополк сходить на игрища, чай, не маленький. Эвон вроде и ус пробиваться начал. Арлогия, узнав об этом, сказала:

— Не урони себя, сынок.

— О чем ты, мам?

— Не забывай, ты наместник земли. Чрез огонь не скачи, в пляски тоже не пускайся. Все это бесовщина, а ты, чай, христианин.

Святополк и сам понимал, что князю не пристало опускаться до людишек мизинных, до холопских забав и потех. Хотя иной раз ох как хотелось и через огонь попрыгать (говорят, он очищает от злых духов), да и ногой притопнуть на кругу вместе с плясунами, а то и попеть. Ан нельзя. Негоже князю.

С наступлением темноты занялся вдали купальский костер: гомон, смех, визг доносились до города.

— Идем, князь, — пристал Волчок в нетерпении. — Уж начали.

— Иди.

— А ты?

— Я после приду. Ступай. Ну чего стоишь?

Прибежал и Талец звать княжича, и ему было тоже сказано: не жди, иди. Вся челядь молодая тихо, неслышно сбежала на купальский костер.

Святополк решил переодеться, пошел в свою светелку, сбросил белую сорочку, натянул серую. Сапожки сафьяновые тоже снял, обулся в яловые, черные. Накинул темное корзно, застегнул под бородой капторгу. В это время появился в дверях Варяжко, посоветовал:

— Возьми с собой хоть засапожник, сынок.

— Зачем?

— Ну мало ли? Навернется зверь или злодей.

— Откуда они там? Звери сейчас от этого шума за три поприща[76] разбежались.

— Возьми, Святополк, прошу тебя.

Не желая огорчать кормильца, сунул княжич нож за голенище сапога.

Выйдя из крепости, направился напрямки в сторону огня, не разбирая дороги, продираясь через кусты, пересекая полянки, и даже в какую-то мочажину угодил. Тропинкой идти не захотел, чтобы никого не встретить. Впервые он захотел вблизи взглянуть на купальское веселье, до того наблюдал за ним лишь со стены, да и то вместе с кормильцем. Но ныне в свои семнадцать он уж не хочет над собой никакого надзора, даже начал раздражаться от поучений пестуна. У Варяжки хватило мудрости заметить эти изменения в поведении княжича, и он старался не досаждать ему своим постоянным присутствием. И если бы в прошлом году княжич возжелал идти к купальскому костру, то кормилец обязательно пошел бы с ним. Но ныне…

Святополк приблизился к поляне, на которой пылал огромный костер: молодежь веселилась. Но как явиться ему в этот круг? Этого он не мог представить. Сказать: «А вот и я»? Но ведь, сбегаясь сюда, парни и девушки так не говорят. Да и к чему им говорить, они постоянно видятся на улице, в поле, на гумне. Но он-то, наместник земли, всегда отгорожен от них своим положением. Появись он сейчас у костра, мгновенно стихнут и смех и веселье. Но Святополк не хочет этого, он жадно смотрит из кустов на веселящихся ровесников и где-то в душе завидует им. Парни скачут через костер: сначала поодиночке, потом с девушками. И ему очень хочется прыгнуть через огонь.

А что, если выскочить прямо сейчас? Разбежаться да и махнуть через пламя? А вдруг, на беду, споткнешься да и угодишь рожей в огонь? Опозоришься на век. Скажут: не князь у нас, а растяпа какой-то. И Святополк стоит за кустом, и уж внимание его привлекают девушки: все они тут какие-то особенные, красивые, гибкие, стройные, веселые. Он словно впервые видит их, хотя наверняка среди них есть девчонки из его чади. И тут кто-то кричит:

— Просо, просо сеем!

— Давайте, — подхватывают несколько голосов. — Просо, просо…

И вот уж выстраиваются девушки в рад, взявшись за руки, а парни напротив них, тоже крепко сцепившись руками. Они и начинают петь, идя навстречу девичьему ряду:

Дойдя до девичьего ряда, парни дружно притопывают ногами, пятясь, уходят назад, повторяя:

Вот и девушки двинулись им навстречу, подхватывая задорно:

Отступили девицы, повторяя припев, опять пошли на них парни:

Топнули, попятились, и уж наступают девушки, грозя:

Но и парни не промах, идут на девиц, притопывая:

Девушки не сдаются:

Парни с подковыркой:

Девушки с настойчивостью:

Парни с небережением:

Девушки вопросительно:

Парни, пританцовывая, игриво:

Девушки решительно:

Парни еще решительнее:

И тут же, грянув хором: «Краде-е-ем!» — парни бросились на девичий ряд. Девушки — с визгом врассыпную. Девушки бегут в разные стороны, парни мчатся за ними, тут же хватают, но самые проворные исчезают в кустах.

Неожиданно в грудь Святополку ударилась девушка, бежавшая с поляны. Для нее это столкновение было таким же неожиданным. Она ойкнула. Святополк невольно схватил ее за плечи.

— Пусти, — задыхаясь, сказала она.

— Не пущу, — отвечал он, вдруг ощутив зовущую мягкость девичьего тела и еще крепче прижимая ее к груди.

— Ну, пусти же, — прошептала девушка, но по голосу ее он понял, что она не хочет, чтоб он ее отпускал.

— Как тебя зовут? — спросил негромко.

— Лада. А тебя?

— Хорошее имя, прямо как в вашем хороводе «ай, дид Ладо», — сказал Святополк, умолчав о своем имени.

Он догадывался, что девушка, бежавшая от костра, в темноте не поняла, в чьих объятьях оказалась, и, если вдруг узнает, что в княжеских, может испугаться и вырваться. А он уже не хотел, он уже не мог так отпустить ее, ощутив на груди тепло девичьего тела. Расстегнув кап-торгу, он окутал девушку корзном, прижал к себе, прошептал на ушко:

— Ах ты моя Ладушка.

Девушка тихо засмеялась.

— Ты чего?

— Да я так. Это меня так мама зовет.

Он увлек ее прочь от поляны, дальше от огня. Она шла покорно. Это наполняло сердце юноши нежностью к ней и благодарностью. Склонившись, прижал к горячей щеке своей ее пылающее лицо и, найдя губы, поцеловал. Они остановились. Задыхаясь, целовались, целовались… Он опьянел от чувств, охвативших его. Он все забыл: и мать, и пестуна, и даже самого себя, кто он есть такой. Растворился, растаял в этом чувстве, еще не зная ему названия. Шептал одно:

— Я люблю тебя, Лада.

— Я тоже, я тоже, — вторила девушка.

Снова пошли. В темноте налетели на другую парочку, которая, хихикнув, прянула в сторону. Святополк, обняв гибкий стан Лады, прижимал ее крепко к себе, боясь потерять обретенное сокровище. И увлекал все дальше и дальше в таинственную темень ночного леса.

Запутавшись в какой-то валежине, они упали и одновременно засмеялись и уже не стали подниматься…

Потом, усталые, умиротворенные, они лежали рядом, глядя в звездное небо.

— А ты с какой вески? — спросила Лада.

— С Погоста, — соврал Святополк, все еще не решаясь назвать себя.

— Мы поженимся? Да?

— Поженимся.

Помолчав, Лада неожиданно предложила:

— Давай окрутимся.

— Как? — не понял Святополк.

— А как родители наши окручивались под святым дубом. Вот и станем мужем и женой.

— Давай, — обрадовался Святополк.

Девушка решительно вскочила, оправила платье, взяла юношу за руку:

— Идем.

Она привела его к старому дубу, под которым земля была утоптан! настолько, что и трава уже не росла.

— Вот здесь окручиваются все наши. Ты готов?

— Готов.

— Пошли, — повела его Лада вкруг дуба. — Повторяй за мной. Я…

— Я, — повторил Святополк.

— …Имя, имя твое. Ну же?

Он все еще не хотел называться, но и лгать уже было нельзя под святым дубом, и тут вспомнил имя свое, данное в крещении.

— Я Василий…

— Беру в жены Ладу…

— Беру в жены Ладу.

— И буду любить ее до скончания века своего.

Они обошли дуб, раз, второй, третий. После Святополка Лада слово в слово повторила эти же слова, что «берет в мужья Василия и будет любить его до скончания живота».

— Ну вот, Василий, мы с тобой окручены. Я твоя.

Святополк опять обнял Ладу, и страсть вновь вспыхнула в нем. Спросил тихо на ушко:

— А здесь можно?

— И здесь и везде теперь можно, — отвечала нежно Лада, сама прижимаясь к нему.

Истомленные ласками, они уснули под дубом, укутавшись корзном. Лада положила голову на грудь юноши, и ему это было приятно.

Они проснулись одновременно, когда уже вовсю торжествовало солнце. Лада под щекой почувствовала что-то, цапнула рукой. Это был нательный крест Василия.

— Что это? — спросила она испуганно и тут впервые при свете дня увидела лицо своего мужа.

— Это крест, — отвечал Святополк.

— Ты… Ты, — с возмущением крикнула Лада и вскочила, — ты не нашей веры, ты не наш… обманщик! — и кинулась прочь.

— Лада, постой, — вскочил Святополк. — Лада. Погоди…

Он побежал за ней, но, поняв, что не догонит, остановился. И впервые пожалел, что родился в княжеской семье. Она узнала его, да еще тут крест.

Где-то завыл волк, но Святополк знал, что это не зверь, это его зовет Волчок. И он пошел на этот вой. И вскоре увидел своего холопа. Тот обрадовался:

— Святополк, где ты пропадал? Меня послали тебя искать. Княгиня ночь не спала. Всю дружину разогнала.

— Куда?

— Как куда? В лес. И на реке ищут.

— Почему на реке-то?

— Кто-то болтнул, что ты мог утонуть. Ведь все от костра в реку кинулись. Купались.

— Волчок, ты крещеный?

— Я? Нет. А что?

— Да так, — вздохнул Святополк. — А креститься будешь?

— Прикажешь, окрещусь. Мне что, мне не жалко.

— Крестить иерей должен.

— Но у нас же тут нет его.

— Пока нет.

После Купалы Арлогия заметила в сыне перемену, он стал задумчив, молчалив. Что-то его томило. Но что?

— Что со Святополком происходит? — спросила пестуна. — Уж ты-то, поди, должен знать?

— Сам дивлюсь, княгиня. Сдается мне, на Купалу он мужчиной стал.

— Мужчиной? Что ты хочешь сказать?

— Познал, наверно, женщину наш наместник. Али не ведаешь, что на Купалу у реки творится?

— Да ты что? Всерьез? Ему ж еще семнадцать.

— Семнадцать, матушка, семнадцать. Пора невесту искать. А то сам приищет.

— Но не холопку же?

Варяжко хмыкнул, с укором покачал головой, но вслух произнести не посмел: сама-то, мол, ты из кого? Нашел другой пример:

— Аль забыла, великий князь Владимир кем рожен? Рабыней Малушей. Верно?

— Верно, — согласилась Арлогия, холодея от такой мысли. — Надо женить, немедля женить его, Варяжко.

— Будь спокойна, княгинюшка. Уже есть ему суженая.

— Это ты о дочери Болеслава?

— О ней самой.

— Поезжай, Варяжко. Договаривайся. Вези.

— Слушаюсь, матушка княгиня, — поклонился Варяжко и вышел.

Печенеги не оставляли в покое Русскую землю. Едва в 996 году великий князь отъехал в Новгород, откуда намеревался привести людей не только для пополнения дружины, но и для заселения порубежных городов, как печенеги появились под Белгородом. Окружили город со всех сторон и поскольку наскоком взять не смогли, решили взять измором.

Белгород невелик был, кормился с того, что подвозили из Киева, с весок, с огородов, а потому не имел больших запасов. Уже через полторы недели начался голод, съели всю домашнюю живность вплоть до кошек и собак.

Среди жителей поднялся ропот, старшины были вынуждены собрать людей на вече, решить, что же делать?

— Мы все так перемрем, — кричали одни.

— Зовите князя на помощь, — вторили другие.

— Но его нет, он ушел с дружиной в Новгород.

— Тогда открывайте печенегам ворота.

— Но они перебьют нас.

— Всех не перебьют, кого-то и в полон возьмут.

— Лучше полон, чем голодная смерть.

А в это время из-за стен из степи доносились в город запахи жареного мяса, которое на кострах готовили себе печенеги. Эти запахи сводили голодных с ума.

На вече большинством приговорили: завтра открыть ворота и впустить печенегов. Когда стали расходиться с площади, навстречу идущим попался старик, опиравшийся на палку.

— Ну что приговорили-то? — спросил он.

— Сдаваться печенегам, дед. Готовься, заутре поганый по твою душу явится.

Старик разволновался, поплелся искать старшин. Нашел их у княжеского терема.

— Вы что ж, милостивцы, решили ворота отпереть? — спросил он.

— Не мы, старик. Вече приговорило.

— Прошу вас, милостивцы, потерпите три дни.

— Но народу уж невтерпеж. А и что за три дни изменится?

— У меня есть задумка. Обещайте створить, как я скажу.

— Сказывай, дедушка, там решим.

— Надо убедить поганых, что снеди всякой у нас и конца не видно.

— А как?

— А так. Мол, нас сама земля кормит. Велите собрать хошь по горсти с двора муки ли, овса ли, отрубей. Пусть женщины створят из этого кадку киселя. А еще надо туесок меду, поищите в княжеских погребах, да сварить из него другую кадку сыты. Для каждой кадки вырыть по колодцу. Но кадки вставить так, чтоб казалось, будто и кисель и сыта из земли натекают.

— Но потом-то что будет, дед?

— Вы это створите, а уж с погаными я буду говорить, мне язык их ведом. Вы думаете, им легко, они своими конями всю траву окрест повыбили. Сами хошь не голодают, но коням-то жрать нечего. Нам убедить их надо, что мы хошь целый год продержимся.

Многие не верили в стариковскую затею: «Спятил дед на старости лет. Печенеги тож не дураки, поди, не без глаз». Но другие говорили: «А чего не попытаться, а ну — выгорит».

Выкопали два колодца точно по окружности кадок, вставили туда кадки. Чтоб краев их не видно было, пустили по кругу завески холщовые. Залили в кадки приготовленный кисель и сыту. У каждого колодца по ведру с веревками положили.

— Ну вот и ладно, — сказал старик. — А теперь пошлите к печенегам посыльных с заложниками. Скажите им, пусть придут взглянуть на наше чудо.

— А коли спросят, что за чудо?

— Скажите, мол, чудо в том, как город наш сама земля кормит.

Приехали в лагерь печенежский посыльные белгородские, передали хану все, как старик наказывал. Тот посоветовался со своим приближенным и выделил десять человек — смотреть чудо у русичей. Но в залог за них потребовал десять заложников оставить. Оставили десятерых, которым старик перед уходом из города строго-настрого наказал: «На еду не набрасывайтесь и не вздумайте просить ее. А станут предлагать, отвечайте, сыты, мол, дома наелись».

Когда прибыли посланцы печенежского хана, старик сказал им:

— Зачем стоите вы под городом? Нас ведь сама земля кормит, — и подвел их к колодцу с киселем, зачерпнул ведром, дал всем попробовать.

— Пейте, милостивцы. Пейте, сколько душеньке угодно.

Пили печенеги, головами качали, заглядывали в колодец: «И верно, из земли кисель идет».

Подвел их дед ко второму колодцу:

— А вот в этот нам по воле Божьей сладкая сыта натекает. Попробуйте, милостивцы. Доставайте сами, вот ведро.

Достали, попробовали печенеги, поцокали языками: «Вкусная сыта. Сладкая. Добрый Бог ваш».

— Но ведь хан нам может не поверить.

— А мы вам нальем в корчаги, — сказал дед. — Угостите хана.

Налили печенегам две корчаги — с киселем и сытой, отпустили, наказав не забыть воротить заложников. Приехали те в лагерь к хану, внесли корчаги.

— Русских земля и поит и кормит. Они никогда не сдадутся нам.

— Не может того быть, — вскричал хан. — Вас обманули!

— Да мы сами черпали из колодцев эту пищу, сами пили и вот тебе принесли. Попробуй.

Хан понимал — одного можно обмануть, двух, ну, трех, наконец, но десятерых? Разве можно обмануть десятерых? Разве могут все десять врать ему?

Попробовал хан принесенное. Особенно понравилась ему сыта, выпил едва не половину корчаги. Отер усы, сказал:

— Жаль, я сам не видел этих чудесных колодцев. Видно, придется нам в степь уходить. Коням уже корма нет. Отпустите заложников.

И назавтра, проснувшись, жители Белгорода увидели в степи лишь следы кострищ, кое-где еще тлевших, и ни одного печенега. Лишь над степью кружилось и граяло воронье, чуявшее поживу. Знать, где-то оставили печенеги павших коней или собственных покойников.

Постриги — посвящение в воины — были устроены княжичу Борису на пятом году жизни. Великая княгиня Анна не хотела отпускать от себя его, но Владимир Святославич настоял:

— При тебе, мать, вон Глеб остается. А Бориса пора к воинскому делу приобщать. Отец мой в четыре года уже копье с коня метал, рать зачиная. Чем ранее начнет, тем будет искуснее в воинском деле. Дам ему кормильца достойного, он выучит его.

— Кого же ты хочешь дать ему?

— Есть у меня дружинник славный, всегда с детьми ладивший, по имени Творимир. Он и грамоту и письмо разумеет. Набожен, плохому не научит.

— Ну, что ж, дай Бог. Только ты, Владимир, от меня сына совсем не отгораживай, я, чай, мать, да и от Глеба тож. Они братья единоутробные.

— Ладно, ладно, будешь видеться. Не за море посылаю. Лелей пока Глеба, не успеешь оглянуться, и его постриги подойдут.

К дню пострижения княжичу Борису по мерке были сшиты новые сапожки желтого сафьяна и кафтан, изукрашенный серебряной канителью. По заказу великого князя был изготовлен настоящий, хотя и невеликий, меч будущему воину по росту. Рукоять меча была украшена перламутром, а головка позолочена.

Перед постригами, за день-два, князь объяснил сыну, как себя надо вести и что произойдет при этом. Борис спросил отца:

— А меч будет настоящий или деревянный?

Князь засмеялся, но был доволен, что отрок задал именно мужской вопрос. Потому что отроки всегда мечтают скорее стать взрослыми: облачиться в настоящие брони и вооружиться настоящим мечом.

— Будет настоящим, сынок, и как раз по тебе.

— И острый будет?

— И острый.

— А я смогу им рубить?

— Сможешь и рубить, но пока, конечно, только лозу.

— Зачем лозу? Есть враг и пострашней.

— Враг? — удивился князь. — Кто же это?

— А за конюшней крапива. Целое войско.

— Ну, этого врага, конечно, щадить не надо.

На том и порешили: врага не щадить, спуску не давать.

Как и положено, готовила княжича в тот день к отправке в храм сама княгиня-мать. Одела его в новое платье, в сафьяновые желтые сапожки обула, на голову обшитую соболем малиновую шапку водрузила. Несмотря на праздник, грустна была Анна. Борис заметил это:

— Ты отчего не радуешься, мама?

— Ох, сынок, — вздохнула княгиня. — Оттого мае грустно, что более уж не мне одевать тебя придется.

— А кому же?

— Дядьке-кормильцу. Ты с нынешнего дня в воины записан будешь.

— Ну и славно. Сколько ждать можно? Вон Мстислава, сказывают, в три года постригали.

— Ох, глупенький, — сказала княгиня и, неожиданно притянув сына, поцеловала нежно в щеку. — С Богом, сынок. Едем.

Они спустились по дворцовому крыльцу, у которого стояла повозка. Великая княгиня села в нее вместе с сыном, велела возничему ехать.

Тот тронул впряженную в возок пару коней и, натянув левую вожжу, завернул телегу по направлению к храму. Напротив храма повозка остановилась, княгиня с сыном сошли на землю и направились вместе в храм. Из храма навстречу им ступал великий князь: он взял сына за левую руку, и в то же мгновение княгиня-мать отпустила правую руку отрока.

В храм княжича ввел уже отец. Внутри горели сотни свечей, освещая иконы и золоченый иконостас. Княжича ослепили митра и риза митрополита, шитые золотом. Отец подтолкнул Бориса к митрополиту, тот перекрестил отрока и, помолясь, принял из рук служки ножницы. Наклонившись к княжичу, он отрезал ему прядку волос и положил вместе с ножницами на золоченое блюдо, которое держал служка. Затем, оборотясь к иконостасу, вознес молитву Богу, а когда произнес «аминь», обернулся к великому князю и легким кивком головы разрешил дальнейшее действие.

Князь молча повернул сына к себе лицом, и Борис увидел в его руках пояс с мечом.

— Сын мой! — заговорил торжественно князь. — Опоясываю тебя мечом сим и благословляю на труды воинские. Не маши им попусту, вынимай лишь на ворога. И пусть не выдаст он тебя ни в горе, ни в радости, пусть служит тебе верно и надежно. Аминь.

С тем князь, опустившись на корточки, как бы равняясь с отроком, опоясал его и застегнул ремень.

Мальчик с восторгом ухватился левой рукой за золотую головку рукояти и никак не хотел выпускать ее из руки.

Князь взял его за правую руку и повел из храма. На том месте, где недавно стояла повозка, привезшая сюда княжича, теперь красовался под седлом белый конь и под уздцы его держал милостник княжий Творимир.

Владимир подвел сына к коню и, подхватив под мышки, посадил в седло, подал в руки повод, сунул носки сапожек в стремена.

— Приспел, сын, час вступить тебе в мое стремя. С Богом.

Князь принял подуздье из рук Творимира, тот перешел к правому стремени, взялся за него рукой.

Великий князь тронул коня и повел его ко дворцу. Творимир шел у стремени. По пути их следования по сторонам улицы стояли киевляне и радостно приветствовали княжича. Радость их была понятна — предстоял пир у великого князя в честь постригов наследника.

Так они прибыли во двор: князь подуздым, Творимир у стремени. Во дворе князь снова передал повод Творимиру и сказал негромко:

— Доверяю тебе, Творимир, самое большое сокровище мое — сына, рожденного царицей. Возрасти его мужем храбрым и справедливым, и Всевышний воздаст тебе.

Творимир снял княжича с коня и повел его в свою клеть, где указал ему на ложе:

— Здесь ты будешь спать, Борис Владимирович, а на этом ложе я. На этом столе мы будем с тобой учиться и трапезничать, чем Бог нам пошлет.

Княжич с любопытством осматривал жилище Творимира. На стенах висело оружие — мечи, кинжалы, луки с колчанами. На полке лежали книги в кожаных переплетах.

Пока княжич знакомился с жильем своего кормильца, тот сходил в поварню и принес горшок каши и две ложки.

— Садись, Борис, к столу, будем ужинать.

— Я не хочу.

— Ты отныне воин, Борис, и должен старшего слушать без всякого прекословия. Когда вырастешь и станешь князем, а тебе воин на твое приказание ответит отказом, как, понравится тебе это?

— Нет.

— Ну вот. Прежде чем кому-то приказывать, научись сам повиноваться. Бери ложку, и будем есть.

Княжич взял ложку, зачерпнул кашу. Зачерпнул себе и кормилец, потом подмигнул отроку:

— В каше вся сила наша. Навернем горшок, Борис Владимирович?

— Навернем, — улыбнулся Борис.

И оба засмеялись, явно довольные друг другом.

С 994 года установилась тишина на земле Русской. Держал ли слово печенежский князь Темир, обещавший дать три года передышки, или была тому другая какая причина, но было тихо над Русью. Смерды спокойно орали пашню, сеяли, собирали урожай, везли хлеб на Торг в город, отсыпали положенное в дань князю.

Именно в эти годы по велению великого князя строились города, которым предстояло сторожить южные границы Русской земли. Особенно укреплялся любимый град Владимира Василёв, заложенный на Стугне.

Но главное — было окончено строительство первого каменного храма Богоматери в Киеве. Он был дивно изукрашен греческими мастерами, привезенными из-за моря.

Владимир Святославич отдал в храм все иконы и священные сосуды, вывезенные им когда-то из Херсона, сказав при этом:

— Пусть кровь христиан Феодора и Иоанна, пролитая когда-то на сем месте из-за нашего темного языческого волхвования, да прощена будет нам Всевышним.

Но до конца жизни своей сам он так и не смог простить себе этих смертей, хотя и убиты были Феодор и Иоанн толпой и не по его указу.

— Но моим попущением, — говорил Владимир, казня себя и молясь за души мучеников.

Митрополит Михаил, при котором было начато строительство храма, не дожил до этого торжественного дня: он умер за два года до окончания строительства. И освящал храм Богоматери его преемник митрополит Леон.

На первой торжественной службе присутствовал великий князь со своей царственной женой Анной. Здесь же были почти все киевские бояре, вятшие люди, воеводы и близкие к князю дружинники.

После торжественной службы Владимир Святославич, помолясь пред алтарем, сказал во всеуслышание:

— Храму сему, как части души моей, отдаю любовь свою и отныне и вовеки веков десятую часть доходов великокняжеских на его содержание. А дабы сие стало обязательным для всех грядущих великих князей, дарую храму Богоматери грамоту, которую да не посмеет порушить никто в будущем. А на посмевшего пусть падет мое проклятие. Аминь!

Затем Владимир Святославич подозвал к себе Анастаса:

— Тебе, Анастас, поручаю строго следить за десятиной и взыскивать ее в пользу храма во всякое время, сколь бы тяжким ни было оно для земли нашей.

Освящение храма Богоматери было объявлено в Киеве самым большим праздником.

Великий князь велел наварить триста варь[77] меду и звал на пир к себе всех киевлян по очереди. Сперва угощал виновников торжества — священнослужителей, на другой день пировали бояре и дружина, а на третий все мизинные люди. Не забыл великий князь убогих и больных, велено было запрячь двадцать телег, на которые грузили питие и снедь, такую же, какую подавали на столы, и везли по улицам Киева. С телег тех громко кричали:

— Люди добрые, кажите нам тех, кто болен и немочен, дабы и они могли вкусить от щедрот великого князя!

И им казали, и они входили в те жилища и наливали больным меду ли, вина и говорили, что это великий князь послал им в честь построения храма Божьей Матери, и оставляли им пищу, а особенно бедным давали еще и по гривне серебра.

И благодарили больные и нищие, и молились во здравие великого князя Владимира Святославича, желая ему многие лета на благо и устроение Русской земли.

В это тихое время призвал к себе князь сына Мстислава:

— Ну что, сынок, выучился ли ты грамоте?

— Выучился, отец, — отвечал Мстислав.

— Читать, писать можешь?

— Все умею, отец. Хочешь, прочту тебе?

— Прочти, прочти.

Взял отрок в руки Библию и словно горох посыпал, так читать быстро стал. Владимир засмеялся:

— Полно, полно, сынок. А как из лука стреляешь?

— С двадцати шагов в голову попадаю.

— Молодец. А мечом?

— Мечом что, — вздохнул Мстислав. — Мечом все лозу да лозу рублю.

— А что ж тебе еще надо? Я тож, когда учился, лозу рубил.

— Но ведь не для лозы ж его точат, — хмыкнул отрок.

— Ишь ты какой рьяный, людей ему для рубки подавай.

— А то.

— Приспеет пора — и на человека подымешь меч свой, сынок. Но лучше б того никогда не было. Сам же заповедь учил: не убий.

— Сам-то печенегов рубишь небось.

— Так я защищаясь, Мстислав. За-щи-ща-ясь.

— Ну и мне так придется.

— Это верно, сынок, — вздохнул Владимир. — Придется, придется. Вот я и решил: ты уже грамоте ведаешь, пора тебе из княжича в князя обращаться. А?

Глаза отрока вспыхнули восторгом.

— Стол даешь? Да?

— Даю тебе стол. Ставай князем, но во всем, сынок, слушайся пока кормильца и воеводу. Я тебе Олега дам, он воевода удачливый, в Византии двух полководцев греческих разбил. Так что на него полагайся, пока свой ус и борода не отрастут.

— А какой стол-то, отец?

— В Тмутаракань поедешь, Мстислав. Это за Доном, за морем. Твой дед Святослав там воевал успешно, так что не осрами меч его. С тобой поедет Олег с дружиной, но ты на эту дружину не очень полагайся. Рано или поздно разбежится она. Постарайся дружину собрать из местных жителей, живущих там касогов. С ними мир держи и на дружину ничего не жалей — ни питья, ни еды, ни золота. Без дружины ты — не князь. Понял, сынок?

— Понял, отец.

— И дружине всегда дело находи. Все время натаривай ее: в стрельбе ли, в скачке ли. Почему твой дед на рати всегда удачлив был? Да потому, что ни он сам, ни дружина его никогда праздными не были. Если не рать, то ловы на зверя либо рыбалка. Ну и пиры, конечно. Чем чаще будешь пировать с дружиной, тем крепче привяжешь к себе.

После Мстислава призвал князь к себе воеводу Олега. Тому наказывал:

— Мстислав еще юн, горяч, сдерживай его поначалу. А в лета войдет, найди там ему невесту, лучше из касожских или яских княжон или из другого какого местного племени.

— Не худо бы от печенегов невесту-то. А?

— Можно и от них. Хотя вряд ли это оградит нас от набегов. У них ведь целая дюжина, если не более, родов, и иные меж собой враждуют. В общем, гляди сам, Олег. Я на тебя полагаюсь, Анну-то ты мне привез.

После воеводы призвал князь к себе кормильца Мстилавова Ставра.

— Тебе, Ставр, наказ такой. Не давай лениться отроку, подымай чуть свет, корми — и сразу за труд.

— Я так и творю, Владимир Святославич. Разве я не понимаю, кого рощу. Мне за князя Мстислава краснеть не придется.

Матери Мстислава Адели Владимир Святославич отправил грамоту, в которой написал, что стол ее сын получил в стороне полуденной, у синего теплого моря: там всегда тихо и мирно, ей не о чем беспокоиться. Хотя сам-то понимал, что стол тмутараканский самый опасный и нелегкий, что там только драчуну и сидеть. Вот у Мстислава характер, да и внешность, деда, ему тут в аккурат будет. И поратоборствовать есть с кем, и от братьев далеко, беспокоить их не станет. Пусть княжит с Богом.

Варяжко и десять дружинников, сопровождавших его, прибыли в столицу Польши Гнезно. Привезли князю Болеславу подарки, в основном меха, то, чем богата была Туровская земля. Горт, узнав самого Варяжку, а особенно о цели его приезда, был в восторге. Сбывалось его вранье прошлое, что-де великий князь рад-радехонек заполучить сыну в невесты княжну Ядвигу.

Болеслав принял туровского посланца ласково, усадил за свой стол, подали дичину жареную, а к ней корчаги с хорошим вином. Выпили чарку, другую. Болеслав неспешно выпытывал у посланца:

— Каков хоть муж Святополк?

Варяжко пожал плечами, не зная, как хвалить своего воспитанника, неловко это ему казалось. Выручил Горт:

— О-о, Святополк красавец!

Болеслав, наливая себе вина, покосился на своего милостника, но укорил лишь взглядом.

— Мужу, воину не обязательно красавцем быть. Лучше умным да сильным.

— Умом его Бог не обидел, — молвил наконец Варяжко. — Читает, пишет изрядно, луком и мечом владеет. В седле держится неплохо. На ловах удачлив. На рати еще не испытан, но, думаю, коль доведется — не сплошает. Чай, корень-то Святославов.

— Ну а как он к Владимиру относится? В рот глядит или своим умом живет?

Болеслав зацепил больное место Варяжки, не забывшего того зла, что причинил ему Владимир. Может, как христианин и простил, но не забыл. И, сам того не ведая, неприязнь свою передал и Святополку. Но говорить об этом чужеземному князю он не хотел, сочтя это прямым предательством по отношению к князю Владимиру.

— А как может относиться наместник к великому князю? Он им поставлен на стол Туровский и должен его корысть блюсти.

— И блюдет?

— В меру сил.

— Ну что ж, земель у Владимира Святославича много, за всеми самому не уследить. Без наместников не обойдешься. А лучший наместник — это, конечно, родной сын.

— Вот и он так же думает.

— Это о родном речь, — подчеркнуто молвил Болеслав. — А насколько мне известно, Святополк — сын брата.

— Да, он сын Ярополка. Но на Руси по смерти отца для детей отцом становится брат умершего.

О том, кто помог умереть отцу Святополка, Болеслав счел неуместным напоминать, и так это всем было известно, но о своем отношении к собственному брату ввернул-таки.

— А я вот брату Владивою чешский стол добыл, — сказал подчеркнуто: у вас, мол, брат брата на мечи, а у нас, мол, вот так.

Варяжко смолчал, не его дело князей судить, Бог им судья. И уж тем более не след говорить, что за наместников юных их пестуны правят землей. Решил на польскую сторону разговор перекинуть:

— Согласна ли будет невеста ехать с нами?

— А кто ее спрашивать станет? — усмехнулся Болеслав. — Поедет. Птичкой полетит свое гнездо вить. Старшие-то сестры вон куда взлетели, и ей наверняка невтерпеж. Девка в соку. Святополку будет над чем поурчать. — И Болеслав захохотал над своей шуткой столь громко, что едва свечи не погасли. Варяжке шутка его пришлась не по душе, но он улыбнулся, чтобы не обидеть хозяина. Горт хихикал, как кот жмуря глаза. Громко смеяться не умел, не приучен был.

Когда слуги увели гостя почивать в отведенную ему светелку, Болеслав налил себе полную кружку вина, выпил, отер усы:

— Вот, Горт, и вколотим мы клин в задницу Владимиру.

— Думаешь, эта свадьба ему не по шерсти будет?

— При чем тут свадьба? Важно, что мы теперь будем посещать Русь на законном основании. Дите мое, зять мой, а там, глядишь, внуки появятся. Не могу ж я их без отчей заботы оставить? А? — Болеслав лукаво подмигнул. — Пошлю с Ядкой епископа колобрежского, как бы духовника ее. А уж он-то, старый хрен, плести сети мастер. Этого мальчишку Святополка мигом к рукам приберет.

В канун отъезда княжны Ядвиги позвала ее к себе старая княгиня Дубровка. Попрощаться и наставить:

— Перво-наперво, внученька, скажу тебе, ежели этот туровский князь не крещен, не соглашайся на венчанье дотоле, пока не окрестится. С тобой отец ведь не зря епископа шлет.

— Как же так, бабушка? Приеду на свадьбу, а там упрусь?

— Да, милая, так. Я вон в твои-то годы приехала из Чехии к Мечиславу. Он слюной исходил, готов был тотчас волочь на ложе. А я спрашиваю: покажи крест. А у него его нет. Язычник. Ну, говорю: окрестись, милый, тогда и подъезжай с любовью-то.

— Ой, бабушка, — смеялась Ядвига, — да неужто так и было?

— Так, милая, так, кого хошь спроси. Да что я? Эвон, сказывают, царевна Анна князю Владимиру то же самое устроила. Окрестись, мол, тогда и сватайся. Нельзя мужу с женой в разных верах пребывать, грех великий.

— Ну а дед сразу окрестился?

— А куда ему деться? Тут же и полез в купель как миленький.

— Но, наверно, Святополк окрещенный, раз отец окрестился, не мог сын без крещения остаться, — предположила Ядвига.

— Дай Бог, дай Бог. Это я тебе для того говорю, чтоб ты сразу же крест у него спросила, ну и молитву, хотя бы «Отче наш». Но я знаю, что вся Туровщина в язычестве прозябает. Это точно. Тяжко тебе, милая, будет середи язычников, тяжко, золотце мое. Но ты не клонись, мужу в уши дуй, что-де крестить чернь надо. Крестить. Ведь ежели хозяева земли христиане, а чернь — язычники, эдак и до греха недолго. Эвон, ты помнишь епископа Адальберта?

— А как же, он меня елеем мазал.

— Он ведь из Праги к нам приехал. Сам-то княжеского рода был, сын чешского князя Славника, которого я с детства знала. Да и Адальберта молодого видела, он из Магдебурга к нам заезжал, там на священника учился. При крещении его Войтехом назвали. В Праге стал епископом, но со знатью не ужился.

— Видно, вредный был?

— Нет. Напротив. Какая-то знатная дама изменила мужу и, боясь расправы, бежала на епископский двор, спаси, мол, отец святой.

— Ну а Адальберт?

— Он ее приютил. Разве может епископ отказать в спасении. А муж ее, вооружившись, да еще с сородичами, ворвался к епископу и убил прямо в доме у него свою жену. Войтех возмутился, обратился к князю с жалобой. Но князь принял сторону убийцы, мол, за прелюбодеяние жена достойна смерти. И Адальберт оставил епископство. Приехал к нам вместе с братом своим Гауденцием, сказал отцу твоему, что-де хотят они нести свет христианства пруссам. Болеслав помог им добраться туда, а их там через десять дней и убили.

— Кто?

— Ну известно кто, язычники. Даже говорят, сам жрец языческий зарезал Войтеха. Так что, золотце, бойся язычников. От них ничего хорошего не бывает.

— Так это Войтеха мощи у нас в церкви лежат?

— Да, милая, он был за свое подвижничество и мученическую смерть причислен к лику святых. К тому ж он доводился родственником германскому императору Оттону. Болеслав-то, узнав о гибели Войтеха, велел его останки к нам в Гнезно привезти. И здесь положить их.

— Я помню. Оттон приезжал к нам из-за этого.

— Да, да, золотце. Приезжал император поклониться мощам святого Войтеха. Ну, сынок-то Болеслав не упустил такого случая, — заметила Дубровка с нескрываемой гордостью. — Выпросил у императора архиескопию в Гнезно. А как же? Раз у нас мощи святого, значит, и архиескопия должна быть.

— Ох, хитер отец, — сказала Ядвига с одобрением.

— Вот и ты такой же будь, внученька. На рожон-то там не лезь, а исподтишка, исподтишка все твори. А язычников сторонись, поганые они.

В ночь перед отъездом дочери Болеслав до полуночи беседовал с глазу на глаз с епископом Рейнберном.

— …Тебе надлежит, святый отче, не только исповедовать Ядвигу, но и сдружиться со Святополком. Слышь, сдружиться, чтобы влиять на него в нужную нам сторону. Мнится мне, не любит он Владимира, не за что ему любить киевского князя. Ты это нелюбие поддерживай осторожно. Убеждай, что лишь я, его тесть, пекусь о его семейном счастье. Научи его нашему языку, письму. Говори ему чаще, что во всем он может на меня положиться, что я его первый союзник.

— Даже против Киева? — спросил Рейнберн.

— Даже против Киева.

— Ну что ж, Болеслав Мечиславич, я понял тебя. Но и ты должен понимать, что я обязан нести туда слово Божие, край-то в язычестве погряз. Вот если б мне удалось склонить его в сторону папы римского, оторвав от византийского патриарха…

— Да поможет тебе в сем наш святой Войтех, — перекрестился Болеслав и, заслышав какой-то скрип за дверью, поднялся, подошел к двери, резко открыл ее. Выглянул в темноту. Прислушался. Вернулся к столу.

— Никого нет. Показалось.

— Это дерево, усыхая, скрипит, — заметил Рейнберн.

— Кто его знает. Может душа Войтеха наведалась. Вспомнили о нем, он и явился, здесь, мол, я. А может, любопытный кто подслушивал.

— Кто ж посмеет тебя подслушивать, князь?

— А кто-либо из туровских, что за Ядвигой прибыли.

— Ну если эти, то, конечно, нежелательно.

Узнав, что для него уже ищут невесту, Святополк решил найти Ладу, привести ее к матери и сказать: «Вот моя невеста». Он уже не маленький и к тому же князь и волен сам выбрать себе жену. Без Лады вести разговор с матерью было бессмысленно. Надо найти, показать, она конечно же понравится матери. Но, судя по их расставанию, девушка эта была решительной и гордой, с ней надо поговорить перед этим, уломать, убедить. Но прежде надо найти. Святополк призвал к себе Волчка, которому мог довериться в своих сердечных делах:

— Волчок, надо найти девушку Ладу.

— Раз надо, найдем. И приволокем.

— Никаких «приволокем», умник, — осадил слугу Святополк. — Пальцем тронешь ее, заплатишь боком.

— Буду даже дыхать мимо нее. Какая хоть она?

— Красивая.

— Они все молодые красивые.

— Молчи.

— Молчу.

— Найдешь, скажешь: я, мол, от того, с кем ты была на Купалу. Он, мол, хочет с тобой поговорить, пусть в сумерки придет под тот дуб.

— Под какой дуб? Их в лесу много…

— Молчи. Под дуб, где мы с ней сидели. Она знает. Понял?

— Понял, Ярополчич, — вздохнул Волчок. — А я одну прижал под ветлой. И даже как звать не знаю.

— Ступай.

Однако Волчок, пробродивший по городу весь день, вернулся вечером обескураженный.

— Ну, договорился? — спросил нетерпеливо Святополк.

— Я не знаю, с которой надо договариваться. Их три оказалось.

— Как три?

— Ну как? Обыкновенно. Три Лады в городе — и все красивые.

— Что же делать?

— Ну что? Прикажи, я с дружинниками приволоку всех трех, ты свою и выберешь. А двух других нам отдашь. — Волчок осклабился.

— Чего скалишься, чего скалишься? — осерчал князь. — Какие они, сказывай?

— Ну, одна дочка пекаря, пышненькая, так и хочется ущипнуть. Я б ее…

— Это не она. А вторая?

— Вторая с отцом бондарит, бочки сколачивает, коса белая, длинная, ладонь две моих покроет.

— А третья?

— Третья дочь мастера местного, который лодии ладит. Волосы темные, брови черные, в поясе тонкая.

— Это она.

— Я так и думал.

— Вот завтра к ней и ступай. Постарайся говорить наедине, не позорь девушку.

— К порченой позор не пристанет.

— Замолчи, дурак. — Святополк едва удержался, чтоб не дать Волчку по шее. — Помнишь, что говорить надо?

— Ведомо, иди к дубу, под которым ночь купальскую делили, там тебя будут ждать. Верно?

— Верно. Смотри, чтоб кто не услышал.

— Не беспокойся, Ярополчич, шепну на ушко красавице. Прибежит как миленькая, какая же дура под князя не захочет.

Однако, оказалось, не так просто было исполнить веление князя. Когда Волчок появился у двора мастера, самой Лады не было видно, во дворе играли две девочки, как догадался Волчок, ее младшие сестренки. Если вызвать Ладу через них, привлечешь внимание родителей: кто? зачем приходил? И долго торчать у двора тоже нельзя, вся улица глазеть начнет: что, мол, за молодец возле Ладиных ворот обретается?

Волчок сел под плетень на траву и, стянув сапог, стал внимательно разглядывать собственную ступню.

Из калитки вышел хозяин с двухлопастным веслом на плече, увидел Волчка, спросил:

— Что, муже, никак, ногу стер?

— Да есть маленько, — отвечал Волчок, обрадовавшись, что мужик, сам того не ведая, подсказал причину остановки прохожего возле его двора.

— А я думал, покупатель пришел за лодией.

— А что? Продаёшь?

— Осталась одна. Продаю.

— Сколько просишь?

— Две гривны.

— Ого-го.

— Что ого-го?

— Дороговато, брат. Это почти полная цена коня.

— А лодия и есть конь, только водяной. И потом, это запрос. А запрос в калиту не лезет.

— Ну и сколько уступишь?

— Десять — пятнадцать кун могу сбросить, коли станешь покупать.

— Это за сколько получится?

— Ну сколь, считай. Коли в гривне двадцать пять кун. Вот и получится одна гривна пятнадцать кун. Почти даром. Бери, парень.

— Я подумаю.

Лодийщик обернулся к своей избе и крикнул:

— Лада, захвати сак. — И пояснил Волчку: — Едем с дочкой ез[78] свой проверить. Опять же, рази без лодии рыбаку добудешь? А ты говоришь, дорого. Рыбаки от лодии кормятся.

— Это верно, — согласился Волчок, довольный, что хоть с отцом Лады разговорился. И, не желая прерывать разговора, повторил несколько раз — Тут ты прав, муже. Кругом прав.

Появилась Лада, держа на плече обруч с сеткой — сак для вылавливания рыбы из еза.

— Пошли, тятя.

— Счас. Так будешь брать лодию? — спросил Ждан Волчка.

— Я подумаю.

— Подумай. Мы к вечеру воротимся. Приходи, когда надумаешь. Я уж более уступать не могу, брат. Лодию изладить— не комара убить, поту много уходит.

И они стали спускаться вниз, к реке, и Волчок, глядя вслед, оценивал девку: «Ничего вроде, но я б ту пышечку взял. Да только у князя свои причуды».

Натянув сапог, он отправился в крепость.

— Ну, сказал? — встретил его вопросом Святополк.

— Не получилось, с отцом она была.

— Эх ты.

— Сам же говорил, на ушко шепнуть надо. Что я, скажу отцу: отвернись, мол, я дочке шепну кое-чего? Так, чего ли?

— Ладно. Пойдешь завтра, может, удастся с ней перемолвиться.

— Как я пойду? И так сегодня всем глаза намозолил. Хорошо, догадался сапог стянуть, ногу, мол, набил. А завтра что скажу? Порты сыму занозу из задницы вынать? Так, что ли?

— Придумай что-нибудь?!

— Что придумывать? Ты князь, ты хозяин города, земли. Пошли дружинников, накинут на девку мешок и привезут в лучшем виде.

— Она что? Рабыня?

Волчок почесал в затылке, сказал раздумчиво:

— Ее отец мне лодию предлагал, может, пойти поторговаться?

— Так чего ж ты морочишь голову? Покупай, конечно.

— Но он за нее две гривны ломит.

— Ну и что? Я дам тебе их.

— Правда, он сбавил полгривны.

— Отдай две, не рядись. Может, опять не удастся с Ладой поговорить, так сыщи причину вернуться.

— Какую причину-то?

— Ну забыл-де весло взять. Вот тебе и причина воротиться завтра.

— Ага. Чем же я в лодии огребаться стану? Ладонью?

— Придумай что другое. Когда он велел за лодией прийти?

— Сегодня вечером, как с еза вернется.

— Вот и ладно. Вот и иди.

Святополк вручил Волчку две серебряные гривны и пообещал:

— Коли все передашь Ладе, как я велел, получишь от меня гривну в награду.

— За гривну я тебе ее сам бы под дуб приволок. Скажи— под какой?

— Я те «приволоку», тронешь хоть пальцем, прибью. Слышишь?

— Уж не в княгини ли ты ее прочишь? А?

— Не твое дело. Ступай. Передашь мое слово, получишь гривну. Не забывай.

Волчок, шагая на окраину города, размышлял: «А ведь и впрямь возьмет да и женится на ней. Вот тебе и княгиня из вчерашней девки. Надо с ней и впрямь как-то помягче, поласковей. А то станет княгиней, все припомнит».

Волчок присел на берегу возле мостков, к которым было привязано несколько лодок. Он помнил, что лодийщик с дочерью отчалили отсюда. Значит, воротиться должны сюда.

Ждал долго. Даже было задремал. И прозевал прибытие хозяев. Очнулся от возгласа:

— Никак, наш покупник. — Это сказал лодийщик, зачаливая лодию.

Волчок вскочил, потянулся со сна, ответил:

— Да вот надумал все же купить. Которую продаешь-то?

— А вон ту, что ближе к берегу. Новенькая. Давай куны, и бери.

— Но сколько окончательно просишь-то?

— Ну, как сказал, полторы гривны. И годи.

А Лада меж тем взяла весло и сак и направилась к дому, оставив отцу мешок с рыбой. Волчок был обескуражен, опять разговор с девкой срывался.

— Что задумался? — спросил Ждан, взвалив на плечо мешок с уловом. — Аль передумал?

— Почему передумал? Вот держи. — Волчок подал лодийщику куны. Тот повеселел. — Надеюсь, сдача-то найдется?

— Найдется, только дома куны-то. Пойдем.

— Зачем мне идти? — смекнул Волчок. — Пришли с дочкой. Я пока отвяжу покупку-то. Да пусть и весло принесет. К чему она это-то унесла?

— Оно старое, мое. Я те новенькое пришлю, прикладистое, — отвечал лодийщик, засовывая куны в карман.

— Ладно. Жду, — сказал Волчок, принимаясь распутывать узел на купленной лодии.

Все шло ладом, и Волчок повеселел. Предстояло наконец остаться с девкой наедине и все передать, как велено князем.

Пока развязывал мудреный узел, она уж пришла с веслом.

— Держи сдачу, — и высыпала в его ладонь куны.

Он не стал пересчитывать, спрятал куны в карман. Сказал:

— Лада, я от князя. Он велел тебе быть под тем дубом. Ну, ты знаешь под каким. — Волчок подмигнул игриво, не заметив даже, как посуровел взгляд девушки.

— Что мне сказать князю? А? Лада?

Девушка швырнула весло, которое ненароком угодило Волчку в лицо. Перед глазами его словно молния сверкнула.

— Да ты что? Ошалела? — вскричал Волчок, хватаясь за правый глаз и ощущая, как быстро взбухает подглазье.

Когда, очухавшись от внезапного удара, смог взглянуть на берег, девки и след простыл. Взглянул уже одним левым оком, правый глаз утонул во взбугрившемся синяке.

«Только такой княгини нам не хватало, — подумал сердито Волчок, отталкиваясь от берега. — Волчица, как есть волчица. Я к ей с добром, а она — веслом. Дура».

Увидев своего посыльного с огромным синяком и единственным зрячим глазом, Святополк не мог удержаться от смеха:

— Ну что?

— Али читать не умеешь? — указал Волчок на свой синяк.

— Так это она, что ли? — удивился Святополк.

— Не дух же святой. Твоя разлюбезная.

— Но ты хоть сказал ей?

— Все как ты велел.

— А она?

— А она веслом меня.

— Не может быть, чтоб Лада…

— Выходит, я сам себя звезданул. Да? — обиделся Волчок. — Тоже выбрал себе Ладу. Зверица, не девка.

— Замолчи, дурак, — посерьезнел сразу князь.

Он понимал, что девушка по-прежнему сердится на него. И никак не мог представить себе ее бьющей веслом человека. Даже налившаяся синевой опухоль под глазом у Волчка не убеждала его. Вернее, убеждала, но в другом: легкомысленный Волчок что-то обидное ляпнул, не могла она ни с того ни с сего ударить. Но все это были лишь догадки, в которые хотелось верить. Верить и любить. Любить даже такую сердитую.

На купеческие караваны, следовавшие по Днепру из Царьграда или, наоборот, в Царьград, охотились не только печенеги, но и свои, русские, разбойники, которые могли не только ограбить беспечного купца, но и живота лишить. Правда, при поимке татя ждала позорная смерть: его или вешали, или отрубали ему голову, причем каждый купец вполне мог это сделать сам, будучи вооруженным саблей или мечом. Однако от этого количество разбойников не убывало.

— Что делать, Анастас? — спросил как-то Владимир своего корсунского поспешителя. — Не далее как вчера моего тиуна[79], везшего из Любеча дань, поймали разбойники. Казну отобрали и донага раздели. Спасибо хоть живым, отпустили.

— Не знаю, что посоветовать, Владимир Святославич. Сдается мне, что при поимке злодеев слишком скор суд творят над ними. Поймали, башку тут же срубили, а ведь у него где-то куны припрятаны. Иди, посля найди их, ничего о них не ведая.

— Вот и я думал. Может, не рубить сразу голову-то, пусть откупается. И скотнице[80] моей прибыток, и ему в радость, живота даруют. А главное, убийством его мы рушим шестую заповедь, гласящую: «Не убий!»

— Тут, пожалуй, ты прав, Владимир Святославич. Но опять задача, как их ловить-то? Не станешь же за каждым злодеем с дружиной бегать.

— А богатыри у меня на что? Блуд эвон каких орлов сыскал. Рагдай десятерых одной рукой валит, а Илья из Мурома любого быка на землю кладет и меч что соломинку ломает. А Алеша Попович, а Андрих Добрянкович? Я уж не говорю о Яне Усмошвеце, чай, сам зрел, как он из печенега при всем честном народе дух выпустил.

— Да. Что и говорить. Мужи славные, но ведь и разбойнички не лыком шиты. Вон про Могуту сказывают, воз вместе с конем переворачивает. Не зря Могутой нарекли.

В долгом разговоре ни тот ни другой не коснулись главного — отчего так много разбойников развелось, уже и в Киеве по ночам стало небезопасно ходить.

А все было просто. Не всякий был способен сразу от Перуна к Христу переметнуться. И от крещения многие бежали в леса, затаивались там, вырубали себе из дерева своего собственного Перуна и поклонялись ему. А чем жить в дебрях-то? Ягодой? Грибами? Вот и выходили такие беглецы на дорогу и подкарауливали богатого путника.

Некоторые из них, особенно щедрые, делились добычей со смердами из окрестных весок, обеспечивая тем самым себе на случай беды укрывателей и поспешителей. Про таких в народе и песни и хвалы сочиняли, награждая достойными прозвищами — Могута, Соловей, Перст Перуна, Золотой Лешак.

Поймать такого Лешака-разбойника было не просто, так как укрывали его не только дебри.

Велел князь Владимир позвать к себе Илью Муромца. Приехал тот на княжий двор на своем вороном коне, повесил на седло меч с палицей, коня привязал к балясине крыльца. Здоров был Илья, плечист, тяжел. Жалобно скрипели под ним ступени дворцового крыльца. Поклонился князю, сидевшему на стольце, с достоинством и уважительно:

— Звал, Владимир Святославич?

— Звал, друже, звал, — отвечал ласково князь, любовно оглядывая богатыря. — Не скучаешь по Мурому, Илья?

— Некогда, князь. С Яном да Алешей все дни рыскаем по южному порубежью, стережемся от поганых. Да чтой-то не наворачиваются.

— На вас навернись, — засмеялся Владимир.

Но Илья даже не улыбнулся, смотрел выжидающе: зачем, мол, зван-то был?

— Я вот зачем звал тебя, Илья. На древлянской дороге, что в Коростень бежит, разбойник объявился по прозвищу Могута. Ни пешему, ни конному прохода нет. Надо бы утихомирить злодея.

— Это можно, — сказал Илья. — Убить прикажешь али как?

— Лучше, конечно, живым, но если станет оружием отбиваться…

— Не станет оружием, — уверенно молвил Илья.

— Почему так думаешь?

— А я ж на него без оружия пойду.

— Как без оружия?

— А так. Коня и оружие во дворе у тебя оставлю. Ты уж скажи конюшим, чтоб покормить не забыли. А мне пусть запрягут в телегу пару любых коней, возчика дадут песенного и полсть или ковер побогаче. Ну и два-три мешка, набитых хотя бы и трухой.

Получив все требуемое, Илья сел на воз, бросил возчику: «Паняй!» — и они оставили княжий двор. Выехав из города, остановились. Илья объяснил возчику, как и что надо делать, сам лег на дно телеги, укрылся с головой ковром. Чтобы не задохнуться под ним, разгреб под собой солому, так что через плетенье внизу видна стала бегущая назад дорога. Приклонив голову к одному из мешков, Илья велел возчику петь, да погромче.

И тот, прокашлявшись, затянул какую-то заунывную песню:

Дорога была тряской, вся исстрочена корнями деревьев, но это не помешало Илье задремать под заунывное пение возчика.

Проснулся он, когда воз неожиданно остановился и пенье прекратилось.

— Стой! — раздался громкий бас. — Что везешь?

— Скору, — отвечал возчик, как его и научил Илья.

Поскольку лежавший под ковром Илья не видел, кто остановил воз, возчик, как и сговаривались, промямлил жалобно:

— Ты б, Могута, отпустил меня за ради Христа.

— Возьму мзду свою и отпущу, — ответил Могута и тяжело соскочил с коня наземь. Подошел к возу. — О-о, у тебя ковёр славный, за него можно гривен пять выручить.

Он взялся за край ковра, и в следующий миг словно железом захлестнуло ему запястье. Перед изумленным Могутой явился Илья и тут же схватил его за вторую руку.

— Милай, — сказал он ласково, — как славно, что ты на ловца сам припожаловал.

У Могуты сила была тоже немеренная, однако Илья живо скрутил его, повязал, приговаривая с родительской лаской:

— Ну зачем ты дергаесся, милай. Сам себя поранить хошь? Не надо, милай. Все ладом, все миром. Ни ты меня, ни я тебя не поувечили. И слава Богу. Едем к великому князю, он шибко соскучил о тебе.

Уложив повязанного Могуту на воз, Илья поймал его коня, подвел, привязал за грядку к возу, из переметной сумы достал калиту, заглянул в нее:

— Ого-о, да у тебя, милай, не мене десяти гривен наберется. Что ж ты на наш-то воз позарился? У нас и добра-то— два мешка с охвостьями. Правда, ковер добрый, тут ты прав, за него бы хорошую цену дали.

Илья заботливо прикрыл ковром Могуту, польстил пленному:

— А силушка у тя есть, не врали людишки-то.

— А ты кто такой? Пошто я не знаю? — спросил угрюмо Могута.

— Я из Мурома, милай. Это далеко отсель.

— А чего сюда явился?

— Великий князь на службу позвал. Тут его шибко поганые тревожат, да вот еще и ты объявился. Вроде христианин, а… живешь по-погански.

— Не крещен я.

— Оттого и маисся, Могута. Ну паняй на Киев, — приказал Илья возчику и уселся на телегу.

Они долго ехали молча, опять телега прыгала на кореньях и ухала в ямины. Наконец Могута спросил:

— Поди, князь-то мне уж и петлю изладил?

— Э-э, милай, у князя помимо тебя забот выше головы. Сам я зла тебе не желаю и вот что скажу: повинись перед князем-то, попросись под крест, у него сердце отходчивое, глядишь, живот тебе сохранит.

— Спасибо за совет, — сказал Могута ворчливо.

Но Илья не серчал на разбойника, напротив, сочувствовал.

И когда въехал в княжий двор и поднялся Илья в гридницу, где князь уже пировал с вятшими людьми, он и доложил как-то сочувственно:

— Привез сердешного.

— Кого? — вскинул брови Владимир.

— Ну кого? Кого просил ты, Могуту.

— Живого?

— А то. Я, чай, не злодей.

— Эй, други, — воззвал к застолью князь. — Илья разбойника Могуту приволок. Идемте глянем на злодея.

Зашумели, загалдели вятшие, вылезая из-за стола:

— Сколь веревочка ни вейся…

— В петлю его, да и вся недолга.

— А я б под меч его, чтоб кровушкой побрызгал.

Высыпали во двор, обступили телегу, говорили недоброе:

— У-у, злыдень.

— Душегуб проклятый.

— Попался окаянный.

Однако великий князь подошел к Могуте, посмотрел внимательно в глаза ему, спросил негромко:

— Что, орел, не сладко в путах-то?

— Да где уж, — отвечал Могута.

— Илья, развяжи его, — велел Владимир.

— Тут вот его калита с кунами, — сказал Илья, подавая князю добычу.

Князь заглянул в калиту, сказал даже вроде с облегчением:

— Ты глянь, ему, пожалуй, и на виру[81] хватит, откупиться.

Илья, развязывая Могуту, тихо говорил ему:

— Слышь, что князь молвил? Кайся, дурак.

Могута, оказавшись свободным, опустился у телеги на колени:

— Прости, князь. Вели крестить меня, дабы я смог отмолить грехи свои.

— Анастас, — тут же позвал Владимир Святославич корсунянина, — Немедля веди его к митрополиту Леону, пусть свершит над ним таинство крещения и сразу же наложит епитимью.

И когда Могута поплелся за Анастасом с княжеского двора, тысяцкий Путята сказал с сомненьем:

— А не утечет?

— Не утечет, — отвечал с уверенностью князь. — Он под крест попросился. Бог не позволит ему утечь.

И в самом деле, Могута дошел до митрополичьих покоев, крестился там, принял как должное епитимью и замаливал свои грехи столь старательно, что на лбу синяки набил.

Обрадованный счастливым исходом дела с Могутой, великий князь повелел, ловя разбойников, живота не отнимать, а накладывать виру в сорок гривен. Однако такое повеление разбою не убавило, а, наоборот, увеличило настолько, что к князю пришел сам митрополит.

— Сын мой, не вели убивцев миловать.

— Но ведь шестая заповедь гласит, святый отче…

— Знаю. Но убивец сам рушит ее и должен отвечать пред миром. Вспомни закон Моисеев — око за око, зуб за зуб.

Нет, не мог Владимир Святославич противиться высшему на Руси иерарху. С неохотой, но повелел по всем городам и весям разбойников, уличенных в смертоубийствах, также предавать принародно смерти, чтобы другие, видя конец столь бесславный, не захотели ступить на путь этот скользкий и пагубный.

Жито на поле Ждана уродилось славное. С нежностью поглаживал он наливавшиеся колосья, со смаком хлопая ладонью жену по толстому заду:

— Эх, мать, не зазря мы с тобой на пашне пыхтели, глянь-ко, как наливается.

— Радуесся, а кого благодарить надо, забываешь, — отвечала жена, наливая мужу квасу из туеса.

— Как забываю? Помню я о Волосе.

— Вот и поблагодарил бы, чай, язык не отсохнет.

И Ждан падал на колени, держа в руке кружку с квасом, бормотал истово:

— Волос, Волос, ты велик. Ты поил нас, кормил, пошли и теперь нам изобилие, наполни гумна наши, как наполнена эта чаша. А мы тебе на бороду завьем колосья с золотом, польем медами ярыми, водою ключевой.

— Ну, а ты чего раззявилась, — сердился Ждан на жену. — Стоишь чучелом. Проси у Макоши урожаю богатого.

И падала на колени женушка и молила Макошь:

— Макошь, Макошь — мать урожая, вырасти нам жито по маковку, чтобы сыты были мы, чтобы славили тебя, твою доброту, твою щедроту, чтобы с Лелем веселилися, чтобы с Ладой богатилися.

Много богов у дреговичей, никого из них забывать нельзя, просить надо каждого, а то и дарить чем-нибудь. Строго блюсти все обычаи дедовские, и будет тогда изобилие. Эвон Лютый, напуганный в прошлую весну вепрем, не пошел ныне с женой на пашню жито загущать — и пожалуйста, не жито, а горе, колосок от колоска на три скачка.

На жатву лодийщик привез все свое семейство, никого не оставив дома. Понимал, что чем быстрее уберет, тем меньше потерь зерна будет. Затяни с уборкой, зерно поосыплется или, того хуже, дожди прибьют, никакой овин не высушит.

Четыре серпа назубрил Ждан перед жатвой. Три предназначались взрослым — ему, жене и Ладе, четвертый вручил Непросе. И даже сопливую Нетребу без работы не оставил, велел поясье для снопов завивать.

— Кака она работница, — вступилась было за дите мать.

Ждан окрысился на жену:

— Ложку держит с кашей, — значит, работница.

Но прежде чем дать серп Непросе, объяснил, как им жать надо:

— Вот так левой рукой имаешь пучок, заводишь за него серп, потом пучок этот наклоняешь вперед. Вот. И серпом срезаешь. Поняла?

— Поняла.

— Попробуй.

Непроса ухватила ручонкой пучок стеблей, завела серп, потянула на себя его.

— Стой, стой, — остановил Ждан дочку. — Я же велел наклонять вперед пучок-от. А так ежели будешь, серп-от по руке и жиганет.

Срезала Непроса первую жменю стеблей, отец похвалил:

— Молодец. И положи ее слева. Вот так. Чтоб потом в сноп было легче сбирать. И не спеши, за нами не гонись.

Начали в четыре серпа, Ждан радовался, но недолго. Вдруг взвыла Непроса, жиганула-таки себе левую руку серпом. Полоснула едва не до кости. Мать, кинув свой серп, бросилась к дочке. Долго не могла кровь унять, бегала в лес, искала паутину, приложить к ране, рвала исподницу[82], заматывала руку.

Ждан злился молча: выгадал, называется, вместо четырех два серпа работали — его и Ладин.

— Ты-то хоть не обрежься, — косился на Ладу, шедшую рядом.

— Не бойся, тятя, — отвечала Лада.

За кого, за кого, а за Ладу он был спокоен. И несмотря на то что родилась она не очень-то желанная, полюбил ее Ждан за жадность к работе, от него унаследованную. Трезвый любовь свою в душе таил, а выпивши, ласково прижимал к себе ее русую головушку, приговаривая нежно:

— Вот только ты и надежа моя, Лада. Эх, кабы ты парнем была. Эх…

Управившись с Непросой, вернулась на полосу и взяла свой серп хозяйка. Мужу выговорила:

— Надо бы ее с Нетребой на поясье посадить. А теперь с месяц будет руку нянчить, пока заживет.

Ждан отмалчивался, сам понимал свою вину, однако, когда жена уж умолкла и прошло много времени в молчаливой работе, лишь серпы вжикали, рассекая жесткую солому, молвил, ни к кому не обращаясь:

— Эх, бабье и есть бабье. Ничего-то путем не могут.

До обеда жали втроем. Отобедав квасом с хлебом, передохнули малость и вернулись на полосу. Только теперь жали опять Ждан с дочкой, жена начала вязать снопы поясьями, заготовленными Нетребой.

Когда солнце покатилось на закат. Ждан повелел:

— Все. На сегодня довольно, завтра продолжим. Довязываем снопы — и домой.

— Снопы оставим здесь? — спросила жена. — Или повезем?

— Повезем в овин. Ночью могут туры или вепри раскидать за милую душу.

Пока довязывали, пока грузили снопы на телегу, уже и смерклось.

На воз посадили только младших, Нетребу с Непросой, остальные шли пешком, а на подъемах даже подсобляли коню тянуть воз.

В овин снопы перетаскивали уже ночью. И так пять дней трудилась в поле семья лодийщика. Дожиная последнюю полосу, оставил Ждан добрый куст несжатого хлеба. И, как обещал, завил его в косу, взбрызнул квасом:

— Вот тебе, Волос, как обещано, на бороду.

Жена не преминула укорить:

— Обещал-то медами ярыми, а откупился квасом.

— Где ж я меду возьму, я, чай, не бортник. А обещал словца красного ради. Он на меня не обидится.

В последний день воротились еще засветло. Хозяйка отправилась в избу ужин готовить, Лада баню топить, а сам Ждан развешивать на вешала последние снопы под крышей овина. Закончив, затих Ждан, прислушался, не даст ли какой знак овинник, потом пал на колени, стал упрашивать его — хозяина:

— Овинник, овинник, суши снопы, чтобы молотились чисто до зернышка, в полову не пускали ни ядрышка ни сухого, ни толстого, ни сладкого, ни горького. А мы тебя за то будем славить, а в братчине добром поминати и чашу поднимати, за овинника пити.

Не дождались бани самые малые Непроса с Нетребой, уснули на печке, куда забрались сразу по возвращении с поля.

На первый пар, на самый жар, отправился хозяин с хозяйкой, крохотный жировичок освещал черную закопченную баню. С самого порога надо было как-то ублажить банника — хозяина этакой благодати. Ждан забормотал, просьбу-молитву:

— Банник, банник, погрей наши косточки, помой наши спинушки, прочеши наши головушки. Будет тебе квас, не серчай на нас.

Знал лодийщик, кого и когда просить надо, никого не забывал, оттого, видно, удачлив был во всем (тьфу, тьфу, чтоб не сглазить), и допрежь, скажем, тополь для лодийки свалить, непременно лесовика упрашивал не сердиться, оттого и лодии у него выходили ладные. Для жита доброго уговаривал то Волоса. то Ярияу, и они не оставляли Ждана своими милостями. И вот банник так славно косточки разогрел; и спину попарил. После таких трудов самое милое дело у банника погостить.

Теперь, когда снопы сохли в овине, самое время бы лодийщику передохнуть, да где там, топор за опояску и в лес — тополя валить, для будущих лодий болваны заготавливать.

Весь вересень и грудень[83] в лесу пробыл. Дождило часто. Но он уж не боялся, залезал в шалаш, отсиживался, радовался: «Слава Богу, жито в овине». Домой изредка наведывался хлеба взять, у банника погостить — и опять в лес. Тяжело в лесу было с болванами-то вожжаться, кряхтел над ними Ждан, ворочал их, вздыхая: «Эх, кабы сын был, поспешитель-то, насколько легше было б…» К концу грудня нет-нет да уж с неба и крупка стала сыпать. Пора было и о молотьбе подумать.

Воротившись домой, перво-наперво Ждан проверил цепы, устройство коих хоть и немудреное — держало длинное и било покороче, связанные кожаным приузом, — но должны быть надежно слажены. Ежели на которых приузы поистрепались, заменить на новые надо, а то во время молотьбы, как на грех, оторвется било, хорошо, если в сторону отлетит, а то ведь в кого и попасть и убить может.

А то треснет самого молотильщика по потылице — тоже не сладко будет, может весь разум отшибить. Цепов у Ждана с десяток висит в овине, хотя молотить, конечно, одним будет, ну если жена изредка подсобит — второй возьмет. Да и не бабье это дело — цеп. Махнет десяток-другой разов — да и все, скисла. Цеп — дело мужское, не зря ж в народе молвится: не шуба мужика греет, а цеп.

Гумно у Ждана сразу за овином, и ежели у большинства соседей оно открытое, хотя и с очищенной «ладонью», то у Ждана над гумном навес, соломой крытый, как у доброго хозяина. На таком гумне можно и в непогодь молотить.

Поднялись чуть свет. Хозяйка с дочкой натаскали из овина снопов, развязали, расстелили по «ладони» колосок к колоску, позвали Ждана. Тот снял с вешала цеп, кивнул своим: делайте, мол, по-моему — и встал на колени. Опустились и женщины. Молотьба — дело наиважнючее, гуменника умолить надо.

— …Гуменнику поклонимся, — гундосит Ждан и кланяется, а за ним и бабы его, — ядреному помолимся. Пусть цепы молотят без устали, чтоб наше обилие не скудело, не таяло. Помоги нам, гуменник, а уж мы тебя ублажим, первым блином одолжим.

После просьбы-молитвы к хозяину гумна поднялся Ждан, поплевал в ладони, взялся за держало цепа, проговорил:

— Ну, бабы…

Это был сигнал для всех убираться подале, чтоб под било не угодить. Молотильщику не время осматриваться: кого б не зацепить, у него одна забота бить — поточнее. А уж если кто подвернется, пусть на себя пеняет: не лезь под цеп, он безглазый. Всем ведомо, что попасть на молотьбе под било — верная смерть. Ан нет, кажин год то в одной, то в другой веске хоронят любопытного. Но никогда в смерти той не винят молотильщика, но лишь покойного: сам виноват, себе била выпросил.

Взмывает со свистом било под крышу, резко падает на «ладонь», бьет, лущит сухие колосья, выбивая драгоценное зерно. Ждан только «хекает» во время удара, глядит на колосья с прищуром, чтоб глаза не засорить, радуясь: «Молодцы бабенки мои, славно уложили, соломка целой будет, на крышу пойдет».

А бабы меж тем в овине снимают с вешал снопы, развязывают перевясла, готовя все к очередному заходу. Глухие удары доносятся до них, молотьба идет. Хозяйка выглянула, сказала со вздохом:

— Уж и безрукавку скинул, в одной сорочке остался.

— Не застудился бы, — беспокоится Лада.

— Не застудится, цеп пуще огня греет.

Но вот удары стихли, в овин заглянул Ждан, мокрый как мышь, с шубейкой на одном плече, выдохнул одно слово:

— Сметайте, — и пошел в избу.

— Квас на загнетке, — крикнула ему вслед жена.

Ждан отмахнулся усталой рукой: знаю, мол. Женщины побежали на гумно оттаскивать солому, сметать вымолоченное зерно и ссыпать в мешок.

Ждан шагнул в избу, с улицы почти ничего не видно в избе: много ль свету через бычий пузырь. Непроса сказала с печи:

— Держи, тять.

— Что это?.

— Убрус[84].

— А-а, — схватил мягкий убрус, отер лицо, шею. Сбросил шубу. Прошел в куть, сел на лавку. Освоившись в избяном полумраке, узрел наконец горшок на загнетке. Вспомнил о квасе. Пил теплый, хотя очень хотелось холодненького, но знал — нельзя с жару холодного. Эвон в веске Дупляной мужик в покос упарился, выпил воды ледяной, а к жнивью уж и помер.

Ждан стащил мокрую сорочку, повесил на веревку у чела печи, пусть сохнет. Сам сел тут же. Медленно остывая, обсыхал.

Потом пришла жена.

— Расстелили? — спросил Ждан.

— Расстелили. Да погодь ты. Надень вот сухую сорочку, пока та высохнет.

Надел сорочку жесткую, домотканую, накинул шубейку, вышел. И вскоре опять послышались глухие удары цепа.

Три дня молотили — от света до темна, три мешка уж намолотили, рассчитывали еще на столько же. Ан на четвертый день, как раз пред обедом, худо вдруг Ладе стало, мешок с зерном приподняла, охнула и присела тут же.

— Что с тобой, Ладушка? — кинулась мать.

— Худо мне: голова кружится и чтой-то тошнит шибко.

— Что-о? — насторожилась мать. — Уж не затяжелела ли? Когда кровела?

— Да уж месяца с три-четыре тому, — сквозь зубы отвечала Лада.

— Батюшки светы, — всплеснула мать горестно руками. — И с кем же ты удосужилась?

— Не с волком же, — морщась от тошноты, неожиданно окрысилась дочь.

На мать можно окрыситься, она все стерпит, а вот на отца… Тот, узнав о случившемся, подступил грозой неумолимой.

— И когда ж это ты попортилась, сучка? А?

— На Купалу, — прошептала бледная Лада.

— Так вот, не женившись, не окрутившись, по-собачьи. Да?

— Окрутились мы.

— Где?

— Под дубом. Под тем самым, где и вы с мамой.

— Так где ж он, окрученный-то? А? Девку спортил и бежать.

Молчала Лада, не могла же она признаться, что сама сбежала, а не жених. А отец уже приставал чуть не с ножом к горлу:

— Кто он? Говори, свиная дочь. Я его живо разыщу, я ему ребра-то билом пересчитаю.

— Не надо, тятя, — просила Лада. — Я сама, я сама виновата.

— Говори, как его звать? Откуда он?

— Сказывал, с Погоста, — отвечала Лада, хотя знала точно, откуда он, ее купальский возлюбленный, и имя его настоящее знала, но вслух произнести боялась.

— Я спрашиваю, как его звать? — не отставал отец.

— Василий.

— Василий, говоришь. Ну хорошо, ну хорошо, — грозился Ждан. — Я его, сукина сына, на веревочке приволоку. Он у меня не отвертится — кобель.

Последние снопы Ждан обмолачивал с остервенением, умудрился в три дня два била оторвать. Одно самого по загривку ощеучило, ничего, сдюжил. Взял другой цеп, запасной. Торопился, себя не щадя. После молотьбы мылся в бане, забыл и с банником перемолвиться, чего никогда с ним не случалось.

Утром, перекусив наскоро, вывел коня, сел верхом и уехал.

— Думаешь, куда его понесло? — спросила Ладу мать.

— Куда?

— В Погост, твоего Василия искать.

— С ума сошел.

Уж Лада-то знала, что никакого Василия там нет, что этот брехун, назвавший себя таким именем, тут недалече, за стенами крепостными. А впрочем, вдруг в Погосте другой Василий сыщется, а отец налетит на него? Что будет тогда?

И весь день металась Лада в тревоге, боясь, не приволок бы отец к ней человека невинного по имени Василий. Вот позор-то! Хоть топись в Припяти. А что? Оно и не долго. Вода сейчас ледяная, только сигани в нее, мигом скрутит, утянет.

Так и решила. Если отец приволокет кого, тут же бросится в реку. Даже сестренок приласкала напоследок, к матери раза два прижалась нежно, как бы прощаясь.

— Ты чего? — удивлялась мать.

— Я так, мама. Прости.

— Чего уж теперь, — успокаивала мать, не догадываясь, что дочь «прости» последнее говорит, к концу готовится.

Отец приехал уже затемно, до Погоста путь не близок. Вошел промерзший, продутый. Сказал, сбрасывая шубу:

— Обманул тебя твой окрученный, Ладка. Никакого Василия в Погосте отродясь не бывало.

У Лады словно камень с души свалился, даже заплакала от облегчения. Но отец слезы ее по-своему понял.

— Не плачь, Лада, — погладил по плечу. — Я этого сукина сына из-под земли достану.

Жалко было Ждану дочь свою, любимицу, до боли сердечной жалко. Кто ж ее теперь возьмет, порченую-то? Разве что какой вдовец или старик. А на молодого мужа нечего и рассчитывать. Ах, опять все не в дугу пошло. Ведь Ждан, потеряв надежду дождаться от жены поспеши-теля, втайне надеялся в зятья заполучить хорошего мужика, обучить его делу лодийному. Вдвоем-то как было бы славно и топором махать, и жито молотить. А теперь все рухнуло. Ах, Лада, Лада, и все-то у тебя неладно.

— Ничего, ничего, доченька. Я его сыщу. Слышь, непременно сыщу. Я ему женилку-то обрежу.

И чем более грозил отец «подлому Василию», тем более утверждалась Лада в мысли, что никогда никому даже под пыткой не откроет имени отца своего будущего дитяти. Никогда.

Из Новгорода в Киев пришла грамота от Добрыни, в которой стрый сообщал, что женит Вышеслава и не худо бы было отцу на свадьбу сына пожаловать. Через день из Турова от княгини Арлогии точно такое же сообщение, что-де женит она Святополка на польской княжне и хотела бы, чтоб отец приехал и благословил молодых.

— Они что, сговорились там? — проворчал Владимир Святославич, поставленный в затруднение. — Как же могу я разом в двух местах быть?

— Езжай в Туров, Владимир, — посоветовала великая княгиня Анна.

— Почему именно в Туров, родной-то сын в Новгороде?

— Вот потому самому. Святополк — сирота, его грех обижать. А у Вышеслава родной человек рядом — Добрыня, он и благословит.

— А ведь ты права, княгиня, — согласился Владимир, после крещения вдруг начавший опасаться самого слова «грех» более, чем сабли печенежской. — Поеду в Туров.

Приготовлены были подарки молодым. Жениху воинские доспехи: бахтерец, шитый из мягкого черного бархата с золочеными, сияющими пластинами, меч с изукрашенной рукоятью и голубоватым лезвием, привезенный из Византии, и остроконечный шлем с бармицами. Князь знал: для настоящего мужчины нет лучшего подарка. Поэтому и в Новгород Вышеславу отправил такой же набор, присовокупив к нему еще кинжал касожский, привезенный когда-то еще Святославом из похода. Как же, чай, сын-то родной, а кинжал этот будет ему вроде дедова благословения.

Ну а невестам сама великая княгиня подарки готовила, каждой по жемчужному ожерелью, браслеты золотые, броши и конечно же паволоки шелковые для шитья платьев и сорочек. К ним еще были приложены аксамитовые[85] сумки затяжные, в которые было положено по сто золотых. Это были царские подарки. Великая княгиня щедростью и благожелательством не уступала своему мужу.

Туров, получивший свое имя от первого варяжского князя Тура, правившего здесь когда-то, стоял на берегу широкой Припяти. В окрестных лесах было обилие зверья, потому варяг и получил свое прозвище Тур, а именно за то, что один мог справиться с этим диким быком. В реке было довольно рыбы, а деревянный княжеский дворец отстоял от реки едва ли шагов на сто.

Что не понравилось князю Владимиру в Турове, так это то, что все еще стоял на площади Перун. Правда, был он неухожен: зарос бурьяном, но все-таки стоял. Свое неудовольствие князь высказал Святополку наедине, чтобы не ронять его чести перед посторонними:

— Что ж это ты? Крещеный, а у тебя идол на площади торчит? Разве не знаешь, что я велел их везде иссечь?

— Знаю, отец. Но приехал я сюда малым, кто бы меня послушал. Да и для народа окрестного Перун — главное божество, не хочется свару затевать.

— Э-э, коли этак будем думать, то и за двести лет не окрестим. Перво-наперво надо храм ставить. Вот где венчаться станешь? Под елкой?

Святополк мялся, опуская очи долу, не оттого, что стыдился, а чтобы князь не прочел в его глазах глухой неприязни. С того времени, как он узнал, что его родной отец Ярополк был убит по приказу Владимира, стала копиться в душе его ненависть к стрыю. Он никогда не знал отца, так как родился после его гибели, но по рассказам матери создал себе образ ласкового, доброжелательного родителя. И всегда занозой в сердце саднило горькое: «Вот был бы жив отец…» Иногда ему хотелось отомстить за отца Владимиру, и он даже лелеял в уме мечты, как это лучше сделать. Но мечты оставались мечтами, а скрытая ненависть, словно ржавчина железо, съедала душу. А когда мать же сообщила ему, что Владимир рожден рабыней, Святополк утвердился в мысли, что стрый не по праву занял великокняжеский стол. Юноше нелегко было носить это в себе, скрывая от окружающих.

Когда прибыл из Польши большой обоз невесты, Святополк наблюдал за выгрузкой его из окна своей светелки. Ах, как хотелось ему, чтоб хоть чем-то напомнила эта польская княжна потерянную Ладу, ту, которую он полюбил искренне и не мог выбросить из сердца и памяти своей. Из-за чего тогда она осерчала? Из-за того ли, что он назвался не Святополком, но Василием? Но ведь он же не обманывал. А она осердилась из-за обмана, да еще крест его увидела… Эх, Лада, Лада, да лучше сказала бы: сними крест, раз любишь меня. И он бы снял, ни на мгновение бы не поколебался. В глубине души он понимал, что Лада рассердилась не только из-за обмана, а испугалась вдруг открывшейся пропасти, разделявшей их: она девчонка из мизинных, а он наместник, князь.

Из крытой повозки явилась наконец невеста, поддерживаемая кем-то из слуг. Белокурая, гордая. Увы, ничем Святополку Ладу не напомнила, от нее веяло холодом и неутолимой спесью. Невольно вспомнилось Святополку присловье народное: «Спесь пучит…» И с этой спесивой ему жить? Ну почему бы ему было не взять в жены Ладу? Зачем он затаился тогда, не открылся во всем матери? Не заставил ее признать Ладу его женой? Конечно, Лада язычница, но надо было постараться уговорить ее принять христианство. Почему он даже не подумал об этом? О том, чтоб самому воротиться ради нее в язычество, подумал, а о том, чтоб окрестить ее, — нет. Почему?

В большой свите невесты, прибывшей с ней в Туров, первым лицом был епископ Рейнберн. Он никак не ожидал, что здесь, в Турове, лицом к лицу столкнется с самим великим князем Руси Владимиром Святославичем.

— О-о, какое это счастье видеть великого князя! Какая это честь! — воскликнул Рейнберн при встрече с Владимиром.

Но льстивые речи не могли обмануть князя, он всему знал истинную цену. Лесть настораживала его, а главное, портила настроение. Он сдержанно приветствовал епископа.

Рейнберн оказался предусмотрительнее русских, он привез с собой походную церковь, представлявшую собой шатер со складным налоем, Библию, семь икон и запас свечей. И когда все это было установлено в течение полудня рядом с дворцом, Владимир встревожился и, уведя Анастаса к реке, спросил его:

— Что делать? Они хотят венчать молодых по римскому закону, не по греческому?

— А что ж такого? Тоже ведь христиане.

— Ты забыл, что нам писал патриарх византийский еще при митрополите Михаиле?

— Помню. Писал, что римская вера не добра есть, понеже они зло исповедуют о Духе Святом.

— Ну-ну, — подстегнул Владимир, — еще что?

— Ну, хлеб пресный освящают, а не кислый, папу своего без греха считают, богоявленье и крестное хождение отставили.

— И все?

— И все.

— А что в конце грамоты было? Забыл? А я помню: «Сего ради не приобщайтесь зловерию и учению их, и от переписки с ними уклоняться должны». А мы?

— Что «мы»?

— А мы разве уклоняемся? Свой родной корень по их уставу венчать сбираемся.

— А что делать? Хочешь, князь, я потом обвенчаю их по православному уставу?

— А где? Под елкой? Храма-то нет. Я уже Арлогии попенял за это. Ладно, Святополк молод, глуп, но она-то бывшая монашка византийская, она-то должна была озаботиться постройкой храма.

— Женщина, — пожал плечами Анастас, — что с нее взять?

— Послушай, Анастас, а не может так случиться, что ныне по римской вере обвенчают князя, а завтра и удел туровский присовокупят к римскому вероисповеданию, а то и к Польше?

— Все может быть, Владимир Святославич. Я б тебе посоветовал иметь в Турове верного человека.

— Подсыла?

— Ну да. С длинными ушами, с замкнутыми устами.

— Это добрая мысль, Анастас. И еще, не уеду отсюда, пока не срублю церковь. А ты окрестишь местных жителей.

— Но у меня нет с собой крестов.

— Я сегодня же снаряжу поспешного гонца в Киев к митрополиту. Пока мы гуляем свадьбу, он обернется. Будут тебе кресты.

— Коли так, проси у митрополита Леона и двух-трех поспешителей из священников. И пусть кого-то из них рукоположит в туровский храм. Да чтоб стойкого христианина. Тут под боком епископ этот обретается, есть кому воду мутить.

— Я надеюсь, епископ уедет после свадьбы.

— Вряд ли. Болеслав его к дочери приставил, чтобы в вере своей держать.

Еще шло приготовление к свадьбе, варились меды, готовились закуски и угощения, а уж по велению князя Владимира застучали топоры на площади Турова. На постройку храма пущены были бревна, заготовленные для ограждения города.

— Ничего. Для стен и сырье годится, — сказал Владимир и отправил в лес целый гурт смердов рубить сосны для заплота. — А эти, подсохшие, на храм пойдут.

Владимир Святославич сам чертил на земле детали храма, втолковывая плотникам, как и где вырубать, где связывать в лапу, где в шип. Плотники меж собой дивились: «Все знает князь. Смысленый».

Даже когда начались свадебные торжества, работа на площади не прекращалась. От зари до зари стучали топоры.

Владимир, стоя рядом с Арлогией, по древнему русскому праву считавшейся его женой, благословил молодых. И во время венчания они стояли рядом, и Владимир поймал себя на мысли, что эта одинокая, все еще красивая женщина приятна ему. И стало нестерпимо жалко ее, и он осторожно взял ее руку, пожал и шепнул на ухо взволнованно и искренне:

— Ты прости меня ради Бога, Арлогия.

— Бог простит, — ответила княгиня, но столь тихо, что он догадался об ответе лишь по движению ее губ.

И на свадебном пиру они, как родители жениха, сидели рядом. И Владимиру хотелось говорить ей что-то приятное.

— Красивая пара, — кивал он на молодых. — Дай Бог, чтоб они были счастливы.

— Дай Бог, дай Бог, — отвечала Арлогия, счастливо улыбаясь.

И когда подпившие гости заговорили, зашумели за столом каждый о своем, Владимир спросил Арлогию:

— А ты помнишь отца моего?

— Святослава-то? А как же, будто вчера все было.

Он видел, что ей приятно это воспоминание, и спросил:

— А как это было? Как ты увидела его впервые?

— Ну, его воины схватили меня в монастыре, засунули в мешок.

— В мешок? — удивился Владимир.

— Ну да, в мешок. Я тогда легче комара была. Привезли к Святославу, вытряхнули из мешка, бери, князь, себе красивую наложницу. А он здоровенный такой, лицо широкое, красное, голова обрита, лишь оселедец оставлен на макушке, в ухе серьга золотая. Как глянул на меня, у меня душа в пятки. И говорит: «Нет, это будет невеста сыну моему». И поручил меня кормильцу Асмуду везти в Русь, и чтоб ни один волос не упал с моей головы. Вот так я впервые увидела твоего отца.

— Да-а, — вздохнул Владимир. — А я его плохо помню, мал был, когда он меня со стрыем в Новгород отправил. Славный был воин отец, а вот миротворец — никакой. С греками дружить надо, не воевать. А ныне тем более — мы одной веры с ними.

На второй день во время пира Рейнберн, приблизясь к Владимиру, сказал:

— Ныне у нас великий праздник, князь. Может, ради этого стоит дать плотникам отдых. А то стучат топорами, сквернословят.

— Спасибо, что напомнил, святой отец, — отвечал Владимир и тут же распорядился доставить плотникам со стола свадебного и еды вдоволь, и медов три корчаги. Вскоре и сам туда пожаловал, дотошно осмотрел сделанное и сказал плотникам:

— Чрева ваши во все дни ублажены будут, ублажьте и вы меня, мужики.

— Чем нам ублажить тебя, сказывай, светлый князь.

— Не срамословьте. Чай, Божий храм строите, да и на свадьбе ушей вон сколько.

— Прости нас, Владимир Святославич.

— Бог простит, мужики, и я прощаю.

— Все, отныне скорее языки себе отрубим, чем забранимся.

— Вот и славно. Поспешайте с рубкой. Чем скорее срубите и на мох поставите, тем выше плата будет. Трудитесь.

За всю свадьбу жених с невестой едва ли парой слов перемолвились, хотя под венцом венчавшему епископу говорили, как и положено: беру-де в жены (в мужья) добровольно и по любви и верен буду ей (ему) до скончания живота.

Какая уж тут любовь, впервые друг друга увидели, но обычай рушить нельзя: «по любви», и аминь.

За столом торжественным хотя и сидели рядом, друг на друга и не взглядывали. И поцелуи их, требуемые застольем, были холодны как лед.

Святополку невольно вспоминались горячие и желанные уста Лады. Ядвигу сковывали чужие бесцеремонные взоры, устремленные на них, хотя, конечно, жених ей нравился. Строен, высок, и уж усики топорщиться начали. Одно плохо — какой-то бесстрастный, с холодком.

А когда, увели их в отведенную для них опочивальню и оставили одних при тусклом свете единственной свечи, они сели в разных концах горницы. Ядвига на лавку у самой двери, словно гостья, заскочившая ненадолго. Святополк сел на ложе, вытянул ноги, как бы предлагая жене снять с него сапоги. Знал — так положено. Долго молчали оба, не зная, о чем и как заговорить.

— Ну? — молвил наконец Святополк, шевельнув ногой.

— Чего «ну»? — спросила Ядвига.

— Пора, наверно, ложиться.

— Ложись. Я тебе не мешаю.

— Но ты б сняла хоть один сапог-то.

— Что я тебе, рабыня, что ли?

— Так, говорят, положено.

— Это у вас, а у нас нет.

Так состоялся между ними самый обстоятельный разговор со времени знакомства. Делать нечего, Святополк сам стащил с себя сапоги, сбросил кафтан, но на этом и закончил свое разоблачение. Так в портах и лег поверх одеяла. Ядвига, не двигаясь, сидела у двери. Вначале думала, что муж, сгорая от нетерпения, схватит и на руках понесет ее на ложе, а она будет упираться ему в грудь и вырываться. А он лег и молчит. Хоть бы позвал уж.

— Потуши свечу, — сказал Святополк.

— Тебе надо, ты и туши.

Святополк встал и, прошлепав босыми ногами к столу, загасил свечу. И опять — шлеп-шлеп — направился к ложу. А она ждала: уж в темноте-то обязательно к ней подойдет. Не подошел. Улегся опять на скрипучее ложе и затих. И это называется любящий муж!

Сидела-сидела Ядвига и уж мерзнуть начала и вдруг услышала храп с ложа. Вот те раз. Уснул, негодяй! Послушала, послушала бедная жена и сама спать захотела. Тихонько разулась, сняла платье с великим трудом. На цыпочках прошла к ложу. Прокралась по стенке на свое место, залезла под одеяло. А он все храпел, лежа поверх одеяла.

Постепенно стихли пьяные крики шумевшего внизу свадебного застолья. Где-то скрипели половицы, ступеньки в переходах, гости расползались по своим светелкам и клетям спать укладываться. Уже орали в городе первые петухи. Наконец затих дворец и двор. Уснули все. Заснула и обиженная, оскорбленная Ядвига.

Проснулась от бесцеремонно ощупывавших ее рук, искавших нижний край ночной сорочки. В первое мгновение хотела оттолкнуть, возмутиться, но, вспомнив, что она уже законная жена, смирилась. Пусть его делает, что положено настоящему мужу. Оттолкни, еще, чего доброго, уйдет. А Святополк, посапывая, молча срывал с нее одежды, в грубом нетерпении раздвигал ноги.

И чему положено вершиться в первую брачную ночь между молодыми, вершилось меж ними на рассвете под ор третьих петухов.

С церковью плотники в две недели управились и даже окосячили двери, окна в храме. За это время приехали из Киева священники, привезли иконы, ризы, свечи, кресты и все атрибуты, необходимые для службы. Рукоположен был митрополитом в новую церковь епископ Фома, попик небольшого росточка, но с большим самомнением о собственной значительности.

Началось крещение жителей Турова, однако многие, приверженные Сварогу и Перуну, сбежали в леса. Не обошлось и здесь без принуждения, дружинники подгоняли плетками людей к церкви, что очень не нравилось Святополку.

— Зачем так-то? — спрашивал он князя Владимира. — Сам же сказал, уговаривать надо.

— Я спешу, сынок. А Бог велит дураков поваля кормить. Что с них возьмешь? Приобщатся, поумнеют, простят.

Сколь ни вглядывался Святополк в лица девушек, пригоняемых к церкви, так и не увидел среди них Ладу. «Неужто в лес сбежала?»

Окончив дела и наказав Святополку выделить десятину на содержание церкви, Владимир Святославич отправился домой, в Киев. Перед отъездом, прощаясь с Арлогией, попросил ее:

— Ты в христианской вере от рождения, проследи, чтоб Святополк не забывал о церкви, о ее содержании.

— Не беспокойся, Владимир Святославич, за этим я присмотрю.

Когда уж изрядно отъехали от Турова, где-то уже у Погоста, Анастас, ехавший рядом с князем, спохватился:

— Эх, как же мы забыли-то.

— Что?

— Ну оставить соглядатая-то, подсыла.

— Нет, не забыли, — усмехнулся князь. — Я оставил своего человека.

— Кого?

— Кого надо, того и оставил, Анастас.

— Ну кого все-таки? — не отставал грек.

— Я сказал: своего человека. И этого довольно, — холодно отрезал князь и подхлестнул коня, опережая своего милостника.

Анастас понял и не стал догонять князя, а поехал сзади, почти с дружинниками. А по долгом размышлении и оправдал своего высокого покровителя: «Он прав, что не хочет называть имя подсыла. Знать его должен только он. Мудрое решение».

Ждан дождался…

В месяц сухой[86] Ждан уже отставал от своего лодийного дела, готовясь к пахоте. Проверял, поправлял сохи, усиленно подкармливал коня да и сам старался сил поднабраться. Продав лодии, изготовленные за зиму, прикупал на Погосте семян, а то и что-нибудь из одежки своему семейству. Чинил сбрую, хомуты, но считал это унте не работой, а отдохновением от зимних трудов перед трудами весенне-летними. Женщины уже пропели песни-веснянки:

Лада дохаживала с животом последние дни, и мать старалась не перегружать ее домашней работой, напротив, по многу раз на дню заставляла: «Передохни, Ладушка».

Ждан хмурился, натыкаясь взглядом на дочкин живот, но помалкивал, разумно полагая, что уж ничем беде не поможешь. Всю зиму он пытался разыскать злосчастного Василия, все вески окрестные объездил, И однажды, услыхав, что в какой-то веске Качай Болото живет-таки Василий, помчался туда, не испугавшись расстояния, а оно было в три поприща от Турова.

Приехав в веску, спросил какого-то деда:

— Где живет Василий?

— А вон в той истобке, шо под елью, — указал старик.

Ждан привязал коня за столбик, служивший некогда опорой воротцам, и направился через сугроб ко входу в избушку, сжимая в руке плеть, которой давно мечтал при встрече перекрестить по роже окаянного Василия.

Вошел в избушку, где было сумрачно, дневной свет едва пробивался через крохотное оконце, затянутое бычьим пузырем. Зато куть была освещена огнем, горевшим в глинобитной печи.

— Кто здесь Василий? — спросил недобро Ждан, толком еще не осмотревшись.

— Я, — показался из кути мальчик лет десяти. — А что?

Ждан на мгновение онемел, не зная, что сказать.

— А зачем тебе Василий? — спросил мужской голос, и Ждан рассмотрел в противоположном углу на лавке сидящего мужика, видимо хозяина.

— Я так просто, — замялся Ждан. — Больно прозвище редкое.

— Да, — с нескрываемым удовольствием подтвердил мужик. — Прозвище, брат, царское. Да ты садись, как тебя?

— Ждан.

— Раздевайся, Ждан, садись. Обогрейся. Вижу, вроде не наш. Откуда сам-то?

— Из Турова.

— Ого. Далече, однако, ехал. Это хорошо зима, а летом бы к нам не пролез. Болота.

Ждан скинул у порога шубу, сунул плеть в рукав, прошел, потирая руки, в передний угол, подсел к хозяину.

— А где ж ты такое прозвище сыну взял?….

— Красивое? Верно?

— Верно.

— Да в тот год, как родиться ему, у нас тут грек-гость свору скупал. Я знаешь как сына иметь хотел?

— Еще бы не знать, — вздохнул Ждан.

— Две девки уж родились. И вдруг сын. Хотел его Светозаром назвать, это значит, светом мне жизнь озарил. А тут этот грек: назови, молвит, счастливым именем Василий. А почему, спрашиваю, счастливое? А потому, отвечает, что царское имя. Вот и назвал. А ты-то где узнал, что Василий тут живет?

— Да в Турове.

— Сынок, — засмеялся хозяин. — Вася, про тебя уж в Турове знают. Не соврал, выходит, грек-то. Царское имя далеко-о слышится.

— А тебя-то самого как зовут? — спросил Ждан мужика.

— Меня-то Буслом маманя нарекла. Когда я родился, на крышу нашу бусел[88] прилетел и сел, вот с него я и получил свое прозвище. У нас тут полвески Буслов.

— А как же отличаетесь?

— Как? По приметам. Я Бусел Долгий, есть у нас Бусел Толстый, есть Красный, Малый.

— Тятя, — подал из кути голос мальчик, — а ты Грома забыл.

— Верно. Есть еще Бусел Гром.

— За что ж его Громом-то нарекли?

— За чих. Так чихает, что лучины в избе гаснут, бабы до смерти пугаются. Сказывают, в нем какой-то ведьмак сидит.

Вернулся из Качай Болота Ждан туча тучей, понял наконец, что дочка попросту выдумала этого Василия. Окрутилась с кем-то на Купалу, а имя не спросила. Вот и придумала ему царское — Василий. Но ругать ее не стал, девка тяжелая, еще испугается да и родит не ко времени.

Однако Лада собралась рожать в конце марта, как раз в канун комоедиц — языческой масленицы. Утром едва отец вышел во двор, шепнула матери:

— Кажись, началось, мам.

— Идем, Ладушка, в холодную.

Увела мать дочь в холодную клеть, настелила соломы, закрыла рядном. По суете, поднявшейся в избе, Ждан догадался, в чем дело. Спрашивать ни о чем не стал, выволок на двор телегу, давай колеса снимать, на оси деготь намазывать. Вроде только этим и занят, но сам уши навострил, слушает, что там творится в холодной клети. А там стонет его любимица. Сначала вроде не сильно, но потом все дюжей и дюжей. И уж кричать почала, на всю улицу слышно. И тут за плетнем сосед Лихой показался, спросил ехидно:

— Шо, Ждан, таперь еще с внучкой тебя?

«Дурак!» — хотел сказать Ждан, но стерпел, поманил Лихого пальцем: подойди, мол, поближе. Тот приближался настороженно — не на оплеуху ли зовет соседушка?

— Ну шо?

— Ты знаешь, я намедни в лесу на вепря наткнулся.

— Ну и шо?

— Он в твоих портках бежал.

— Дурак, — отпрянул Лихой от плетня и заспешил к своей избе. А Ждан крикнул ему вслед:

— Так он спрашивал, когда ты ему новые портки принесешь, те, грит, сносились.

Ждан был доволен, что подцепил-таки Лихого, не сказав ни одного срамного слова. Ишь, нашел, над чем насмешничать, борода с ворота, ума с прикалиток.

А Лада все кричала и вдруг как обрезала. Затихла. Ждан встревоженно поднялся с кукорок, уставился на клеть: что там случилось? А оттуда детский писк послышался. Слава Роду, родила, кажись.

Из холодной клети выскочила жена, увидела Ждана:

— С внуком тебя, отец.

— М-м-мальчик?

— Парнище длинше локтя мово.

У Ждана ослабли коленки, невольно присел и заплакал.

— Да ты что, старый? Радоваться надо.

— Так я и радуюсь, — лепетал Ждан, отирая рукавом глаза. — Мне Ладуня свет озарила, умница моя. Так и наречем парня-то Светозар.

— Где колыска-то? Давай излаживай.

Ждан кинулся в сарай, где в углу пылилась детская люлька, в которой все девки его качались. Сам когда-то изготовил, за все время пришлось лишь раза два сменить холщовый низ, поскольку от мочи, которой его щедро поливали детки, он попросту сгнивал. Деревянная основа-рама люльки еще была крепка, и низ еще дюж. Ждан выбил пыль, обтер колыску соломой и, вырубив подходящую слегу, пошел в избу. Там просунул слегу под потолком возле печной трубы, вставил конец ее в давно приготовленное гнездо под потолком на печке, так что другой конец оказался как раз под потолком посреди избы. К нему Ждан прикрепил люльку. Качнул ее слегка, слега хорошо пружинила.

Тут же подбежала Нетреба:

— Тятя, дай мне покачать.

— Нельзя люльку порожнюю качать.

— Почему?

— Ребенку в ней спаться не будет. — И, дернув Нетребу за нос, сказал, не скрывая радости: — Теперь в ней будет наконец-то мужик спать, мой будущий поспешитель.

— А когда его в люльку положат, мне дадут покачать?

— Тогда будет можно. Все еще накачаетесь.

Жена принесла новорожденного показать деду. Ждан с восторгом смотрел на красное личико ребенка, торчавшее из пеленок.

— Разверни, — попросил жену.

Та уложила ребенка в люльку, развернула в ней уже. Проворчала:

— Все не веришь, старый.

— Так ты ж до скольких разов меня одурачивала. Ага-а, все при нем. Теперь заверни парня. А как там Лада-то?

— Отдыхает. Намучилась.

— Пойду к ней.

— Не ходи. Не тревожь.

Но Ждан ничего не ответил, отправился в холодную клеть. Лада лежала на ложе, прикрытая шубой, бледная, осунувшаяся. Взглянула вопросительно на отца.

Ждан встал на колени, заговорил, едва сдерживая слезы:

— Ладушка, милая, прости меня, старого дурака. Прости.

— За что, тятя?

— За все. За то, что сердце держал на тебя. Спасибо тебе, парня нам родила. Спасибо, милая. Подымем парня-то, ого-го. Я из него первеющего лодийщика сделаю. А про Василия того не думай, плевали мы на него.

— Я не думаю, тятя.

— Ну и умница. Ну и умница. Я сына-то Светозаром нарек. Ты согласная?

— Согласная, тятя, — прошептала Лада, и что-то наподобие улыбки появилось в уголках ее губ. — Красивое имя.

— Вот именно. Свето-зар, — повторил раздельно Ждан. — Как бы светом нас всех озарил. Ну, я побегу. Отдыхай.

Ждан вышел из клети. Радость распирала его, хотелось бежать по улице и кричать о своем счастье. Но сдерживался Ждан, знал — об этом нельзя суесловить, Чернобог услышит, навредить может.

«Ай умница, Ладуня, в комоедицы как раз родила! Ай умница!» — думал Ждан, бегая по двору, едва не приплясывая.

Женитьба Святополка на польской княжне не смогла вычеркнуть из памяти его купальскую любовь. Лада часто снилась ему, такая теплая, нежная, что сердце его замирало от блаженства. Но стоило проснуться — куда все улетучивалось? Радом, посапывая, спала Ядвига, к которой ну никак не лежало его сердце. Нет, она была красивой, и даже очень, величественной, как и положено княгине, но в ней напрочь отсутствовало то, чего в избытке было у той простой девушки Лады, чем она и очаровала юного князя. Он помнил, как тогда ночью они, задыхаясь от поцелуев, сливались в одно существо, растворялись друг в друге. С Ядвигой же в редкие мгновения близости они как бы отбывали какой-то обязательный урок, отдавали дань природе холодно и бесстрастно.

И вообще ему скучно было с ней, даже в общении. Оттого, наверное, вскоре после свадьбы Святополк часто стал выезжать на ловы, где с охотниками и кличанами[89] ему было и веселей и интересней. А ночевки в лесу под звездами напоминали ту купальскую ночь, которую уже не суждено было забыть ему до скончания живота своего.

Княжий ловчий Еловит всегда находил для князя хорошие места, где можно было добыть зверя, не тратя много сил на поиски и преследование. Пока княжич был слишком юн, Еловит учил его охоте с соколом на птицу — уток и перепелок. Такие ловы не представляли для отрока почти никакой опасности, лишь будили охотничий азарт.

Голова сокола прикрыта кожаным колпаком, и он ничего не видит, оттого, наверное, накрепко впивается когтями в рукавицу. Но вот почти из-под ног коня вспархивает перепелка, и ловчий, едущий сзади, кричит:

— Пускай!

Княжич срывает с головы сокола колпак, тот почти мгновенно ловит острым зрением летящую птицу и срывается с рукавицы. И словно стрела устремляется вслед, бьет жирную перепелку и, закогтив, опускается с ней на землю.

Княжич готов прыгать в седле от увиденного. Он подъезжает, соскакивает с коня и, следуя советам ловчего, надевает на сокола колпак, а потом осторожно начинает забирать из его когтей добычу.

— Не вырывай, не вырывай, — советует Еловит, — а разжимай каждый коготок. Не сделай ему больно. Иначе погубишь охотника.

Приспела пора, и именно Еловит вывозил княжича на рыбную ловлю, выбирая самые уловистые места. Научил его заводить и вытягивать невод. А по осени, когда начались заморозки и вода в реке стала почти прозрачной, ловчий учил княжича ходить ночью с лучом и бить у берега острогой спящих щук.

Святополку нравились эти прогулки ночью, хотя княгиня-мать всякий раз, отпуская его на лучение, наказывала и ему и ловчему:

— Только осторожнее, не перевернитесь в лодии. Вода холодная, не дай Бог.

— Что ты, мам, мы ходим у самого берега, где видно дно. Там воды по пояс не будет.

— Все равно осторожнее будьте.

Помимо ловчего, на ловы с княжичем всегда выезжал кормилец Варяжко и преданный как пес Волчок. Если во время лучения Варяжко оставался на берегу у костра, то Волчок, к неудовольствию Еловита, лез в лодию следом за княжичем.

Хождение с лучом предполагает в лодии двух человек — один на корме с шестом, которым будет толкать лодию вдоль берега, не отпуская на стрежень, второй на носу с острогой. Ему, второму, полагаются два дела: бить острогой спящих рыб и подкладывать сухие лучины в огонь, горящий на вынесенной вперед «козе».

— Ты куда? — спросил Еловит Волчка, залезающего в лодию.

— Как «куда»? Лучить.

— Лучить будет княжич.

— А я… А мы лучины подкладывать, ладно?

Так и вымозжил себе в лодийке занятие Волчок — огонь поддерживать. А что? Зато теперь княжичу не надо об огне заботиться, только орудуй острогой.

Но, помимо этого, у Волчка оказалось и зрение острее, чем у других, он, как правило, первым замечал спящую рыбину, шептал негромко:

— Князь, эвон, эвон, где трава шевелится, чуть левее…

— Ага. Вижу, — отвечал Святополк и тихо опускал острогу в воду, подводил к голове щуки и резко бил.

Так что получалось, что возле княжича Волчок никогда не был лишним. Этим и гордился перед всей дворней, но о чем бы ни рассказывал, никогда не «якал», а всегда «мыкал». «Вот однажды мы с князем поехали…», «мы с князем и думаем, а что, коли…», «ну, нас с князем на испуг не возьмешь», «у нас с князем глаз — алмаз», «а мы с князем как завоем, они и переполохались».

После семнадцатилетия Святополк стал просить Еловита устроить ему охоту на вепря.

— На вепря, князь, рано, — отвечал ловчий.

— Почему рано?

— Потому что вепрь — зверь зело крепок и опасен. От него стрела как от брони отскакивает.

— Отчего так-то?

— Видишь ли, вепрь трется о сосны и сбирает на щетину смолу, она мешается с грязью, застывает и вот уж становится панцирем. На него только с добрым копьем или мечом идти можно. Да и то в лоб нельзя бить.

— Почему?

— Не возьмешь. У него лоб что наковальня. Надо изловчиться — сунуть ему железо под лопатку. А для этого навык нужен. А у тебя его нет.

Еловит, щадя самолюбие юного князя, умалчивал о том, что у него еще силенок маловато тягаться с вепрем. Сваливал все на «навык».

И так несколько раз. Однако после женитьбы, когда Святополк ощутил уже себя настоящим мужчиной, он приступил к Еловиту с ножом к горлу. «Давай мне вепря на копье». И уж ни о каких навыках слушать не хотел. Ловчий применил последнее средство отсрочить охоту на вепря. Подкараулив княгиню Арлогию, попросил:

— Убеди, княгиня, Святополка пока не ходить на вепря. Но не сказывай, что это я тебя просил.

— Это опасно? Да?

— Очень, княгиня. Разъяренный вепрь быстр как молния, он в един миг может кишки выпустить. Я боюсь за князя.

— Господи, помилуй, — перекрестилась Арлогия. — Спасибо, что сказал, Еловит. Я отговорю его. Он меня послушает.

Однако старая княгиня переоценила свои возможности. Святополк ее не послушал.

— Я давно не отрок, мама. И позволь мне самому решать, что делать.

— Но это опасно, сынок.

— Вот поэтому я и должен через это пройти. Сама рассказывала, что мой дед с пяти лет ратоборствовал, мне уж скоро двадцать, а я даже на лове еще копья не преломил, не то что на рати.

Получилось, что вмешательство княгини, наоборот, подхлестнуло князя и он уже на следующий день приказал Еловиту:

— Завтра выезжаем на вепря.

— Но мне надо найти лёжку, — пытался отсрочить выезд ловчий.

— Ничего. Найдем вместе.

— И еще ж надо собрать кличан.

— Кличан собирай сегодня, а завтра выезжаем.

Не нравилась Еловиту такая спешка, по опыту знал: ничем хорошим это не кончается. Пошел к кормильцу Варяжке, спросил его:

— Ты хоть раз ходил на вепря?

— В молодости не один раз, еще с князем Ярополком.

— И убивал зверя?

— И убивал.

— Святополк завтра велит на вепря идти. Езжай с ним, будь рядом, коли что, пособишь.

— А ты?

— Мне надо с кличанами быть, зверя с лежки подымать и заганивать. На Волчка надежи мало, он вепря в глаза не видывал.

— Ну что ж, тряхнем стариной, — согласился Варяжко.

— Тряхни, тряхни, — усмехнулся Еловит, — да не вытряхни чего.

Утром, когда на конюшне еще готовили коней, а псари кормили собак, Еловит зазвал Святополка в свинарник. Зазвал тихо, даже Волчок не заметил, куда вдруг пропал князь.

— Хочу показать тебе, Ярополчич, куда надо бить вепря. Конечно, домашний боров не вепрь, но все же троюродный братец ему.

Еловит открыл загородку и стал почесывать за ухом насторожившегося борова. Животному это понравилось, боров прикрыл глаза и, довольный, захрюкал.

— Вепря так не почешешь, мигом руку оттяпает. А этот дурачок… и готов.

Еловит начал почесывать борова в подбрюшье, и тот даже лег. Тогда ловчий другой рукой взял его за переднюю левую ногу, отвел несколько в сторону.

— Смотри, князь. Вот сюда удар смертельный. Сразу в сердце. Но учти, наш дурачок эвон какой широкий, что печь, да еще сам подставился под удар. Не понимает, что это удовольствие может жизни стоить. Вепрь с боков плоский, ну вроде леща. Потому через чащу стрелой проносится, будто по чистому полю. И попасть ему в это убойное место не просто. Копья ломаются как соломинки, лучше бы мечом сюда угодить, но мечом можно лишь в стоящего или упавшего, недобитого. Помни, Ярополчич, вепрь, даже смертельно раненный, опасен. Он и умирая может смять охотника. Поэтому запомни, если на тебя несется вепрь, сделай шаг в сторону, и он пронесется мимо. Только не запоздай. Когда он будет рядом, бросай копье, но не держись за него, можешь выбить руку. Он видит плохо, ты — хорошо, не спускай с него глаз ни на мгновение. Если его зацепишь, он может оборотиться и снова кинуться на тебя. Молоденький убежит, но старый вряд ли.

— А как отличить молодого от старого?

— У старого клыки вверх торчат, чем старее, тем длиннее. Они и опасны, ими он и расправляется с охотником, если свалит. Это его кинжалы. Берегись, князь!

Еловит надеялся, что достаточно напугал князя этими страстями и он отложит охоту хотя бы на день-другой. Но Святополк сказал решительно:

— Спасибо за науку, Еловит, даст Бог, управимся. Едем.

— Моя наука — тьфу, вот вепрь, тот лучше учит, — пообещал ловчий зловеще.

Но князь был настроен на лов, и его ничто уже не могло остановить.

— Ступайте на Лысую поляну, — наказывал Еловит Варяже, как старшему среди охотников. — Я с кличанами и собаками зайду с запада, с ветра, там есть их лежка. Как протрублю, изготовьтесь. Это значит, мы пошли. Поляну имейте перед собой, мы их выжмем на ее. Расставь людей так, чтоб каждый видел обоих соседей. Ты понял, Варяжко?

— Ну что я, первый раз, что ли?

— Волчок! Где Волчок?

— Я здесь.

— Иди к кузне, там я навострил для князя пять копий. Забери их.

— Пять? Зачем столько?

— Бери все, говорю. И будь с ними около него. Не понимаешь, бестолочь, что с одним копьем на вепря не ходят.

— Понял, понял, — ответил с готовностью Волчок и побежал к кузнице.

К Лысой поляне Святополк ехал рядом с Варяжкой, с другой стороны от него на своей игреней[90] держался Волчок, сзади ехали еще трое ловчих, отряженные Еловитом.

— А сколько их в лежке бывает? — спросил Святополк кормильца.

— По-разному. Смотря какой выводок выходила и сохранила самка. Может, и четыре-пять, а может, и все десять.

— А как они лежку устраивают?

— А просто роют яму и ложатся в нее все носами внутрь. Сейчас ведь заморозки начались. А так лежа они согреваются друг от друга.

— Коли десяток выскочит на поляну, нам шестерым худо будет. А?

— Да что ты. Дай Бог один-два на нас налетят. Когда их кличане спугнут, они врассыпную кинутся. И потом, думаешь, они нас не учуют? Эге, еще как учуют. Человека вепрь далеко слышит. Видит плохо, а чует он, как пес, хорошо.

На поляне, по краю ее в кустах, Варяжко расставил всех так, что сам оказался посредине этого полукруга. В нескольких шагах от него встал Святополк, а за ним Волчок. Ловчие были по краям.

— Как пропоет труба, никаких разговоров, — наказывал Варяжко. — Всем затаиться, изготовить копья и замереть.

— Но ты ж говорил, все равно учуют, — сказал Святополк.

— Когда у них сзади будет шум, гам, лай собак, куда они кинутся? Верно, где тише. А тихо должно быть здесь. А коль еще и мы зашумим, они уйдут, как вода меж пальцами.

Когда вдали пропел охотничий рог, на поляне стало так тихо, что откуда-то прилетела стайка желтобрюхих синиц и деловито стала обследовать промерзшие ветки оголенных кустов, не обращая внимания на стоявших неподвижно охотников, переговариваясь меж собой нежным «теньканьем».

А после сигнала трубы закричали, засвистели, захлопали в трещотки кличане, дружно взлаяли собаки. Застрекотала где-то сорока — лесная вестница.

Шум-гам этот постепенно приближался. Стремглав через поляну промчался заяц, где-то в траве мелькнул и пропал хвост лисицы, — наверное, почуяв засаду, она свернула в сторону.

И вот на кромку поляны выскочила веприца в окружении вепрят. На какое-то мгновение она замерла, видимо почуяв неладное. Но шум сзади, с боков заставил ее кинуться через поляну.

Святополк, замахнувшись копьем, целил в одного из молодых, но брошенное копье лишь скользнуло по его шкуре. В следующее мгновение он промчался мимо. Сбоку раздался визг, кто-то из ловчих попал-таки в вепренка. Все происходило столь стремительно, что на поляне никто не увидел, как вылетел из кустов старый вепрь, преследуемый собаками. Он несся как черная молния, и направлена эта «молния» была в самую середину засады.

— Князь, берегись! — даже не закричал, а завизжал Волчок.

Но вепрь вонзился в куст, за которым стоял Варяжко. Кормилец и охнуть не успел, как был сбит, смят огромной тушей старого разъяренного зверя.

Отвлеченный на какое-то мгновение визгом Волчка, он взглянул в сторону Святополка, упустив из виду собственную безопасность. И это сгубило его. Вепрь не только сбил кормильца, но промчался по нему, терзая тело острыми и тяжелыми копытами. Если б не собаки, почти сидевшие на хвосте вепря, он бы, наверное, растерзал его.

Добычей охотников был годовалый вепренок, приконченный ловчими. Зато потеря была великая — кормилец Варяжко лежал без сознания растоптанный, раздавленный.

Его привезли в Туров на полсти, укреплённой на двух хлыстах и привязанной к седлам двух коней. Внесли во дворец, в его светелку. Святополк немедленно послал за бабкой Буской. Она, причитая, охая, осмотрела, ощупала раненого и вдруг тихо заплакала.

— Ты что, бабка? — спросил Святополк. — Лечи!

— Ой, милай. Ведь он насмерть ранетый. Хорошо, ежели до ночи протянет. Внутре у него все порвато.

Варяжко не приходил в сознание. Буска силой влила ему в рот какое-то зелье, но более расплескала по постели.

К ночи дыхание больного участилось, он начал бредить. Святополк вслушивался в бессвязные слова. Пришла в покои Арлогия.

— Тор, Тор, прости меня… Где Вальгалла? Где Вальгалла? Тор…

— Что он говорит? — обернулся Святополк к матери.

— Он зовет своего варяжского бога Тора, сынок.

— Но он же христианин.

— Он, умирая, ворочается к молодости, к своему богу.

— А Вальгалла, что это?

— Это у варягов так рай называется.

Варяжко умер в полночь, так и не придя в сознание, Буска тихо прикрыла ему глаза и неслышно, на цыпочках, вышла.

Святополк сидел возле умершего кормильца, вглядывался в его отчужденное лицо; горькие, сдерживаемые рыдания сдавили горло, душили. Только сейчас он понял, кто ушел из его жизни, кого потерял он. Никогда не знавший отца, он понял, что именно Варяжко заменил ему родителя. Что именно он был ему всех ближе, роднее и дороже. Никто уже, даже мать, не сможет заменить ему эту потерю. Никто!

Печенежский князь Илдей поставил великого князя Владимира Святославича в трудное положение, запросив в заложники самого дорогого сына. Нет чтобы просто сына, тогда бы Владимир мог вызвать из Турова Святополка и отправить сыновца в залог. Но хитрый печенежский князь знал, чего просил: «Пришли того, кто твоему сердцу ближе, чтобы мир наш крепче железа был».

Ясно, на кого намекает поганый, на Бориса. Именно нынче юный Борис у самого сердца Владимира Святославича. Даже Глеб, хотя и младше Бориса, не столь любим отцом, — видимо, из-за замкнутого, малообщительного характера. Другое дело — Борис, с младых ногтей любивший обретаться возле отца, ласкаться к нему, мигом исполнять его желания, а главное — искренне восхищаться великим князем. Какому же отцу это не поглянется? Да еще в таких преклонных летах?

Но отправлять Бориса к печенегам без согласия великой княгини Владимир не хочет. Анна — это тебе не Мальфрида или Олова, с которыми великий князь никогда не советовался, как ему поступать. Эта жена багрянородная, императорских кровей, принесшая на Русь новую веру, а главное — влившая царскую кровь в великокняжеских наследников.

Приезд великого князя во дворец великой княгини переполошил ее слуг — они разбежались по углам, закоулкам, притихли. Лишь Анна была ровна и спокойна — царственна, как и положено византийской императрице.

— Как здоровье, мать? — спросил Владимир, подходя к ней и целуя бесцеремонно в щеку, хотя для этого Анна протягивала руку. Еще чего? Он, чай, не слуга багрянородной, а муж, и коли потребуется, он ее так в охапку жамкнет, что косточки императорские затрещат.

— Слава Богу, — отвечала сухо Анна, опуская руку.

— Ну и слава Богу, что хорошо, — сказал Владимир, с удовольствием усаживаясь на мягкий диван, привезенный Анной с собой из Византии. — Ну, как живешь? Не скучаешь?

Вопрос этот ей не по нраву: «Не скучаешь?» Тут иной раз готова волчицей взвыть с тоски. Разве Киев может сравниться с Константинополем? Там, на родине, весело, светло, тепло — настоящая жизнь. А здесь? В этой варварской стране ничто не греет ее. Но признаваться в этом мужу — себя унижать.

— Спасибо. Не скучаю, — отвечала Анна с нажимом на последнее слово и едва удержалась, чтоб не спросить: «А вы?» Но Владимир догадался о неспрошенном, подумал: «Вот старая, уже разнюхала о наложнице». А вслух проговорил:

— Я ведь что приехал-то к тебе, Анна. Воротился от поганых тот епископ германский, я тебе раньше о нем сказывал. Представь себе, живой. Я уж думал, они там его с пшенной кашей съели. Ан нет. Уцелел. Мало того, кое-кого даже окрестил.

Владимир умолк, ожидая вопроса жены: «Сколько?» Неужто ей не хочется услышать о новых христианах. И где? В самом логове поганых.

Но Анна молчала, догадываясь, что это не главное, с чем явился к ней муженек по тропке, давно быльем заросшей.

— Представляешь, аж тридцать человек, — продолжал Владимир. — Это за полгода-то тридцать христиан произвел. Ежели так дальше пойдет, так на них, на поганых, и тысячи лет не хватит для крещения.

— Ты бы послал этого епископа лучше в Муром с Глебом, — сказала Анна.

— В Муром? Почему именно в Муром?

— Как «почему»? Ты Муром Глебу отдал, а как взять — не сказал. А они, муромчане, — язычники, его могут и близко не подпустить. Христианин. Им язычника подавай. Вот туда бы этого Бруно и отправил.

«И это разнюхала багрянородная», — с неудовольствием подумал Владимир, по молвил примирительно:

— Отрок еще, вот они могут и покуражиться, а войдет в возраст да с мечом придет, небось поклонятся. И окрестятся.

— А ты что, не можешь помочь сыну?

— Э-э, Анна, на Руси княжича в мужи в трехлетием возрасте посвящают.

— Но не сажают же на престол в три года.

— Может, в три и не сажают. Но что обо мне, так я в пять лет в Новгороде вокняжился. Да, да, не улыбайся. Конечно, правил мой кормилец Добрыня. Но правил-то моим именем. А Глебу я вместо кормильца Илью Иваныча пристегну.

— Это какого?

— Ну, Муромца. Этот язычникам мигом хвост прижмет. Мой бы Добрыня муромчан запросто в бараний рог свернул. А касательно «помочи», то я считаю это излишним. Приспеет час, сам управится. А иначе какой же он муж. А что до немецкого епископа, то с него довольно печенежского гощенья: кожа да кости от старика остались. Малость подкормлю да отпущу домой. Тут вот что, Анна, от Илдея он привез сына княжеского в залог, а Илдей просит прислать ему моего сына для того же.

— Кого же ты хочешь послать? — насторожилась Анна, даже побледнела.

— Бориса, конечно.

— Я так и знала.

— Сама понимаешь, больше некого. Глеба в Муром отправлять надо. В Киеве только Борис и остается. Его Илдей и просит. Знает, косоглазый, кого просить.

Великая княгиня прикрыла рукой глаза, помолчала. Вздохнула невесело:

— Если я не соглашусь, ты же все равно сделаешь по-своему.

— Но пойми, он же прислал своего, значит, хочет мира всерьез. И я должен ответить тем же, отправить к нему Бориса.

— А что, нельзя мир удержать без заложника?

— С заложником надежней, Анна. Разве я подыму на них меч, коль от этого будет жизнь Бориса зависеть? Так же и он — Илдей поостережется нападать.

— Ну а если все же нападет?

— Не нападет. А нападет, придется голову его сына ему в подарок послать.

Анна передернула плечами, словно от холода.

— Но ведь кто-то может из старших твоих сыновей, не сказавши тебе, пойти на Илдея. Может?

— Не может. Они все в моей воле, без меня и пальцем не шевельнут.

— А Мстислав?

— Что Мстислав?

— Мстислав далеко, в Тмутаракани, он что хочет там, то и делает.

— У Мстислава с касогами хлопот хватает. Да я могу послать течца к нему, предупрежу, что с Илдеем мир у меня, чтоб рушить его не смел. Послушается.

Анна понимала, возражать Владимиру бесполезно. Как представительница императорской фамилии, она давно усвоила, что желания и чувства любого члена семьи не имеют никакого значения, когда речь идет о государственном интересе. Уж как сама она в свое время упиралась, не хотела идти в жены к Владимиру, к этому «многоженцу проклятому». И плакала, и угрожала братьям покончить с собой, а ничего не получилось.

— Ты пойми, Анна, — умолял ее император-брат, — если ты откажешь Владимиру, он не пришлет в помощь нам войско. И этот треклятый Вард захватит столицу, провозгласит себя императором, но прежде повесит нас с Константином. И тебя не пощадит. Ты этого хочешь?

— Нет, — мотала отрицательно головой Анна. — Не хочу.

— Ну раз не хочешь нам виселицы, так соглашайся. Ну же.

И ничего не поделаешь. Согласилась. Зато и братья на троне удержались. Получили из Руси войско, с его помощью разгромили Варда в пух и прах и отрубили ему голову.

— Ну что ж, — вздохнула Анна, — посылай Бориса. Только пришли его попрощаться со мной.

— Хорошо, — сказал князь, поднимаясь с дивана. — Пришлю непременно.

— А кого ты думаешь отправить с ним?

— С Борисом поедет его слуга Георгий Угрин, а проводит их до места Анастас.

— Почему именно он?

— Ну, во-первых, он Бориса грамоте учил и язык печенежский добре знает и Бориса на нем размовлять выучил.

Вечером к великой княгине явился сын Борис прощаться.

Анна нежно обняла мальчика, поцеловала в макушку.

— Милый, как я соскучилась по тебе, — молвила искренне, ласково оглаживая дорогое лицо.

Борис, отвыкший от материнской ласки, краснел, морщился, не зная, куда руки девать. Анна усадила его на диван, села рядом, любовалась сбоку на чадо свое, лепетала бессвязно:

— Боже мой, как вырос-то… давно ли был… и вот уж экий красавец… и мой сын… не забывай, Борис, что ты императорских кровей. Там, у поганых, держись. Отец, если захочет, может тебе и трон византийский добыть. И все по праву, не по силе. Слышишь, сын, по закону все.

— Слышу, мама.

— Главное, молись, верь и не ссорься с погаными, и все будет хорошо. И не бойся.

— А я и не боюсь.

— Вот и хорошо.

Она гладила сына по голове, едва удерживая слезы, а он покорно сидел, хотя эти ласки были ему не по душе. Терпел княжич, не хотел обидеть мать.

И лишь когда стало темнеть и рабыня пришла зажигать свечи, Анна отпустила сына. Поцеловала еще раз, перекрестила трижды.

— С Богом, сынок. Я стану молиться за тебя.

— Спасибо, мама.

А когда сын ушел, она наконец дала волю слезам. Видно, все матери одинаково болеют за детей, что княгиня, что мизинная баба, всякой свой дорог.

В одном отличие — княгине слез своих на людях показывать нельзя, положение не позволяет, мизинная может на весь свет реветь.

К стойбищу печенежскому они приехали втроем, не считая гридней. Борис, Анастас и Георгий, который был почти ровесник своему господину.

На Русь вместе с своим братом Моисеем Георгий попал с полоном еще будучи ребенком. Оказавшись в чужой стране, среди чужих людей, братья, взявшись за руки, не выпускали друг друга, боясь потеряться. Даже во сне не расцепляли рук.

И уже в Киеве, на Почайне, куда пригнали пленных, чтобы грузить на лодии и везти на продажу «в греки», великий князь заметил детей, крепко вцепившихся друг в друга.

— Эти не доедут, особенно младший. Анастас, забери его для Бориса, будет ему с кем бавиться.

— Но он же по-русски ни бум-бум. Венгр.

— Из угров, значит. Ничего, научится, время есть.

Однако когда Анастас взял ребенка за свободную руку, чтобы увести, тот закричал, заплакал и клещом вцепился в старшего брата. Не оторвать. Старший тоже начал что-то кричать и даже пытался укусить Анастаса. И укусил-таки.

— Ты глянь, волчата, как есть волчата, — сказал Анастас.

Владимир Святославич хмыкнул удивленно:

— Так бы мои сынки друг за дружку цеплялись. Делать нечего, Анастас, забирай обоих, а то обгрызут они тебе длани-то. Старшего в училище, младшего к Борису.

Так попал раб Георгий Угрин к княжичу заместо живой игрушки.

Пред тем их с братом помыли в бане, переодели в новые порты и сорочки. И именно в бане разлучили, объяснив глупеньким, куда их велено определить ради их же великой пользы. И хоть Георгий ревел в три ручья, брата от него увели, а самого, отерев сопли, представили княжичу Борису: «Вот тебе раб, бавься».

Но дети есть дети, они еще не разбираются, кто есть кто. Играют, скачут, кричат, спорят, а то и барахтаются, кто кого подомнет, случается и княжичу «под низом» побывать. И ничего. Поскольку живая игрушка не понимала по-русски, княжич с увлечением взялся учить его языку, заодно узнавая слова венгерские.

В первый же день, когда княжича позвали в трапезную обедать, он потащил туда и игрушку свою и велел есть то же, что и сам ел.

Маленький венгр пришелся столь по душе княжичу, что он вечером повел его в свою опочивальню и даже пытался уложить на свое ложе. С большим трудом Творимир доказал Борису, где место его раба, его Георгия: на полу, у ложа господина.

Что уж говорить о самом маленьком пленнике, вдосталь намучившемся в длинных утомительных переходах, ночевках на голой земле, голоде, холоде и жаре, подчас без воды и пищи.

После всего пережитого ребенку это показалось раем. И немудрено, потеряв брата из виду, Георгий крепко привязался к княжичу Борису, полюбив его всей душой, часто говоря себе: «За Бориса жизни не пожалею».

И ныне, когда было решено отправить Бориса заложником к поганым, даже вопроса не возникало отпустить или не отпустить с ним Георгия. А когда кто-то из дворни заикнулся: «А тебе-то что там делать у поганых?» — Георгий отвечал гордо: «Я с княжичем и в могилу вместе лягу», совсем не подозревая, что предсказывает свою судьбу, горькую и страшную.

Ох, нельзя себе предсказывать худа даже шутейно. Нельзя.

Печенежский князь Илдей встретил прибывших с большой радостью:

— Я давно ждал вас, уж начал думать, что князь Владимир не согласился сына в залог отдать.

— Как не согласиться, — отвечал Анастас. — Ему мир с соседями, чай, тоже нужен.

По более нарядному платью Илдей сразу определил, кто из двух отроков — княжич. Взял Бориса за плечи, потрепал ласково, заглянул в глаза дружелюбно:

— Хорош, очень хорош сын у Владимира. Настоящий орел. Как зовут тебя?

— Борис, — отвечал мальчик.

— Бо-ри-с, — повторил врастяжку Илдей. — Хорошее имя. Небось не хотел ехать к нам? А?

Княжич лишь пожал плечами, что можно было толковать по-всякому: хотел — не хотел. Но Илдей оказался настырным, ждал ответа:

— Ну же? Не хотел?

— Конечно, не очень хотелось, — молвил наконец Борис.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся печенег. — Молодец, не лукавишь. А почему не хотел-то? А? Признайся.

— Скучно у вас тут будет.

— Как скучно, как скучно? — нарочито обиделся Илдей. — У меня сын есть такой же, как ты, с ним будете дружить. Артаком звать. — И приказал: — Эй, позовите Артака.

— Артак, Артак! — вскричало несколько голосов, и трое или четверо слуг кинулись искать сынишку князя.

Илдей приказал варить для гостей побольше мяса с пшеном, а когда явился его сынишка, сказал ему:

— Вот, Артак, тебе друг Борис, сын великого князя киевского, сделай так, чтоб он не скучал у нас. И не обижай, смотри. Он гость наш дорогой, очень дорогой.

— Хорошо, отец, — молвил мальчик и, взглянув на Бориса, кивнул ему: — Идем.

Они шли меж кибиток целого города, встречные приветствовали Илдеева сынишку, спрашивали: кто это с ним? Он отвечал коротко и односложно:

— Сын великого князя киевского, мой друг.

А когда вышли из стойбища в степь, пояснил Борису:

— Тебя видели со мной, теперь никто не посмеет обидеть.

— А куда мы идем?

— Я нашел нору тарантула. Выманим его. Подразним. А этот чего за нами идет? — кивнул Артак на Георгия, шедшего следом.

— Это мой слуга, он везде за мной следует.

— Пусть следует, — разрешил Артак, и Борис, невольно усмехнувшись, подумал: «Стал бы я спрашивать тебя, следовать за мной Георгию или не следовать».

Норка тарантула была прикрыта лепешкой кизяка. Артак отбросил ее и взял сухую соломинку, видимо заранее приготовленную, встал на колени:

— Сейчас будем выманивать.

Борис и Георгий тоже присели возле норки на корточки.

— А вылезет? — спросил Борис.

— Вылезет, куда он денется.

Артак сунул соломинку в норку, уходившую прямо вниз, стал крутить ее, приговаривая:

— Выходи, выходи, черный хозяин, выноси, выноси брюхо мохнатое. Ни твоих лап, ни твоих жал мы не боимся.

Или от соломинки, которой Артак тыкал в норку, или от приговорок его, но тарантул и впрямь выскочил наружу. Выскочил черный, мохнатый, злой, готовый кинуться на обидчика.

— Ага-а, — торжествующе закричал Артак и, отбросив соломинку, щелчком откинул паука от норки. — Не давай ему убегать, не давай убегать, — закричал Борису, к ноге которого отлетел тарантул.

Борис тоже приготовился щелчком ударить паука, но, видимо, промедлил, и тот цапнул его за палец.

— Ах, гад, — сморщился Борис и затряс рукой.

— Что? Укусил? Да? — встревожился Артак. — Дай яд отсосу.

И, схватив Борисову руку, начал сосать укушенное место, сплевывая и упрекая:

— Как же ты? Раз нацелился, сразу бить надо. Эх! Больно?

— Горит.

— Бежим, — вскочил Артак.

— Куда?

— Хоть куда. Надо бегать. Слышь? Надо бегать. Шибко бегать.

Артак тянул Бориса, тот все еще не понимал, медлил.

— Ну же! Ну! А ты чего стоишь? — рассердился Артак на Георгия. — Господина твоего тарантул укусил, а ты стоишь.

— А зачем ты на него тарантула кинул?

— Все, все, все, все. Хватит говорить. Бежим.

И побежали все втроем в степь, где паслась отара. Навстречу им со стороны атары ехал пастух. Он узнал Артака, крикнул:

— Куда бежите?

— Княжича тарантул укусил.

— А-а, — понимающе кивнул пастух. — Тогда быстрей, быстрей надо. Чтоб до трех потов. — И даже щелкнул кнутом, словно подгоняя отроков.

Борис, привыкший более скакать на коне, быстро запыхался.

— У меня уже в боку колоть начало.

— Ничего, ничего, — успокоил Артак, — пройдет. Жить хочешь — беги, умереть желаешь — стой. Вспотеть надо, сильно вспотеть.

Они бежали, все дальше и дальше отдаляясь от стойбища. Их напугала дрофа, вдруг выпрыгнувшая у них почти из-под ног и побежавшая впереди.

— Догоним? — крикнул Артак, смеясь.

— Догоним, — отвечал Георгий и, наддав ходу, обогнал обоих княжичей.

Но дрофа вскоре свернула в сторону и исчезла в высокой траве.

А между тем кибитки остались уже далеко позади и на окоеме угадывались россыпью кочек.

— Ну как? Вспотел? — спросил Артак.

— Кажется, уже, — отвечал Борис.

— Тогда поворачиваем назад.

Вспотевшие, запыхавшиеся, они появились в стойбище.

— Пить охота, — сказал Борис.

— Нельзя сразу, — отвечал Артак. — Обсохнем, попьем. Как? Болит?

— Больно маленько. — Борис рассматривал припухший палец.

— Ничего, пройдет. Зато теперь не помрешь.

— А что? От этого помереть можно?

— Старики говорят, можно.

— А кто-нибудь у вас умирал?

— Нет. Да и старики не дадут, заставят бегать.

— А кто не захочет бегать?

— Того кнутом погонят, а кнут кого хошь заставит. Думаешь, пастух зря кнутом щелкал? Стоило нам остановиться, еще как бы ожег, не посмотрел, что княжичи. Но ты отцу не сказывай про это. Ладно?

— Почему? Боишься?

— Шибко стыдить будет, мол, не смог гостя уберечь. Не говори. А?

— Ладно. Не скажу.

С рождением внука Светозара у Ждана новая жизнь началась. Он словно помолодел. Ранее никогда не касавшийся до детей-сосунков, он теперь совал нос в каждую дырку, и даже туда, куда уважающему себя мужу и соромно совать. Взялся ночью сам будить Ладу:

— Вставай, девка, Светозара кормить пора.

— Дай поспать, тятя, он с вечера насосался.

— Да ведь кряхтит, ворочается — ись хочет.

Днем, входя со двора, обязательно заглядывал в люльку, улыбаясь, бормотал что-то нежное, совал руку под него, шумел на баб:

— Вы что ж, тетери, парень в мокре лежит, а вам хоть бы хны.

Когда стали прикармливать мальчишку, Ждан ревностно следил за приготовлением каши, всегда пробовал приготовленное и всегда проявлял недовольство: то ему, вишь, горячо, то шибко густо, то недосолено. Жена иногда пыталась осадить мужа:

— И чего ты, отец, суесся не в свое дело. Али без тебя не знам, как надо?

— «Злам, знам», — передразнивал Ждан. — Сколь девок поморили-то? А? Ежели што со Светозаром стрясется, всех утоплю.

Грозился Ждан всерьез, не шутейно. Когда малыш начал издавать какие-то звуки, Ждан взялся учить его говорить, и первый его лепет — тя-тя-тя — так и воспринял, как обращение к нему, деду.

— Видали, — кричал в восторге. — Он меня тятей назвал. Ах ты, умница мой, так и зови меня — тятя. Плевали мы на того Василия с верхней горы. Без него вырастем, станем первеющими лодийщиками.

Ребенок, встречавший всегда на лице деда лишь улыбку и ласку, отвечал взрослому взаимностью. Ни к кому на руки он не шел с такой охотой, как к Ждану. Когда мальчику пошел второй год, Ждан начал учить его ходить. Учил терпеливо, с любовью.

— Идем, сынок, идем. Так… Еще шаг. Умница, молодец.

Если внук был великой радостью для Ждана, то Лада — неизбывной горечью. Он понимал, ей, молодой женщине, нужен муж, своя семья. Но где ж его взять? О неком Василии, отце Светозара, она не велела даже заикаться. И Ждан лишь догадывался, что тому есть важные причины. Или он ее чем-то сильно обидел, или… или она его выдумала, забыв спросить имя. Ведь чего только не бывает в купальскую ночь. Чай, сам был молодым, сам хватал в воде девок нагих.

В канун нового Купалы говорил Ладе Ждан:

— Пошла бы, доча, на костры купальские. Повеселилась бы. Глядишь, встрела бы кого надежного.

— Не пойду я, тятя. Отвеселилась уж.

— Да ты что? Старуха, что ли? Еще встренешь свово молодца.

— Встрела уж. Хватит.

— Ну обожглась поперву, с кем не бывает. Сходи, Лада.

Нет. Не шла Лада на купальские веселья. И огорченный Ждан в душе клялся: «Встрену сукина сына, убью. За Ладу — убью». Но, с другой стороны, ежели б не «сукин сын», то и Светозара б не было. И все как-то нараскоряку получалось. И прибить бы его надо, и хотя бы узнать: кто? Наверно, Лада и сама не знает, с кем ночь купальскую провела, а то бы давно сказала. Отцу да не сказать? Сказала бы.

А Светозар рос, начал уже сносно лепетать и ходил за дедом как приклеенный, чем тот очень гордился. Встречал их на улице сосед Лютый, подковыривал:

— С кем же это ты, Ждан, такого сынка смастерил?

На что Ждан, ничуть не обижаясь, отвечал весело:

— Да уж не с вепрем, соседушка. Верно, сынок?

— Вено, — отвечал Светозар, не понимая, о чем речь, но догадываясь, какой ответ будет приятен отцу.

Поскольку Ждан не мог и часа сидеть без дела, и внук его проникался такой же ненасытностью к работе. Чинил ли Ждан сбрую, строгал ли доски, убирался ли в сарае, во дворе, Светозар требовал и для себя доли в этой работе. Приходилось Ждану выстругивать для сына игрушечные грабли, лопату, метлу. Но когда Ждан взялся пилить дрова, а Светозар потребовал себе того же, тут уж лодийщик не знал, как выйти из положения. Ясно, если ребенок возьмется за противоположную ручку пилы, то никакой пилки не получится. Он будет лишь мешать работе. Но в то же время Ждан не мог отказать любимцу в его желании трудиться, понимая, что именно из таких «игрушек» и вырастет в дальнейшем мастер своего дела.

— Понимаешь, сынок, в пилке очень важно крепко держать бревно. Понимаешь?

— Угу, — кивал Светозар.

— Коль бревно не держать, то никакой пилки не получится. Поэтому сделаем так. Ты будешь держать бревно, чтоб оно не шевелилось, а я стану пилить. Хорошо?

Уложив бревно на козлы, в которых оно уже никак шевельнуться не могло, Ждан посадил на него Светозара и наказал:

— Держи, сынок, чтоб не шевелилось.

Ждан начал пилить, искоса посматривая на Светозара. Отпилил один чурбак, похвалил помощника:

— Молодец, сынок. Хорошо держал. Давай передвинем бревно-то. Иди возьми тот конец.

Светозар слез с бревна, побежал к дальнему концу, ухватился за него. Ждан осторожно приподнял бревно, чтобы не зашибить мальчонку, передвинул вперед:

— Ну держи опять, сынок.

И опять громоздился Светозар на бревно, поближе к распилу, садился верхом:

— Пили.

Так распилили одно бревно, второе, взялись за третье. Таскать одному двуручную пилу, конечно, было не очень легко. И Ждан стал делать остановки, чтоб передохнуть. Ребенку эти передышки не нравились, он хмурился. И наконец не выдержал, ударил деда кулачком по лицу и приказал:

— Пили кале!

Для Ждана эта детская оплеуха была столь неожиданна, что он в первое мгновение не знал, что и сказать. Начал пилить, исполнять приказание нетерпеливого внука. Потом стал улыбаться, а отпилив чурбак, рассмеялся. Бросил пилу, подхватил на руки помощника своего, потащил в избу.

— Это ты так отца? А? — говорил внуку с притворным возмущением. — Ничего себе. Ах ты «пили кале»! Мать, — закричал он весело с порога. — Сынок-то што учудил, дал мне по морде и приказал: «Пили кале!»

Жена неожиданно приняла сторону внука:

— А кто ж его тому выучил-то? Ты, ты, старый хрен. Не ты ли все время покрикиваешь: скорее, скорее, скорее. Вот и тебя поторопили. Верно, Светозарушка?

Мальчик кивнул утвердительно, он не понимал, отчего так развеселился отец. А Ждан все смеялся, смеялся. И даже когда сели обедать, Ждан, черпая из общего горшка похлебку, нет-нет да и прыскал, взглядывая на серьезного внука. И досмеялся.

Мальчик, зачерпнув похлебку, поднес ко рту ложку и молвил с укоризной:

— Ел бы, сталый хлен.

Вот тут уж пришлось хохотать всему застолью. Внук оказался примерным учеником.

Польский князь Болеслав Храбрый, породнившись с киевским князем через дочь свою Ядвигу, счел, что теперь обезопасен на восточных границах. И задумал разделаться с пруссами, которые так жестоко расправились с епископом Войтехом. Конечно, Войтех был только поводом к войне. Болеслава увлекала идея расширения Польши до Варяжского моря, потом, может, и дальше, а в будущем и провозглашение себя королем Польши.

В свое время изгнанного из Праги епископа Войтеха Болеслав приласкал, приютил у себя в Гнезно с дальним прицелом обратить ссору епископа с чешским князем в свою пользу. Более того, поскольку Войтех являлся родственником германского императора Оттона, это тоже учитывал Болеслав в своих планах, рассчитывая в будущем сделать императора если не союзником, то хотя бы стороной, не мешающей ему воевать с соседями.

Сам Войтех, человек искренний и честный, глубоко верующий и увлеченный идеей христианизации языческих племен, и не подозревал, что всеми своими действиями невольно льет воду на мельницу воинственного польского князя. Даже гибель его от рук язычников-пруссов была использована Болеславом для задуманного им великого дела. Едва узнав о гибели Войтеха, он немедленно снарядил боевой отряд и отправил его к пруссам с единственной целью найти тело Войтеха и привезти в Гнезно.

Гроб с прахом страдальца за веру был торжественно поставлен в церкви, и по настоянию Болеслава Войтех был причислен к лику святых.

На эти торжества был приглашен германский император, прибывший в Гнезно с огромной свитой. На прием высокого гостя Болеслав не пожалел ни казны, ни времени. А главное — Оттон согласился с Болеславом, что коль в Гнезно покоятся мощи святого Войтеха, то здесь надлежит быть и епископату. Это устраняло зависимость Польши от империи, давало ей некую свободу в церковных делах.

Прогуливаясь с Оттоном на лужайке перед дворцом, Болеслав, изображая праведный гнев, молвил вроде бы мимоходом:

— Отмстить надо нечестивцам за смерть великого Войтеха.

— Да, — согласился император, — сего попускать не след.

Это краткое императорское «да» и нужно было Болеславу, как благословение похода на пруссов: что ни говори, а родственником Войтех был императору, а не Болеславу. Князь, услышав желанное «да», тут же увел разговор в сторону, чтобы не вздумал Оттон предложить свою помощь в отмщении Войтеха, что подразумевало бы и невоенной добычи. А делиться Болеслав Храбрый не ни с кем, даже с императором. Втайне он лелеял мечту стать в будущем королем великой Польши. Но пока Польша была слишком мала, чтобы называться королевством. Ее еще предстояло сделать великой, и на это Болеслав употреблял все свои силы, не останавливаясь ни перед какими средствами, не щадя никого, даже родных.

Именно поэтому его удивляла политика киевского князя.

— Что он делает? Что он делает, старый дурак? Вместо того чтоб управлять Русью самому, он раздает ее своим сыновьям-соплякам, которые после него раздерут ее на кусочки.

— Но они же все в его воле. И выход с земель везут в Киев, — отвечал Горт.

— Сейчас в его воле. А завтра, когда его не станет, в чьей они воле окажутся?

— Ну, наверно, передерутся.

— Верно, Горт, мыслишь. Вот тогда-то мы и оттягаем у них червенские города, тем более что в них проживает много поляков. А где поляки, там земля должна быть нашей.

— Но и в Кракове тоже поляки.

— Дай срок, он будет наш, я отберу его у чехов, тем более что во мне со стороны матери есть и чешская кровь.

Явившийся из Руси епископ Бруно набрал целый отряд помощников и, совершив моление у гроба святого Войтеха, чтобы поспешествовал он в их предприятии, отправился к пруссам. Все восемнадцать были вскоре убиты язычниками. И это отчасти подвигло Болеслава к действию. Заручившись, хотя и устным, одобрением императора, Болеслав пошел на пруссов якобы мстить за мученика Войтеха и Бруно с его помощниками. И мстил жестоко, часто вырубая в захваченных селах все мужское население. В обозе его ехали иереи, в обязанность которых входило приобщение к христианской вере уцелевших пруссов. Особенно изощренным пыткам подвергались волхвы, ибо именно они были виновны в убийствах христиан-миссионеров. Огнем, мечом и крестом были присоединены прусские земли к Польше; страна получила выход к морю.

Болеслав польский не зря носил прозвище Храбрый, едва покончив с поморскими пруссами, он обратился на юг. Но тут на первое время меч не потребовался, можно было стереть с него языческую кровь и вложить в ножны. Чехия сама, как сказочный колобок, катилась в руки к польскому владыке.

Наследовав от отца чешский великокняжеский престол, Болеслав III Рыжий тут же приказал оскопить и ослепить своих родных братьев Яромира и Олдриха. Им едва удалось бежать в Богемию. Столь жестокое начало возмутило пражан, они восстали, и Рыжий едва ноги унес, ускакав с тремя соратниками в Гнезно, поскольку доводился племянником княгине Дубровке.

— Спаси, брат, — обратился он к Болеславу Храброму. — Чернь взбунтовалась.

— Я рад тебе помочь, — отвечал польский тезка, очень довольный возникшей у соседей смутой, и тут же отправил в Прагу Горта с тайным поручением к знатному роду Вершовцев просить их звать на чешский стол Владивоя Мечиславича. Рыжий был убежден, что посланец поскакал блюсти его корысть. А Болеслав Храбрый при всякой встрече ободрял:

— Я помогу тебе, брат, потерпи.

А что было делать Болеславу Рыжему? Терпел. Ждал. Однако высокое посольство, прибывшее из Праги, било челом великому князю Польши и просило дать им в князья брата его Владивоя, рожденного княжной Дубровкой.

Рыжий не посмел показаться на глаза высоким послам, а гостеприимный хозяин Гнезно говорил ему сочувственно:

— Что делать, брат? Сам виноват, о тебе они и слышать не желают, хотя я и просил за тебя. Нет, говорят, и все тут.

— Ну ничего, ничего, — бормотал Рыжий, потирая свои рыжеволосые руки, — придет черед, они у меня еще попляшут. Ничего, ничего…

Чехия почти была в руках у Болеслава Храброго. Отправляя брата в Прагу, он поставил ему жесткие условия:

— Перво-наперво ты отдашь мне малую Польшу с Краковом.

— Но если я начну княжить с раздачи чешских земель, — пытался возразить Владивой, — то меня выгонят, и Рыжего.

— Не выгонят. Мой меч тому порукой. Или ты не в Польше рожден?

— В Польше, в Польше. Но ведь и Чехия нам не чужая, земля матери нашей.

— Вот и славно. А чтоб чехи почувствовали разницу меж Рыжим и тобой, отмени все его драконовы законы. Гладь чехов не против шерсти, как этот рыжий дурак, а по шерстке, по шерстке. Чернь это любит.

— Но ведь меня могут спросить за Краков.

— Свали на Рыжего, он, мол, живя в Гнезно, подарил Краков Польше. Тебя там поддержит род Вершовцев, это мои сторонники.

Княгиня Дубровка не вступилась за своего сыновца Рыжего, хотя он крепко рассчитывал на теткину поддержку. Но Дубровке, как матери, конечно, был ближе сын Владивой, за него она хлопотала перед своим старшим сыном Болеславом. За него радовалась.

Увы, радость эта была недолгой. Владивой прокняжил в Чехии всего несколько месяцев и неожиданно умер.

Дубровка была убеждена, что сына отравили, и призывала Болеслава к отмщению.

Освободившийся княжеский престол в Праге тут же заняли явившиеся из Богемии братья Рыжего — Яромир и Олдрих.

Болеслав Рыжий скрипел от бессильной злобы зубами:

— С-сукины дети! Сукины дети! Бежали, лишь думая о спасении шкуры. А тут уселись на мой стол. Ну, погодите!

Увы, он лишь мог угрожать, сделать что-либо, имея на своей стороне всего трех телохранителей, Рыжий не мог.

Подталкиваемый матерью, Болеслав Храбрый решил помочь несчастному изгнаннику, который и ему-то уже намозолил глаза. Повелев найти в своем стаде четырех рыжих коней, он усадил на них Рыжего с его поспешителями и двинулся с дружиной на Прагу.

В пути он посоветовал Рыжему написать грозную грамоту его братьям и послать вперед с гонцом. Прочитав ее перед отправкой, Храбрый расхохотался, потому что вся грамота состояла из угроз и самой отборной брани. В ней братцам было обещано все, начиная с оскопления и кончая ослеплением.

— Ну и зол же ты, — сказал он Рыжему. — Будешь эдак-то, турнут тебя сызнова.

— Не турнут, я теперь знаю, что делать.

— Ну гляди, в другой раз заступаться не стану.

Грамота ли срамная от Рыжего, дружина ли польская, приближающаяся к Праге, а скорее и то и другое сделали свое дело: Яромир и Олдрих бежали опять в Богемию, даже не пытаясь принять бой.

Так и въехал Болеслав Рыжий в Прагу на рыжем коне, пражане притихли в ожидании недобрых дел от жестокосердого князя.

— Да, по тебе тут не соскучились, брат, — заметил польский князь.

— Ничего, ничего, еще заскучают.

Добившись наедине крепкого слова от Рыжего, что он никогда не будет претендовать на возвращение Кракова, Храбрый провозгласил его князем и отъехал с дружиной в родное Гнезно.

Однако Болеславу Рыжему прошлое не послужило уроком. Откуда-то проведав, что изгнать его особенно старались Вершовцы, он тайно схватил одного из них и, затащив в подвал замка, принялся пытать, добиваясь не только признания, но и имен его сообщников. Род Вершовцев был знатен и многолюден. Они немедленно отправили в Гнезно поспешного гонца с грамотой, краткой и выразительной: «Князь! Твой «золотой» братец вновь обагрил себя кровью. Забери его немедля».

Польский Болеслав тут же отправил в Прагу Горта, наказав ему пригласить Рыжего на переговоры на границу Чехии с Польшей. И, взяв с собой ближнюю дружину, отправился к границе сам. Прибыв на место, поставил княжеский шатер на высоком холме, который было видно издалека. И стал ждать.

Болеслав Рыжий выехал из Праги вместе с Гортом, допытываясь в пути: зачем это он понадобился брату Болеславу?

— Откуда мне знать, — отвечал Горт, — сказал, для важного разговора. И все.

И Горт не лукавил, он действительно не знал, на кой черт понадобился сюзерену этот рыжий чех, изрядно надоевший всем в Гнезно в прошлое свое сидение.

На подъезде к княжескому шатру, у подошвы холма, Рыжего и его спутников остановили польские воины. Один из них сказал:

— Всем там нечего делать. Князь ждет князя — не толпу.

И хотя толпа Рыжего состояла всего из десятка телохранителей, он слез с коня, передал повод одному из воинов, приказал:

— Ждите меня здесь, — и уверенно направился вверх к шатру Болеслава Храброго.

Даже то, что его телохранителей тут же окружили польские дружинники, не насторожило Рыжего. Более того, шагов за тридцать до шатра его встретил один из милостников польского князя и попросил:

— Оставь здесь меч, князь.

И это показалось Рыжему само собой разумеющимся: встречаются братья, к чему оружие. Он отстегнул меч и передал милостнику.

У входа в шатер стояло несколько человек безоружных. Стояли, молча наблюдая за приближающимся чехом. Наконец один из них громко возгласил:

— Князь! Великий князь Чехии Болеслав прибыл.

— Пусть войдет, — послышался голос Болеслава Храброго.

Один из воинов откинул полог входа, и Рыжий шагнул в шатер. За ним следом вошли все ожидавшие его у входа и встали за его спиной.

— Брат, — произнес Рыжий и хотел шагнуть навстречу Храброму для объятий, но тот остановил его, выкинул вперед руку.

— Стой там, — молвил холодно.

И только тут Рыжий почувствовал что-то неладное. За спиной в затылок дышат несколько дюжих молодцев, а впереди жесткий холодный взгляд брата.

— Ты не послушал меня, Болеслав, — заговорил Храбрый, — и я более терпеть твои причуды не могу. Ты сам выбрал себе наказание, решив ослепить Яромира. Я вынужден сделать это с тобой.

С этими словами Болеслав Храбрый пнул ногой деревянную тарель, лежавшую на ковре, она с тихим шуршаньем отлетела почти под ноги Рыжему.

— Положите его глаза сюда, — приказал Храбрый.

И в то же мгновение Рыжего обхватили несколько крепких рук и стали окручивать веревкой.

— Брат… брат… брат, — лепетал он срывающимся голосом, словно забыв другие слова.

Потом его повалили. Закрученный веревкой, как кокон, он пытался вертеть головой, выгибаться. Однако его придавили так, что хрустнула грудная клетка. Один из воинов, зажав меж колен его голову, ударил ножом в глаз и вынул его. Рыжий начал орать, но ему тут же всунули в рот кляп. Когда был вынут второй глаз, Рыжий затих, потерял сознание.

Глаза его положили на тарель, и воин, который вынимал их, не отерев даже от крови руки, протянул тарель Болеславу:

— Вот они, князь.

— Выкиньте воронам, пусть полакомятся. А его на телегу, повезем в Польшу.

Так закончилось княженье чешского Болеслава Рыжего. Княженье, но не жизнь. Ослепленному, ему суждено было пережить своего палача Болеслава Храброго на двенадцать лет.

Не сокращает ли власть жизнь властолюбцам?

Болеслав Храбрый призвал к себе Горта и сказал:

— Мне только что сообщил поспешный гонец: не сегодня-завтра приезжает Ядвига с зятем.

— Со Святополком?

— Ну да.

— Ну что ж, поздравляю тебя с гостями, князь. С дорогими гостями.

— Я что хотел тебя попросить? Сделай так, чтоб нечаянно Святополк повидал Рыжего.

— Зачем это? Я, наоборот, хотел его запрятать подальше.

— Успеешь, запрячешь. Но пусть зять все же его увидит.

— Неужто хочешь припугнуть?

— Зачем припугивать, он, чай, мне как сын. Но повидать Рыжего должен. И ненароком. Понимаешь? Нечаянно.

— Понимаю. Но я ж должен что-то сказать при этом. Он же спросит: за что его?

— А ты и скажи — за ослушание.

— И все?

— И все. Никаких подробностей. Если заинтересуется, я сам ему объясню. Как он?

— Кто?

— Ну, Рыжий?

— Плачет. Волосы на себе рвет.

— Поздновато рвать начал, надо было раньше. На людей все еще бросается?

— Нет. Перестал.

— Слава Богу, понял, поганец, что людей жалеть надо. Меня не срамит?

— Нет. Но кормящему его мужу раза два уж говорил: лучше б он, ты то есть, убил меня.

— Легко отделаться хотел. Нет, пусть всю жизнь мучается, страдает. Сдается мне, и к смерти Владивоя он руку приложил.

— Как он мог? Он же в Праге не был в то время.

— Мог, Горт, мог. Подослал какую-нибудь ведунью, та подсыпала брату яду, и все. Дело сделано. Престол свободен. А кто его займет? Он же понимал, что я его посажу на чешский престол. Владивой же был моложе меня и здоров, как тур. И вдруг в одночасье умер. Мать сразу сказала: отравили. Только не знала: кто? А я сразу понял, без Рыжего не обошлось.

— Зачем же ты опять посадил его на стол?

— Посмотреть, что он еще выкинет. Вижу, принялся за старое. И понял, надо убирать голубчика. Иначе, если народ опять восстанет, на мне будет грех, посадил, мол, злодея.

— А теперь кого посадишь: Яромира или Олдриха?

— Чего ради? Они у императора под крылышком, пусть и сидят. А пока мы похозяйничаем в Чехии. — Болеслав засмеялся. — Я, чай, тоже наполовину чех.

— Генриху такое не понравится.

— Знаю. А пока терпит, Прага наша. Был бы жив Оттон Третий, с ним бы я как-нибудь уладил. С Генрихом придется повоевать. Этот не дает вам покоя. Но пока мы в Праге, я оттягаю для Польши Моравию. — Болеслав перекрестился. — Да поможет мне Бог в сем деле святом.

Перекрестился и Горт, глядя на сюзерена.

— Помяни мое слово, Горт, и червенские города мы у Руси отберем, дай срок. Зря, что ли, я породнился с Киевом.

— Пока Владимир у власти, вряд ли удастся.

— Но не вечный же он. А там подсадим на киевский стол зятечка дорогого — и все. Червень наш.

— Коли отдаст, конечно.

— Отдаст. Куда он денется. У него братьев куча, мой меч ему все равно понадобится. А за помощь плата полагается.

На следующий день к обеду действительно приехали гости дорогие. Болеслав обнял дочку, спросил на ухо:

— Ты что ж это, мать, доси мне внука не родила? А?

Сам не чая того, наступил отец на больное место дочке. Ядвига даже осерчала:

— Не твое дело, отец.

И потом в застолье сидела надутая и почти ничего не ела.

Зато зять понравился Болеславу: высокий, стройный. Правда, до тестя не дотянулся, но все же. Болеслав, обняв Святополка с искренней приязнью, похлопал ласково по спине.

— Ну, рад. Очень рад, что свиделись. Наконец-то вспомнили об отце.

После обильного обеда и умеренного возлияния Болеслав зазвал Святополка к себе, усадил на мягкую скамью:

— Давай, сынок, поговорим без баб. А?

— Давай, — согласился Святополк.

— Я за Ядвигу. Как она? Ну, ты понимаешь, в постели годна ли?

Святополк смутился, даже покраснел, пробормотал, опустив очи:

— Ну как? Годна. Женщина как женщина.

— А что ж у вас доси наследника нет? Три года уж живете.

— Не знаю, — пожал плечами Святополк.

— Старшие дочки, гляди, кто двумя, кто тремя обзавелся. А Ядвига все не телится, — осклабился Болеслав. — Может, ты виноват? А?

— Не знаю, князь…

— Какой я тебе князь, зови отцом.

— Не знаю, — повторил Святополк, пока еще не решаясь на «отца».

— А что, долго узнать, что ли? Защучь где-нибудь в амбаре девку-рабыню да и покрой. Чего смущаешься, как красна девица. Ты князь, мужчина и уж в чем, в чем, а в бабах не должен отказа иметь.

— А коли она родит?

— Ну и что? Это и надо. Это и будет значить, что Ядвига яловая, и уже навсегда. Отберешь ребенка у рабыни, а Ядвиге велишь усыновить и вскармливать.

— Но как же…

— С рабыней, что ли? Продашь какому-нибудь греку — и все дела. Что тебя смущает? Важно, что ребенок твой. Понимаешь, твой. Думаешь, твой дед Святополк — сын Ольги?

— Ну а чей же?

— Эх ты. Посчитай-ка. Игорь женился на ней в девятьсот третьем году, а Святополк родился в девятьсот сорок втором. Смекаешь?

— Ну и что?

— Как ну и что? Почти сорок лет баба не рожала, а тут, здрасте вам, под пятьдесят и родила.

— Так что, значит, дед мой, выходит?..

— Да, да, да, твой дед Святополк, выходит, сын рабыни-болгарки. Думаешь, случайно его все время в те края тянуло? Кровь его туда звала. Болгарская кровь.

— А отец кто же?

— Ну, отец, понятно, Игорь. Тут уж спору нет. Ждал он, ждал от своей Ольги наследника, не дождался. Сделал его с рабыней. Ну а Ольге куда деваться? Приняла. Воспитала. Сын. Я так смекаю. Возможно, Ольга сама Игорю такое дело подсказала. Сейчас через семьдесят без малого лет поди узнай, как было.

— Никогда никто мне не говорил об этом, — недоумевал Святополк.

— Чудак ты, сынок. В семье подобное замять стараются, забыть. Владимир вон тоже сын рабыни, а вспоминает ли об этом? Святославич, мол, и все. А мамы вроде и не было. Хотя, ха-ха-ха, — Болеслав рассмеялся, — хотя, оказывается, и по отцу в нем наполовину рабья кровь. А вишь ты — великий князь. Вояка. Грызи орехи-то, грызи, сынок.

— Да грызу я, грызу.

— А то, что я тут наболтал, забудь. Мало ли что чернь про нас не выдумывает. А вот насчет рабыни подумай, сынок. Пока в силе, пока можешь кого-то произвести, производи себе наследника. Когда состаришься, спохватишься, ан поздно будет.

— Ядвига-то разгневается, поди?

— А пошла она… Раз сама не может, пусть рабыня потрудится. Ха-ха-ха. А я сразу твою сторону возьму, если вдруг взъерепенится кобылка наша. Как смотришь, если завтра мы на ловы с тобой отправимся? А?

— На кого?

— На тура, конечно. Это мои любимые соперники. Было бы смешно с моими-то телесами на уток или на какую мелочь идти. Тур! Вот достойная добыча. Ты на него хаживал?

— На вепря попробовал раз и пестуна потерял.

— Ну, вепрь и впрямь опасней тура. Быстрый, гад, верткий, а клыки — что кинжалы. Я и сам на него не люблю, хотя, конечно, мясо у него неплохое. А пестун-то как же оплошал? Поди, воин-то опытный, надеюсь?

— Воин-то опытный. Еще с отцом ратоборствовал. Да, как я думаю, из-за меня. Все боялся, что вепрь меня зацепит, а. своего не усмотрел.

— Это всегда так. И на рати все стрелы, копья видишь, куда летят, в кого попадают. А свою-то стрелу получишь нежданно-негаданно. Она ведь твоя-то, треклятая, даже и не засвистит.

Болеслав поднялся, выглянул в окно.

— Вон у крыльца мой милостник Горт стоит. Хочешь, сынок, пройдись с ним по моему двору, посмотри на кузню там, конюшню, соколятню. Может, что и себе выберешь, так сразу говорю: бери. Коня ли, сокола ли любого — дарю. Даже если кузнец поглянется, отдам. Сходи пройдись.

— А как мне сказать Горту?

— А ничего не говори. Он знает. Скажи, я, мол, готов. Он и поведет.

Святополк вышел. Болеслав видел через окно, как, на крыльце перекинувшись с Гортом несколькими словами, отправились они в сторону конюшни. Любуясь зятем, Болеслав думал с горечью: «Надо было Гунгильду не в Данию, а вот к нему в Русь отправить. Рожала бы русаков, а то рожает датчан, а мне к чему они? Эх, Ядвига, Ядвига, все-то испортила своим пустопорожним чревом».

В горницу заглянул Рейнберн.

— A-а, старый лис, — приветствовал его шутливо Болеслав. — Заходи, заходи.

— Я видел, как вышел Святополк, и решил зайти, доложить тебе.

— Правильно решил, святой отче. Ну, рассказывай, что и как.

— Особо хвастаться нечем, князь. Ну, обвенчал я их, княгиню исповедую, причащаю. С Святополком вроде и не ссоримся, но и не дружим. Он хоть и крещен, но замечаю, язычникам потакает. Когда три года тому приезжал на свадьбу Владимир, то велел весь город крестить, так полгорода жителей в леса убежало, не окрестились. Великий князь уехал, все из лесу вернулись. А Святополку хоть бы хны — и пальцем не шевельнет. Владимир церковь срубил, епископа Фому привез. Старец хлопочет, все народ крестит. Так язычники его едва в Припяти не утопили, чудом спасся. И опять князь не чешется.

— Может, потому и не чешется, святый отче, чтоб самого не утопили, — усмехнулся Болеслав.

— Вот Владимир-то и Киев окрестил, и Новгород. А этот?

— Этот молод, отче. Не забывай, Владимир — старый волк, а этому едва за двадцать перевалило. Владимир уж на скольких ратях копье ломал, а этот в глаза боя не зрел. И потом, крещение ведь не княжеское дело, отче. Ваше, сударь мой, ваше, поповское. Вот вдвоем бы с этим Фомой взялся да и крестил бы.

— Не могу я с ним соединяться, князь. Не имею права. Папа римский узнает, может меня из сана извергнуть. Фома-то по греческому закону служит.

— Ну вот разбери вас. Оба в Христа верите, а соединяться не хотите. Эвон германский епископ Бруно не поленился, добрался до Киева, мало что Владимира благословлял, так еще к печенегам поехал, у них умудрился тридцать человек окрестить.

— Знаю. Рассказывал он, когда у нас остановился. Чуть живота не лишился.

— Зато Богу послужил, как и святой Войтех. А кто Святополка польской мове выучил? Не ты?

— Отчасти, отчасти, князь. Более всего княгиня Ядвига постаралась.

— Слава Богу, хоть в сем преуспела доченька.

— А я с азбукой нашей, латиницей, его ознакомил.

— Ну вот, а говоришь, успехов нет. На нашей мове размовляет, будет поляком, дай срок.

Назавтра перед выездом на охоту Болеслав, улучив время, спросил Горта:

— Ну как? Показал гостю Рыжего?

— Показал.

— А он?

— Он очень расстроился и сказал, что великий грех лишать человека очей, которые от Бога даны ему.

— Но ты разве не сказал, за что Рыжий был ослеплен?

— Он этим и не интересовался, сказал — это тяжкий грех, и все.

— Выходит, осудил?

— Выходит, так. Я же говорил, не надо ему казать.

— Ладно, не ной. Кто ж думал, что он такой жалостливый. Чего доброго, на охоте за тура вступится.

Вперед уехали ловчие со сворой собак, князья выехали позже в сопровождении целой свиты слуг, везших набор копий, котел и мешок с посудой, состоявшей в основном из деревянных тарелей и кружек. Везли даже корчагу хмельного меда.

— Главное в охоте на тура, сынок, — это отколоть быка от стада, — посвящал Болеслав Святополка в предстоящее событие. — А это не так просто. Ловчий должен его разозлить, чтоб он погнался за ним. Причем, убегая, ловчий не может далеко отрываться от быка. Иначе тур вернется назад к стаду. Ловчий должен поддерживать в звере уверенность, что тот вот-вот догонит охотника и расправится с ним. В общем, охотник все время должен чувствовать за спиной рога. А это, поверь, не очень приятное ощущение. Споткнись, и бык затопчет тебя. Хорошо, если ловчий ранит тура, это злит его еще более. Раненый бык почти наверняка не бросит погоню. Он горит желанием отомстить ловчему за рану, и это губит его. Убегая, ловчий выводит быка на меня, а уж я убиваю его. Вот ты это сегодня и увидишь. Это будет мой одиннадцатый бык.

— А как мы узнаем, что ловчий отколол быка от стада?

— А протрубит рог.

Они выехали на поляну, на которую предполагалось выманить тура. Болеслав велел всем отъехать в кусты, оставив возле себя, кроме Святополка, двух копьеносцев.

— И эти-то вряд ли понадобятся, — сказал Болеслав о них. — Так, на всякий случай. И ты, сынок, тоже не лезь в драку, не отвлекай зверя. Я сам его буду брать. Только гляди. Хорошо?

Они слезли с коней. Болеслав обошел своего коня, проверил укрепленную в подгрудье овчину, пояснил:

— Это ему вместо щита от рогов турьих.

— И защищает?

— А как же. Без нее ему б давно тур кишки выпустил. Он у меня боевой, — и похлопал ласково коня по шее. — Свое дело знает. Правда, Велес?

Конь всхрапнул, словно понимая слова хозяина.

Ждать пришлось долго, а возможно, так им казалось, поскольку ожидание всегда растягивает время. Сели на траву. Болеслав, покусывая травинку, все ждал, когда Святополк заговорит о Рыжем, чтобы рассказать, за что все-таки он ослепил его. Но гость не заговаривал. Болеслав пытался подтолкнуть его к этому:

— Ну, как тебе мой двор? Понравился? Как кони? Соколы? Кузня?

— Понравились, — отвечал Святополк.

— Кто?

— Кони. Есть очень хорошие.

— Ты выбрал себе?

— У меня есть уже.

— Но-но, сынок, выбери у меня, чтоб в подарок. Сделай отцу приятное.

— Там есть белый такой.

— A-а, знаю. Считай, что он уже твой.

— Спасибо… — Святополк, поколебавшись, добавил: —…Отец, — доставив сим Болеславу приятные мгновения.

— Ну, а из соколов, сынок, выбрал себе какого?

— Нет. Я не люблю этот лов.

«Ясно, — подумал Болеслав. — Не любит потому, что закогченной птице надо башку сворачивать». И мысль эта была ему неприятна. По его, болеславским, понятиям настоящий князь не должен знать жалости и бояться крови. Он воин, и этим все сказано. Но вслух произнес:

— Да, пожалуй, ты прав. Лов с соколом — детская забава.

Но и этот разговор о конях и соколах не подвигнул Святополка вспомнить о Рыжем, а самому начинать разговор об этом Болеслав счел унизительным: «Как будто я должен оправдываться перед мальчишкой. Спросит. Отвечу…»

— Князь, труба, — сообщил один из копьеносцев, заметив, что князья, занятые разговором, не обратили внимания на звуки рога, донесшиеся из леса.

Болеслав и Святополк одновременно вскочили с земли, сели на коней. Копьеносцы подали им копья.

— Учти, сынок, копьем тура не возьмешь.

— А зачем же мы их взяли?

— А Чтоб ему холку почесать, — отвечал Болеслав, хохотнув коротко. — Вот сейчас увидишь, как я его брать буду.

На поляну первым выскочил не тур, а ловчий на взмыленном коне, за ним, едва не поддевая на рога коня, несся разъяренный бык, в холке которого уже торчало две стрелы.

— Беру-у-у! — крикнул Болеслав и, вскинув в руке для удара копье, направил коня навстречу туру. Тяжеловесный конь князя, несший на себе нелегкую тушу хозяина, видимо, был уже приучен к подобным испытаниям и без колебаний слушался руки своего седока. Чего нельзя было сказать о коне Святополка, который, увидев разъяренного зверя и дрожащего от испуга коня ловчего, сам неожиданно вздыбился, едва не сбросив седока.

— Но-но-но. — Святополк натянул до отказа поводья и сжал каблуками бока коню. — Стой, дурачок. Стой.

Ловчий пронесся мимо. Его задача была выполнена: тур взъярен и выведен на князя…

Бык, увидев перед собой нового врага, без колебаний ринулся ему навстречу, ударил рогами прямо коню в грудь и начал пятить его назад. Болеслав спрыгнул с коня и, отбросив копье, выхватил меч и вонзил туру в подреберье — прямо в сердце животного. Бык, издав тяжелый вздох, рухнул замертво у ног княжьего коня.

— Вот так! — крикнул Болеслав и, вынув меч, стал отирать его травой, направляясь к Святополку. — Видал?

— Здорово, — отвечал Святополк, не скрывая восхищения.

— Ведь он, дурачок, думает, что Велес — его главный враг, и долбит его. А я в это время спешусь и… И все. И копье не требуется. Так что победа эта на двоих делится, сынок. Догадываешься?

— Ты и конь.

— Верно. Без Велеса еще неведомо, чем бы кончилось. Он меня и на рати не раз выручал. Сцепимся с супротивником, рубим, от мечей искры летят. А он-то, Велес, возьми да хвати зубами его коня, конь прянет в сторону и седока своего набок валит, тому уж не о бое думать, а как в седле удержаться. Тут я его и достаю.

А Велес между тем шел за хозяином, словно прислушиваясь к похвалам на свой счет.

— Эй вы, крысы! — крикнул Болеслав. — Вылезайте. За дело!

Из кустов набежали слуги, засверкали ножи, началась разделка быка. Явились и ловчие с собаками, отрезавшие тура от стада. Повар разложил костер, подвесил котел с водой.

Для князей под кустом расстелили походный ковер, на котором явились тарели, кружки и корчага с хмельным медом. Болеслав был весел, сам выдернул пробку, налил в кружки себе и зятю.

— Ну что, сынок? С полем нас.

— С полем, отец.

Они чокнулись кружками, выпили, стали закусывать калачом. До мясного еще было далеко. Костер лишь разгорался, а с тура еще сдирали шкуру. Только разнузданный князем Велес уплетал заслуженную награду — отборный овес, насыпанный щедрой рукой прямо под кустом.

На шумном обеде во дворце, как всегда затянувшемся допоздна, к великому князю подошел слуга, шепнул ему что-то. Владимир, только что веселившийся, посерьезнел, что-то ответил челядину. Тот ушел незаметно, словно истаял в полумраке.

Гости понимали, случилось что-то серьезное (возможно, печенеги прорвались к Киеву), и ждали слова княжьего. Об уходе никто и не помышлял, а надо б было догадаться, что великому князю не до веселья и следует уходить всем восвояси, не дожидаясь приглашения. Потому что князь Владимир никогда не объявлял об окончании обеда или пира. А просто уходил с него, чтобы никто не видел. И когда гости замечали, что князя уже нет за столом, тогда и расходились, рассовывая по карманам и пазухам вкусное почево или фрукты.

Но на этот раз Владимир Святославич, кажется, уходить не собирался, а, выждав немного, поднялся и сказал:

— Пусть останутся воеводы Волчий Хвост, Жидьберн, Путята и Анастас.

Застолье поняло: остальным надо уходить. Стали расходиться, прихватывая со столов гостинцы своим домочадцам.

Наконец из гостей остались лишь названные великим князем. Они подсели к нему поближе: слушаем, мол. Но он поднялся, сказал:

— Идемте в мою светелку.

Все отправились за князем. При входе в светелку перекрестились на образа. Расселись по лавкам вдоль стен. И только тут заметили в углу скрюченную человеческую фигурку. Анастас признал в нем инока-скопца Андреяна. Воеводы вообще не знали его. Князь сел на столец и, помедлив, заговорил негромко:

— Из Турова только что прибежал мой подсыл Андреян. Как мы с ним сговаривались, приедет он не по пустяковому делу, а по очень важному. Говори, Андреян, что стряслось в Турове?

Скопец взглянул вопросительно на князя, ничего не сказал, но Владимир догадался:

— Говори при них. Они мои верные советчики и должны все знать.

— Прости, великий князь, в Турове крамола на тебя куется, — хрипло произнес инок. — Твой сын Святополк пересылается с польским князем Болеславом.

— Ну и что? — нахмурился Владимир. — Болеслав — тесть его, разве ему заказано пересылаться с отцом жены?

— Смотря чем. Я сам слышал, как Святополк, разговаривая с епископом Рейнберном, похвалялся, что Болеслав зовет его под свою высокую руку.

— Этот Рейнберн еще там?

— Там. И он выучил Святополка польскому языку. На нем они только и говорят меж собой. Сдается мне, от епископа и идет крамола.

— Святополк тоже — не отрок уж, — оборвал инока великий князь. — А что княгиня Арлогия?

— Она более в молитвах пребывает, даже обедает отдельно. Или не ведает ничего, или знать не хочет.

— А как княгиня Ядвига?

— Молодая княгиня всегда пишет письма отцу под диктовку Святополка. И ответы ему вслух читает.

— А ты тоже польский знаешь?

— Ведаю, великий князь, но не говорю о том никому.

— Правильно делаешь, Андреян. А как ты думаешь, почему Святополк сам не пишет грамоты, ведь он же, как ты говоришь, по-польски может?

— У них буквы не наши. У нас кириллица, у них латиница. Наверное, поэтому он и не берется сам писать.

— Как часто они пересылаются с Болеславом?

— Да как получат от него грамоту, тут же и ответ строчат и с тем же польским чтецом отправляют. Прости, великий князь, но, как я понимаю, Болеслав хочет Туров к Польше присовокупить.

— Мало ли чего ему хочется, — заметил Владимир и обвел взглядом своих советников, молча сидевших по лавкам. — Ну, так что же скажете, господа бояре?

— То, что князь с тестем переписывается, еще ни о чем не говорит, — сказал воевода Жидьберн.

— Нет, говорит, говорит, — вздохнул Владимир. — Мне почему-то с самой его свадьбы ни одной грамотки не прислал. И потом, у меня нет оснований не верить Андреяну, он для этого и был там оставлен. Я сразу почуял неладное и инока на этот след и направил. Он, как добрый пес, хорошо взял след. Молодец, Андреян.

Но скопец на похвалу не отозвался, даже бровью не повел, сидел такой же безучастный, скукоженный и жалкий.

— Ну, так что же делать, господа бояре? Отчего рты позамкнули?

— Как тут говорить, Владимир Святославич, обвинение шибко серьезное, — сказал Путята. — Как ни крути, а ведь изменой пахнет. А ведь Святополк — князь, не мизинный, чай, человек.

— Ну и что? С князя и спрос больше должен быть.

— Что бы подсыл ни доносил, Владимир Святославич, а тебе надо самому со Святополком встретиться и поговорить.

— Этот разговор с ним не уйдет от меня. Я вас спрашиваю, что мне с ним-то делать?

— Ну там и решим, точнее, сам решишь, когда поговоришь, — сказал Волчий Хвост.

Так никто и не высказался, что делать со Святополком, и великий князь догадывался почему. Случись что с Владимиром, а он уж не молод, Святополк может занять киевский стол, а тогда уж непременно дознается до всего, и советчику нынешнему не сладко придется. Подозрения эти тут же подтвердились, едва зашел разговор: кому ехать за Святополком. Никто не хотел, все отговаривались занятостью. Воеводы дружины не могли оставить, Путята затеял перестройку хором, Анастасу нельзя училище бросать, отроков учить надо. У всех дела.

Великий князь никого неволить не стал, вполне понимая их опасения.

«Надо послать за Святополком того, кто не будет ничего знать о его крамоле», — решил Владимир.

На следующий день великий князь позвал к себе Блуда.

— Через две недели грядет великий праздник Святой Троицы, я уже заказал меды варить. Хочу сынов позвать на пир. Ты поедешь в Туров звать Святополка с женой, оттуда по пути заедешь в Овруч к Святославу, пусть и он приезжает. Ну, а к остальным я других гонцов пошлю.

— Хорошо, Владимир Святославич, ныне же выезжаю.

— Дороги туда небезопасны, возьми с собой кого из богатырей.

— Сейчас в Киеве Попович, Рагдай и Добрянкович.

— Вот их и возьми. Еще с тобой поедет инок Андреян, он по церковным делам приезжал.

Андреян возвращался в Туров с новым тайным поручением великого князя — раздобыть болеславские грамоты, если они уцелели.

— Привези хотя бы одну-две, — наказывал скопцу Владимир. — Иначе он, как налим, выскользнет, отопрется. А тебя послухом я не могу против него выставить.

— Я и сам не хочу супротив князя свидетельствовать, чай, у меня одна голова на плечах.

Скопец вполне понимал свое ничтожество перед князьями.

Блуд отправился в Туров, искренне убежденный, что великий князь и в самом деле хочет собрать на Троицу всех сыновей. Но Владимир никого больше никуда не посылал— ни за одним сыном. И Святослав ему не был нужен, но поскольку древлянская земля лежала на пути в Туров, пришлось поручить Блуду и его звать, чтобы у воеводы не возникло и тени сомнения в истинной роли его в этих приглашениях.

Приезд воеводы Блуда в Туров насторожил княгиню Арлогию, она помнила, кто выманивал ее мужа на мечи варяжские. Велела дворскому Никите и встречать, и привечать гостя незваного, а если спросит о ней, отвечать, болеет, мол.

Вечером пришел к матери Святополк.

— Ну, чего он явился? — нетерпеливо спросила сына княгиня.

— Великий князь к себе на праздник зовет, вот его и послал.

— Не нравится мне этот посыл, сынок.

— Отчего?

— Вот так и отца твоего звал этот изверг к Владимиру на беседу братскую.

— Но он всех нас зовет на праздник: и меня, и жену, и епископа даже. И выход велит привезти.

— А данщик воротился с полюдья?[91]

— Воротился.

— Много ль собрал?

— Да изрядно. Кадолбей двадцать меду, скоры разной сороков тридцать да гривен за триста.

— Возьми с собой половину кунами, а мед и скору, скажешь, водой пришлем. Снаряжу после Еловита с отроками.

— Недоволен, поди, опять будет Владимир.

— Чем?

— Ну, кун, скажет, мало привезли.

— А ты скажи, мол, наша скотница во весь год скудна. Нам двор не на что содержать, не то что дружину. Он со всех уделов тянет, с одного Новгорода две тысячи в год гребет. А мы? С дреговичей едва ли вдесятеро от этого сбираем. Я уж не говорю, сколь Владимир с мытни[92] на Почайне имеет.

— Ну он, как обычно, скажет, я, мол, вас от поганых стерегу, дружину кормлю.

— Все равно попроси у него убавки. Коли по-доброму попросить, он уступит. Я его знаю.

Помолчав, Арлогия спросила:

— Как этот изверг сбирается на Киев бежать? Водой али сушей?

— Сушей побежим. Еще надо в Овруч заезжать за Святославом.

— Значит, и Святослава Владимир зовет?

— И Святослава.

— Ну тогда другое дело, — сказала с облегчением Арлогия. — Поди, своего-то на зло не станет звать.

— В Смоленск, говорит Блуд, за Станиславом послал.

— Ну и слава Богу, — перекрестилась Арлогия. — Святославу передай мое искреннее сочувствие: вот уж не ожидала, что Мальфрида прежде меня уйдет. Такая веселая. Кого из отроков с собой берешь?

— Да никого. Волчка хватит. У Блуда своих гридней хватает. Он говорит, зачем тебе лишние нахлебники?

— А как же назад?

— Как-нибудь доберемся.

— Как-нибудь не воздумай. Бродней в лесах больше, чем медведей. Или у Владимира отроков попросите, или с купцами водой идите до Погоста. А нет, так ждите Еловита с выходом, с ним и воротитесь.

— Ладно, мама, не беспокойся. — Святополк поцеловал мать в щеку.

— Если этот изверг спросит, почему, мол, я к нему не вышла, скажи, мол, болею.

— Хорошо, мама.

Однако Блуд за всю дорогу не вспомнил о княгине, — видимо, догадывался о ее неприязни к нему. Для такой догадки ума большого не требовалось.

В Овруч по мосту въезжали перед вечером. Святополк вспомнил, что рассказывал ему Варяжко про этот мост, и обратил внимание, что мост был обновлен, а по краям огражден крепкими дубовыми перилами, способными удержать не только человека или коня, а и не дать упасть с моста груженой телеге. Видимо, хозяин Овруча знал о несчастье, происшедшем здесь почти четверть века назад…

Князь Святослав вышел на высокое крыльцо, когда во двор стали въезжать прибывшие гости. Рядом с ним стоял белокурый мальчик лет девяти.

Святополк, улыбаясь, поднимался на крыльцо, пытаясь отыскать во взрослом муже те детские черты, которые помнились с того далекого времени.

— Неужто Святополк? — сказал полувопросительно Святослав, выискивая в госте то же самое.

— Он самый, князь, — отвечал Святополк. — Ну, здравствуй, брат.

Они обнялись дружелюбно, похлопали друг друга по спине.

— Где же нам узнать друг друга, чай, были вон такие тогда, как Ян теперь. Кстати, знакомься — мой сын Ян, — представил Святослав мальчика. — Вот, Ян, это твой стрый, князь Святослав.

— Это твой сын? — удивился гость.

— Да. А что? Не похож?

— Нет. Отчего. Похож, — смутился Святополк. — Завидую.

— А у тебя что, нет сына?

— Нет, брат, — вздохнул Святополк. — Ни сына, ни дочери.

Святослав понял, что задел самое больное место гостя, и утешил:

— Ничего, брат. Будет еще. Вы молодые. Вон наша прабабка Ольга, говорят, чуть ли не в пятьдесят родила. Это дело нехитрое.

Дворец княжеский в Овруче был невелик, и поэтому все спутники князя и воеводы после ужина расположились на ночлег во дворе: кто на телегах, кто на сеновале и даже на крышах клетей.

Ядвига сразу ушла на половину княгини, там и ужинала, и спать улеглась. Старого воеводу Блуда увели в отдельную клеть.

Святослав со Святополком долго сидели в трапезной под трехсвечным шандалом, делясь мыслями о положении княжеств своих.

— Отец мне горло перепилил с этим крещением, — жаловался Святослав. — Словно древлян не знает.

— У меня то же. Налетел. Нашумел. Привез иерея Фому. Взялся крестить, половина города в леса убежали. Я говорю ему, нельзя, мол, силой, а он мне: «Бог дурака поваля кормит». Вот и поспорь с ним.

— У тебя хоть поп есть, а у меня ведь нет. Обещает из училища прислать кого.

— Что мой поп? Его туровские язычники едва не утопили.

— И утопят, как пить дать. Мои древляне на Киев злобу в сердце таят — еще за Ольгины подвиги. Хорошо хоть дань платят. Да и то, гляди, опять взбунтуются. Ныне с них дань в две руки дерут. Приезжаешь в веску дымы или рала облагать, а данники плачут, уже, мол, выплатили. Кому— допытываешься. Выясняется, разбойники были. Те, брат, все до дна выскребают. И мне, князю, впору не с вески брать, а ей давать, чтоб не вымерли. А отцу что? Ему давай выход.

— Да, с великим князем трудно спорить, — вздохнул Святополк.

— Он говорит, я вас от поганых бороню, на рать не зову, так хоть выход шлите вовремя. Ему ведь и впрямь кун прорву надо. Он на южных рубежах городов с полдюжины наставил, заставил рубежи эти сторожить. Церквей сколь понастроил… Сейчас вроде успокоился, а то ведь, когда помоложе был, что ни лето, в поход идет — то на хорватов, то на поляков, то печенегам хвост крутит.

— Тебя не звал на рать?

— Да нет. Ни разу. Говорит, блюди землю, сбирай дань, а я как-нибудь без вас управлюсь.

— Оно, может, это и хорошо, но как поглядеть. К рати-то ведь тоже надо охоту иметь. Вон дед наш с пяти лет ратоборствовал, оттого, наверно, и удачлив был в бою. А мы? Уже за двадцать, а ни разу копья не преломили.

— А разве это плохо?

— Да вроде неплохо, если б до скончания живота так прожить. А то ведь не удастся, думаю, никак не удастся. Призовет Бог отца, что с нами будет?

— А что может быть?

— Да уж хорошего-то — ничего, Святослав. Помяни мое слово, будут распри, и рати не миновать.

— С кем?

— Да хошь с теми же печенегами. Отцова рука их ныне пугает. А не будет ее, чего им бояться. Меня? Тебя?

— Да, пожалуй, ты прав, у нас за спиной ни одной рати, лишь ловы на зверье.

— Мне тесть обещает, в случае чего, помочь, но ведь обещаньем не согреешься. Да и за помощь, я полагаю, расплачиваться надо будет. А чем? Нам от выхода остается только-только двор прокормить да невеликую дружину содержать.

— Вот-вот, и у меня та же беда. Дружины кот наплакал, а в лесах бродней табуны. Того гляди, на город нападут.

— А пошто, думаешь, их столько развелось? От того же, от крещения насильного. Кто не хочет креститься, в лес бежит, а там за кистень — и на дорогу.

— У тебя, на Туровщине, слышал, потише с разбоем-то?

— Да вроде бы. Я ведь язычников стараюсь не обижать. Ну, не хотят, Бог с ними. Отец вон взялся крестить, полгорода разбежались. Он уехал в Киев, все потихоньку воротились в избы свои, опять за труды взялись. Видят, я не упрекаю. Чего ж им в лесу-то сидеть? Пилят, рубят, куют, ткут, пекут, пашут — хлеб свой зарабатывают. К чему им кистень разбойный?

— Ты б это отцу сказал.

— Думаешь, не говорил?

— А он?

— А он свое: «Бог дурака поваля кормит». Смеется над моими советами. Ну а положа руку на сердце, если б не язычники, я б давно помер. Два раза меня бабка ведунья своим ведовством с того света ворочала. Как же мне после этого ее силком к кресту волочить? Дреговичи, слава Богу, народ тихий, смирный, не то что поляне или те же поляки.

— Или мои древляне, — усмехнулся Святослав. — Им тоже палец в рот не клади, откусят.

Свечи стали притухать, хозяин поднялся, стал снимать нагар и вдруг насторожился, спросил гостя тихо:

— Слышь?

— Что?

— Шаги за дверью.

— Да, вроде что-то скрипнуло. А что?

— Это мама ходит, — прошептал Святослав испуганно.

— Но она же это…

— Два года уж, а все равно душа ее тут, во дворце, обитает. Во сне ко мне сколько раз являлась, все беречься наказывает. Берегись, говорит, великого князя. К чему бы это? А?

— А кто его знает. Надо бы тебе о том старуху ведунью спросить.

— Великий князь мне — отец родной, чего мне его беречься?

— Не всегда ж он будет великим. Кто-то ж за ним придет.

— За ним Вышеслав должен стать великим. А я его не знаю. Ты знаешь его?

— Нет. Он же в Новгороде возрос, там и вокняжился.

— Вот, наверно, про него мама и предупреждает меня.

— Тиш-ше. — Святослав поднял руку.

Они умолкли, даже дыхание затаили, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко лаяла собака. Дворец молчал, изредка поскрипывая, потрескивая старыми костями, и даже, казалось, вздыхал о чем-то неведомом, припугивая своего хозяина и гостя его высокого.

Сторож порубный весьма удавлен был, когда пришел к нему сам великий князь. Скинул сторож шапку с головы, поклонился в пояс.

— Здравствуй, князюшка дорогой!

— Здравствуй, Ермила. Кажи свое хозяйство.

— Счас, счас, — засуетился сторож, отодвигая засовы дубовые.

Отодвинул, открыл дверь. Из поруба дохнуло сыростью, плесенью. И темень ударила в глаза.

— Сбегай, Ермила, к ключнице, пусть пришлет шандал со свечами. У тебя тут глаза выколешь.

Ермила вскоре явился с бронзовым шандалом о двух свечах.

— Хочешь с печенегом побалакать? — робко поинтересовался сторож.

— Да, — отвечал сухо князь, вступая со свечками в темноту поруба.

Ермила шел сзади и, когда князь остановился около занятой клети, тут же отодвинул дверной засов и открыл дверь. Владимир не стал входить, стоял в проеме, держа высоко на отлете шандал, чтоб лучше видеть заточника. Из темного угла отсвечивали лишь глаза пленника.

— Что, князь, пришел выкуп? — спросил Родман.

— Еще нет, Родман. Жду со дня на день. Как придет выкуп, тотчас отпущу тебя. Не задержу ни часу. Мы же договорились. Слово за твоими родичами. Как тут тебе? Как корм?

— Да что корм, князь, неволя убивает.

— Да, — вздохнул сочувственно Владимир. — Неволя — не мамка, сопли не вытрет. А как рука? Зажила?

— Да вроде получше, но все едино поднимать высоко нe могу. Что за богатырь у тебя, руки — что железо, думал, удавит, дьявол.

— Ян это. Он смог бы и удавить, коли б захотел, — отвечал, улыбаясь, Владимир. — Да ты, наверно, слышал о нем от Темира, тому уж лет с десять назад он его богатыря задушил.

— Этот сможет. Славный муж, такого у сердца держать надо.

— Ты вот говоришь, неволя тебя убивает, Родман. А принял бы нашу веру, знаешь, как легко бы тебе стало. Ей-ей, Родман, с крестом да молитвой тебе бы уж никакие муки не были бы страшны. А? Не надумал еще?

— Да думал уж я, тут во тьме больше и делать нечего. Думай да думай.

— Ну и что решил?

— Присылай иерея, Владимир Святославич. Пусть крестит. Може, и вправду на душе полегчает.

— Полегчает, Родман, истинный Христос, полегчает, — обрадовался князь такому решению пленника, более того, подумал, что если окрестится Родман, то он ему и выкуп вполовину скостит. Но только подумал, вслух не сказал. — Я ныне ж пришлю тебе иерея Анастаса. А ты, Ермила, озаботься сюда купель приволочь и воды в нее наноси.

— Ладно, — промямлил сторож, плохо скрывая свое неудовольствие.

— А теперь веди меня, кажи другие клети, свободные.

Владимир входил в другие клети, прохаживался по ним, пинал слежалую солому, тянул носом.

— Ну и дух здесь. Доси погаными пахнет. Не чистишь, Ермила?

— Так продухов нет, Владимир Святославич, — оправдывался сторож, — вот дух и застаивается.

— Ныне ж скажи, чтоб в двух клетях прорубили продухи в верхних венцах вполдерева. Скажешь, я велел. И выбрось эту гниль. — Князь пнул ногой солому. — Вычисти клети, соломы свежей с конюшни принеси.

— Али полона ждешь? — поинтересовался Ермила.

— Жду, — холодно ответил князь.

— Видать, полон высокий будет, не мизинный.

— С чего ты взял?

— Ну, сам же велишь продухи рубить, солому менять.

— Это чтоб тебя занять. А то сидишь без дела, мохом и плесенью оброс.

Святополк приехал в Киев с женой и епископа Рейнберна с собой привез. Владимир наблюдал в окно, как они поднимались по высокому крыльцу, думал с удовлетворением: «Ага, и лиса этого приволок. На ловца и зверь бежит. Хорошо, очень хорошо».

Первыми вступили в светлицу князя Святополк с Ядвигой, за ними шел Блуд с Рейнберном.

— Ну вот, Владимир Святославич, довез я твоих деток в целости и сохранности.

— Спасибо, воевода, спасибо. Ступай, умойся с дороги и не забудь на обеде быть. Ну, здравствуйте, дети.

Великий князь обнялся поочередно с невесткой, с сыном, епископу кивнул вполне дружелюбно.

— Садитесь, рассказывайте, как доехали.

Держался он с гостями приветливо, всячески подчеркивая свое к ним благорасположение. И на обеде они сидели близко от него, и за здоровье их было выпито всеми.

Даже Анастас, Жидьберн и Путята, знавшие, зачем позван Святополк, были в недоумении от такого радушия великого князя.

Но Владимир не хотел приступать к делу, не имея на руках ничего, кроме устного доноса подсыла. Ему было необходимо хоть одно письмо от польского свата с умыслами против него, киевского князя. А Андреяна не было, и о нем спросить никого нельзя было, не возбудив подозрения: а к чему это князю вдруг какой-то скопец-калека понадобился?

Однако Андреян явился через три дня после Святополка и сразу был уведен в светлицу великого князя.

— Ну? — в нетерпении спросил Владимир. — Привез?

— А то. Знал бы, каково мне их доставать было, — заныл Андреян. — Каких грехов на душу взял.

— Ладно. Бог простит. Отмолишь. Давай грамоты.

Андреян вынул из-за пазухи свиток пергаментный, протянул князю.

— Сколько тут?

— Две.

— Пошто мало?

— Зато самые злые. Почитай-ка.

Владимир развернул грамоту, ткнулся в текст и споткнулся:

— Они же на польском.

— Ведомо. Король-то поляк.

— Хорошо. Не зубоскаль, читай.

— Все? Или самое интересное?

— Самое интересное.

Андреян поднес грамоту едва ли не к носу, пробежал глазами.

— Бу… Да… вот то самое: «…а еще скажу тебе, сын мой, идя к власти, никого щадить нельзя: ни брата, ни отца родного». Поди, не знаешь, князь, что сам Болеслав одного ослепил, а другого брата оскопил?

— Знаю. Ты читай, Андреян, не суй нос, куда тебе заказано.

— Ежели б я не совал носа, князь, ты б вовек ничего не узнал. И это заместо благодарности.

— Будет тебе благодарность. Читай.

Андреян опять, как пес, заводил носом по пергаменту.

— Вот. Слушай, Владимир Святославич: «…ты пишешь, что ненавидишь отчима, я это понимаю, не за что тебе его любить. Но не забывай, что по его смерти перво-наперво тебе принадлежит великокняженье, и вот тогда-то ты сможешь разделаться со всеми, кто встанет на твоем пути. И в том я буду главным твоим поспешителем, Святополк».

Скопец умолк, взглянул на князя: каково, мол, сказано? Но смолчал, хватило ума не дразнить высокого собеседника.

Владимир тоже молчал, подошел к окну и оттуда махнул рукой: продолжай, мол.

— А вот во втором письме Болеслав пишет, как ускорить твою смерть, князь.

Владимир резко повернулся от окна.

— Даже это?

— Даже это, князь. Он пишет, какой корень травы надо найти и как его готовить. И тут же сообщает, что это хорошо умеет делать Рейнберн.

— А ну-ка возьми писало, отчеркни все эти места на пергаменте.

Андреян приткнулся к столу, на княжеское место не посмел присесть, взял перо, обмакнул в чернила ореховые, отчеркнул на Болеславовых письмах нужные места.

— Вот. Все пометил. Тут еще, вот в этом месте, Болеслав предлагает Туров к Польше присовокупить. А что, мол? Родня ведь.

— Отчеркни и это.

— Подчеркнул.

— Тогда достаточно. Возьми за труды.

Князь кинул на стол пять гривен. Андреян, увидев столько серебра, оторопел.

— Что? Мало? — спросил Владимир.

— Нет, что ты, Владимир Святославич, столь я в жизни в руках не держал.

— Вот и ладно. Ступай на митрополичье подворье. Переночуй, а после заутрени зайди к Леону, может, ему что надо в туровский приход отправить. Захвати и езжай.

— Старой княгине ничего не надо передавать?

— Ничего. Даже лучше, если она не узнает о твоей поездке сюда.

— Спаси Бог тебя, великий князь, — поклонился Андреян, пятясь к двери.

— И тебе счастливого пути. — Князь осенил скопца крестом, и тот исчез за дверью.

За ужином великий князь был невесел, в сторону Святополка и жены его старался не смотреть. Первым поднялся из-за стола, ушел к себе.

Когда совсем стемнело и дворец вместе со службами стал готовиться ко сну, князь вызвал к себе пятерых своих телохранителей-гридней. Они вошли в горницу, тускло освещенную одним трехсвечным шандалом, стоявшим на столе. Князь знаком пригласил их рассаживаться. Они рядком сели на одну лавку, поворотив головы в сторону своего повелителя. Молчали, чувствуя важность момента.

— Я знаю вашу преданность мне, — заговорил негромко Владимир. — Поэтому именно вам поручаю сейчас взять князя Святополка вместе с женой и заточить в поруб. Пред тем проверьте, чтоб у него не было с собой оружия, даже засапожника. Разрешите им захватить с собой теплое, что захотят. К Святополку пойдут трое, а двое других доставят в поруб епископа Рейнберна, этот ночует в клети рядом с клетью кормильца Борисова Творимира.

— А Святополк?

— Святополк с женой во дворце, при входе с крыльца, налево вторая дверь. И чтоб никакого шума.

— Их вместе запереть?

— Святополка с женой вместе, а епископа отдельно, и не за стенкой соседней, а за клетью князя печенежского Родмана, чтоб не смогли переговариваться. Идите, выполняйте.

Гридни ушли, князь остался сидеть за столом. Он был доволен своими телохранителями, что ни один из них не спросил о вине Святополка, а ему говорить об этом со всеми не хотелось. Они сами должны разобраться.

Волчка разбудил чуть свет поваренок:

— Ты, что ль, туровский?

— Ну я. А что?

— Твово князя вместе с княгиней ночью в поруб бросили.

— Что мелешь-то?

— Ну, ежели я мелю, — обиделся поваренок. — Пожди, и тебя заметут.

— За что их? Кто велел?

— Ясно, кто велел, Владимир Святославич. А за что? Ему знать. Видать, есть за что, великий князь за так в поруб не сунет. Я тебя что бужу-то, дурака. Может, тебе лучше смыться, пока и тебя туда не спровадили.

— А меня-то за что?

— Что ты заладил: «за что, за что». Не станут же князя с княгиней пытать, скорее всего их милостников, вот ты как раз для пытки и подходящ будешь. Беги, парень, спасай шкуру.

От таких слов поваренка у Волчка мигом сон улетучился: «А ведь и правда, князя не станут пытать, а вот слуг его запросто. Тикать надо».

Он вышел из клети, спрятав за пазуху калач, тихонько сунутый ему сердобольным поваренком. Волчок все еще не верил случившемуся. Может, подсмеялся над ним поваренок? Пошутил?

А с чего ему шутить? Они друг дружку впервые в глаза видят. Не зря же он, разбудив, справился: «Не туровский ли?»

Двор был еще пуст, только поварня дымила. Ворота наверняка еще заперты, сторож, чего доброго, и не выпустит. Увидит чужого, подумает: тать, шум подымет.

Поваренок, видно, догадался о мыслях туровца, шепнул: «За конюшней дыра есть» — и побежал к поварне.

Волчок прошел к конюшне. Не удержался, заглянул внутрь, там стояли их кони. Увидел бородатого конюха, тот был, видимо, озадачен ранним появлением туровца.

— Что, за коней боисся? Так они, брат, прибраны, зеленкой объедаются.

— Да не боюсь… так я, — промямлил Волчок, не зная, как объяснить столь раннее свое появление. — Что-то не спится.

— На новом месте всегда трудно засыпается, — сказал конюх, позевывая. — Можешь поглядеть на своего Воронка, все ясли обгрыз, зеленки ему, видишь, мало. Норовистый, видать.

— Да нет. Он у меня умный. Со мной лишь ластлив.

— Это хорошо, когда конь хозяина знает.

Волчок прошел к Воронку, тот покосился на хозяина фиолетовым глазом, даже всхрапнул от удовольствия.

«А что, если заседлать, вывести, сесть да и… Но почему конюх ничего не сказал о случившемся? Ведь он тоже, наверное, знает о порубе. Нет, нет. Надо убедиться твердо, что князь и в самом деле в порубе, тогда и решать, что делать».

Волчок вынул калач, отломил половину, предложил коню. Тот ел с удовольствием. Отдав ему с ладони последние крошки, Волчок вернулся на выход к конюху. Старик предложил:

— Послушай, парень, раз не спишь, може, съездим вместе за зеленкой-то? А?

— Давай съездим, — оживился сразу Волчок, понимая, что лучшей возможности податься с княжьего подворья не может быть.

— В две горбуши-то[93] мигом набьем воз, — радовался конюх. — А то ить один-то до обеда провожжаюсь, а зеленка-то для ваших же коней, парень.

— А ваши разве не едят? — усмехнулся Волчок.

— Ну, наш-то табун на воле счас пасется. А здесь так — заводные для хозяйства: отвезть-привезть — да вон гридневые на всякий случай.

Конюх уложил на дно воза две горубши, примотал их веревкой, чтоб не прыгали. Волчок помог ему запрячь пару коней и вдруг спросил:

— Ты не против, ежели я промну малость Воронка?

— Твой конь. Что меня спрашиваешь?

Волчок побежал в конюшню, быстро накинул на Воронка потник, седло, затянул подпруги. Умный конь, предчувствуя пробежку, в нетерпении копытня пол. Волчка самого лихорадило от волнения, он вдруг забоялся, что сейчас явится кто-то, скажет: «А этот куда? Его в поруб надо».

И, выведя из конюшни Воронка, он не сел на него, а привязал повод к грядке, залез на телегу, сел за спиной старика.

— А что не садисся на конь? — спросил конюх, разбирая вожжи.

— За город выедем, сяду, — отвечал Волчок, вполне понимая, что именно вершним привлечет внимание приворотных сторожей. А им, может, уж сказано, не выпускать туровца.

Однако ворота с подворья отворились, едва они отъехали от конюшни. Видно, привратник знал, куда и зачем направляется конюх на телеге. Он даже махнул ему рукой, когда телега проезжала ворота. Помахал ему в ответ и конюх. Даже и словом не обмолвились однокорытники.

Сердце у Волчка прыгало от радости: проскочил, проскочил сторожа! А когда выехали через Лядские ворота за город, он готов был плясать от восторга: вырвался, вырвался, вырвался.

— Останови-ка, я сяду на Воронка, — попросил он конюха.

Тот остановил воз. Волчок отвязал повод от грядки и, подтянув к телеге Воронка, прямо через грядку прыгнул в седло.

Конь, почувствовав своего хозяина, воспрянул, выгнул шею и, игриво всхрапнув, побежал, оставляя телегу позади.

— Там, по правой руке, опушка, — крикнул вслед конюх. — Жди!

«Плевал я на твою опушку», — весело подумал Волчок, опуская повод и давая Воронку волю самому выбрать скорость.

Конь шел ходкой грунью[94], не переходя на скок. Однако, проскакав означенную конюхом опушку, Волчок одумался: «Приеду в Туров, оглоушу княгиню новостью. А ну как поваренок и впрямь подшутил? Нет, надо все точно узнать от кого-нибудь. Этого хрыча разговорить надо».

И он повернул назад, навстречу телеге. Коней выпрягли, пустили пастись. Сами взялись за горбуши, начали косить. Пока косили, не до разговоров было, потом носили охапками траву, бросали на телегу. Наконец, сровняв с верхом дробины[95], решили передохнуть.

— Ну как вам живется за великим князем? — спросил Волчок, решив хоть как-то начать разговор.

— За великим князем жить — не тужить, — отвечал конюх. — Он нашему брату что мамка. С кем бы ни пировал, о нас никогда не забудет. Завсегда со своего стола нам шлет и закуску и выпивку. Дай ему Бог здоровья.

— Мой тоже хороший князь, — вздохнул Волчок. — Правда, пировать ему особо не с чего.

— Да на уделе не шибко разбежишься, — посочувствовал конюх— Да и потом, Туровщина ваша — считай, дебрь да болота, голь, поди, одна.

«Видно, не знает он ничего, — подумал Волчок. — Не успел узнать. Дело-то ночью было». Однако решил поближе к своему интересу подойти:

— А где у вас поруб-то?

— Да под малой гридницей. Там нынe у нас печенег богатый сидит, за него великий князь выкуп ждет.

— Только печенег там? — осмелел совсем Волчок.

— Только он.

«Ясно. Ничего не знает старик. Неужто и впрямь меня поваренок обдурил? Ну коли так, поймаю, уши оторву».

Они покосили еще с часок, накидали на воз зеленки выше решеток. Конюх заткнул вниз горбуши, привязал их.

— Вишь, как скоро управились. Как тебя звать-то, парень?

— Волчок.

— Это что? Родное прозвище?

— Нет. Родное Ясь. Я из пленных, Волчком меня у князя тут нарекли.

— Ну, а я Зван — пустой карман.

— Что, так и зовут «пустой карман»?

— Не, это я для смеху цепляю. Зовут Званом. Тебя вот можно звать Волчок — серый бочок.

— Ну это не шибко смешно, — улыбнулся Волчок, — вот «пустой карман» — это хорошо.

Они запрягли коней. Зван влез на воз. Волчок сел опять на Воронка и, уж коль разговор коснулся прозвищ, решил на всякий случай узнать имя сторожа приворотного:

— А как твоего приятеля зовут?

— Какого?

— А приворотного, которому рукой махал.

— A-а. Фома — нет ума.

Волчок рассмеялся:

— Ну, Зван — пустой карман, ты что, всем так придумываешь?

— А чего придумывать. Оно, брат, само с языка соскакивает.

— А не обижаются, на кого придумываешь?

— На такое дурак может обижаться.

Волчок раздумал уезжать, коль скоро засомневался в случившемся. Да и потом, если Святополк и вправду в порубе, то как он, его слуга, может убегать без его разрешения. Последнее дело бросать господина в беде.

Нет, он не станет прятаться, а будет ночевать в той же клети, где спал до этого, и будет ходить в трапезную, как и ходил раньше. И вообще, он ничего не знает, ничего не слышал.

Они вернулись на великокняжеское подворье. Конюх на возу с зеленкой, Волчок верхом на Воронке. В воротах Волчок приветствовал сторожа:

— Добрый день, Фома.

— Добрый, добрый, — отвечал тот добродушно, щурясь на туровца. Кому ж не лестно слышать имя свое, да еще из уст незнакомца? — Накосили, стало быть, — молвил приворотный, чтобы хоть что-то сказать.

— Накосили, — отвечал Волчок.

— Ну-ну.

Волчок помог конюху разнести зеленку коням по яслям и даже вместе с ним отправился в трапезную завтракать. Мимоходом справился:

— А которое строение малая гридница?

— А эвон возле соколятни.

— Там, значит, и сидит этот печенег?

— Там и сидит, сердешный.

Чтобы не томиться без дела и не гадать «ехать — не ехать», Волчок вернулся со Званом на конюшню и стал помогать ему там управляться. Чистить стойла, вывозить навоз, чинить сбрую. Добровольный помощник пришелся по душе конюху, и к вечеру они так привыкли друг к дружке, словно век были знакомы.

— Ну что, Волчок — серый бочок, съездим завтра ишо за зеленкой? — спросил конюх вечером, расставаясь с туровцем.

— Отчего ж не съездить, — отвечал ему в тон Волчок, — Зван — пустой карман.

И оба рассмеялись, довольные друг другом и днем, проведенным вместе в нехитрых заботах.

Сразу, как только Волчок пришел в свою клеть, где спал с ним и поваренок, к нему воротилась тревога: что делать, как узнать о Святополке, где он?

Поваренка еще не было, он должен был явиться позже, едва ли не к полуночи. До его прихода надо что-то сделать.

Когда совсем стемнело, Волчок, выйдя из клети, осмотрелся, прислушался и неспешно направился к малой гриднице. Еще днем он высмотрел в нижнем венце гридницы узкие продухи, вырубленные вполдерева, и догадался о их назначении. Подойдя к гриднице, лег возле одного из продухов, прислушался. Было тихо там, внизу, в темноте. Волчок прополз к другому продуху. Тут ему почудилось шевеление, шуршание соломы. Волчок, прижав лицо к продуху, тихо крякнул селезнем.

— Волчок? Ты? — послышалось оттуда.

— Я, князь, — отвечал взволнованно Волчок. — За что вас сюда?

— Не знаю. Слушай внимательно.

— Слушаю, князь.

— Немедля скачи в Туров, скажи все княгине.

Тут послышался сдавленный голос Ядвиги:

— Пусть в Гнезно, пусть в Гнезно.

— Да перестань ты, — оборвал жену Святополк. — Волчок, скачи в Туров. Понял?

— Понял, князь. Но как я скажу княгине? Она же спросит: за что?

— Говорю тебе, я не знаю. Возможно, оговор.

— Блуд? — высказал догадку Волчок.

— Не знаю. Но кто-то нас оговорил Владимиру. Я сейчас брошу тебе куны, это на дорогу. Держи.

Волчок отстранился от продуха, оттуда, звякнув, вылетели серебряные монеты. Волчок собрал их, сунул в карман.

— Там около двух гривен, — сказал Святополк. — Тебе хватит. Скачи немедля.

— Я утром, князь. Сейчас меня могут не выпустить со двора, а из города тем более. Все ворота заперты.

— Счастливо.

Волчок поднялся, пошел от гридницы, уловив обрывки слов княгини Ядвиги:

— К отцу надо… к от…

Он не пошел в свою клеть, повернул к конюшне. Вошел в темноту, прислушался. Слышалось лишь конское смачное хрумканье да глухой перестук копыт в стойлах. Он долго стоял, прислушиваясь, и, наконец уловив справа похрапывание, пошел туда. Наскочил в темноте на дугу, та упала с грохотом.

— Кто там? — послышался голос проснувшегося конюха.

— Это я. Волчок.

— Чего ты?

— Да боюсь, просплю зорю-то. Решил у тебя, чтоб уж вместе. Пустишь?

— Куда деться? Пущу. Иди вот, ложись около. Укрывайся чепраком, Серый Бочок.

Рано утром, опять запрягши коней в телегу и привязав к дробине за повод уздечки оседланного Воронка, они выехали за ворота.

— Послушай, Зван, ты езжай, а я заскочу на Торг, куплю нам чего перекусить в поле. И догоню тебя.

— Знать, у тебя не пустой карман, Серый Бочок, — усмехнулся конюх, останавливая коней. — Я обожду у Лядских ворот, а то, чего доброго, у приворотных достанет ума не выпустить тебя.

— Неужто не выпускают?

— Да как на них накатит. Скажут, подсыл, мол, ты. И сами поверят. Чего доброго, и к тысяцкому потянут.

Волчок сел на Воронка и скорой хлынью помчался по улицам Киева в сторону Торга. Там на пять кун накупил хлеба и вяленой рыбы, набив полную переметную суму. Завязал накрепко завязки, притянув суму к луке седла. Теперь должно хватить на дорогу.

Конюх и впрямь ждал его у Лядских ворот, не выезжал из города. Набитую суму нельзя было не заметить, но Зван ничего не сказал. Но когда выехали за город, спросил Волчка:

— И куда ж ты наладился бежать, сынок?

— С чего это ты взял. Зван — пустой карман?

— Я, чай, не слепой, Волчок. — Конюх понужнул коней, чтоб прибавили ходу, молвил, не глядя на спутника: — И не злодей к тому же. Так что не таись, винись, Серый Бочок.

Волчок понял, что таиться от Звана бесполезно, да и что он может сделать ему здесь, на воле.

— Мне князь велел скакать в Туров к княгине-матери. Его Владимир в поруб запер.

— Знаю.

— Откуда?

— Как откуда? Вся дворня уж болтает.

— А за что его? Не говорят?

— Говорят.

— За что?

— Ну вроде бы он к Польше хотел переметнуться.

— Брехня, Зван, — вскричал возмущенно Волчок. — Поверь, брехня. Уж я-то своего князя знаю. Правда, он женился на польской княгине. Но ведь и Владимир сколько раз женился, и все не на русских.

— Может, и брехня. На кажин роток не накинешь платок. Да и не наше то дело, княжье.

Они доехали до некошеной опушки. Зван свернул с дороги, остановил коней.

— Вот что, Волчок, у тебя путь долог, езжай, а с зеленкой я и один управлюсь.

— Вот спасибо, Зван, вот спасибо.

— За что, Волчок-дурачок?

— Отпускаешь без зла. Возьми вот калач. Перекусишь.

— Не надо. Тебе в пути нужно подкрепиться. А я к завтраку уж в Киеве буду. Езжай.

Волчок отвязал от дробины Воронка, поймал рукой стремя, взлетел в седло.

— Прощай, Зван. Будь здоров.

— Прощай, Серый Бочок. Гляди, не оплошай дорогой-то, по дебрям разбойнички шалят. А ты не оружный.

— У меня есть засапожник.

— Разве он — оружие? Комаров бить, да и то через десятого-пятого.

Примерно полпоприща отъехал Волчок от Киева, когда вдруг впереди на пути появилось два добрых молодца. Дорога шла через дебрь и была столь узка, что нечего было думать, чтобы объехать лихих людей. Он оглянулся: нельзя ли поворотить, но и сзади уже появились целых три фигуры. Волчок понял: разбойная ватага.

Один из разбойников предупредил:

— Хошь жить, парень, не брыкайся.

Где уж тут брыкаться, у одного копье в руке, у другого дубина наизготове. Где-то в степи можно б было попробовать объехать, обскакать стороной. А здесь, даже если свернешь, наскочишь в кустах на таких же.

— А я и не брыкаюсь, — сказал Волчок, подъезжая к разбойникам и даже приветствовал их: — День добрый?

— Смотря для кого, — усмехнулся седобородый, беря под уздцы Волчка. — Слазь, приехали.

— Кому сказано? — прорычал другой, пошевелив дубинкой.

Волчок соскочил с коня, седобородый спросил:

— Что везешь?

— Ничего.

— А в сумах что?

— Там снедь на дорогу: калачи, рыба.

— А говоришь — ничего. Куны есть?

— Куны? — переспросил Волчок, лихорадочно соображая, говорить — не говорить? И все же признался: — Есть маленько.

— Тырь, — обратился седобородый к товарищу, — возьми. Да обыщи получше.

Тот, зажав дубину меж ног, начал ощупывать у Волчка карманы, нащупал серебро, хихикнул:

— Ага-а! Есть! — И, вытащив все до резаны[96], заорал с угрозой: — И это «маленько»? Ах ты с-сука. Полон карман кун, а он «маленько». Вот как дам по башке-те.

Но Тырь лишь погрозился, а удар Волчку по голове был нанесен сзади кем-то из подошедших. У Волчка потемнело в глазах, и он упал, потеряв сознание. Очнулся, когда с него стали стаскивать сапоги.

— Ты гля, засапожник.

— Дай мне.

— Иди ты. Я первый увидал, значит, мой.

— У тебя же есть палица.

— Ну и что? Еще и засапожник будет.

— Тоды я себе кафтан возьму.

— Бери.

Разбойник наклонился над Волчком.

— Ты гля, очухался, зенками мыргает.

— Дай ему как следоват.

— С дохлого хуже сымать. Ей, парень, давай-ка кафтан сымем, тебе уж он ни к чему.

Волчок сел, помог разбойнику стащить с себя кафтан.

— Ну шо? Кончим его? — спросил новый обладатель кафтана и уж поплевал на ладони, чтоб крепче зажать дубинку для удара.

— Погодь, — сказал седобородый. — Спросить же надо. Чей? Откуда? Ты откуда, парень?

— С Турова я, — прошептал Волчок.

— Стало, домой ехал?

— Домой.

— Ну, твое счастье. Был бы киевским, кончили бы. Часом, не боярского роду?

— Нет. Из слуг.

— Тоды живи. Оно и верно, боярин в дебрь без гридня не ездит. Ступай домой, може, и дойдешь. Айда, парни, есть разжива. Погужуемся!

Разбойники ушли, уведя с собой и коня. Волчок остался сидеть на дороге. Разутый, раздетый, с разбитой головой. В ушах стоял звон, в глазах мельтешили светлячки. Он плохо соображал, никак не мог прийти в себя. Попробовал встать, голова закружилась, пришлось лечь. Долго лежал, глядя в синее небо. Без дум, без мыслей, без желаний. Впрочем, хотелось одного — чтобы перестала гудеть голова.

Когда солнце начало клониться к закату, вроде немного полегчало. То ли от прохлады, потянувшей из леса, то ли маленько отлежался. Он сел. Потом встал. Ноги держали, голова хоть и гудела, но не кружилась.

Увидел на обочине след в примятой траве — туда ушли разбойники и увели коня. И Волчок пошел по этому следу, еще не зная зачем, просто его потянуло вслед за Воронком, к которому привык, сжился и который понимал хозяина, разве что не говорил.

Конь! Ему нужен конь, без коня он погибнет в пути, станет добычей любого зверя — волка ли, медведя, рыси, тем более что у него кровоточит затылок, а запах крови дикий зверь не пропустит. Он даже готов пристать к этой ватаге разбойников, пожить в их притоне, пока заживет голова, а там, может, удастся выпросить Воронка себе. Он станет им варить пищу, поддерживать огонь, чтоб только вернули коня. Он заслужит эту милость.

Так думал Волчок, бредя по следу, который стал явственно виден на заболоченном участке. Ему даже удалось найти глубокую ямку от копыта Воронка, заполненную водой, уж отстоявшейся и чистой. Волчок встал на колени, попил из ямки, плеснул в лицо, помочил затылок — вроде полегчало.

Опять пошел по следу, чутко прислушиваясь и даже принюхиваясь, чтобы заранее обнаружить разбойное гнездо и не наскочить на него ненароком.

И не слухом, а именно нюхом он почувствовал близость притона, ощутив запах дыма. Его еще не было видно, но запах наносило с той стороны, куда вели следы.

Волчок пошел тише, уже не столько по следу, сколь по дыму. И вскоре услышал и голоса. На всякий случай постарался приблизиться к притону с подветренной стороны, чтобы не почуяли его собаки, если они есть у разбойников. Сразу выходить к разбойникам он не решился, надо было подумать, послушать, что они там говорят.

Он встал на поляне за густым кустом тальника и разглядывал стойбище разбойников. Первое, что увидел, был Воронок, стоявший в дальней стороне поляны, под старой березой. Там же виднелись крупы еще двух или трех коней — серый, игреневый и, кажется, гнедой. Кони, видимо, были привязаны и ели зеленку.

Посреди поляны горел костер, над ним висел черный котел, в котором что-то варилось. Один из разбойников поварничал, помешивая варево, другой ломал сушняк, подбрасывая в огонь. Третий выходил, словно вырастая, из-под земли, и Волчок догадался, что там была их землянка. Оттуда же явилось еще двое.

— Ну, готово? — спросил один.

— Кажись, готово, — отвечал повар. — Счас сымать буду. Гузь, возьми тот край.

Они сняли котел, поставили на землю.

— Пусть остынет трошки. Тырь, доставай калачи.

И Волчок увидел свою переметную суму, из которой разбойник доставал и ломал калачи, купленные утром на киевском Торжище.

— Свеженькие, — говорил весело Тырь. — Зря ты, Гузь, треснул парня-то. Ишь, како он нам угощение припас.

— Зря не зря, а надо было кончить. Думашь, счас ему сладко с дырявой-то башкой? А то б сразу — р-аз — и отмучился.

— Я тоже так хотел, вон Седой не велел.

— А что зря убивать-то, — отвечал седобородый, доставая ложку. — Был бы киевский, можно б и прибить, шоб лишнего видока[97] в Киеве не заводить. А он, эвон, аж с Турова, где мы вовек не побываем. Ты, Гузь, завтрева бери этого вороного и гони на Торг, продавай вместе с седлом, за две, а то за три гривны можно. А Тырь на гнедом поедет, купить мучицы.

— На гнедом опасно, Седой. Могут опознать на Торге, еще, чего доброго, прицепятся.

— Мало гнедых, что ли? Пол-Киева на гнедых ездют.

— Лучше я Серка возьму, он древлянский.

— Ладно, бери Серка. Двинь котел-то, почнем ужинать.

Услышав это, расстроился Волчок. Воронка на продажу завтра. Что делать? Может, подкараулить этого Гузя и отбить, отобрать Воронка. Но как? Гузь вооружен, а у Волчка нет даже засапожника. И потом, наверняка из притона они выедут парой с Тырем, если и разъедутся, то где-то перед Киевом, а то, может, уже и на Торге. Что делать? Что делать?

Волчок лег на землю, чтобы ненароком не обнаружили. И не только разбойники. Даже Воронок, если почует своего хозяина, может заржать и насторожить этим разбойников. Волчок убедился, что собак в притоне нет и он может спокойно обдумать свои действия.

Он решил ждать ночи, а там попробовать выкрасть коня. До ночи было уже недалече, солнце село, начало смеркаться. От волнения Волчка трясло. Он ждал, когда разбойники уйдут в землянку спать, и, когда уснут, он уведет коня. Одно смущало его: Воронок непременно подаст голос, узнав хозяина, и разбудит разбойников.

Но как оказалось, не все разбойники спустились в землянку, один из них остался у костра, он, видимо, должен был сторожить стойбище. Не так от людей, как от зверей, могущих напасть на животных.

— Задай им корму да почаще наведывайся, — наказал Седой караульщику.

— Знаю.

— Как ковш[98] повернется ручкой на долонь[99], разбудишь Тыря.

— Хорошо.

— Да не усни смотри, злыдень, огонек поддерживай, они на огонь-то побоятся.

Караульщик посидел у костра и, гоня сон, заунывно тянул какую-то песню. Потом, подкинув в огонь полешко, поднялся, направился к коням. Вернулся, опять сел у костра. Полулежа, отвалился на локоть, а немного погодя совсем лег на спину. И, видно, задремал. А вскоре донесся от костра храп. Уснул караульщик. Костер сразу стал сникать, и вскоре пламя совсем исчезло.

Ах, если б был у Волчка хоть засапожник. Подкрасться бы к спящему, ткнуть ему в бок. Но об этом лишь мечтать можно, не всякий способен убить спящего.

Но и это хорошо: спит весь притон. Волчок поднялся и осторожно стал пробираться по кустам к коням, стараясь не наступить на какой сушняк. Малейший шорох ветки заставлял замирать его на месте и высматривать сторожа, не проснулся ли.

Волчок уже был недалеко от коней, он слышал их хрумканье, но тут, на беду, его почуял Воронок, призывно захрапел и негромко заржал радостно. У костра вскочил сторож, разбуженный ржанием Воронка.

И Волчок с испугу, с отчаянья неожиданно даже для себя взвыл, взвыл по-волчьи: «У-о-у-у-у!». В вое его было столько тоски и отчаянья. Кони всполошились, рванулись на привязи. Серко и Гнедой оборвали поводья и кинулись прочь. Только Воронок, давно приученный к вою хозяина, остался на месте и лишь приплясывал в нетерпении.

В стане поднялся переполох. Разбойники выскакивали из землянки.

— Что? Кто?!

— Волки налетели, — кричал сторож.

— У тебя, с-сука, огонь погас. Дрых, злыдень!

— Что вы тут? Ловить надо!

— Тырь, беги за тем! А ты, Гузь, за мной. Порвут ведь волки-то…

В этом шуме и суматохе Волчок подбежал к березе, отвязал Воронка, потянул за собой в кусты. В кустах быстро проверил подпруги, они не были отпущены. «Пентюхи, — мысленно выругал он разбойников, не давшим коню отдыха от седла. И похвалил: — Ну и молодцы». Именно это и сберегло ему время, не надо было подтягивать. Вскочил в седло, пригнулся, чтобы не удариться о какой-нибудь сучок в темноте и не слететь наземь, и направил Воронка к дороге. И вновь завыл: «У-у-о-о-о-у-у-у!» — понимая, что за волком разбойники не погонятся, а вот напуганным коням это прибавит прыти. Пусть ловят их злодеи хоть всю ночь.

Воронок словно понимая хозяина, трусил к дороге, выбирая путь подальше от старых деревьев, у которых слишком низко растут мощные ветви, — они могут свалить седока.

После полудня на княжеский двор были допущены три печенега на конях, приведшие с собой четвертого коня под седлом.

Владимир, видевший их въезд во двор, догадался: «Не иначе за князем Родманом приехали». И не ошибся. Слуга доложил:

— Великий князь, печенеги с выкупом явились.

— Пусть войдут.

Три печенега, одетые в безрукавые кожушки и синие порты, вошли к князю.

— Великий князь, — начал старший из них. — Мы привезли выкуп за князя Родмана. Жив ли, здоров ли он? Ты готов воротить нам Родмана?

— Родман, слава Богу, жив и здоров, и я готов его вернуть.

— Вот выкуп. — Печенег извлек из сумы увесистый кожаный мешочек, затянутый ремешком, и положил его на стол. — Здесь триста гривен золота и серебра. Считай.

— Я верю вам, — сказал Владимир. — И готов немедленно выдать Родмана, но лучше все же дождаться вечера. Он долго просидел в темноте и, выйдя сразу на солнечный свет, может повредить зрение.

— Мы знаем об этом, великий князь. Но мы должны взять Родмана немедля, чтобы засветло отъехать как можно дальше от Киева. А голову ему мы прямо в порубе обмотаем вот этой черной тряпкой, чтобы он не видел света. Мы ее для того и взяли с собой.

— Ну что ж, берите сейчас, — согласился князь и велел позвать Ермилу. Явившемуся вскоре сторожу приказал:

— Отдай им Родмана. Пусть возьмут его сами прямо из поруба.

— Но, князь… — замялся сторож, и Владимир понял, что при посторонних он не хочет о чем-то сказать.

— Ступайте во двор, — сказал Владимир печенегам и кивнул на Ермилу: — Он сейчас выйдет и поведет вас в поруб.

Печенеги вышли, князь спросил:

— Ну, что у тебя?

— Владимир Святославич, княгиня Ядвига всю ночь плакала в порубе.

— Ну и что? Она женщина, и плач для нее — что брони для воина.

— Но она грозилась…

— Грозилась?

— Ну да. Кричала, что отец ее приедет с дружиной и сровняет Киев с землей.

— И ты испугался, — улыбнулся Владимир.

— Нет. Но чтоб ты знал.

— Спасибо. Теперь я знаю. Ступай выпускай Родмана. А эти пусть посидят, освоятся.

— Кормить их как, с твоего стола?

— С моего? — Владимир на мгновение задумался. — Не стоит, наверно. Корми как обычных заточников. Каши пшенной довольно с них. Ступай. От меня пожелай Родману счастливого пути.

Потом князь позвал к себе дружинника:

— Сейчас печенеги с выкупленным князем поедут со двора. Проводи их за город.

— У них сабли в воротах отобрали.

— Вот и проследи, чтоб вернули им оружие ихнее и обид не чинили. Все чтоб ладом было.

Владимир, стоя у окна, смотрел, как вывели Родмана из поруба с замотанной головой, как подвели к коню и он, поймав рукой стремя, вставил носок сапога и птицей взлетел в седло.

«Хорош воин, — подумал Владимир. — Будет в грядущем хлопот с ним. Теперь уж вряд ли попадется».

Освободив печенежского князя, Владимир словно забыл об остальных заточниках. Ермила являлся каждое утро с сообщением о их поведении, но ничего нового не приносил: «Мужи молчат, княгиня плачет и бранится, бранится и плачет».

— Ты, никак, им ублажаешь, — сказал как-то Владимир.

— С чего ты взял, князь?

— Разве я не вижу, что жалеешь их. О других что-то каждое утро ты не хлопотал.

— Так это ж князь с княгиней, — замялся Ермила. — Как не жалеть? Да и тот иерей ихний кажин день молится по многу времени.

— Пусть молится, ему есть в чем каяться. И больше не ходи ко мне с бабьими слезами. Запросится князь, скажешь.

Сторож ушел обескураженный. Он правда жалел этих заточников и даже тайком от великого князя носил им добрую пищу с господского стола. Но предупредил, чтоб не выдавали его Владимиру. Ермила хорошо понимал, чем могут обернуться для него в дальнейшем его строгости по отношению к Святополку. И оттого, когда и где мог, делал им послабления. И даже разговоры свои с Владимиром передавал почти слово в слово. И теперь, явившись в поруб и пересказав все Святополку, он посоветовал:

— Повинился б ты, князь, перед отцом-то, а то ить так и сгноить здесь могёт.

— Я ни в чем не виноват, не в чем мне виниться.

Святополк лукавил, он догадывался о причине заточения и целыми днями ломал голову: кто донес Владимиру? Ожидая вызова к отчиму, придумывал ответы, подолгу обсуждая их с Ядвигой. Но Владимир не спешил звать его.

А с этого дня, когда Ермиле было воспрещено являться каждый день с пустяками, ему уж не о чем было и беседовать со Святополком.

— Ну, что там на воле? — допытывался он у сторожа.

— Намедни дожж сильный прошел.

— Дурак, я не о дожде спрашиваю, о Владимире.

— Так он не велел к нему являться. Три дни тому большой пир был, много пели, плясали.

— Это и тут слышно было.

Сидеть в порубе любому тяжело, а уж князю и того тошнее. Особенно если не знаешь, что ждет тебя. Что было говорить о княгине Ядвиге, бывшей княжне польской, оказавшейся вдруг не на ложе княжеском, а на ворохе соломы? Она не только точила слезы с отчаянья, но грозила великому князю страшными карами и отмщением; «Только б сообщить отцу, только б узнал отец».

Святополк понимал, польский князь Болеслав, хоть и зовется Храбрым, вряд ли из-за этого решится на войну с Русью. Хорошо, если догадается предложить Владимиру выкуп, но в драку не полезет. Жену же не переубеждал, пусть тешится мыслью о мести.

В первые дни у них была хоть одна маленькая утеха — они вместе, не разлучены. Но потом поняли, что в этой утехе для их семейного счастья таится страшное коварство. Им пришлось на виду друг у друга пользоваться одним горшком, справляя нужду. Горшок этот сторож выносил лишь раз в сутки. К тому же в их клети было не совсем темно, через продух, прорубленный под потолком, сочился дневной свет, и все было видно в их темнице. Плохо, но видно. Каково было княгине садиться на глиняный горшок на глазах у мужчины, хотя б и мужа. Их недовольство друг другом постепенно переросло в неприязнь, а там и в отвращение. И уж теперь, укладываясь с наступлением темноты на солому, они старались не касаться друг дружки.

Но особенно потрясла Ядвигу смерть епископа Рейнберна. Ермила, как-то приоткрыв дверь, сообщил почему-то шепотом:

— Старик-то ваш того… преставился.

— Как? — в ужасе вытаращила глаза княгиня. — Как преставился?

— Ну как? Ел плохо, вот и помер.

Сторож не признался, что епископу таскал лишь одну пшенную кашу (ведь так же великий князь велел!), которая так надоела несчастному старику, что в последние дни, болея, он перестал и притрагиваться к ней. Ермил и решил, что поп с голоду помер.

Князя и княгиню баловать разносолами для Ермилы прямая корысть была. А ну выйдет из поруба (когда-нибудь же выйдет!) да сядет на стольце, вот Ермиле и оправдание, что в порубе не морил его. А поп? Коли и выйдет, чем он сторожу повредить может?

Ядвига ревмя ревела по епископу — духовнику своему, которого даже увидеть ей не было позволено.

— Бедный Рейнберн, бедный Рейнберн, — шептала она и молилась за его душу, впадая в отчаянье и ужас от мысли, что и ее ждет такая же участь. Что и она, такая молодая, красивая, умрет здесь, на вонючей соломе.

Наконец, вдоволь наревевшись и по епископу, и по себе самой, Ядвига притихла, а через несколько дней сказала мужу:

— Делай же что-нибудь! Ты князь или раб ничтожный?!

И Святополк вынужден был сказать наконец утром Ермиле:

— Передай отцу, что я прошу выслушать меня.

— Давно бы так, давно бы, Святополк Ярополчич, — обрадовался старик. — Повинись. Великий князь, он ведь жалостливый и к тому ж христианин. Он простит, ей-ей.

Однако, воротившись, Ермила сообщил, что великий князь примет Святополка только ночью.

— Почему ночью-то? — возмутился Святополк, уже настроившийся на встречу.

— Чтоб не ронять тебя перед мизинными, князь, — нашелся Ермила.

Поразмыслив, Святополк согласился, что в этом был смысл. Хотя Ермила, чтобы не расстраивать высоких заточников, утаил истинные слова Владимира: «Днем я занят, приведешь ночью».

Святополк с нетерпением и нараставшим волнением мучился целый день. Ядвига весь день, как скворец, твердила одно: «Все отрицай, говори, кто-то по злобе оклеветал нас».

Ночью, выйдя во двор, Святополк опьянел от свежего, чистого воздуха, от которого уже отвык за долгое сидение в порубе.

Он прошел вслед за Ермилой до двери княжеской светлицы, которую сторож открыл, пропуская его вперед:

— Сюда, князь.

Святополк переступил порог и увидел Владимира, сидевшего за столом под трехсвечным шандалом. На столе перед ним лежали пергаментные листы, и Святополк, всмотревшись, похолодел от ужаса. Он узнал письма Болеслава.

«Боже мой, кто ж их передал ему? Неужто мать? Как она посмела? Как могла?»

От внимания великого князя не ускользнула растерянность Святополка, и Владимир знал ее причины. «Вот и хорошо, не надо будет зачитывать письма. Небось помнишь, голубь, не забыл?»

— Ну так что ты хотел сказать мне, Святополк? — после долгого молчания спросил Владимир.

— Я… я…

У него все вылетело из головы, хотя вместе с Ядвигой они много дней придумывали, какие слова надо говорить, чтобы отмести от себя подозрения. Но на столе лежали улики, и он еще не придумал, как от них откреститься.

«Это мать, мать. Как она посмела!»

И вдруг он вспомнил слова, которые ему во все дни твердил Ермила: «Повинись, князь. Повинись».

— Прости, отец, — с трудом выдавил из себя он то, что никогда не предполагал говорить. — Виноват я.

«Ах, мать, что ты наделала? Как ты посмела против сына створить такое?»

А Владимир словно услышал мысли его:

— Вот днесь и мать твоя, княгиня Арлогия, со слезами просила простить тебя. Все сердце мне растравила, едва на колени не вставала.

«Значит, добрался Волчок все же. Вызвал ее».

— Прости, отец, — твердил, как во сне, Святополк. — Нечистый попутал.

— Да нечистый ведомый. — Владимир провел рукой по пергаменту, тот прошуршал громко под его ладонью. — Надо будет подумать, как впредь отгородить тебя от него. Или отдалить хотя бы. Ступай, сыновец, в поруб. Порадуй жену, что казнить вас я не собираюсь, но уж и Турова вам более не видать. Горько мне, что сыновец мой ополячиться хотел. И это русский князь! Эх…

Владимир огорченно махнул рукой, сказал грустно:

— Иди. Завтра узнаете мое решение.

Арлогия явилась во дворец чуть свет, но великий князь уже был на заутрене. Ей пришлось ждать его в сенях, куда проводил ее отрок княжеский.

— A-а, хорошо, что ты пришла, — увидев ее, искренне обрадовался Владимир. — У меня есть для тебя добрые вести. Идем ко мне в светлицу.

Шагал князь широко, и Арлогии приходилось едва ли не бежать, чтоб поспевать за ним. Войдя в свою светлицу, он не сел за стол, как обычно, а опустился на лавку, подав знак Арлогии сесть рядом.

— Ну что, княгиня, можешь порадоваться. Вчера ночью сын твой наконец-то прозрел. Просил прощения.

— Слава Богу, слава Богу, — закрестилась Арлогия и от волнения едва не заплакала. Глаза заблестели от подступивших слез.

— Я простил, конечно. Куда денешься, наш корень, рюриковский. Но в Туров его больше не пущу.

— А куда же Святополка?

— Его посажу под рукой в Вышгороде. Это рядом и надежней будет.

— Ну спасибо, Владимир. Спасибо, что зла не держишь.

— Я христианин, княгиня, и в сердце лишь Бога хочу держать, не диавола.

— Дай тебе Бог здоровья, Владимир, и долгах лет.

— Будет об этом, — отмахнулся князь. — Лучше скажи, где хочешь жить? Остаться в Турове или переехать в Вышгород к сыну?

— Конечно, к сыну, тут и речи не может быть.

— Тогда поезжай в Туров, забирай пожитки, все добро и переезжай в Вышгород. Надеюсь, чади тебе достанет, или дать кого отсюда в подмогу?

— Не надо никого. Вот коли послушника одного… Впрочем, ладно и так, ты эвон сколько добра мне створил.

— Говори, говори, что там за послушник.

— Да при храме послушник есть скопец Андреян.

— Что-то не упомню такого, — слукавил Владимир.

— Да он маленький такой, болезный.

— Ну и что он тебе?

— Когда я заболела, он за мной как отец родной ходил, травами пользовал, у ложа дневал и ночевал. С ложки меня кормил. Я бы хотела его забрать с собой.

Владимир едва подавил улыбку: «Вот хитрец горбатый».

— Ну что ж, возьми, коли он еще и лечцом проявился. А я с митрополитом договорюсь, он пошлет другого. Отцу Фоме так и скажи, что я этого… Как его?

— Андреян.

— Этого Андреяна с тобой отпускаю.

— Ой, спасибо, Владимир, большое тебе спасибо. Ты так меня уважил.

— Полно, княгиня. Экие пустяки. Лучше пойдем позавтракаем вместе.

— Пристойно ли, Владимир. Я ведь…

— Ты жена моего брата старшего и великая княгиня, сего звания у тебя никто до скончания века отнять не сможет. Идем, мать, не упирайся.

— А когда ты Святополка выпустишь?

— Вот из Вышгорода явятся бояре, позову к себе и представлю им их князя. Не боись, хорошо представлю.

— А когда они явятся?

— Может, к вечеру, а скорее завтра.

— А нельзя ли Святополка за стол позвать?

— Арлогия, ты забыла, что на моем застолье веселье царит, а не заупокойня. Твоя невестка грозилась меня сырьем съесть, а я б ее еще за свой стол сажал. А?

— Ой, прости, Владимир. Я так. Не подумала.

А великокняжеское застолье, как всегда, было многолюдное и веселое. Особенно после выпитых во здравие хмельных медов. Пришлось и Арлогии к кубку приложиться, и она вскоре опьянела, и на душе ее стало хорошо и покойно. И она смотрела на Владимира с нежностью, ловя себя на греховной мысли, что любит его до сих пор, что давно простила ему гибель мужа, с которым и прожила-то недолго: А ныне он, Владимир, так щедро одарил ее, воротив ей единственного, горячо любимого сына.

На завтраке у Владимира оказались два богатыря: Рагдай и Андрих Добрянкович. Поощряемые подвыпившими гостями, стали они силу свою выказывать. Гнули железо, раздавливали в горсти камни, ломали о колено оглобли. Все застолье гудело от восторга, глядя на богатырские затеи. Кто-то предложил Рагдаю с Андрихом силой померяться, и они уже сошлись было, но великий князь крикнул:

— Постойте! — И когда все притихли, сказал: — Не велю бороться, потому как сила у вас немерена, еще покалечите друг друга. А мне богатыри здоровые надобны. Вот в дозоре встренете поганого, с ним и потягаетесь. Не велю.

Арлогия готова была расцеловать князя за столь мудрое решение. Она своим женским чутьем тоже отрицала столь жесткую игру у застолья, как борение двух силачей.

И ей даже казалось, что ее мысль эту уловил Владимир и вмешался в игру, переходящую в неразумные поступки.

После завтрака, отпустив Арлогию, Владимир распорядился истопить баню и вызвал к себе Ермилу.

— Как баня будет готова, отведи туда заточников и больше не являйся им на глаза.

— Ослобоняешь? — спросил Ермила, не скрывая радости.

— Ослобоняю.

— Ну и слава Богу, — перекрестился истово сторож. — Что ж на детей-то сердце держать.

— Ступай, ступай.

Потом Владимир распорядился отнести в предбанник свежие сорочки, порты, платья и даже новые сапоги для князя Святополка и княгини. А пройдя на женскую половину, попросил жену Анну:

— После бани забери к себе жену Святополка. Пусть у тебя перебудет до отъезда.

— Что так-то? — спросила Анна.

— Зреть не хочу ее. Она своротила его с пути, змея подколодная.

— Святополк же не отрок, чай.

— Ну и что. Ночная-то кукушка всех перекукует. Вот и перекуковала.

К вечеру приехали из Вышгорода несколько бояр со старшиной города Путшей. Они уже знали, зачем звал их великий князь, а потому и приоделись по-праздничному: в новые порты и кафтаны изузоренные. На головах их шапки бобровые. Увидев их в своей светлице, великий князь не удержался от шутки:

— Никак, сватать явились, а у меня еще и невеста не выросла.

Гости поняли: шутит князь. Игру приняли. Путша закатил глаза, изобразив отчаянье:

— Ах, жалость-то. А мы-то, а мы-то уж на Доброгневу так надеялись.

И все разом засмеялись — и князь и гости. Просмеялись, прокашлялись.

Владимир, взглянув на огонь свечей, заговорил как бы с собой:

— Славный град Вышгород, все жители окрещенные, к вере христианской прислоняются, а вот головы своей у града доси нет. Решил я наделить город ваш князем.

Тут Владимир взглянул на гостей и перевел взор в угол светлицы, молвил почти торжественно:

— Отныне править вами станет князь Святополк Ярополчич.

Из угла, словно выйдя из стены, явился Святополк в новеньком кафтане, в сафьяновых желтых сапожках. Кудрявые длинные волосы волной ложатся на ворот, борода подстрижена кружком, и усы сливаются с нею, обрамляя тонкие губы. Не князь — картинка.

Вскочили бояре с лавки, дружно поклонились своему князю. И он в ответ поклонился им с достоинством и приязнью:

— Спаси Бог вас, господа бояре. Мне лестно принять город ваш под свою руку. И надеюсь, что буду нести ему только благо с вашей помощью и при вашем участии.

«Ты гляди, молодец какой, — приятно дивился Владимир. — И не подумаешь, что только что из поруба вытащен. Дай Бог ему и впрямь нести благо в сей град».

Владимир Святославич был собой тоже доволен — столь мудро решил дело со Святополком, приблизив его к Киеву: «Рядом надежней». Совсем не предполагая, что сим решением сеет грядущие усобицы, а главное — самым любимым детям своим горькие хлопоты.

Что мудро при тебе, ужасно по твоем уходе.

Из Новгорода прискакал течец с худой вестью: «Умер Вышеслав!» Это был старший сын Владимира, рожденный первой женой Оловой и еще отроком увезенный Добрыней в Новгород, где посажен на княжеский стол.

Плохо, когда дети умирают раньше родителей, против естества это. Десять лет тому назад умер в Полоцке Изяслав, которого — если уж по правде — Владимир недолюбливал, и даже на похороны его не поехал. Рогнеда лишь на год пережила сына. И ее не захотел Владимир провожать в последний путь, — видно, не мог простить ей давнюю попытку покушения на его жизнь. После Изяслава остались его сыновья Брячислав с Всеславом. Дед благословил на полоцкий стол Брячислава. А Всеслав лишь на три года отца пережил. Это уж совсем никуда не годится, когда внуки дедов опережают.

Но вот Вышеслав— это совсем другое дело. Возможно, оттого, что воспитывался Владимировым кормильцем Добрыней Никитичем, и уж конечно в глубоком уважении к отцу и послушании. Справно каждую осень присылал отцу в Киев обусловленную новгородскую дань — две тысячи гривен.

Новгородский стол по важности и значению идет за киевским и туда надо отправлять старшего из сыновей, того, кто умнее и мудрее.

После смерти Вышеслава старшим стал Святополк, но об отправке его туда Владимир и слышать не хочет, хотя напомнила ему об этом великая княгиня Анна Романовна. Она болела, и он пришел к ней рассказать о своей беде.

— Даже не заикайся о Святополке. Пока я жив, выше Вышгорода ему удела не видать.

— Так кого же тогда?

— Придется Ярослава из Ростова перезывать в Новгород.

— А кому ж ты Ростов отдашь?

— Борису, разумеется. Что с того, что он моложе многих, у него, чай, и царская кровь есть.

— А Глеба чем осчастливишь?

— Глеба пошлю в Муром. Град сей славный на Оке стоит. Леса там зверья полны, в реке рыбы густо.

Владимир умолчал лишь о том, что Муром еще в темном язычестве пребывает и Глебу — христианину там нелегко придется. Зачем было беспокоить больную Анну такими подробностями. Всякая мать за свое дитё болеет: как бы ему полегче да посчастливее жилось. Вот отсюда и «леса зверья полны, в реке рыбы густо». Хорошо, хоть про Бориса не спрашивает: когда, мол, его из заложников воротишь? Хотя как бы самому не пришлось за ним посылать. Уж очень плоха царевна, шибко плоха.

Прежде чем отправляться в Новгород, Владимир вызвал к себе Путяту:

— Придется тебе, брат, ехать в Ростов за Ярославом. Передашь ему мое веление отправляться в Новгород и садиться на стол.

— Ты-то сам как?

— Я заутре в Новгород еду, Вышеслава хоронить. Когда ты привезешь Ярослава, посажу его на стол да и ворочусь. Тут тоже — кабы не пришлось тризну править.

Не сказал по кому «править», но Путята догадался: великая княгиня плоха.

— Так мы полпути и туда вместе можем проехать, Владимир Святославич. До Смоленска-то.

— Ну что ж. Готовься. Возьми с собой отроков оружных двунадесяток и едем заутре.

Пошли не водой, а верхами — вдоль правого берега Днепра. Вышгород проехали, даже не останавливаясь. Владимир не хотел видеть Святополка. До Смоленска шли без малого неделю. Там княжил Станислав, сын Адили. Едва обнявшись с сыном, Владимир приказал:

— Собирайся со мной. Едем хоронить Вышеслава. Переночуем — и в путь.

Станислав не стал отнекиваться, тут же велел отрокам готовить коней. Владимир не надолго заглянул к Адили. Его встретила сухонькая старушка, только глаза по-прежнему смотрели весело и озорно. Они обнялись, поцеловались.

— Долго же ты ехал ко мне, князь, — усмехнулась горько Адиль.

— Эх, милая, разве у князя время на жен остается?

— Это верно, особливо в старости. В молодости небось тебя на все юбки хватало. А? — Адиль рассмеялась.

На нее он не мог сердиться, даже за такие греховные намеки.

— Глупенькая ты, Адиль, как была, так и осталась. Ныне путь у меня горький, сына хоронить еду.

— Я знала еще ранее тебя.

— Откуда?

— Течец-то новгородский через Смоленск бежал.

Поговорили еще немного о том о сем, вспомнили уже умерших Рогнеду и Мальфриду. Перекрестились, пожелав покойным царствия небесного, да и расстались.

От Смоленска Путята со своими отроками поворотил на восход, а великий князь с сыном Станиславом и телохранителями поскакали на Полоцк.

Князь Брячислав встретил деда хорошо, оно и понятно: в его воле он был. Хорошее застолье устроил Владимиру, но лишь ему одному. Владимир, привыкший к многолюдью и веселью за столом, чувствовал себя не очень уютно, но корить за это внука не стал.

Сидели вдвоем, поминая умерших Изяслава, Рогнеду, Всеслава, выпивали за помин души их. Видя, как внук легко и просто опрокидывает в рот кубки с хмельным, Владимир молвил не без зависти:

— А ведь когда-то и я вот эдак же. А ныне уж не то… Не то, внучек… Укатали сивку… Пора бы на покой, да что-то Бог не зовет меня. Сыновей вон двух забрал, внука, а меня забыл, что ли? А?

— Всякому свое время, дед. Тебе вот не приспела Живи.

— Живу-у, — говорил почти с грустью Владимир. — Живу. А зачем? Ведь грехов на мне, внучек, страшно сказать.

Опьяневшему Владимиру вдруг захотелось повиниться перед этим молодым, кровь с молоком, князем. Не случилось перед его отцом, бабкой, так хоть перед ним. Как-никак его же корень, пусть от нелюбой, но его.

— Тебе, наверно, бабка-то рассказывала, как я ее в жены брал. А? Брячислав?

— Рассказывала.

— Поди, срамила меня? А?

— Да как сказать, — мялся внук. — За отца, за братьев…

— Значит, срамила. Ну и правильно. Но ты вот сам рассуди своим молодым умом. Я Рогнеду сватаю, а мне от отца отказ. А? Каково? Мне, князю, как самому распоследнему холопу, отказ. Отдал бы он Рогнеду по-хорошему, разве б я меч поднял на него? А уж раз меч поднят, то и рубить кого-то должен. Верно? Да и горяч я был в молодости-то. Горяч. Обидным отказ показался. Сердце взыграло.

— Ну, а братья бабкины чем тебе не угодили? Их-то за что порешил?

— Братья-то? — переспросил Владимир, встряхивая захмелевшей головой. — Один меня обозвал рабьим выблядком. Кто ж сие стерпит? Ты бы стерпел?

— Не знаю, — вздохнул Брячислав.

— А я знаю. Я бы и сейчас, в старости, такого не спустил. А тогда тем более. Я Ярополка, может, не тронул бы, коли б он мать мою Малушу Никитишну в грамоте рабыней не обозвал. Так что, внучек, не суди деда по бабкиной мерке. Я знаю, чего она в уши тебе надула. Молчи. Знаю. Ступай спать, а заутре со мной в Новгород побежишь.

— Зачем?

— Как это «зачем»? — возмутился Владимир. — А стрыя что, не хочешь проводить? А?

Брячиславу явно не хотелось ехать. Стрыя своего Вышеслава он и в глаза не видел, и весть о смерти его мало тронула полоцкого князя. Ну умер, ну все умрем. Но, видя искреннее возмущение деда, не посмел отказаться.

— Ладно. Чего шуметь? Еду.

Владимира так задело это колебание Брячислава, что он еще до сна позвал к себе дружинника и повелел ему, взяв заводного коня, поспешным гонцом скакать во Псков, звать на похороны в Новгород князя Судислава, хотя до этого не думал о нем. И чтобы пресечь возможный отказ Судислава, наказал гонцу:

— Скажи, это мое строгое веление. Ежели не приедет — сгоню со стола.

— Так и сказать?

— Так и скажи.

— Може, мне с утра бежать-то? — робко спросил гонец.

Это рассердило великого князя:

— Я тебе что, зря заводного коня велю брать? В поспешные гонцы определил ради забавы, что ли? Гони немедля, и чтоб к моему приезду князь Судислав уже был в Новгороде.

Делать нечего, гонец ускакал в ночь. Перечить великому князю опасно.

По дороге в Новгород Станислав с Брячиславом, вспоминая гнев Владимира, приотстав от отряда, посмеивались:

— Как это он не догадался в Тмутаракань за Мстиславом послать?

— А ты бы взял да напомнил: отец, мол, зови и Мстислава заодно.

— Старого вепря задевать — живота терять.

— Это верно. Вон Святополк не угодил чем-то, и в поруб попал. Да еще с женой, говорят, вместе.

— Ну, Святополк в переметничестве заподозрен был. Хорошо, хоть живым его отец оставил. Мог бы и в петлю сунуть.

— Послушай, а кого он в Новгород теперь посадит?

— Да уж не нас с тобой. Ярослава, наверно.

— А я вот из Полоцка никуда бы не хотел. Тут у меня бабка, отец, брат похоронены. Да и прадед тоже. Куда я от них?

— А я из Смоленска не хотел бы уезжать. Но ведь мы все под отцом ходим. Эвон Мстислава к черту на кулички отправил, за море — в Тмутаракань. Оно, может, для него и лучше. Старый вепрь не стоит над душой. А мы вон все на греко-варяжском пути, нас и дергает. Ты-то далеко, а меня уж два раза на печенегов посылал, а они мне ни шли ни ехали. Какая мне корысть за ними гоняться? А приходится.

Князь Владимир оглядывался на ехавших сзади сына с внуком, мирно беседующих, радовался: «Слава Богу, хошь от разных матерей, а едут как самые родные — стремя в стремя. Слава Богу». И не подозревал, что ему наследнички косточки перемывают.

Посадник Добрыня Никитич при встрече с Владимиром растрогался, обнимая его, даже заплакал. Лепетал радостно;

— Сынок… Милый…

Оно и понятно. Добрыня Владимира от пеленок поднимал, выпестовал, выучил. Да и Владимир отца родного едва помнил, вместо него всегда при нем стрый был. Берег его, лелеял. И обращение его «сынок» великому князю очень приятно и дорого, и его оттого тоже в слезу бросает.

А пестун-то сдал. Совсем одряхлел. Сгорбился, поседел и уж на палку опирается.

— Ты что ж, стрый, вроде меньше стал?

— Усыхаю, сынок. Вниз расти начал. Пора уж, давно пора. А Вышеслав-то вон что учудил, взял да и поперед меня… Молодой, красивый — жить бы да жить. Заблудилась смерть-то, вместо того чтоб ко мне, к нему заявилась.

— Все в воле Божьей, стрый. Сам в могилу не ляжешь, а лишь когда Он позовет. Как ты, хоть управляешься?

— Э-э, да что я, — махнул рукой Добрыня. — Только что зовусь посадником. За меня давно уж Константин управляется. Ты б его утвердил, сынок, чтоб, значит, не самозванно…

— Утвержу, стрый, утвержу. Ярослава на стол, Константина в посадники ему. Пусть молодые правят.

— Вот и славно. А мне уж на печь пора.

Отпевали князя Вышеслава в храме Преображения. Отпевал сам епископ Иоаким. Народу набилось битком, и все вятшие люди, мизинные отпевание слушали на улице. Из родных у гроба, помимо отца, были и братья умершего: Станислав, Судислав и Ярослав, только что прискакавший из Ростова.

В толпе вятших меж собой гадали: кого из этих трех Владимир Новгороду в князья пожалует?

— Судислава, видно, из Пскова перетащит.

— Не, я слышал того, хроменького. Ну того, что из Ростова прибежал.

— А зачем нам калечный, нам бы здоровенького надо. Что Новгород, у Бога теля съел, что ли?

— Калечный уж ладно. Лишь бы не дурак.

Однако после похорон сына Владимир, следуя языческому обычаю, справил по нему такую тризну, что почитай полгорода упоил. Правда, по настоянию епископа Иоакима это было названо не тризной, а поминками. И прямо на тризне, не дожидаясь веча, преподнес великий князь новгородцам подарок:

— А князем у вас, дорогие славяне, будет отныне Ярослав Владимирович. Жалуйте его.

— Люба-а-а, — вопили наиболее шумливые и благодарные за столь щедрую тризну.

И самым уважаемым вятшим некуда было деваться, себя до вопля не роняли, но рот разевали, и по их губам тоже «люба» читалось.

Так что когда после тризны собрались вятшие на вече в сени княжеские, там уж решать и нечего было. Оставалось утвердить лишь. Однако великий князь обратился к вечу с проникновенной речью:

— Дорогие мои новгородцы, ваш славный град навсегда остался мне родным и дорогим. От колыбели матери он вспоил и вскормил меня, и в седло посадил, и меч вручил. Благодаря вам, дорогие славяне, я обрел великокняжеский стол отца моего Святослава Игоревича. Ныне в князья вам я отдаю любимого сына моего Ярослава Владимировича, надеюсь, он будет править по всей воле вашей и по правде и справедливости. А новгородское посадничество я прошу вас утвердить за сродным братом моим Константином Добрыничем.

Наступила долгая пауза. Молчали вятшие, переглядывались меж собой: великий князь наступил им на мозоль. Уж посадника бы, поди, сами выбрали, а он тут как тут со сродником своим выскочил.

И тут поднялся старый Угоняй, и все ждали: вот, мол, кто великого князя «маненько осадит». А он вот что понес:

— Дорогой наш Владимир Святославич, ты ввел нас, неразумных, в великую веру христианскую, осветил неразумным путь истинный. И мы с благодарностью принимаем из твоих щедрых рук и князя Ярослава, и посадника Константина. Спасибо тебе, Владимир Святославич.

А что оставалось другим делать? Уж если Угоняй — старый хрен, бывший ярый супротивник Добрыни, за Константина голос подает, так остальным-то, как говорится, сам Бог велел.

И никому невдомек было, что потому и за Константина Угоняй вступился, чтоб Добрыню уж посадником не величать. Хоть и стар Угоняй, почти как Добрыня, а все из молодости помнит, как его по велению посадника едва в Волхове не утопили. И ныне ему хоть и невеликая, но радость: «Добрыню из посадников фьюкнули!»

У Лютого в хате несчастье — жена померла. Не долго и болела-то. Где-то застудилась, может, с воды ледяной, которой напилась, наломавшись в поле и не остыв как следует. Но стала кашлять, чахнуть и через два месяца преставилась.

Овдовел Лютый. Был бы один — куда ни шло, но на шее трое детишек — мал мала меньше. Небось взвоешь, впору топиться.

Лютый хоть и звался так, но был мужиком добродушным, просто родился в месяце лютом[100], оттого и имя получил от названия месяца. У язычников с именами затруднений не бывало. Родится ребенок, а за окном — дождь бусит, вот и назвали Буской, сел на крышу бусел — и новорожденному быть Буслом, громыхнет гром — назовут Громом. Среди дреговичей каких только имен не встретишь, все от животных: Медведь, Волк, Вепрь, Веверица, и даже Кошка Драная есть, и Хромой Бык, и Куцый Пес. Но, конечно, больше всего по вескам Буслов, в иных полдеревни Буслов, уж очень почитаема эта птица у дреговичей.

Не жизнь пошла у Лютого — мучение. На поле выехать — некуда детишек девать. Хочешь не хочешь, к соседям на поклон идти надо. Приведет своих сопливых к жене Ждана:

— Соседушка, выручи. Пусть с твоими поиграются, меня поле ждет.

Сирот грех обижать, куда денешься.

— Ладно. Оставляй. Присмотрим.

— Вот тут мучица, крупа. Будешь своим варить, заодно и моим всыпь.

С поля хоть к вечеру ворочался Лютый, а когда в лес уезжал по кору березовую, из которой в зимние месяцы ладил Лютый туеса и корцы на продажу, то иной раз по неделе отсутствовал. Дети привыкали к ждановской семье, спали с их детьми вместе на полу впокат. Слушали сказки, которые сказывала Лада своему Светозару, ели из одного горшка. И когда являлся из лесу отец забирать их в свою избу, не очень-то радовались. А младший, трехлетний Кочет, тот в открытую рев подымал:

— Не хочу-у домо-й. Хочу-у-у ту-ут.

Лютый подхватывал ревуна на руки, благодарил соседку за присмотр и кормление ребятишек, уходил с ними домой. Если старшие что-то и понимали и даже жалели отца, то Кочет беспрерывным ревом всех из дому выживал:

— Хочу-у к Ла-аде-е… Не ххочу-у ту-ут.

Перерыв делал только ночью, когда сон его сваливал. Но утром, едва проснувшись, начинал настырный мальчишка свою песню:

— Хочу-у-у к Ла-аде-е.

Наконец Лютый не выдержал, улучив момент, когда Ждан взялся подправлять ограду, подошел к нему и, едва поздоровавшись, бухнул:

— Сосед, отдай мне Ладу.

Изумленный Ждан хотел было съязвить насчет порток, которые не отдает Лютому вепрь. Что-то вроде: верни портки, а тогда, мол, сватайся. Но, увидев жалкое, измученное лицо вдовца, передумал. Обижать обиженного судьбой язык не повернулся. Оглянулся на Светозара, подававшего ему хворостины, спросил:

— Как, сынок, отдадим ему Ладу?

— Нет, — решительно молвил Светозар. — Самим нужна.

— Вот видишь, — пожал плечами Ждан. — Самим мать нужна.

— Но я же взял бы ее вместе с дитём.

— Вот об этом ты впредь никогда не заикайся, — нахмурился Ждан. — А то я тебя и на порог пускать не стану.

— Но ты пойми. Меня Кочет из хаты выживает, давай ему Ладу.

— Так ты за Кочета сватаешь, что ли?

— Ждан, мне не до смеха. Детям мать нужна, дому хозяйка.

— А нам, выходит, не нужна? Так?

— Но у тебя же есть, да и не одна, вон Нетреба с Непросой подрастают.

— Девки-то? Подрастут. Явится такой вот Лютый и умыкнет. Одни убытки.

— Я заплачу, Ждан, — ухватился Лютый за нечаянную оговорку соседа. — Я заплачу, сколько назначишь.

— A-а, перестань, — отмахнулся Ждан, зная, что «у нищих лишь блох тыщи», но вслух поговорку все же не решился сказать, опять же пожалев несчастного соседа.

А Лютый стоял за спиной, не уходил. Помолчав, Ждан спросил, не оборачиваясь:

— Тебе сколько лет, Лютый?

— Тридцать пять.

— На пять лет меня моложе. Ты ей почти в отцы годишься.

— Ну и что? Зато у меня и изба, и хозяйство свое, У молодого-то ни шиша, окромя пупа.

— Это ты прав, — согласился Ждан. — Молодому от девки одно только и надо, а там хоть трава не расти.

Лютый догадывался, на что намекает сосед, на случай с Ладой, и, почувствовав в голосе Ждана некое помягчение, решил и сам сбавить напор:

— Я ж не тороплю. Подумайте. Посоветуйтесь, — и пошел к своей избе, на пороге которой появился Кочет.

Мальчишка, не обнаружив в избе главного слушателя его рева — отца, умолк для передышки. А передохнув, отправился его искать. Выйдя из избы, увидел отца, шедшего от соседей, и взревел с удвоенной силой.

Ночью в постели Ждан поведал жене о сватовстве Лютого, и, к его удивлению, она не возмутилась:

— В тридцать пять это ишо не старик.

— Но ведь у него трое детей.

— Ну и что? И у Лады вон тоже дитё.

— Ты мне Светозара не трожь, — зашипел с возмущением Ждан. — Я скорее вас всех мокрохвостых отдам Лютому, чем его.

Жена тихо засмеялась, что того более возмутило мужа. Толкнул ее под бок, но она еще более затряслась в беззвучном смехе.

— Чего развеселилась, дура? С тобой советуюсь.

— А чего советоваться? Идти надо Ладе за Лютого, раз берет. А то так и прокукует весь век за отцовой спиной.

Лада слышала этот ночной разговор между родителями, непрошеные слезы катились по ее щекам, она вполне понимала правоту матери. Но обида на всех и даже на самое себя сдавливала ей горло. И когда на родительском ложе заспорили особенно горячо, она громко сказала:

— Да не ссорьтесь вы. Уйду я к Лютому, раз зовет, по крайне мере, буду рядом с вами, а не в какой-то дальней веске.

— Правильно, Ладушка, — сказала мать, — Будет своя изба, своя семья. И Лютый — мужик добрый, и рукомесло у него не то что у отца. Всю зиму в избе туеса да кадолби ладит, не то что наш-то на морозе да на ветру с лодиями стружится.

— Но Светозара туда я не отдам, — подал голос Ждан — То мой поспешитель.

— А я, тятя, разве его отбираю? Пусть при тебе так и будет, мы же рядом будем жить-то. Кажин день видеться будем.

«А и верно, — подумал Ждан. — Пожалуй, это и хорошо, что сосед сватается. Все кучей будем. И сеять и молотить гуртом».

— Ладно. Завтра, как явится Лютый, скажу ему, что мы согласны. Завтра ж можно и окрутиться.

— А окручиваться я не стану, — вдруг сказала решительно из темноты Лада.

— Как так? Испокон так ведется.

— Не стану, и все.

— Да ты что, Лада? — заговорила мать. — Как же без окруты в жены-то идти?

— Я уже окручивалась с одним. Хватит.

— Ну кто там это видел? Леший разве. Видоков-то нет.

— Вон Светозар — видок от той окруты.

Едва не до третьих петухов уговаривали родители дочь на округу, но так и не смогли уговорить. Лада стояла на своем. Даже когда Ждан, разозлившись, ляпнул:

— Выходит, шо не будет у нас ни стуку, ни груку, поведут тебя як суку? Так?

— Так, — ответила резко Лада. — И хватит об этом.

— И в кого она такая упрямая, — проворчал Ждан, поворачиваясь на другой бок.

— В тебя, — отвечала Лада.

На следующий день Лютый заявился в сарай, где Ждан вытесывал весла для будущих лодий. Опять встал за спиной у работавшего Ждана, молчал. Видимо, приготовившись к отказу, не спешил услышать его.

Ждан долго терпел это молчаливое присутствие, потом громко спросил Светозара, сидевшего на верстаке:

— Сынок, что это за пень вырос у нас в сарае?

— Где, тятя? — спросил мальчик.

— А вон стоит-то, — кивнул Ждан за спину.

Светозар засмеялся, решив, что дед обознался:

— То не пень, тятя.

— А кто?

— Лютый.

— Неужто Лютый? — продолжал игру Ждан и даже взглянул на соседа. — Да нет, вроде пень.

Светозар закатывался, столь смешным казалось ему происходящее.

— Ну ладно уж, — молвил Лютый со вздохом. — Говори, что решили. Плясать али плакать?

— Тащи, сосед, корчагу с медовухой, кто ж на сухо горло пляшет?

— Согласны? Да? — не веря своим ушам, спросил Лютый.

— Куда ж тебя девать, горемыку. То ли ты на Ладе, то ли она за тебя. Не поймешь.

— Ой, спасибо, Ждан, ой, спасибо, Ждан, — забормотал Лютый, кланяясь. — Вы ж меня от Припяти спасли.

— Не мели глупства. Что мы, не люди, что ли? Станем родней, нам все нипочем будет.

— Так, так, Ждан.

— Только вот что, сосед, Лада просила, чтоб никакого шума, она ввечеру придет, сварит ужин, накормит детей и останется.

— Ну и правильно, ну и верно. Зачем нам шум?

— И еще. Окручиваться не будете.

— Как? — вытаращил глаза Лютый. — Но ежели мы станем мужем и женой, как же без окруты? Перед людьми зазорно будет.

— Зазор был, когда по улке без порток бежал. А здесь какой зазор?

— Но так же от веку шло.

— Так тебе хозяйка нужна или округ? — спросил Ждан с оттенком угрозы. — А ну что у вас не заладится? Она воротится домой — и все. А окруженная разве сможет? Раз обжегшись, подуешь и на холодное.

— Оно так, — согласился Лютый.

— Вот и чеши за корчагой хмельного.

Перед вечером еще засветло Ждан со всем семейством явился к Лютому. Увидев входящую через порог Ладу, с печи кубарем слетел Кочет, радостно лепеча:

— Лада, Лада, Лада, — и ухватился за ее подол, законно полагая, что именно он «выревел» ее в свою хату. Лютый постарался к встрече дорогих гостей. Ладе не надо было ничего варить, все было готово — пареная репа, жареная рыба, соленые грибы, пшенная каша. И даже корчага с хмельным медом стояла на столе. Мало того, впервые в жизни Лютый разорился на свечу. Обычно изба освещалась лучиной, ее много было заготовлено и лежало за трубой, на припечке. Но пока было на улице светло, огня не требовалось.

Две семьи в одной избе — это было слишком густо, и потому Ждан скомандовал:

— А ну, цыплята, кыш во двор, не ровен час, на кого-нибудь наступим.

Старших всех выпроводили: «Играйте на улке». Младших оставили. Кочет не отпускал Ладиной юбки, и она нет-нет да гладила его по голове, и он таял от великого блаженства. Светозар, будучи в два раза старше его, смотрел на это вполне спокойно, что, мол, с маленького взять, пусть тешится.

Если на свадьбе молодых обычно полагались и песни, и пляски, и музыка, здесь все было тихо, пристойно, как просила невеста.

Собрались соседи посидеть за кружкой медовухи, побеседовать, обсудить что-то житейское. Сам хозяин разливал хмельное по кружкам. Выпили сначала за «мир этому дому», потом «за здоровье хозяев дома», потом «шоб жито уродилось», потом «шоб все были живы». Кружки до дна осушали лишь мужчины, женщины только пригубляли свои, не желая пьянеть, поскольку обеспокоились о хозяйстве, семье и даже об упившихся мужьях, коли такое случится.

Жданиха, как старшая из женщин, молвила:

— Пожалуй, довольно. А?

И мужчины не стали спорить, отставили кружки. Наступил вечер, в избе стало темно, и Лютый торжественно возжег свечу, пристроив ее на припечке вблизи светца-козы, куда обычно вправлялась горящая лучина.

— Ну, у тебя вроде как у князя, — польстил захмелевший Ждан хозяину, не подозревая, что упоминанием о князе ранит и без того изболевшееся сердце дочери.

— Ну будет, — сухо сказала Лада. — Вставайте, надо детей кормить. Светозар, зови всех.

— Гляди, уже и за вожжи взялась, — усмехнулся благостно Ждан, поднимаясь из-за стола. — Давай, доча, хозяйствуй, а мы пойдем с матерью.

— Пусть и Непроса с Нетребой идут сюда, — наказала Лада родителям. — Всех покормлю.

Лютый проводил сватов до калитки, прощаясь, опять кланялся, благодарил растроганно:

— За Ладу спасибо вам великое. Не беспокойтесь, буду беречь как зеницу ока. И Светозара, ежели что…

— Тпру, зятек, — перебил его Ждан. — Я тебе говорил и еще раз, последний, скажу: о Светозаре чтоб боле не заикался, то мой сын. Понял?

— Молчу, молчу. Ждан. У меня вон двое своих парней.

— Вот и подымай своих. И еще с Ладой хошь десять стругайте, но чтоб мово ни-ни, — и Ждан корявым пальцем поводил перед носом Лютого.

А меж тем Лада усадила за стол детей всех без разбора, кормила кашей, рыбой, причем для Кочета и Светозара сама выбирала кости, чтоб они не подавились. Откормя, сказала сестрам:

— Ступайте домой, возьмите и Светозара.

Вышла проводить их, Светозар спросил:

— Мам, ты не пойдешь с нами?

— Нет, сынок, — присела перед ним Лада, погладила по лицу. — Ты же видишь, у Кочета нет мамы. А хорошо ли это, сам посуди?

— Плохо, — вздохнул Светозар.

— Вот видишь. У тебя вон и баба, и тятя, и Непроса с Нетребой. А у него? И потом, я всегда буду твоей мамой, сынок, всегда буду рядом.

Лада поцеловала сына, крепко прижала к себе. Лицо ее было мокро от нахлынувших слез.

— А зачем же ты плачешь, мам?

— Это я так, — поднялась Лада, быстро отерев ладонью щеку. — Идите.

Она вернулась в избу. Лютый, уложив детей на полу на тулуп и укрыв рядном, сам уже лежал на ложе. Горела свеча на припечке.

Лада прошла в куть, стала убирать там тарели, ложки, туески и горшки на полки, под лавки, вытирать стол. Видно было, что она умышленно затягивает время.

— Да ладно уж, ложись, мать, — сказал ласково Лютый— Спать пора.

— Я тушу огонь.

— Туши, туши. Ложись.

Она задула свечу, разделась в темноте, подошла к ложу.

— Тебе где лучше: у стенки или с краю? — спросил Лютый.

— У стенки.

Она полезла через Лютого и еще не успела умоститься, как тут же явился, перелезши через отца, Кочет.

— Я с Ладой хочу спать, — заявил он решительно, прижимаясь к ней. — Правда, Лада, ты со мной будешь? Да?

— Да, да, милый, — отвечала Лада, прижимая ребенка к себе. — G тобой будем, с тобой.

— И сказки мне будешь сказывать?

— И сказки буду сказывать, милый.

На становище князя Илдея приехал посланец великого князя Владимира Ян Усмошвец. Приехал не один, привез его сына Загита, бывшего в Киеве заложником.

— Вырос-то, вырос как. И не узнать, — дивился Илдей, обнимая дорогого юношу.

Отвык от брата и Артак, но обнимал его с искренней радостью. Черноглазая Нанкуль пряталась за завеской и, хотя знала, что Загит ее брат родной, стеснялась его как чужого. Она помнила его сопливым мальчишкой, а тут приехал взрослый мужчина, уже и с усиками. Встретила бы в степи, ни за что не узнала.

Илдей понимал, раз вернули из залога сына, значит, грядет что-то нехорошее. Возможно, даже набег русских дружин на его кочевье. Это ясно как день. И тогда жди беды.

Однако расспрашивать гостя о причине возвращения заложника не стал. Усадив в кибитке на кошму, угощал хмельным кобыльим молоком, расспрашивал о дороге, о здоровье гостя и его господина, великого князя.

— Великий князь, слава Богу, здоров, — отвечал Ян, — но вот великая княгиня совсем плоха. Из-за этого я и приехал, Илдей, чтоб Бориса забрать с матерью проститься.

— A-а, а я-то думал… — протянул Илдей. Но о чем думал, не сказал князь, а заговорил о Борисе: — Жаль нам будет с Борисом расставаться, привыкли мы к нему. Полюбили как сына. Но мать есть мать, с ней надо проститься.

— Но великий князь надеется, — продолжал Ян, — что мир меж ним и тобой все равно будет сохранен.

— Это само собой, дорогой гость. Мне с русскими торговать выгоднее, чем воевать. Они у меня скот покупают. Я не Родман, чужого не хочу.

— Родмана освободили.

— Знаю. Выкупили соплеменники. А ведь я отговаривал его от набега, за Загита боялся. Еще подумает великий князь, что мои воины набежали.

— Нет. Великий князь сразу понял, что это не ты. А потом я самого Родмана ему приволок.

— Ты его пленил? — удивился Илдей.

— Я.

— Ты молодец, Ян. Тебя вся степь чтит после того единоборства. У нас шибко уважают сильных и храбрых.

Повеселел Илдей и от крепкого кобыльего молока, и от новости хорошей, что не для ссоры разменивают заложников.

— Ты пей, пей, Ян, — подливал сам Илдей гостю ядреный напиток. — Поди, князь Владимир Борису уже и удел приготовил?

— Да, он уже ему город назначил.

— Какой?

— Ростов.

— Это где же?

— Это далеко. За лесами, на юг, неделю скакать надо.

— Жаль, — вздохнул Илдей. — Очень жаль. Поди, уж и не увидим Бориса. А мы ему тут и невесту наметили.

— Да? — удивился Ян.

— А как же? У нас едва не с колыбели отроку невесту ростят.

— И кого же наметили Борису?

— Мою дочь Нанкуль.

Усмошвец восхищенно покрутил головой:

— Вот теперь я верю, Илдей, что ты искренне хочешь мира с Киевом.

— Ей пока рано. С годик-другой подрасти бы надо.

— Пусть растет. Я думаю, Владимир Святославич не прочь будет породниться с тобой.

— Тут ведь важно, Ян, что они любят друг дружку. А это, согласись, редко бывает меж знатных женихов и невест. Очень редко.

Пока князь Илдей беседовал в кибитке с великокняжеским посланцем, Артак, обнявшись с Борисом, ушли в степь. Грустили друзья. Предстоящее завтрашнее расставание печалило юношей.

— Ты не забывай нас, Борис.

— Да ты что, Артак, как же я забуду вас? Тебя, Нанкуль. Вы для меня родными стали. Как только будет случай, тут же приеду. И потом, мы же договорились, как только получу удел и подрастет Нанкуль, приеду за ней. И мы поженимся. И уж тогда с тобой по-настоящему родными станем.

— А мы и сейчас можем породниться, Борис.

— Как?

— Через кровь. В пиалу с кумысом накапаем нашей крови, она смешается, и мы выпьем кумыс вместе, половину ты, половину я.

— Давай.

Они вернулись к стойбищу. Артак сбегал в кибитку, вынес оттуда пиалу с кобыльим молокам. Присели в ковыле, поставили пиалу на землю. Артак достал нож, попробовал его лезвие на ногте. Сказал:

— Хорош, — и чиркнул ножом по ладони.

Выступившая кровь закапала в молоко. Борис ладонь резать не стал, назавтра предстояло держать в ней повод, он закатал рукав рубахи и сделал надрез у локтя.

Первым выпил половину Артак, за ним — Борис.

— Ну вот, Борис, мы с тобой кровники. И теперь твои враги — мои враги, мои — твои.

— Если я стану когда-нибудь великим князем, а ты князем своего рода, мы никогда не поднимем против друг друга оружия, — сказал взволнованный происшедшим Борис. — Никогда., Между нами всегда будет мир.

Ах, как славно себя чувствовали в этот тихий вечер два юноши — печенег и русский! В каком радужном свете рисовалось им будущее. И, гуляя по ковылю в обнимку, они клялись на всю жизнь сохранить верность своей дружбе и верили свято, что смогут это сделать вопреки пропасти, разделявшей их отцов.

Выезжали русские на следующий день рано утром. Артак, заседлав своего коня, провожал их едва ли не на целое поприще. Перед тем как завернуть ему назад, еще раз обнялись с Борисом.

— Помни нашу клятву, — шепнул Артак.

— Буду помнить.

Артак завернул коня, огрел его плетью, гикнул и помчался назад, а Борис стоял и долго смотрел ему вслед, и Ян не торопил его, вполне понимая чувства княжича.

Лишь когда на окоеме растаяла фигурка мчащегося всадника, Борис повернулся к спутникам:

— Едем, — и пустил легкой хлынью[101] коня.

С ним рядом поехал Ян, а дружинники, их было около двадцати, ехали гуськом следом. Запасных коней у маленького отряда не было, поэтому старались беречь силы этих. Часто переводили на шаг, но более всего хлынили.

Миновав засечную линию, останавливаться в крепости не стали, поскольку солнце еще было высоко.

— Остановимся на Русской поляне, — сказал Ян. — От нее до Киева как раз один переход останется. Там для коней и корм и вода есть.

— Я знаю эту поляну. Мы на ней стояли, когда к печенегам ехали, — отвечал Борис.

До Русской поляны добрались уже на закате. Расседлали коней и под присмотром двух отроков пустили пастись в лощину, по дну которой бежал ручей.

Дружинники сняли с торок свернутый шатер, развернули его и стали устанавливать под Перуновой сосной, возвышавшейся на опушке и названной так потому, что много лет назад в верхушку ее ударила молния и срезала верх. Поскольку Перун в одно место дважды не бьет, с того времени путники стали под этой сосной разбивать шатер, а саму сосну назвали Перуновой. И когда кто в Киеве говорил, что, мол, «заночевал под Перуновой» или «дошел до Перуновой», все знали, где это.

Походный шатер установили быстро, тем более что требуемые палки и колья для растяжек, давно кем-то заготовленные, лежали под сосной. Там же была хорошо оскобленная жердина, используемая для главной стойки. Именно на ее острие вверху насаживалось навершие шатра, представлявшее собой позолоченный шар со шпилем. Навершие напоминало воинский шлем и долженствовало свидетельствовать, что здесь находится князь. Никто из воинов, даже тысяцкий, не имел права украсить подобным знаком свой шатер.

Но ныне шатер был только один — для княжича. Остальным предстояло спать у костра, который вскоре загорелся на поляне. Бодрствовать должны были двое коноводов и один сторож в самом лагере. Котла в отряде не было, варить ничего не стали, в кожаном ведре принесли ключевой воды, ею и запивали пшенные печенежские лепешки и творожники, сушенные на солнце.

В шатре легли княжич, Ян Усмошвец и милостник княжича Георгий Угрин. Предвкушая завтрашнюю встречу с близкими, Борис спросил:

— Как там Глеб?

— Глеб Владимирович, слава Богу, здоров. Скоро в свой город отъедет.

— В какой?

— Муром ему великий князь назначил.

— Кто еще из братьев в Киеве?

— Святополк был. Сейчас, кажется, в Вышгород отправлен.

— Но он же сидел в Турове!

— Сидел. Но в чем-то провинился перед отцом. Он его в поруб даже засаживал вместе с женой.

— Святополк? — удивился Борис. — За что?

— Да вроде он с польским князем стакнулся. А вообще точно не знаю я, Борис Владимирович. Не наше дело в княжьи дела нос совать.

— Но ведь польский князь — тесть Святополку, родня. Как тут не стакнуться? Ежели так судить, то, выходит, и меня надо в поруб, я вон с печенегами стакнулся.

— Зачем себя равняешь, Борис Владимирович? Ты был в заложниках, как бы подневольным.

— Да не был я там подневольным, Ян. Ни одного дня себя там подневольным не чувствовал. Вот Георгия спроси.

— Да, — подал голос Угрин. — Нас там никто не неволил, мы из одного котла с князем пили, ели. — И спросил нерешительно: — А как мой брат Моисей?

— Моисей при Глебе в милостниках так и живет.

— Ну и слава Богу, — молвил умиротворенно Георгий.

— Давайте-ка спать, молодцы, — сказал Усмошвец. — Завтра рано вставать, чтоб в Киев засветло приехать.

— Давайте, — согласился Борис, натягивая на плечи корзно.

Вот уж истина: пришла беда — отворяй ворота. Не успели Вышеслава оплакать — умерла великая княгиня Анна Романовна. Отпевали ее в Десятинной церкви. Из близких, помимо самого Владимира, были сыны Анны — Борис и Глеб. Из Вышгорода приехал Святополк с женой, из Овруча Святослав.

Отпевал княгиню сам митрополит. У гроба жены горько плакал великий князь, ощутивший вдруг такую пустоту в жизни, какую уже ничто не могло заполнить. Отчасти плакалось оттого, что со смертью Анны, которая была моложе Владимира, он почувствовал приближение своего конца. И от этой мысли становилось грустно князю, сумно на душе. Оглядываясь на прожитые годы, искал он оправдания бурной жизни своей, и в голову лезли одни грехи. Все, все вспоминалось: и неутолимое женолюбие в молодости, и убийство Рогволода с сыновьями, и даже насильное крещение киевлян самому себе не прощалось. Хотя именно крещение Руси он более всего ставил себе в заслугу и жалел, что мало успел в этом святом деле. Многие вески, а в восточной части Руси и целые города оставались языческими. По всей земле бродили еще волхвы — верные слуги Перуна и Волоса, мутя неокрепшие христианские души. Забредали даже в стольный град и на Торге без всякого стеснения пели хвалы Громовержцу и хулили «переметчиков» — новоокрещенных.

Тризна после похорон Анны была нешумной и невеликой по числу участников. Зато Владимир распорядился, нагрузив телеги съестным и медами, ездить по городу, спрашивать, где есть больные, недужные, и поить и кормить всех досыта. И одаривать их от имени князя серебряными кунами, чтоб молились они за упокой души великой княгини Анны. И ездили возчики по городу, и громко кричали-спрашивали:

— Люди добрые, скажите-покажите нам больных и немощных, чтобы могли мы волю княжью исполнить: напоить, накормить убогих. Приветить обиженных, насытить голодных, облачить нагих.

И находилось немало и обиженных, и голодных, и нагих. Бегали за возами мальчишки, указывали возчикам дворы, где были больные и убогие. Именно мальчишки их всех знали, никого не пропускали, всех помнили.

И возчики останавливали возы и несли меды и еду в убогие жилища и говорили несчастным:

— Это шлет вам великий князь, он кланяется вам. И просит простить его и помянуть за упокой души жену его, великую княгиню Анну Романовну.

И плакали нищие, и рыдали калеки, восклицая жарко и истово:

— Пусть долго светит Солнышко наше Владимир Святославич. Дай ему Бог многая лета.

И люди, получив серебряные полугривны, не желали их тратить, а носили с собой как святыни. И, часто вынимая их, поминали Владимира и плакали. Уже после смерти великого князя нередко находили околевшего от холода и голода убогого, а в пазухе серебряную монету, с которой он не захотел расстаться, предпочтя голодную смерть. И звали такие полугривны «владимирками», ценили много выше их настоящей стоимости. За «владимирку» — полугривну на Торге нередко отдавали две-три гривны, искренне веря, что она приносит в жизни счастье.

После тризны разъехались сыновья по своим уделам. Грустно было Владимиру Святославичу отпускать младшеньких своих, которых Анна родила. Глеб отъезжал в пожалованный ему Муром. Накануне явился к великому князю Илья Муромец, уже поседевший, постаревший на службе порубежной.

— Слышал я, Владимир Святославич, отпускаешь ты князя Глеба в Муром? Позволь и мне отъехать с ним.

— Что так-то, Илья?

— Хочу на родине помереть, в родную землю лечь.

— Ну что ж, езжай, Илья. Спасибо тебе за службу твою верную. Послужи же и сыну моему сколько сможешь.

— Послужу, Владимир Святославич, сколько Бог жизни даст.

Великий князь наградил богатыря щедро казной златосеребряной, однако Бог уж не дал ему долгих лет. Вскоре по возвращении в Муром умер герой наш, и родная земля приняла его в свои объятья. Сбылась последняя мечта Ильи.

Прощаясь с Глебом, не удержался Владимир, расплакался отчего-то, уж не провидело ли сердце его страшную судьбу младшего сына.

Бориса вообще не хотел отпускать. Долго удерживал подле себя любимца своего, обличьем напоминавшего ему Анну.

Но перед зимой отпустил все-таки, строго наказав посадить за себя в Ростове наместника, а самому Вернуться к отцу в Киев.

— Тоскливо мне, сынок. Да уж и стар я за погаными гоняться. Будешь ты за меня ратоборствовать.

Была и другая мысль у великого князя: по смерти своей оставить стол киевский Борису, и не только потому, что был он любимцем отца, но потому, что текла в нем кровь царей византийских, унаследованная им от матери. Только говорить об этом загодя не хотел Владимир Святославич, чтобы не торопить свой конец.

«Еще успею, скажу, когда понадобится. Время есть».

А времени-то оставалось не так уж и много. Но кто знает, сколько отпущено тебе Всевышним? Когда он призовет тебя к себе?

Приезд в Муром наместника киевского князя Глеба Владимировича взбудоражил муромчан. На Торжище, куда стекаются не только товары, но и самые свежие вести, волхвы подзуживали народ:

— Прибыл к нам князь-иноверец, будет изводить нашу веру, как извели ее в Киеве и в Новгороде. Всех, кто тверд в вере отцовской, топили в Днепре, в Новгороде поджаривали на огне. Не дадим иноверцу над нами властвовать!

— Не дадим, не дадим! — горланили в толпе.

В Муроме волхвам верили свято. Да и как не верить, ежели они могли с богами разговаривать, в грядущее заглядывать, словно в окно волоковое. Тот же приезд наместника предсказали. Задолго до его появления волхв Драч Ступа прямо на Торге, глядя на облака, несущиеся по небу, кричал надрывно:

— Вижу, братия, как едет к нам в правители на красном коне с крестом на груди рожденный в красной горнице муж безус, безбород, несчастье земле несет. И — о горе нам! — ведет его наш же муромчанин, переметчик и изменщик!

И ведь как в воду глядел, все точка в точку совпало. Гуд шел на Торгу:

— Что Ступа-то говорил? Видали?

— То-то и оно.

— Ты глянь, и насчет муромчанина точно. Илья наш явился наконец. Уж про него и забывать стали, а он нате вам, припожаловал.

— Да добро б сам воротился, старый хрен, так он еще нам хомута, этого Глеба, приволок.

— Говорят, и на Илье крест этот греческий.

— А ты как думал, ежели велят тебе, либо крест надевать, либо воду глотать.

— Ну нам-то не шибко завелят. Как все миром подымемся, так еще увидим, кто воду глотать станет.

Дворца княжеского в Муроме нет, его еще рубить предстоит, поэтому юный князь Глеб Владимирович въехал со своими спутниками на подворье скотника Горясера.

Для Горясера, сбиравшего дань для великого князя, появление наместника — невеликая радость, скорее наоборот, может ведь и за скотницу спросить, но он вида не кажет, что огорчен этим:

— Наконец-то, наконец великий князь вспомнил и про нас, про наш дремучий угол. Осчастливил нас таким красавцем князем.

А Глеб и впрямь красив, молод и хотя пока лишен мужских достоинств — бороды и усов, но все равно приятен и ласков и разумен. Хотя где ему догадаться об истинных мыслях хозяина двора? Но Илья — старый воробей, его на мякине не проведешь, Горясера насквозь видит. Улучив минуту, где-то в переходе на лестнице поймал скотника, взял за грудки, тряхнул как грушу, предупредил:

— Ежели обидишь Глеба, убью.

— Что ты, что ты, Илья, — лепетал Горясер. — Да рази я посмею, да я всей душой.

— Вижу я твою змеиную душу, гад. Разворовал скотницу, поди, княжью, теперь юлишь. Но пока я жив, Глеба не позволю обижать.

— Родимый мой, да живи хошь сто лет. Кстати, в Карачаров уедешь али тут будешь? — спросил скотник, оправляя на груди смятый десницей богатыря кафтан.

— В Карачаров погожу, пока князя не утвержу на столе.

— Утверждай, родимый мой, утверждай. Рази я против?

Увы, не пришлось богатырю Илье Муромцу утверждать Глеба на столе муромском. Вскоре разболелся он, не молод уж был, то ли от ран старых, то ли от сглазу горясерского, пожелавшего языком змеиным до «ста лет жить», но помер богатырь в одночасье.

Горькими слезами оплакивал Глеб верную опору свою — богатыря Илью, на которого возлагал надежды в краю чужом и враждебном. Остался с кучкой отроков столь же молодых и неопытных.

И даже смерть Ильи волхвы по-своему толковали.

— То его Перун наказал за измену вере пращуров наших, — вопил Драч Ступа на Торге. — Не долог час и наместника безбородо-безусого. Всем им конец грядет.

Горясер дудел в уши Глебу:

— Ой, боюсь я за тебя, князь, кабы не стряслось беды какой.

— Что же делать, посоветуй? — спросил юноша, не догадываясь, у кого совета просил.

— Лучше было б воротиться тебе в Киев, — говорил Горясер, — под крыло отца родного.

Но тут же спохватывался, что, если вернется Глеб в Киев, великий князь может войско прислать для утешения муромцев. За этим у него дело не станет.

— А самое, пожалуй, лучшее, родимый мой Глеб Владимирович, съехать тебе из города, пожить в отдалении, пока страсти улягутся. Утихнут людишки, мы тебя и призовем. А насчет дани покоен будь, приспеет час, поеду в полюдье, соберу все до ногаты и половину тебе предоставлю, половину великому князю отошлю.

— А куда ж мне отъехать-то?

— Так у меня на речке Именю добрый терем есть, живи там, рыбачь, охотничай, нужды не знай. Я тебе лучшего повара своего отдам.

Колебался Глеб Владимирович: отъезжать — не отъезжать. С кем посоветуешься? Спрашивал ближнего гридня своего — Моисея Угрина:

— Что делать, Моисей?

— Не знаю, Глеб Владимирович, но от муромцев добра ждать не приходится. Волхвы народ мутят; подстрекают против нас, того гляди мизинные за дубье возьмутся. А нам против всего города не устоять.

— Может, послать к отцу за дружиной?

— Что ты, князь? Узнают, того более распалятся, пока дружина придет, утопят нас язычники.

А меж тем Горясер уже знал, что никуда не денется наместник, согласится отъехать. Призвал к себе тайком повара Торчина, наказал ему:

— Поедешь с князем на речку Именю. Будешь поварить и доглядывать, чем он там дышать станет. Не вздумай в чем перечить ему. Слышишь?

— Слышу. Не глухой.

— Во всем соглашайся, поддакивай. А задумает что против нас, немедля мне сообщи, на то тебе поваренком Спирьку отпускаю, шли с ним вестку.

— А что он там может задумать в дебрях тех?

— Ну мало ли. Может послать кого из отроков к отцу за помощью. Мы это упредить должны. Драч Ступа ему близкий конец пророчит, ну, как ошибется и боги не послушают его?

— Коли пророчит, послушают, — усмехнулся Торчин. — Не помню, чтоб Ступа ошибался.

— Почему тебя посылаю? Чтоб от него ни одна вестка не ушла с течцом в Киев. Ты понял?

— Понял. Чего ж не понять-то. Не выпущу.

— Да не выдай себя прежде времени. Слышь? Ножом-то попусту не играй.

— Ежели я им перестану играть, как ты говоришь, то навычку потеряю. Чтоб ножом попадать, каждый день надо натариваться.

— Натаривайся без видоков.

Колебания Глеба кончились, когда в один из дней приволокли с Торга одного из его отроков убитого. Мало того, что его, по всему видно, долго избивали, прежде чем убить, так ему еще в рот забили его крест нательный. Вот, мол, как мы с вами, переветчиками! Кто-то из дворни горясеровской пересказывал, захлебываясь: что, мол, избивая отрока, многие кричали: «Бей крещеных!» — и едва не пошли двор горясеровский громить.

И Глеб Владимирович решился, велел Моисею позвать Горясера и, когда тот пришел, сказал ему:

— Я решил отъехать.

— Правильно, Глеб Владимирович, упаси Бог, коли что с тобой случится, гнев великого князя падет только на меня.

— Но мне нужны оружные люди.

— Будут, князь, люди. Да я и сам поеду, провожу до места тебя. И припасы ведь надо завезти: муку там, крупу, соль. Можешь не беспокоиться, родимый мой, все створю лучшим образом.

Выезжали со двора горясеровского ранним утром, чтоб поменьше видоков было. Однако шила в мешке не утаишь. Едва князь Глеб со спутниками миновали околицу Мурома, а уж на Торге торжествующе возопил Ступа:

— Ага-а! Укатили крещеные несолоно хлебавши. Вздумали Муром извергнуть из веры отцовой. Не вышло у переметчиков, не вышло. Ага-а!

Радостно было муромчанам слушать вопли своего волхва-провидца. У него слезы на глаза навернулись от радости. Еще бы, устояли, не то что там киевляне али новгородцы сопливые. Устояли! И изгнали, выжили крестоносителей. Тьфу на них!

А Ступа рек, потрясая устрашающе перстом над кудлатой головой:

— Падет стрела Перуна на главу рушителя веры! Падет! Не минет его чаша полынная, горькая! Изопьет он ее до дна.

Об одном жалели муромчане, что не слышит сих прорицаний волхва сам наместник киевский, а то б еще шибче бежал от Мурома-то.

Хваленый Горясером терем у речки оказался обычной избой, правда довольно просторной, и даже с печью. К избе примыкал навес, за ним шел сарай. Посреди двора была сбита летняя печь, и тоже под отдельным навесом. На отшибе стоял крепко срубленный амбар.

— Ну вот, Глеб Владимирович, видишь, какое прекрасное тихое место здесь, — хвалил Горясер становище. — Я здесь, когда на полюдье еду, бывает, по месяцу живу. Все под рукой. Река. Вон и лодийка еще не старая под ветлой зачалена. Недалеко просека с поводнем[102], я тебе покажу. Иной раз в един миг двадцать уток накроешь.

Не нравилось Горясеру скучное лицо князя, не нравилось, не иначе что-то замышляет. Но что?

— Живи спокойно здесь, князь, пока в Муроме утрясется. Куда они денутся? Пошумят, пошумят да на то же место и сядут. И я позову тебя.

Перед отъездом Горясер, улучив час, сказал Торчину:

— Не нравится мне он. Что-то задумал. Гляди в оба. А ты, Спирька, слушай Торчина, как меня. Понял? Не вздумай перечить ему.

— Чего ж не понять, — шмыгнул носом Спирька.

— Вздумает отъехать, отговаривай, как только можешь. Не отговоришь, шли Спирьку, чтоб мне знать, куда его понесло.

Горясер уехал, забрав с собой всю дружину, оставив князя лишь с его отроками.

— Зачем тебе много народу, Глеб Владимирович, лишние рты только? Воевать тут не с кем, окромя медведей. Ну с ними-то, я надеюсь, твои богатыри справятся. Да и лето сейчас, медведи лесом сыты.

Горясер уехал, и у князя вроде полегче на душе стало. Тяготил его Горясер, тяготил отчего-то, хотя и не говорил ничего плохого. Тихо стало вокруг, птицы запели, к вечеру комары навалились, скучать не давали.

Отроки раскладывали огонь на дворе, набрасывая на него свежую полынь охапками, чтоб дымило как следует, отгоняло гнус.

Торчин колдовал у летней печи, ужин варил, подгонял Спирьку то за водой к реке, то в лес за дровами.

И потянулись нудные, скучные дни. Князь молчал больше, думал о чем-то. Отроки Моисей с Фролом отпросились как-то на перевес, звали князя, он отказался. Пошли без него, ночью воротились увешанные утками, восторженно рассказывая о лове.

— Зря не пошел с нами, Глеб Владимирович, — говорил Моисей, укладываясь спать. — Уловистый поводень, очень уловистый. Пойдем завтра.

— Посмотрим, — отвечал князь.

Однако утром, отеребливая со Спирькой уток, Торчин сказал:

— Ныне больше не ходите на перевес. Нам этого достанет. Лишних притащите, протухнут, выбрасывать придется.

Все согласились, разумно рассудил Торчин, что значит — повар.

— Вон в сарае морды[103], лучше ставьте их, глядишь, завтра с рыбкой будем.

Увидев, что отроки, уже натащив к реке морды, собрались кидать их в лодийку, повар опять вмешался:

— А приваду что ж не берете?

— А какую?

— А вот потроха, кишки утиные в самый раз будут. А несколько морд с хлебом поставьте.

Все разобъяснил Торчин отрокам: где морды ставить, куда устьем, как утопить, чтоб не всплывали они. Все-то знает муж. Хороший парень повар, с ним не пропадешь.

Недели через две, когда уж привыкли и к месту, и друг к другу вроде приноровились, Глеб подошел как-то к повару, засыпавшему в котел крупу на кашу, и спросил:

— Послушай, Торчин, ты мог бы чернила изготовить?

— Это которыми пишут?

— Ну да.

— А из чего вам лучше, князь, изготовить?

— А из чего можешь.

— Можно вот из сажи, а можно из дубовых орешков.

— Из чего лучше, из того и сделай.

— Конечно, из орешков. — Повар повернулся к навесу, где сидел и чистил рыбу его помощник. — Спирька, подь сюда.

Тот подошел.

— Ну что?

— Ты помнишь дуб, который там за березняком, на отлете, стоит?

— Помню.

— Сбегай к нему, нарви побольше листьев с него, которые вот с такими орешками.

— Это уродованные, што ли?

— Во-во. Эти самые.

Спирька убежал, повар спросил Глеба:

— Поди, и перо понадобится, князь? Писать-то чем будешь?

— Да, да, и перо.

— У меня есть несколько крыл гусиных в запечье, я имя золу подметаю. Эти в самый раз будут.

— Хорошо. Приготовь.

— Завтра все будет, князь, и чернила и перо.

Долго раздумывал Глеб над своим положением. Послан княжить, а оказался едва ли не заточником в собственном уделе, только что не в поруб заперт, а у речки сидит. И Неведомо, сколько так пробудет здесь? Посоветоваться не с кем. С отроками? Так они радехоньки, что дорвались до рыбалки и охоты. Уже и вепря завалили, уток таскают, рыбу приносят ведрами. Ягоды собирают, грибы. Иногда и песни поют. Веселятся. Но Глебу что-то не весело. Думает, думает иной раз до ломоты в косицах[104]: что делать? Как быть?

Посоветовался с Моисеем и Фролом, как наиболее близкими и неглупыми гриднями.

— Напиши, Глеб Владимирович, грамоту отцу, — подсказал Фрол. — Обскажи как и что. Спроси, что делать? Великий князь может на Муром и рать наслать, примучить муромчан.

— Не хотелось бы примучивать, чай, мои данники. Миром бы хотелось.

— Ну раз не получается миром, раз не хотят они…

— А как ты думаешь, Моисей?

— Думаю, князь, Фрол дело говорит. Надо, чтоб великий князь узнал об этом.

Так решился Глеб писать грамоту отцу. Но вот на чем писать? Чем писать? Чем писать, слава Богу, решилось. Повар-умница чернила и перо спроворил, дай Бог ему здоровья. Но как назло нет ни кусочка пергамента. Вспомнил, где-то же у него тетрадь была с молитвами, которые в училище писал под диктовку Анастаса. Отыскал ее, перелистал. Вспомнил, как писал, старался, жалко вырывать. Позвал опять повара.

— Торчин, ты сможешь стереть написанное, чтоб лист чистым был?

— Смогу, князь. Это пустяк.

— Эх, была не была, — вздохнул Глеб и вырвал лист с молитвой ангелу-хранителю. — Прости меня, Господи. А ты, Торчин, ведаешь грамоту?

— Нет, князь.

— Ну, вот возьми этот лист и сотри написанное.

Торчин ушел под навес, расстелил лист на столе, вынул нож из-за голенища и стал счищать им буквы, гадая, что ж тут написано.

Принес чистый лист Торчин, подал Глебу. Тот глянул, удивился:

— Ты глянь, как чисто. Чем это ты?

— Ножом, князь, соскреб, и все. А что там было написано, Глеб Владимирович?

— Ой, не спрашивай, Торчин. Не спрашивай, — отмахнулся князь и, перекрестившись, опять пробормотал: — Прости меня, Господи. Ступай, Торчин. Спасибо.

Писать Глеб сел под навесом, тут и светло, и удобно за столом-то. Умакнул перо, начал:

«Дорогой отец! Пишу тебе не чернилами, но кровью сердца. Муром не принял меня, весь город волхвами обуян и на крещеных зрят аки на волков бешеных. Что делать? Не знаю. Посоветуй, сделай милость. Пришли на них хоть Волчьего Хвоста с дружиной. А нет, так дай мне какой другой город, не столь зол чтобы и ближе к тебе был. Подробно тебе обо всем расскажет течец, который эту грамоту тебе повезет, он же после путь и ко мне укажет. Обнимаю тебя, батюшка, и плачу и взываю: помоги. Глеб».

Несколько раз перечитал Глеб грамоту, остался доволен. Жалобная получилась, должна отца растрогать. У Глеба у самого, пока читал, слезы горло перехватывали.

Стал сворачивать грамоту в трубочку, придумывая, чем бы завязать. А тут как тут Торчин — вот он, с ниткой крепкой льняной:

— Вот этим лучше, Глеб Владимирович.

«Хороший повар у меня. Догадливый. Услужливый».

— Может, мне отвезти грамоту-то? — с готовностью предложил повар.

— Нет, Торчин, это не в Муром грамота. В Киев к великому князю. Повезет Фрол.

— A-а. Это другое дело. Я могу проводить его, чтобы он на Муромскую дорогу не угодил. А то заплутает, явится туда, а там… Сам знаешь…

— Хорошо, Торчин.

— Я ему напеку лепешок, а то ведь ехать-то далеко.

— Напеки, напеки.

И когда явились с рыбалки отроки и с ними Фрол, Торчин набил уже ему переметную суму лепешками и вяленой рыбой. Сказал весело:

— Во, брат, поди, до самого Киева тебе хватит.

Но князь счел, что и этого может недостать, дорога-то до Киева долгая, ох долгая. Дал Фролу еще сорок ногат:

— Надеюсь, теперь хватит.

— Что ты, Глеб Владимирович, это же две гривны, еще и останется.

— Останется, пропьешь в Киеве. Расскажешь великому князю обо всем. И о том, как нас встретил Муром, как Тимшу убили. Все, все. И расскажешь, где мы, и дорогу к нам покажешь. Так что, едучи, примечай путь обратный. Понял? Торчин проводит тебя до свертка, чтоб ты на Муром не упорол, а там сам держись все время по солнцу. А ночью чтоб Ковш за спиной был, поближе к правой косице. Понял?

— Понял, Глеб Владимирович. Соображу.

— Доберешься до Днепра, там уж легче пойдет.

Выезжать решили рано утром. Торчин наготовил Спирьке все к варке, даже с вечера в котел воду залил и мясо туда кинул.

— Начнешь. Сваришь, а я уж к обеду ворочусь. Да пену-то не забывай скидывать, дурило. Потом намой пшена с чашку и всыпь.

— Ладно.

Встали еще до солнца, отроки спали, и Спирька еще дрых в сарае на сене. Вышли провожать отъезжавших князь с Моисеем. Те сами седлали коней. Торчин помог Фролу привязать переметную суму к луке седла, похлопал по ней ладонью.

— Будешь жевать, вспоминай меня.

— Вспомню, вспомню, — отвечал, усмехаясь, Фрол. — Коли хорошо напек, отчего не вспомнить.

Моисей принес Фролу пояс с мечом, лук и колчан со стрелами. Дорога предстояла долгая, и без оружия ехать было опасно: и звери, и лихие люди. На всякий случай сунул Фрол за голенище нож. В седла взлетели почти одновременно.

— Ну с Богом, — сказал Глеб и перекрестил Фрола. — Не забудь, что я наказывал.

— Не забуду, князь.

— Я к обеду ворочусь, — сказал Торчин. — Спирька сварит мясо, а я уж доварю потом. Его уж, пожалуй, пора будить.

Со двора выехали стремя в стремя, но потом Торчин, как ведающий путь, поехал впереди, за ним Фрол. Долго ехали грунью, пересекая ручейки, болотца, увалы. Уж солнце взошло, припекать начало. Наконец Торчин остановил коня, дождался Фрола, сказал:

— У меня тут в двух шагах пасть[105] насторожена. Погоди чуток, я взгляну. Это скоро.

Он привязал повод за куст. И скрылся в кустах. Фрол слез с коня, чтоб ноги поразмять, и вдруг услышал крик Торчина:

— Фрол, Фрол, скорей. Помоги!

«Никак, сам угодил в пасть-то», — подумал Фрол и бросился в кусты, пробежал несколько в ту сторону, остановился у толстой сосны, крикнул встревоженно:

— Где ты, Торчин? Отзовись!

Из-за сосны вышел Торчин и сзади ударил Фрола ножом в шею. Фрол повалился, хрипя. Уже когда он лежал на земле, Торчин вонзил ему нож в сердце. Фрол затих, вытянулся.

Повар залез за пазуху убитому, вытащил грамоту, отер о землю кровь с нее. Спрятал в карман. Затем, расстегнув пояс, снял с Фрола меч, колчан со стрелами, вытащил куны, пересчитал.

— Сорок ногат, целые две гривны. Спасибо, Фрол, выручил, — хмыкнул удовлетворенно.

Тщательно вытер нож о кафтан убитого, сунул за голенище и, видимо вспомнив о ноже Фрола, вытащил у него и сунул себе за голенище:

— Сгодится.

Потом пошел в кусты, срубил мечом убитого несколько пушистых веток тальника, принес, забросал Фрола этой зеленью.

— Ну и довольно. Зверью тоже чего-то есть надо, — пробормотал под нос и пошел к дороге, неся в одной руке меч с поясом убитого, в другой колчан со стрелами.

Глеб услышал разговор во дворе, узнал голос повара, вышел из избы.

— Ну как, Торчин, проводил?

— Проводил, Глеб Владимирович, теперь не заблудится, — отвечал повар, расседлывая коня. — Сейчас уж он далеко-о скачет. Спирька, ты сымал пену?

— Сымал. Два раза уж.

— Крупу засыпал?

— Давно уж.

Привязав коня у сарая, Торчин прошел к котлу, взял ложку, попробовал варева, сплюнул. Посолил, помешал, снова попробовал.

— Спирька, — позвал помощника.

— Ну чего?

— Надо черемши добавить.

— Где ее сейчас возьмешь?

— Как где? В лесу, дурак. Пойдем, я тебе расскажу, покажу где.

Торчин не спеша пошел за сарай, за ним поплелся Спирька. Едва зашли туда, как повар тихо заговорил:

— Дуб помнишь, куда тебя посылал?

— Помню.

— Там в березняке конь Фрола привязан. Ступай немедля туда и скачи в Муром к Горясеру, передашь вот эту грамоту. Скажешь, Глеб отцу написал. Понял?

— Понял, а как…

— Молчи. Сюда не ворочайся ни под каким видом, пусть даже будет Горясер посылать. Скажи, мол, Торчин не велел. Там на коне все есть, и еда тебе, и оружие. Возьми еще вот нож. Ступай быстро.

И сразу закричал Торчин громко для ушей князя:

— Ты понял, где брать? — И, ткнув Спирьку под бок, прошипел: — Отвечай же, скотина. Ну!

— Понял, — крикнул Спирька.

— И чтоб одна нога там, другая здесь. Мне суп нечем заправлять. — Это уже повар кричал, появляясь из-за сарая.

Но князя не было видно. «Наверное, ушел в избу», — решил Торчин и стал подбрасывать в печь дрова, приготовленные Спирькой. Потом выловил большой кусок мяса, уложил на деревянную тарель, отрезал кусок, попробовал.

— В самый раз.

Нарезал кусочками, положил на тарель, понес в избу. Глеб лежал.

— Вот, князь, попробуй дичинки.

Глеб взял кусочек, пожевал.

— Ну как? — спросил Торчин.

— По-моему, неплохо.

— Вот Спирька черемшу принесет. Сделаю с ней, язык проглотишь.

Отроки вернулись с рыбалки, кто-то из них принес по охапке зеленки для коней, а Спирьки все не было. Повар злился:

— И куда он запропастился, гад! Тут всего два шага.

— Ладно. Давай без черемши, — сказал Моисей. — Твоего Спирьку за смертью посылать.

Под навесом за столом гридни ели мясо, хлебали жирную сурпу с пшенной крупой. Повар грустно вздыхал:

— Эх, сюда бы черемши.

— Ничего, Торчин, не унывай. Оно и так нежевано летит, — шутили отроки.

После обеда все разбрелись по лагерю, позавалились спать. Только повар не спал, выходил за сарай, посматривал на лес.

— Переживает Торчин, Спирьки-то все нет, — говорил Моисей, укладываясь в избе на широкую лавку, застланную сеном.

— Что с ним могло случиться? — дивился Глеб. — Может, заблудился?

— Что он, маленький? Тут все тропки к реке ведут.

— Ну, а что ж тогда?

— Кто его знает. Может, на зверя налетел, а может, где в мочажину ухнул.

— Тогда надо идти искать, — сказал Глеб.

— Подождем еще, — отвечал, позевывая, Моисей. — Може, он на малину или на чернику натакался и обжирается. К вечеру явится. Узнаем.

Однако Спирька не явился и к вечеру. Торчин ходил сам не свой, ни с кем не разговаривал.

— Повар-то наш совсем извелся, — переговаривались гридни.

— Небось изведешься, помощника, никак, медведь слопал.

Укладываясь на ночь в избе и укрываясь корзном, князь вздыхал:

— Вот так и мой течец где-то налетит на зверя.

— Ну, Фрол-то вооружен, отобьется, — успокаивал Моисей. — Вот Спирька с голыми руками. А за течца не беспокойся, Глеб Владимирович, дотечет до места. Ничего с ним не случится.

— Ох, дай Бог, чтоб дотек. Дай Бог.

Ярослав Владимирович, вокняжившись в Новгороде, с первого же шага приглянулся новгородцам тем, что не притащил из Ростова за собою хвост милостников и любимцев. Обычно являвшийся в Новгород князь привозил с собой и своих людей: тиунов, данщиков, скотников, которые оттесняли местных вятших людей от власти и кормления с княжеского стола. Такое не нравилось новгородцам и часто служило причиной местных усобиц.

Ярослав оставил всех на своих местах, как и было при Вышеславе, даже казначея Вячко не сменил, более того, посетив скотницу, попросил показать наличные куны. Вячко решил, что новый князь сейчас примется проверять, считать куны, расходы и приходы, но Ярослав попросил лишь развязать один кожаный мешок с кунами.

Вячко развязал, тускло блеснула в устье мешка россыпь серебра. Ярослав взял горсть и тут же, подняв над мешком, медленно высыпал назад.

— Сколько здесь?

— Одна тысяча пятьсот пять гривен, — отчеканил Вячко и, помедлив, спросил: — Будем считать?

— Нет, — отвечал Ярослав. — Я тебе доверяю.

— Но, — замялся казначей, — как говорится, куны счет любят.

— Ну а я тебя, — улыбнулся князь и дружелюбно похлопал Вячку по плечу. — Ты уж сам считай, для этого и приставлен.

Однако когда осенью Вячко явился к Ярославу и сказал, что пора отправлять дань Киеву, тот спросил:

— Сколько?

— Две тысячи гривен.

— Сколь, сколь? — нахмурился Ярослав.

— Две тысячи, Ярослав Владимирович. Всегда столько посылали, ни гривной меньше.

— А сколько нам остается?

— Примерно тысяча.

— Вы тут с ума посходили, — вскочил Ярослав со стольца и, прихрамывая, прошелся взад-вперед по светлице.

Вячко, всегда лично отсылавший выход Киеву, который, казалось ему, от сердца отрывал, о чем, увы, не мог даже заикнуться, вдруг встретил в лице нового князя своего союзника. И потому вполне разделил его возмущение такой несправедливостью:

— Я тоже, Ярослав Владимирович, всегда так думал, что это никуда негоже.

— Думал, а молчал.

— Так я человек маленький, — замялся Вячко.

— Выкинь это из головы — «маленький», ты кунами, на которых сидишь, можешь полгорода купить. Понял? Маленький, — проворчал Ярослав, опять усаживаясь на столец. — Неужели этим не возмущался Вышеслав?

— Нет, князь. Вышеслав Владимирович, напротив, всегда напоминал мне: отослан ли выход в Киев?

— Я напоминать не буду. Сегодня же вели вечером собрать ко мне посадника, воевод, тысяцкого и вятших людей от всех концов.

— И старост кончанских?

— Да, да, и старост кончанских.

Разве мог Вячко не оценить такого князя, болевшего всей душой за казну?

Ярослав, привыкший отправлять выход Киеву в основном скорой, чем богаты были залесские земли, никак не мог смириться с этакой прорвой кун, отправляемых Новгородом Киеву. Скора — это скора, в лесах ее — хоть пруд пруди, а куны — серебро, золото, на которые можно и дружину нанять, и многое другое полезное сделать. На куны все можно купить, а вот на скору… Ее еще самое сперва продать надо.

Вечером собрались на княжий двор приглашенные вятшие люди Новгорода, самые уважаемые. Собрались во дворе, гадали меж собой: зачем званы? И когда приехал наконец посадник Константин Добрынич, то велено было идти к князю всем. Двинулись за посадником воеводы, за ними тысяцкий, бояре и старосты кончанские.

Входили к князю, кланялись, рассаживались у стен по лавкам, застеленным коврами заморскими.

Ярослав сидел на стольце с лицом озабоченным, но не сердитым. Из чего заключали входящие, что головомойки не будет, а будет, видимо, совет с вечем.

Ближе всех к князю, как и положено, сел посадник, за ним воеводы, тысяцкий, казначей, бояре, старосты.

— Я собрал вас, господа новгородцы, посоветоваться насчет выхода, который мы платим Киеву. Справедлив ли он? Вот о чем хочу поспрошать вас.

Вятшие переглянулись меж собой, посадник было заворочался, кашлянул, — видимо, слово молвить собрался. Но Ярослав, покосившись на него, посоветовал негромко:

— Ты погоди, Константин, знаю, что ты скажешь. Мне важно меньших послушать, — и взглянул в конец лавок, где старосты кончанские сидели.

— Дозволь мне сказать, князь, — поднялся Тимошкинич — староста Плотницкого конца.

— Ну давай говори, послушаем.

— Я считаю, Ярослав Владимирович, что выход наш Киеву слишком велик.

— Гляди-ко, он считает, — не удержался от замечания посадник.

Но его тут же строго осадил князь:

— Помолчи, Константин. Дай человеку сказать. Продолжай, Тимошкинич.

— Так вот мне сдается, — продолжал староста, — надо просить у великого князя, чтоб скостил хотя бы вполовину.

Тимошкинич сел, вполне довольный собой, своей смелостью, которая, увы, объяснялась очень просто. Именно его, одного лишь его, предупредил Вячко, о чем пойдет на вече речь, и даже научил, как говорить надо, чтобы угодить князю.

Но по лицу князя трудно понять, угодил ли ему староста кончанский словом своим, хотя Вячко незаметно кивнул утвердительно: молодец, мол, в самую точку попал.

— Ну, кто еще как думает? — спросил князь.

Тут засипел с лавки Угоняй, бывший когда-то тысяцким:

— А я бы и совсем выхода им не слал.

— Совсем?

— Совсем, князь. Ну посуди сам. У нас хлеба своего всегда не хватает, прикупать приходится с Волги. А в Киеве своего хоть засыпься, почти дармовой. А товары, что из Византии идут, в какой цене там и тут? Что в Киеве три ногаты стоит, пока к нам доплывет, до гривны вырастает. А? Где ж справедливость? И мы ж еще Киеву за здорово живешь две тыщи гривен отваливаем. Это же за каки таки заслуги?

— Киев — главный город Руси, — попытался опять встрять посадник, но опять был осажен Ярославом:

— Константин Добрынич, тебе слова я не давал.

Воевода Будый не столь резок был, как староста кончанский или Угоняй, возможно, оттого, что сидел рядом с посадником и чувствовал его несогласие с выступавшими.

— Ну, сразу так, р-раз — и вполовину убавить выход, наверно, будет крутенько, — заговорил Будый. — Что ни говори, а Киев — главный город Руси.

— Вот именно, — не удержался поддакнуть посадник.

— …И именно великий князь стережет Русь на юге от поганых, а на западе от чехов и ляхов. А на стороженье ох как много кун требуется.

— А нам так они и вовсе не нужны? — подковырнул воеводу Угоняй.

Будый не подал виду, что задет подковыркой, но все обратили внимание, что князь, ведший вече, попустил это старому Угоняю. Посаднику пикнул, не дает, а какому-то старому хрычу позволяет насмешничать над воеводой. Нехорошо.

— Я думаю, — продолжал как ни в чем не бывало Будый, — надо просить великого князя пойти нам на уступку. И уж как он решит, так пусть и будет.

После Будыя что-то никак не находилось охотников говорить. Ярославу самому пришлось заставлять высказываться каждого.

— Вышата, а ты что ж молчишь? — обратился князь к тысяцкому.

— А что говорить-то, Ярослав Владимирович, убавка была бы очень даже нам кстати. Но ведь лбом стену-то не прошибешь.

— Отчего? — усмехнулся князь. — Ежели лоб железный, а стена трухлявая, можно и прошибить.

Переглядывались вятшие, никак не понимая, куда клонит князь, чего ему от них надобно. Почему посаднику, сроднику своему, н рта раскрыть не дает? Все понимали, что убавка была бы весьма полезна Новгороду, но ведь испокон об этом и речи не могло быть. А ну как князь проверяет, кто чем дышит. Угоняю что? Он уж не при должности, не сегодня-завтра к праотцам отправится, ему бояться нечего.

Потому все выступавшие осторожничали: убавка, мол, это хорошо, но как еще на это великий князь поглядит. При упоминании о Владимире Ярослав кривил рот в загадочной усмешке, то ли боязнь свою скрывая, то ли, наоборот, хорохорясь. Поди угадай.

Наконец, когда почти все высказались, заговорил сам Ярослав:

— Ну что ж, новгородцы, я рад, что дума и забота у нас общая. Спасибо вам за советы, я и буду им следовать.

На том и распустив вече, так и не сказав, какому же совету следовать будет, эвон их сколько было-то, что ни голова, то свой совет. Велел князь только посаднику задержаться.

Когда они остались вдвоем — князь и посадник, Ярослав молвил:

— Ну вот теперь говори, Константин.

— Коня за хвост не имают, — проворчал посадник. — Я на вече хотел говорить. Почему не велел?

— Ну, во-первых, я знал, что ты хотел сказать. А во-вторых, надо меньших сначала послушать. Ты б выступил, они б все за тобой, как бараны, кинулись. Ты заметил, ведь я своей воли тоже не высказал.

— Да, твоя-то воля разве что дураку не видна.

— Ой ли?

— Чего «ой ли»? Думаешь, не видно было, как ты этому старому пердуну головой-то кивал этак осторожненько?

— А что? Он дельные мысли высказывал.

— А знаешь, что будет, ежели мы Киеву выход не вышлем?

— Что?

— Рать. Хочешь с родным отцом мечи скрестить?

— Бог с тобой, Константин. Не хочу я этого. Но и отправлять две трети в Киев не намерен.

— Но ведь ты, Ярослав Владимирович, должен понимать — докуда платится дань, дотуда и земля считается частью Руси. Вспомни вон радимичей, отказались платить, что с ними сделали?

— Примучили.

— Верно. Волчий Хвост так хвоста накрутил, что им и доси икается. Ты этого нам хочешь?

— Но ты не равняй радимичей с новгородцами.

— Я не равняю, князь, но остерегаю тебя от шага необдуманного. Отказом от дани ты кинешь нож меж отцом и сыном, меж Киевом и Новгородом. Мне твой отец — брат сродный, и я против него меч никогда не обнажу. Слышишь? Никогда.

— Полноте, Добрынич, я ж тоже князю Владимиру, чай, не чуженин. Разберемся.

Ярослав сам проводил посадника-сродника до дверей, успокоил, мол, подумаем. Но когда закрылась за ним дверь и затихли шаги на лестнице, молвил с угрозой:

— Ты у меня допрыгаешься, угодник киевский.

Утром, вызвав к себе Вячку, Ярослав спросил, супя брови:

— Был вчера на малом вече?

— Был. Разве меня не видел, князь?

— Слыхал, что решили?

— Слыхал, Ярослав Владимирович.

— Что?

— Убавку сделать.

— Вот и сделаем, как народ хочет. Ныне выход не отсылай.

— Как? Совсем?

— Совсем. Ни единой гривны. Слышь, Вячко, ни единой.

— Еще б не слышать, — раскраснелся довольный казначей. — Ох, Ярослав Владимирович!

— Что «ох»-то?

— Да здорово, говорю, получается. Теперь хошь прижиматься не будем.

— Будем, Вячко, будем. Надо церкви новые ставить. Народ окрестили, а молиться где? Волхвы вон на Торге опять людей мутят. Одному днесь язык велел вырвать, так ныне вместо него три объявилось.

Годы в старости летят быстро, мелькают стрижами острокрылыми, опадают листьями порыжелыми, и вместе с ними исчезают те, кого знал и любил ты, кто любил тебя. Ушел из жизни Добрыня Никитич — самый близкий и дорогой для Владимира человек, вскормивший, вынянчивший его когда-то. Как на грех, занемог сам великий князь и не смог поехать и проводить в последний путь своего кормильца и пестуна.

Все меньше вокруг тебя старых слуг твоих, к которым привык смолоду. И уж спокойно начинаешь заботиться об уходе своем.

Владимир призвал каменотесов и велел готовить для себя гроб мраморный, И даже как-то зашел к ним в мастерскую, огладил рукой не оконченный еще гроб, молвил негромко:

— Отдохну здесь.

И более не появлялся там. И даже когда пришли мастера сдавать работу, рассчитался с ними князь, но пойти посмотреть, как сделали, отказался.

— Верю, что добротно сладили. Спасибо.

Митрополит, узнав об этих приготовлениях, пришел к князю с укором:

— Грех ведь это, сын мой, смерть свою звать. Зачем торопишь ее?

— Я не тороплю, отец святой, сама заглядывает в очи.

— Оттого и заглядывает, что зовешь. Отринь от себя всякую мысль о ней. Живи, как Бог велит, Владимир Святославич. Не суетись.

— Хорошо, отец святой. Прости меня, грешного.

— Бог простит.

Благословив князя, митрополит ушел. Согласившись со святым отцом внешне, Владимир все же испытывал какое-то непонятное беспокойство. А оно началось с того, что осенью не пришла дань новгородская — две тысячи гривен. Прождав до снега, Владимир послал гонца к Ярославу напомнить о долге новгородском. Гонец уехал и как в воду канул. «Неужто на зверя натакался?» — думал Владимир и собрался уж посылать второго.

Но тут воротилась пропащая душа.

— Пошто так долго ездил? — спросил князь гонца.

— В порубе сидел. — отвечал тот.

— Где? За что?

— В Новгороде, князь, в Новгороде. Ярослав Владимирович, прочтя грамоту твою, велел меня в поруб упрятать. А за что — не сказал.

— Т-так, — побледнел Владимир. — Т-так. Это что-то навое — великокняжеского гонца в поруб прятать. Ну, а отпустив тебя, он ответ прислал?

— Да. Вот грамота, Владимир Святославич. — Гонец вынул из-за пазухи свернутый трубочкой пергамент и с поклоном подал князю.

Владимир сорвал печать, развернул грамоту, впился в нее встревоженным взглядом. Предчувствия не обманули его. Даже начиналась грамота нехорошо, без уважительного «великий князь» и даже без сыновьего «отец».

«Князь! Ты сидишь в своем киевском уделе, я в своем новгородском. Почему Новгород должен платить Киеву, а не наоборот? Чем Новгород хуже Киева? Только тем, что ему своего хлеба всегда не хватало и все время приходится закупать на Волге. Киев же, находясь в землях плодородных, в краях теплых, имея своего хлеба вдосталь, еще и с Новгорода плату тянет. Нет в этом и капли правды. Новгород не раб Киеву, но равный. Отныне, князь, я отказываюсь быть данником твоим. И ежели ты не согласен, я готов преломить копье с тобой».

У Владимира потемнело в глазах от последних слов.

«И это сын отцу пишет! Да когда это было на Русской земле, чтоб сын на отца меч поднимал? Наказать. Немедленно надо наказать неслуха. Сгоню со стола, посажу Бориса».

Владимир велел звать бояр, а когда они собрались, обратился к ним с такими словами:

— Новгород отказался платить выход в нашу казну. Надо наказать Ярослава. Мостите мосты, теребите дорогу Новгородскую. Сам поведу дружину.

Он не показал боярам грамоту Ярославову, было что-то стыдное в ней, оскорбительное для его седин.

Но беда, как всегда, не приходит одна. С юга пришла тревожная весть: «Печенеги набег готовят».

Призвал Владимир Бориса:

— Сынок, только на тебя и могу надеяться. Сказывают, печенеги набег готовят. Доберись-ка до своих друзей, узнай, правда ли это. Возьми мою дружину.

— Как же я к друзьям с дружиной оружной явлюсь, отец?

— Ну а как? Один поедешь, что ли? Что, ежели они и впрямь уже наготове?

— Не верю я, чтоб Артак с Загитом готовились в набег.

— Веришь не веришь, сынок, а проверить надо. Не они ж одни князья в степи. Раз уж боишься недоверием обидеть друзей, то оставь дружину в Василёве. Оттуда добежишь до них лишь с милостниками. Не можем мы на Новгород идти, не убедившись, что за спиной у нас мирно. Не можем. Езжай, сынок. Воротишься, пойдем на Ярослава. Он мне кровную обиду нанес. Я отберу у него стол, тебя посажу.

— Меня? В Новгород? — удивился Борис.

— Тебя. А что?

— Да есть же братья старше меня.

— Есть-то есть, да Новгород не про ихнюю честь.

— А Ярослава куда?

— Этого сукина сына в поруб затолкаю. Пусть попарится. Вон Святополк посидел под гридницей — сразу шелковым стал. И этому спесь-то собью. Ишь, Рогнедины рожки прорезались. Я их живо собью.

Борис видел — сердится отец, но уже не был страшен даже видом. Скорее жалок. Голова трясется, в руке костыль. Какой он вояка?

Однако Борис — сын неперечливый.

— Хорошо, отец, схожу к печенегам.

В два дня вооружил полк и во главе его выехал на юг встречать набег поганых, если таковой случится.

Теперь на Новгород не с кем идти, надо ждать возвращения Бориса с дружиной. На беду свою, Владимир не порвал грамоту Ярославову, не бросил в огонь ее. Надеялся, захватив неслуха, ткнуть в нос ему этой срамотой, устыдить.

И ночью в своем дворце в Берестове при тусклом свете свечей вынул ее, стал перечитывать. И чем дальше читал, тем сильнее в голове шумело.

«Ах, Ярослав, Ярослав, голова непутевая, неблагодарная. Ты ж отцу нож в спину всаживаешь!» Так подумал Владимир и даже ощутил боль меж лопаток, словно там действительно нож был. В глазах потемнело, и огоньки свечей обратились в искорки. Чувствуя, что теряет сознание, Владимир закричал. В покои вбежал слуга постельный, увидев князя лежавшим поперек ложа, кинулся назад, растолкал в соседней комнате лечца:

— Скорей! С князем худо!

Вдвоем они уложили князя головой на подушку, лечец разорвал ему сорочку, стал грудь ему тереть, крикнул постельнику:

— Воды! Скорей воды холодной.

Однако когда тот явился с водой, князь уже был мертв. Лечец стоял над ним в растерянности.

— Зови Анастаса.

Поскакали в Киев за Анастасом. Он приехал, и первое, о чем спросил лечца:

— Что он сказал перед концом?

— Ничего. Он был без памяти.

— Держите это в тайне Пока. Я соберу бояр.

Анастаса обеспокоило, что великий князь умер, не назвав того, кому киевский стол оставляет. По русскому обычаю, должен стол старший сын наследовать. Значит, Святополк. Но он только что из поруба выкарабкался и ныне под гневом отцовым живет.

Ярослав? Так этот родному отцу намедни врагом объявился, собирается Новгород от Руси оторвать, стало быть, на Киев меч подымает. Какой он великий князь после всего этого?

Борис! Вот из всех — лучший правитель на киевском престоле. Конечно, еще молод. Но зато был самым любимым сыном Владимира. Да! Он к тому же и багрянородный, царских кровей!

Бояре съехались уже перед рассветом, входили, крестились на образа, толпились у ложа умершего. Перешептывались:

— Что делать? Святополк в Киеве может стол захватить.

— Не посмеет. Дружина-то с Борисом ушла.

— Эх, утаить бы хоть с недельку. Бориса позвать.

— Давайте, пока темно, увезем его.

Таясь от всех, даже слуг дворцовых, прорубили пол в переходе, завернули тело в ковер, спустили на веревках на землю. Положили на сани, повезли в Киев.

Привезли в Десятинную церковь, когда-то построенную стараниями Владимира, положили на стол перед аналоем. Возожгли свечи, подняли митрополита.

Тайна оказалась шилом в мешке. Из Вышгорода прискакал Святополк с милостниками. Сняв шапку, вошел в церковь, остановился у гроба отца, но вскоре вышел из церкви, подозвал Волчка:

— Бери отроков, скачите в Василёв, догоните Бориса. Скажите, умер отец, пусть возвращается.

Рассвело, и уж весь Киев знал: умер великий князь Владимир Святославич. Потянулись все к Десятинной прощаться с благодетелем и защитником, кормильцем сирых и убогих. Плач, похожий на вой, стоял окрест:

— Закатилось наше Солнышко-о-о!

И эти слова срывались с губ искренне, не льстиво. И становилось холодно, знобко от мысли такой даже посередь лета. А может, знобило людей от предчувствий худых? Может.

Толпа, она многое из грядущего нутром чует.

Парамонов двор в Словенском конце Новгорода недалеко от Торга. Место бойкое, веселое. И сам Парамон — человек известный в Новгороде, уважаемый. Вятший, как тут говорится. Да и как не уважать, если у него на Торге более пяти лавок своих в рядах Кафтанном, Овчинном и Харалужном. Есть и земля своя за городом, и деревенька. И в доме у него не менее десяти холопов управляются: кто в хоромах, кто на конюшне, и даже есть холоп кузнец собственный Епиха, здоровенный бугай с силой немереной, если примется в кузне по наковальне молотом бить, так в трапезной тарели и чашки брякают.

Хозяин любит Епиху, ценит, и тот отвечает ему беззаветной преданностью и уж Парамонове добро стережет не хуже двух цепняков приворотных.

Живут с Парамоном два сына-погодки, Анфим и Антоний, и дочь, красавица Олена, любимица отцова. Если Олена на Торге у отцовых лавок появляется, то молодые гости себе шеи сворачивают, глаз с нее не спуская, языками прицокивают:

— Вот девка! Кому-то достанется!

— За ней, сказывают, Парамон лавку в Кафтанном отдает.

— Я б и без лавки таку-то взял.

— Ишь ты, позарился.

— А что? На красавицу всяк зарится.

— Да не всякому светится.

Парамон знает об этих разговорах завистливых, чай, не слепой, не глухой, но отдавать дочь замуж не торопится.

Подсылал к Парамону Угоняй узнать, как он посмотрит, ежели Угоняй к нему сватов зашлет сватать Олену за сына его Ефима, Хорошо, что сватов не послал, а то б позору не обобрался Угоняй. Парамон отказал наотрез:

— Это чтоб я да Олену за Ефимку? Никогда. Что я, своей дочери враг, что ли?

— Но Угоняй же не обсевок какой. Боярин, тысяцким сколь лет был. Две деревни свои. Холопьев с полсотни.

— Ну и что? А сынок запердыш, Олене едва по плечо будет.

— Верно, ростом не вышел, но не беден же.

— Нет, нет, нет. Передай Угоняю, я его уважаю, но Олену погожу выдавать.

Посыльный передал Угоняю отказ, и даже о «запердыше» не забыл упомянуть. Пришлось Угоняю раскошелиться, чтобы заткнуть рот посыльному.

— Вот те гривна, но чтоб сего слова срамного нигде боле не сказывал да и о деле самом помалкивал.

— Замкну уста, — обещал тот. И замкнул, даже после смерти Угоняя никому о том не рассказывал.

В канун Купалы вздумали старшины рядов торговых братчину устроить. Все они люди житые[106], уважаемые. Скинулись — с каждого по гривне, получилось более сорока, лишь с Парамона платы не потребовали, потому как на его подворье решено было и праздновать. Оно и недалеко от Торга, а главное — у Парамона трапезная едва ли не в полдома, туда не то что сорок, а и все сто гостей влезут.

С самого ранья на подворье Парамона суета, в поварне дым коромыслом. Пекут, варят, жарят для застолья. Холопы трапезную украшают ветками березовыми, столы расставляют, лавки. Меды на стол несут в туесах и корчагах.

Епихе велено псов-цепняков от ворот убрать, запереть в дальней клети за кузней, чтобы гости входили во двор без опаски. У Парамона свои и музыканты из холопов — гусляр Кваша и тимпанщик Тишка. Братчина предстояла веселая.

После обеда уж стали являться гости дорогие, Парамон сам встречал каждого на крыльце высоком, обнимал, а некоторых и лобзал, словно век не виделись, хотя утресь на Торжище кланялись друг дружке. Но здесь особая стать. На братчине каждый должен благорасположение казать: хозяин — гостю, гость — хозяину.

Столы в трапезной глаголем составлены вдоль стен, чтоб оставалось широкое место слугам подбегать и подносить гостям новые закуски и корчаги с медом, а главное, чтоб было где и поплясать, ежели кому схочется.

Первую чарку Парамон как хозяин предложил выпить за братство купеческое: «На котором град сей стоит и стоять довеку будет».

После второй чарки, выпитой во здравие присутствующих, оживилось застолье, загудело разноголосо:

— Нет, ты мне скажи, прав я или не прав?

— А он мне куны в нос сует.

— Она как вскочит да как заорет.

— Ну, евоную девку рази сравнишь.

— Обкосили мы луговину, а там глядь…

— Ударили мы по рукам, стал быть.

— Нет, ты мне сперва товар кажи.

— Куды прешь? Куда прешь, говорю.

Парамон, сидевший во главе стола, слушал эту хмельную разноголосицу, видел раскрасневшиеся лица гостей, их руки, сновавшие над тарелями, чавкавшие рты и был доволен, что все идет ладом, что здесь все свои, что и еды и питья на столах вдоволь. Поймав вопросительный взгляд гусляра Кваши, кивнул разрешительно: «Начинай».

И гусляр заиграл песню, всем знакомую и присутствовавшими любимую. Говор за столом стал стихать постепенно и вот уж слышны лишь сладкозвучные гусли. И тут звонкий голос старосты Овчинного ряда Найды запел под знаемый мотив:

И хмельное застолье подхватило дружно и мощно:

Славно голоса на братчине слажены: и тонкие соловьиные, и низкие басовитые так мотив ведут, что сквозь них едва гусли пробиваются, да и то лишь на редких паузах, когда поющие делают вздох для следующего дружного взрыва:

И вот уж по лицу старосты Льняного ряда Ивана Звона текут благостные слезы: ведь в песне едва ли не о нем самом поется. Три года тому назад на лесной дороге налетели на его обоз разбойники, все до нитки отняли и едва самого живота не лишили. И вот песня Звону о том страшном напомнила. Если б не братчина, нищим бы стал Звон. Братчина сложилась, выручила, с любым ведь может такое случиться. Как не выручить своего же товарища?

Кончилась грустная песня. Едва успели еще по чарке осушить, как по знаку Парамона ударили гусли с тимпаном плясовую. И вот уж выскочил из-за стола легкий и прыгучий староста Сапожного ряда Бурак и как начал коленца откалывать. Невольно, глядя на него, задергали плечами, запритоптывали сидевшие на лавках. Не выдержал староста Хлебного ряда, тоже вылетел на круг, пошел вприсядку, а потом, выпрямившись, запел лихо:

И невольно все стали прихлопывать пляшущим. И вот уж на кругу оказались старосты Рыбного, Мыльного, Серебряного рядов. Вот уж и половицы гнутся, и стены терема качаются. Шум, музыка, топот и смех — на всей улице слыхать. Зеваки останавливаются у Парамонова двора:

— Что там у него?

— Братчина.

— A-а. Ну с ихними кунами не грех погудеть.

А вот показались в конце улицы со стороны Ярославова Дворища дружинники князя — варяги. Уж эти-то всегда чуют, где веселье, гулянка и где можно на дармовщину выпить и поесть, а то и переспать с какой-либо девкой. Чувствуют они себя в Новгороде хозяевами, не всякий с варягами спорить осмелится. За ними не только оружие, но и князь за спиной, главный судья в городе. Он своих не обидит. Потому где медами запахло — они тут как тут: не один, не два, сразу всемером, а то и дюжиной.

А когда-то прогуливались по городу даже оружными, при мечах. Но как-то, повздоря с новгородцем, зарубили его. И тут бояре и старосты к князю со слезницей: «Не вели варягам по граду оружными ходить, чай, не враги вокруг». Князь убедил варягов. Не стали. Но все равно — нет-нет да и поссорятся с кем-нибудь, ну, тут уж в кулаки идут. Но они и на кулаки оказались мастерами: кого хрястнут по скуле, глядишь, и зубы у бедняги полетели. Одно слово — воины, драться умеют. Князь трусливых нанимать не станет.

Недолюбливают варягов в Новгороде, но что делать? Терпят. Защитники.

И когда появились они во главе со своим сотником Труаном в дверях Парамоновой трапезной, подвыпивший хозяин вскричал почти радостно:

— О-о, Труан! Фост! Стемид! Проходите, гостями будете.

Не может подвыпивший славянин терпеть, ежели рядом кто-то тверезый оказывается, хотя бы и варяг: «Садись, друг, выпей с нами!»

Явилось с Труаном более десятка варягов, отказываться не стали, полезли за столы по лавкам, где свободнее. Но Труан все ж сказал:

— Шли мимо. Слышим, гуляют. Дай, думаю…

— Правильно думаешь, Труан. Эй, Бурак, Звон, наливайте дорогим гостям, да полнее, чтоб не опаздывали.

Смеются довольные щедростью хозяина варяги, словно и впрямь их тут заждались, наливают полные чарки, пьют не морщась. Закусывают не чинясь. Для варяга везде дом, где он сел. Плясать сами не пляшут, но на пляски смотреть любят, и даже прихлопывают плясунам, а то и подсвистывают.

И опять покатилось веселье: чарка, закуска, песня, пляска. В веселый час время стрижом летит. Вот уж слуги и свечи возжигать стали. Перегруженные гости по одному, по двое стали выходить во двор, видимо — по нужде. Возвращались — и снова за стол. Пили, ели, разговаривали.

Вышли во двор и Труан с Фостом. Темно.

— Где у них нужник?

— Должно, за конюшней.

До нужника не дошли, справили нужду за утлом конюшни. И вдруг услышали девичий смех. Насторожились, как псы на охоте.

— Где это?

— Кажись, в женской клети.

Почти не дыша, приблизились к двери, затаились около. Из клети слышен разговор, разговаривают девушки. О чем? Непонятно. Да им это и не важно, важно — девки там. Несколько. Зачем им столько? Им и одной достанет.

И вдруг дверь отворилась, и в свете светца, осветившего проем, обрисовалась фигура девушки, оглянувшись, сказала туда последнее:

— К завтрему сделайте столько ж.

— Сделаем, — отвечали хором из клети.

Девушка закрыла дверь, но не успела сделать и двух шагов в темноту двора, как сзади схватила ее горячая, потная рука, закрывая ей рог.

— У-у-у, — замычала девушка.

— Держи за ноги. Ну, — скомандовал Труан товарищу.

Фост схватил девушку за ноги.

— Куда?

— Давай за конюшню. Быстрей.

Девушка выгибалась, пытаясь вырваться из железных рук насильников, еще более тем распаляя в них звериную похоть.

— Заткни ей рот.

— Чем?

— Да вот какая-то пряжа у нее.

А меж тем в трапезной братчина шла своим чередом. Все уж перепились, понаелись, и от перегруза даже никому уж не пелось, не плясалось. Гусляр тихо перебирал струны, играя что-то негромкое, нежное, а Тишка, отложив тимпан, пользуясь всеобщим перепоем, добрался до тарели с холодцом и корчаги с медом. Ел быстро, хватая холодец прямо руками, запивал, давясь, медом, и косился на конец стола: не видит ли хозяин? Нет, Парамон был занят разговором со старостой Найдой и на стол уже давно не обращал внимания. Всяк делал уже что хотел: кто пил, кто ел лениво, а кто и подремывал. Братчина благополучно приближалась к концу.

В дверях неожиданно явился Епиха с выпученными глазами и замахал руками, зовя Парамона.

— Хозяин, хозяин, — сипел он.

— Ну что? — поднялся Парамон из-за стола.

Кузнец в нетерпении схватил его за рукав, потянул в темноту перехода, а там и на крыльцо:

— Скорее, скорее!

На крыльце, убедившись, что они одни, Епиха прошептав в самое ухо:

— Беда, Парамон. Олену токо что ссильничали.

— Кто? — выдохнул Парамон помертвелыми губами.

— Варяги. Гости твои, она слышала разговор не по-нашему.

Парамон сдавил локоть Епихе, приказал жестко:

— Запри ворота. Никого не выпускай. Всех мужиков ко мне. Да живо же!

Еще и солнце не взошло над Новгородом, а уж поползла по городу весть жуткая:

— На Парамоновой дворе варягов перебили.

— Кто?

— Ведомо, славяне. Кто ж еще.

— Видать, за дело.

— Ведомо, за просто так кто ж забивает. Напрокудили, поди, вот и получили.

— Да и то сказать, разбаловались они, ох разбаловались, сколь девок-то попортили. И все как с гуся вода. Ну, тут, видно, Парамона доняли.

— Да князю-то это не в нос будет. Не в нос.

— Что и говорить, взовьется Ярослав, ох взовьется!

— А пусть не спускат имя, не баловат. А то сколь уж слезниц было к ему, он хошь бы ухом повел.

И сколько ни судачили новгородцы о случившемся, едва ль не все приходили к одному: правильно сделал Парамон, сколь же терпеть можно? Наиболее смелые открыто говорили:

— Молодец Парамон, за всех отомстил.

В тот день все участники братчины у Парамона в герои угодили. На Торге к ним приставали с вопросами;

— Ну, как вы их там? Расскажи.

Но старосты — народ серьезный, солидный, почти все уклонялись от подробностей. Отнекивались, отмалчивались. Оно ведь и впрямь — экое геройство: полсотни на дюжину неоружных. Почти пятеро на одного. Да и не все в резне участвовали, почитай, одни слуги Парамоновы и управились, когда с мечами да копьями ворвались в трапезную. Чем уж тут хвастаться-то?

От подробностей лишь Найда не уклонился:

— Как, как? Как волков в загоне бьют? Вот и их так же.

Новгородцы не ошиблись, князю не в нос новость сия пришлась. Но Ярослав не взвился, как думалось славянам, гнев умело скрыл, лишь ближние милостники догадывались, какая ярость клокочет в нем, по побелевшим пальцам, сжимавшим подлокотник стольца.

— Т-так. Славненькая братчина у Парамона случилась. Славненькая, — скривил Ярослав тонкие губы, — Ну и какие же старосты там были?

У изветчика[107] Лиски все уже переписаны на бересте, почти не глядя, читать начал:

— Из Ветошного ряда, Великого, Иконного, Кафтанного, Кожевенного, Котельного, Харалужского, Красильного, Льняного, Мыльного, Овчинного, Пирожного, Рыбного, Сапожного, Хлебного, Сермяжного, Холщового, Шубного… — все ряды оттарабанил изветчик, ничего не забыл, даже Коневую площадку с Хлебной горкой не упустил, хотя, кажись, там и старост не имелось.

— Значит, старосты всех рядов были? — переспросил князь.

— Почитай все, Ярослав Владимирович.

— Ну что ж, славная братчина случилась, славная, — опять нехорошо усмехнулся Ярослав.

К князю влетел варяжский старшина Рагнар Агнарович, хмурый, злой, но Ярослав ему и рта раскрыть не дал:

— Все знаю, Рагнар. Погоди. Отпущу людей. Поговорим. Ступайте, — махнул изветчикам.

Все вышли, даже и милостники, и уж никто не знал, о чем говорил князь с варяжским командиром. На следующий день велел князь звать к себе подвойских[108] с тиуном[109].

— Вы уже знаете, что случилось намедни на Парамоновой дворе, — заговорил спокойно и даже вроде умиротворенно князь. — Я хочу знать, как это произошло? Кто зачинщик? Кто виноват в случившемся? Там ведь видоков было считай с полсотни. Сейчас же идите и зовите ко мне на сени ныне всех, кто там был. Это старосты торговых рядов. Пусть приходят, сядем за стол, все обсудим, а там и решим.

Четверо подвойских, выйдя от князя, поделили меж собой ряды торговые, каждому по одиннадцать досталось, и отправились на Торжище, колготившееся вдоль Волхова.

Некоторые старосты, выслушав подвойского, коротко отвечали:

— Приду, раз князь зовет. Стало быть, сегодня?

— Да, сегодня после обеда.

— Приду.

А были старосты, что и трусили:

— А что я пойду, я ни в чем не участвовал.

— Но видел же?

— Видел.

— Вот и славно. Князю видоки-то больше нужны, чем виноватые. Он разобраться хочет.

— Ну коли так, приду.

Парамон знал, что ему-то как раз не поздоровится. Он вооружил своих слуг, он и приканчивал насильников. Но был готов отвечать, почитая себя в конце концов правым. Ежели по закону вора, настигнутого на месте, можно убивать, отчего же насильника щадить надо? Разберется князь, рассудит. В крайнем случае, виру наложит. Ежели будет непосильная, братчина выручит. И потому ни слова не сказал подвойскому Парамон, молвил кратко:

— Приду.

И все.

Шли старосты к князю не абы в чем, приоделись во все лучшее, новое, чтобы видом своим не огорчать, но радовать судью высокого. Кое-кто и кун с собой прихватил на всякий случай. А ну виру присудит, сразу и рассчитаемся. Но большинство уверено было: мне-то не за что виру, я-то не участвовал.

Поднимались на сени, входили, рассаживались по лавкам вдоль стен. Столец княжеский еще пуст был. Тиун, присутствовавший здесь, считал, спрашивал, кто и от какого ряда явился. Наконец, насчитав более сорока, спросил Парамона:

— Все, что ли?

— Кажись, все, — отвечал Парамон. — Вроде Бурка с Сапожного не видно.

— Где же он?

И тут подал голос староста Овчинного Найда:

— Он на братчине так набрался, что теперь неделю болеть будет.

— Бурку не меды пить надо, а дерьмо куриное, — пошутил кто-то.

По лавкам пробежал легкий смешок: слабенек Бурко в выпивке, слабенек, вроде и не славянин.

— Ну что ж, — сказал тиун. — Пойду скажу князю. Ждите.

Тиун ушел. Старосты смотрели на дверь, ожидая князя, волновались. Князь вошел и быстро, почти не прихрамывая, промчался к стольцу. Сел. Огладил небольшую бороду свою, окинул присутствующих суровым взором, спросил:

— Ну, так что там у вас случилось?

В сенях повисла звенящая тишина.

— Парамон? — молвил негромко Ярослав. — Скажи словцо.

Парамон вскочил, заспешил взволнованно:

— На нашу братчину, Ярослав Владимирович, неожиданно пришли варяги Труан и Фост с друзьями. Я их хорошо встретил, напоил, накормил, а они вышли во двор, залучили за конюшню мою дочь Олену… — Голос у Парамона дрогнул, пресекся от подступивших слез, он невольно умолк. И долго не мог справиться с собой.

— Ну, дальше что? — спросил Ярослав.

— Ссильничали ее, — выдавил Парамон. — Сам понимаешь, родное дитё, и с ним эдак-то… Тут никакого сердца не хватит. Татя и то закон на месте велит убивать, а тут насильники…

— Так ты их что, там за конюшней и словил?

— Нет. Они вернулись в трапезную.

— Кто? Кто сильничал?

— Труан и Фост.

— Как ты узнал, что это они?

— На них пряжа осталась.

— Какая пряжа? Что ты мелешь?

— Дочка за пряжей к пряхам бегала и ворочалась от них. Они пряжу и в рот ей, и… — опять пресекся голос у Парамона.

— Ладно, — молвил князь вроде помягчевшим голосом. — Ладно. Труан и Фост сильничали, а ты сколько там варягов положил?

— Двенадцать, — опустил глаза Парамон.

— Остальных-то за что?

— Сердце зашлось, князь.

— Сердце, — хмыкнул Ярослав, — сердце зашлось на неоружных-то. Каково? Ежели Труан и Фост сильничали, с них и спрос должен быть. Остальные-то при чем?

Молчал Парамон, и на лавках все молчали, понимая: а ведь правильно молвит князь, правильно, остальные-то — ни сном ни духом. Хотя, коль по правде, все варяги хороши. И Олена у них не первая. Сколько уж попортили девок, все с рук сходило. Вот на Олене-то и споткнулись. Напомнить бы об этом князю. Но никто не решается, хотя многие об этом думают. Боятся. Парамону бы в самый раз об этом сказать, раз его пытает князь, но молчит, бедняга, своя беда ему весь свет застит.

— Вот представь себе, Парамон, — говорит уж совсем спокойным голосом князь. — Представь, я бы сюда ворвался с воинами вооруженными и почал бы всех рубить без разбора. Каково? А?

— Но мы ж… но они же…

— Верно, — подхватил Ярослав. — Они вот, сидящие здесь, не виноваты. А те десять, которых ты с Труаном положил, чем были виноваты? А? Только тем, что поверили в твой хлеб-соль. Нечего тебе ответить, Парамон. Нечего. Ну, что мне с вами делать? А?

Ярослав вздохнул, помолчал, опустив голову в раздумье, потом поднял и даже улыбнулся. От улыбки княжьей у многих от сердца отлегло: вроде проносит грозу.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Там решим. А пока я велел вам трапезу приготовить. А то как же? Вы люди вятшие, уважаемые, были у князя и медов его не отведали. Верно ведь? А?

— Верно, князь, — оживились на лавках.

— Я пойду узнаю, готово ли? Ежели готово, вас позовут в трапезную. Поди, после братчины-то и опохмелиться не успели? — подмигнул Ярослав с усмешкой. — У меня меды крепкие.

Князь слез со стольца и, прихрамывая, пошел к двери, кривя в усмешке тонкие губы. На лавках зашевелились старосты с облегчением: все уладилось, а мы боялись, теперь вот еще похмелье светит.

Ярослав вышел за дверь, и улыбка мгновенно исчезла с лица. Там уже стоял Рагнар с двадцатью варягами, все были с обнаженными мечами.

— У окон расставил? — спросил Ярослав.

— А как же. Там ребята с копьями. Но я думаю, до окон никто не доберется.

— Рубить всех, — сказал Ярослав, — я буду у себя. Придешь доложишь.

Душераздирающие крики и вопли, донесшиеся с Ярославова Дворища до Торга, насторожили и испугали народ.

— Что там? — недоумевали одни.

— Никак, убивают у князя.

— Свят, свят, свят, — крестились другие.

Но крики скоро оборвались, и на Торге быстро, как по команде, стали закрываться лавки. Кажется, купцы догадались о случившемся и спешили, боясь, чтоб и с ними не произошло подобного.

Рагнар явился к князю тотчас по завершении резни. Был взволнован и даже радостен. Доложил:

— Все сделано чисто, Ярослав Владимирович.

— Ну, теперь ты, надеюсь, доволен?

— Еще как. Отмстили товарищей.

— А что у тебя со щекой?

— А, пустяки. Один кинулся, успел, гад, ногтями поцарапать.

— Умертвили всех?

— Да вроде всех.

— Иди и вели дворскому все трупы вынести за ворота и выбросить на улицу, чтоб другим неповадно было. Еще раз проверь, не остался ли кто живой. Добей.

— Хорошо, — повернулся Рагнар к дверям.

— Да пусть дворский распорядится помыть сени. Поди, окровенили все там?

— Есть маленько.

— Исполняй.

Рагнар вышел. Ярослав перекрестился, пробормотал:

— Прости меня, Господи. Сам видишь, не я же начал.

Тихий вой завис над Словенским концом. Хоронили убитых на княжеских сенях. Выли жены и дочери, провожая в последний путь своих кормильцев. Хоронить всех решено было в скудельнице, общей могиле, так обычно хоронили людей во время мора и голода. Но ныне не голод и мор прибрал уважаемых в городе людей, все убиты варягами по приказу князя. Да когда случалось такое в Новгороде? От веку не было подобного.

Явившегося на похороны посадника обезумевшие от горя женщины едва не стащили с коня.

— Ты! Ты виноват, — кричали едва ли не хором, хватая за стремя и полы кафтана.

Пришлось Константину Добрыничу убираться подобру-поздорову, ведь если стащат на землю — затопчут, убьют, хотя приехал он посочувствовать осиротевшим семьям.

Прямо от скудельницы поехал он к княжескому подворью. Ворота были заперты, у калитки стояли варяги, вооруженные до зубов, им было велено никого на Дворище не пускать. Если явятся вооруженные новгородцы и станут требовать открыть ворота, отгонять таких, применяя оружие. А если видно будет, что явились со злым умыслом, рубить всех без пощады и жалости.

Но посадника, конечно, впустили без всяких задержек, даже коня у него приняли.

— Где князь? — спросил Константин.

— В молельной.

«Ага. Напакостил, а теперь грехи замаливает», — подумал посадник, направляясь во дворец.

В небольшой горенке об одном окне Ярослав смиренно стоял перед иконой Христа и тихо молился. На стук двери даже не обернулся, но по какому-то признаку догадался, кто пришел. Скорее, из-за своего собственного приказа^-кроме посадника, ко мне — никого.

Константин, вступив в молельную, снял шапку, перекрестился. Прерывать князя на молитве не решился, стал ждать, когда кончит.

— Ну что, Константин Добрынич, — заговорил наконец Ярослав, не оборачиваясь. — С чем пожаловал?

— Что ты натворил, Ярослав Владимирович? Город гудит в возмущении.

— В возмущении, говоришь, — повернулся князь лицом к посаднику. — А когда моих воинов ни за што ни про што в городе перебили, почему никто не возмущался? А?

— Но они же изнасиловали девушку.

— Кто изнасиловал, того должен был я судить. Понимаешь? Я. Их было двое, а остальные десять — при чем были?

— Но ведь и ты перебил более сорока человек, совсем невинных, Ярослав. Понимаешь, невинных и, главное, самых уважаемых людей города. Твоих же данников.

— Не я начал избивать невинных, Константин, не я. Они начали, твои уважаемые. А я, как князь, не должен был им попустить этого. Не должен. Иначе твои вятшие мне на шею сядут.

— Но ведь так город может взбунтоваться, Ярослав Владимирович.

— Не взбунтуется. Мизинные людишки небось сейчас злорадствуют: перебили вятших. А без мизинных какой уж бунт?

«Тут, пожалуй, он прав, — подумал посадник. — Без мизинных возмущения не получится».

Из молельной князь и посадник перешли в трапезную, сели за стол, ели жареную рыбу, запивая медами. Именно сюда явился от ворот варяг.

— Что тебе? — насторожился Ярослав.

— Из Киева течец, князь.

— От кого?

— Говорит, от воеводы Блуда.

— Оружный?

— Оружный, с мечом.

— Пусть оставит меч в воротах и идет сюда.

Варяг ушел. Князь и посадник переглянулись, одну думу подумали. Ярослав спросил:

— Как ты думаешь, с чем он пожаловал?

— Да уж не с добром, — вздохнул Константин.

— Вот и я то же думаю.

Течец вошел, пропыленный, почерневший за дорогу, поклонился Ярославу:

— Князь, тебе грамота от воеводы. — Полез за пазуху, вынул смятую, сплюснутую трубку грамоты, шагнул к князю, протягивая ее.

Ярослав взял грамоту, сорвал печать, развернул, пробежал глазами. Потом взглянул на молчавшего течца:

— Ступай в поварню, скажи, что я велел накормить тебя. И отдыхай.

Течец вышел. Посадник спросил:

— Ну что там?

— Читай, — бросил князь грамоту Константину и, поднявшись, отошел к окну, стал смотреть на двор.

В грамоте было написано:

«Князь Ярослав Владимирович, спешу предупредить тебя — твой отец великий князь Владимир Святославич положил свой гнев на тебя и сбирается идти ратью на Новгород, велел для того ладить мосты и теребить дороги. Опасайся и готовься. Блуд».

Прочитав грамоту, Константин положил ее на стол прямо на рыбьи кости. Заслышав шуршанье пергамента за спиной, Ярослав, не оборачиваясь от окна, спросил:

— Ну?

— Что «ну», князь? Я сие предвидел и предупреждал, не отправишь выход — будет война.

— И что ты советуешь?

— Что я могу посоветовать? Отправляй отцу эти чертовы две тысячи и проси простить тебя.

— Просить о прощении? — Ярослав резко обернулся от окна. — Я должен просить о прощении? Да?

В глазах его прищуренных гнев и ярость.

— И это говоришь мне ты, посадник? Моя правая рука. Так на кого я могу опереться, ежели даже ты поешь с киевского голоса?

— Ты не забывай, Ярослав Владимирович, что в Киеве твой отец, который тебя и посадил на этот столец. Отец! Не враг же он тебе.

— Не враг? А это что? — Ярослав схватил со стола грамоту и потряс ею. — Не враг, а собирает рать на меня. Отец называется. Он забыл, что я давно уже не отрок.

— Верно, ты не отрок. Но ты его сын, и, пока он великий князь, ты в его воле, Ярослав. В его, и не в чьей более.

Ярослав трахнул кулаком по столу, так что подпрыгнули и упали чарки.

— Не хочу быть в такой воле, которая вяжет меня по рукам и ногам. Не хочу.

— Тогда рать, — вздохнул посадник. — Нечистому на радость: русские против русских.

Он встал, потянулся за шапкой, лежавшей около на лавке. Увидев, что посадник собирается уходить, Ярослав спросил:

— Так ты и ничего не посоветуешь?

— Эх, Ярослав, разве ты слушаешь моих советов. Я тебе советую, отправляй выход, а ты эвон взъярился, словно тур подраненный.

— Все. Ни одной ногаты Киеву. Хватит.

— Это ты сейчас так говоришь, Ярослав. А как сядешь в Киеве великим князем, по-другому запоешь.

— Не запою, — упрямо отвечал князь. — Ежели стану великим, дам Новгороду вольную.

— Посмотрим, — пожал плечами посадник. — Своя-то калита завсегда на чужую зарится. Увидишь киевскую скотницу, скажешь: тоща — да и подвесишь новгородцам две тыщи, а то, может, и того более.

— Не подвешу.

— Дай Бог, дай Бог. Отец твой, великий князь Владимир Святославич, не Новгородом ли вспоен, вскормлен был, а от дани с него не отказывается. А ты уже в зрелых летах здесь сел, тебе вроде Ростов роднее. Отчего ж будет с Новгорода не потянуть? Эвон, не задумываясь, вятших новгородских людей иссек и не поморщился.

— Я тебе сказал, не я начал, — рассердился Ярослав. — И довольно об этом.

— Как так довольно? — уперся вдруг Константин. — Не ты только перед Новгородом в ответе, я не менее тебя. Ты сидишь тут, обложился варягами, а меня едва в кудельницу только что не спихнули — и все за твой грех.

Константин Добрынич надел шапку и вышел.

— Надо было спихнуть, — проворчал Ярослав. Однако, взяв грамоту Блуда, перечитал ее, задумался. Есть отчего задуматься.

«Эх, пришла б она хоть на день-два раньше, — кряхтел князь, — разве бы затеял я с этими старостами. А теперь что? Полк-то из новгородцев сбирать надо. Вот тут и почешешь потылицу. Выпрягутся славяне после вчерашнего и правы будут. Эх!»

Вечером Ярослав позвал к себе Вячку посоветоваться: что делать? Знал — этот не станет попрекать, что-нибудь присоветует.

— Да, — согласился Вячко, — новгородцы это не скоро забудут. Надо тебе, князь, самому за варягами ехать, их нанимать.

— Нанимать? А на какие шиши? Сколько у тебя в казне?

— Около четырех тысяч. А ежели точно, три тысячи семьсот сорок семь гривен. В Киев-то не посылали, теперь богатые мы.

— Богатые, — усмехнулся Ярослав кисло. — Мне еще два раза по столько надо, чтоб варягов звать.

— Проси у вятших.

— Просить? А как? Знаешь, что они мне ответят?

— Вече припугнуть надо, князь, припугнуть. Скажи, ежели киевляне придут, весь город вдвое-втрое обложат, а то еще и пожгут. Они, наши-то, чай, еще не забыли крещение с красным петушком.

Но после резни в сенях княжеских оказалось не так просто созвать вече на Дворище. Никто из бояр не хотел являться на вече, отговариваясь кто болезнью, кто занятостью, а кто просто уезжал из города в свою деревню И там отсиживался. Если подвойским опасались говорить о причине отказа, то меж собой бояре были откровенны:

— Этому кровопивцу да в лапы? Ну его к лешему.

— Сказывают, кровь в сенях доси отскрести не могут. Вечером полы отскребут, а утром являются, а они опять в крови. И опять скребут.

— А все потому, что кровь-то невинная.

— Не князь, а прям упырь у нас. Надо б кланяться такому и путь указать.

— Попробуй укажи, у варягов мечи, чай, не зазубрены. Да и другой явится, думаешь, лучше будет?

На призывы Ярослава явились к нему лишь посадник и тысяцкий. Ну, эти по должности должны были.

— Они что, вятшие, сговорились? — возмущался Ярослав.

— Боятся, Ярослав Владимирович, — вздыхал тысяцкий Вышата.

— Сам виноват, — более откровенно говорил посадник, и уж князь на эти откровения перестал огрызаться.

Но время уходило, надо было что-то делать. И Константин все же подсказал:

— Вели боярам собираться на вече в подворье епископа и сам туда приезжай, да без своих головорезов.

И побежали подвойские по концам новгородским скликать людей вятших на вече к епископу Иоакиму.

Сам Ярослав приехал туда загодя и, удалившись с епископом в его малую горенку, слушал старика не прекословя.

— Вижу, сын мой, как метется твоя душа и страдает от зла содеянного и ищет утешения и сочувствия, но не находит его в окружении. Молись, сын мой, и проси прощения у Всевышнего, и, если ты осознаешь глубину падения своего и будешь искренен в покаянии своем, Бог простит тебя. Но пусть случившееся послужит тебе уроком.

«Но не я первый начал», — хотел сказать Ярослав свою отговорку, но смолчал. А старик словно услышал ее.

— Каждый из нас отдаст отчет Богу о деяниях своих, сын мой. А сейчас помолись, сын мой, ангелу-хранителю своему.

— Как, святый отче?

— Повторяй за мной, сын мой:

«Святый ангеле, предстояй окаянной моей души и страстной моей жизни, не остави мене грешнаго, ниже отступи от меня за невоздержание мое…»

— «…окаянной моей души… — бормотал Ярослав, чувствуя, как к горлу подступает горечь слез, — отступи от меня за невоздержание мое…»

А Иоаким продолжал, осеняя себя крестом:

— «…Не даждь места лукавому демону обладать мною, укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения…»

Ярослав слово в слово повторил за епископом всю молитву, и, когда произнес «Аминь», слезы уже градом катились по его щекам.

Епископ был доволен этим: слезы очищают душу грешника.

— Святый отче, — тихо заговорил князь. — Научи меня, как мне выйти сейчас к вечу, что я должен сказать им, чем оправдаться?

— Сын мой, не мое дело в мирские дела соваться, но скажу тебе, выйди к ним с любовью в сердце своем, ибо кто не имеет любви, в том нет пользы. И помни, любовь долго терпит, милосердствует, не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Любовь не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит. Выйдешь к людям с любовью — они поймут тебя, сын мой.

Святой старец, которому Новгород был обязан крещением своим, окрылил грешного князя. И когда он вошел в большую горницу, куда собрались вятшие люди по его призыву, все увидели в глазах его блеск слез и поняли, что это были не слезы слабости, а слезы искренней печали и раскаянья.

— Братия, Бог наказал нас за наше ослепление, — заговорил Ярослав. — Ах, кабы можно было воротить их, веривших мне, кажется, отдал бы за это все, что имею на этой земле. Но не поворотится солнце назад, а Волхов не потечет вспять. Ныне я прибегаю к вам коленопреклоненно. За то, что освободил я Новгород навсегда от дани Киеву, готовится на нас гроза с юга, и без вас, без вашей помощи не смогу я отвести ее.

Молча сидели бояре по лавкам, слушали князя, даже не переглядываясь меж собой, как обычно.

— Вот грамота из Киева от верного человека, — продолжал Ярослав, подняв руку с пергаментом, — который предупреждает нас об этой грозе и советует готовиться, чтобы не оказаться еще в большем рабстве у Киева. Вот я и спрашиваю вас, дорогие братья, что нам делать? Опять ли отправлять наше состояние ненасытному Киеву или употребить его на защиту от притязателя?

Ярослав хоть и мало еще княжил здесь, но уже знал вольнолюбие новгородцев и их ревность к Киеву и уж догадывался, что будет ответом.

— Нет Киеву, — сказал кто-то от дальнего окна.

И все подхватили дружно:

— Нет, нет, нет.

— Спасибо, братья, я не ждал иного от вас, — молвил Ярослав, у которого уже слезы из очей исчезли.

Надо было давить дальше на «братьев», дабы под это «нет Киеву» ухватить их за калиту и если не ополовинить ее, то хотя бы немного облегчить.

— Ныне хочу я отъехать к варягам в королевство Олафа, нанять там новую дружину, с которой мог бы сам грозить Киеву, но для этого, сами понимаете, нужны куны, и немалые.

— Оно, конечно, с малой дружиной супротив Киева не устоять, — заговорил боярин Иван Тимошкинич, — но опять же, чем больше варягов в городе, тем больше насильников над нашими девицами.

— Насильников я буду судить и этих бы судил, ежели бы остались живы, — отвечал, хмурясь, Ярослав. — Но ежели киевляне возьмут Новгород на щит, насильников будет целый полк, и к тому же неподсудных. Разве тебе это не ясно, Иван? И потом, варягов я приведу не для сидения в городе, а для рати в поле. Победим Киев, я их Отпущу.

Тут подал голос староста Жирослав:

— Княже, нам все ясней ясного. Надо разложить сбор на всех новгородцев.

— А что с мизинных возьмешь, дырку от калача? — усомнился Сбыслав.

— Почему «дырку»? Две-три куны и у нищего сыщутся. Не гляди на лохмотья его, он бывает и чисто одетого побогаче.

Тут заелозили вятшие по лавкам, заспорили, с кого по скольку собирать. О том, что собирать надо со всех новгородцев, — это было бесспорно, но вот по сколько?

— С мизинных надо по десять кун.

— Многие не потянут десяти. Надо столько, чтоб никто не отговорился бедностью.

— Сколько?

— Ну хотя бы по пять.

— Ежели вече приговорит, все потянут.

Долго спорили вятшие о сборе с мизинных и наконец приговорили по четыре куны. С бояр положили по восемнадцать гривен, столько же и с купцов.

Тут же написана была грамота с приговором веча, которую завтра же на Торге должны читать народу бирючи. За сбор кун отвечали старосты кончанские и уличанские: сдавать собранное княжескому казначею Вячке, и главное — не медлить со сбором, чтобы Киев не застал Новгород врасплох.

Князь Борис Владимирович привел полк к Василёву. Явившийся старшина городовой сотни ничего не смог сообщить о печенегах.

— Пока тихо. Да и рано им набегать.

— Почему рано?

— Ну как же. Жито не поспело. Вот скосят смерды хлеб, обмолотят. Тогда можно ждать печенега. А сейчас чего ему взять?

Перейдя засечную линию, полк разбил лагерь. Был поставлен в центре княжеский шатер. Вызвав к себе тысяцкого Усмошвеца, Борис сказал ему:

— Поеду к печенегам, Ян. Ты останься за меня.

— Надо бы сначала выслать лазутчиков, князь. Разведать что и как. Не ровен час, попленят.

— Ты ж знаешь, что у меня там побратим есть Артак. А ты «попленят». Вот сам я и разведаю.

— Кого берешь с собой?

— С Георгием вдвоем поедем. Кибитка Артака для нас дом родной. Ежели что, мы у него будем.

На стойбище, к которому подъехали Борис с Георгием, их узнали, и вот уж помчались меж кибиток ребятишки с криком: «Князь Борис! Князь Борис приехал!»

Улыбающийся Артак встретил побратима у самого входа в кибитку, обнял ласково. Они потерлись носами, приветствуя друг друга.

В кибитке сели на расшитую кошму, Артак пригласил сесть и Георгия. Женщины принесли в бурдюке кумыс, наливали в пиалы, подавали мужчинам. Справившись, как принято, о здоровье, о дороге, Артак спросил наконец:

— С чем приехал, Борис?

— До отца дошел слух, что вы набег готовите, и он послал меня с полком навстречу.

— Набег? — удивился Артак. — От тебя впервые слышу.

— Но, может, другой какой род готовится?

— Да нет. Я бы знал, Борис. И потом, мы же с тобой договорились не обнажать меж собой оружие.

— Мы-то с тобой договорились. Но у вас же около двадцати родов и князей, кажется, кто-то, может, из них надумал?

— Говорю тебе, я бы знал об этом. У нас когда сбираются в набег, не менее четырех-пяти родов объединяются. И тогда всей степи становится известно.

— Ну, значит, слух ложный.

— А где твой полк?

— Да под Василевом лагерем стоит. Я решил сам разведать, а заодно и тебя повидать. Ну и Нанкуль, конечно.

— Так ты что? Не видел ее?

— Нет.

— Вот те раз. Она ж тебе только что пиалу подавала.

— Нанкуль?

— Ну да.

Оба посмеялись. Вскоре появился Загит, вернулся с охоты. Едва поздоровавшись, спросил:

— А как великий князь Владимир Святославич? Здоров ли?

— Отец здоров, слава Богу, прихварывает маленько.

— А Глеб где?

— Глеб уехал в Муром на свой стол.

— А это далеко?

— Да не близко. Недели две скакать надо.

— Хороший парень Глеб. Мы с ним часто вместе играли. Из лука стрелял не хуже меня.

Узнав о цели приезда Бориса, Загит тоже удивился:

— Никто не собирался в набег. Можешь передать Владимиру Святославичу и мои добрые пожелания, и мое глубокое уважение. Твой отец мудрый человек, Борис. И ежели узнаю, что кто-то собирается на него идти, предупрежу великого князя. Так можешь ему и сказать.

— Спасибо, Загит.

Когда, сытно отобедав, Борис собрался в обратный Путь, Артак и Загит дружно воспротивились:

— Э-э нет, так не гостят, Борис.

— Но мне нельзя, меня же полк ждет.

— Ну и что? В полку не младенцы, да и тысяцкий для чего у тебя? Так ты нас обидишь, Борис. Даже кибитка будет в обиде на тебя.

— Кибитка? А при чем она?

— А как же? Не переночевав в ней, ты обидишь и кибитку.

— Ну что, Георгий? — взглянул Борис на милостника. — Ночуем?

— Ночуем, — согласился тот.

Поскольку ночь выдалась теплой и тихой, у кибитки были подняты вверх нижние войлочные коши, а верхние дымники, наоборот, опущены, и сквозь обрешетку кибитки было видно звездное небо и пробивались запахи степных трав. Они долго проговорили, вспоминая детские забавы и случаи, даже о тарантуле не забыли. И уж когда засопел, заснув, Загит, Борис тихонько спросил Артака:

— Как Нанкуль? Не раздумала за меня идти?

— Нанкуль твоя, можешь хоть завтра увозить.

— Вот как на стол отправлюсь, так за ней и приеду.

— А когда отправишься?

— Не знаю. Отец болеет, пока не хочет, чтоб я уезжал. Один оставаться не хочет. Оно и верно: мама умерла, Глеб уехал. Вышеслав с Изяславом, его старшие сыновья, умерли. На Святополка сердится. Ярослав выпрягся, не слушается. Шибко отец расстроен, меня просит: будь со мной. Куда ж мне отъезжать?

— Но вот к нам же послал?

— Больше некого. Да и потом, он же знает, что я в дружбе с вами. Надеется, миром все смогу решить.

Заснули они, когда уж светать начало, и уж не слышали, как просыпалось кочевье, мычали в стаде коровы, блеяли овцы, ржали где-то кони. Разбудил их Загит около полудня:

— Борис, к тебе гонец из Киева.

Борис вышел из кибитки, там стоял пропыленный Волчок, держа под уздцы истомленного коня.

— Князь, прошлой ночью помер великий князь Владимир Святославич. Князь Святополк велел тебе немедля возвращаться.

Новость, словно палицей, оглушила Бориса, он стоял не двигаясь, прикрыв глаза, слезы сочились меж ресниц, сбегали по щекам.

— Когда? — спросил наконец тихо.

— Прошлой ночью, я уже сказал.

— Я спрашиваю, когда похороны?

— Ждут тебя, Борис Владимирович. Приедешь, будут хоронить, так сказал Святополк.

— Георгий, седлай коней.

Милостник побежал за конями. Артак подошел, сказал сочувственно:

— Крепись, Борис. Что делать? Когда наш отец умер, мы тоже плакали. Но потом привыкли без него. И ты привыкнешь.

Артак обернулся к гонцу:

— Твой конь утомлен, оставь его. Иди в загон выбери себе свежего.

— Спасибо, — отвечал Волчок. — Я друзей не предаю.

— Но твой же измучен.

— Ничего. Отдохнем и поедем шажком. Пусть князь торопится.

Борис отказался от завтрака, только выпил кумыса. Нанкуль со служанкой наложили им в переметные сумы пшенных лепешек и сушеного овечьего сыра.

— Спасибо, Нанкуль, — сказал Борис, ловя ногой стремя. — Не забывай меня.

— Я всегда помню, — отвечала девушка, опуская глаза.

Артак проводил их немного на коне, потом, простившись, повернул назад, наказав напоследок:

— Помни, Борис, у тебя есть родной дом в степи.

— Я помню, Артак, всегда помню.

Полк встретил князя уже готовым к отходу. Шатры были свернуты и увязаны в тороки, костры потушены.

— Горе-то какое, — вздохнул Усмошвец. — Кто бы мог подумать.

Борис промолчал, тысяцкий спросил осторожно:

— Кто вместо Владимира встанет? Ты?

— Почему я? Есть старший брат Святополк, это его место.

— Он в опале был, — пожал Ян плечами. — И я думал, что…

— Отец простил его. И давай, Ян, больше не будем говорить об этом.

Несмотря на печальное известие, полк возвращался домой если и не веселясь, то и не очень-то грустя. Оно и понятно, готовились к сече, где многие бы живота лишились, а возвращаются все живы-здоровы. Ну а что великий князь помер, так царствие ему небесное, ничего не скажешь, хороший был князь, добрый, дай Бог, чтоб и новый был не хуже. Вот Борис Владимирович, чем не великий? И умен, и добр, и от царского корня. За весь поход ни на кого даже голоса не повысил. И что еще важно, с печенегами мир может держать вечный, даже сказывают, уже и невесту там присмотрел. Дай Бог, дай Бог! Так думалось простым ратникам-киевлянам, так хотелось многим.

Но не мизинным вмешиваться в порядок престолонаследия, это княжеское семейное дело.

На ночевку на Русской поляне вставать не стали, сделали лишь остановку, чтобы дать передышку коням, напоить и накормить их. Ну и самим ратникам перехватить чего всухомятку. Даже шатров не ставили, костров не разводили. В ночь двинулись на Киев и уж утром вступали в город.

Князь Борис прямо от ворот направил коня к Десятинной церкви, где стоял гроб с телом великого князя. У церкви, несмотря на раннее время, толпился народ, и ночью не уходивший отсюда. При виде подъезжавшего юного князя толпа с новой силой начала выть и плакать. Передние пали на колени, протягивая руки к приближавшемуся Борису, словно прося и умоляя его о чем-то.

Он сошел с коня, передал повод Георгию и, склонив голову, пошел через расступавшуюся толпу к дверям церкви, кусая губы, чтобы не расплакаться.

Мраморный гроб стоял перед входом в алтарь, в головах его находился иерей и, раскрыв книгу, заунывно читал псалмы.

Борис присел возле гроба, пристально и неотрывно всматриваясь в лицо покойного. Оно было бледным, строгим и отрешенным. В белой как снег бороде и усах едва просматривались сжатые обескровленные губы.

Он хотел как можно подробнее разглядеть родные черты, запомнить их, запечатлеть в памяти, но подступавшие слезы размывали картину. Он отирал слезы рукавом, но они являлись вновь еще обильнее и горше.

И вдруг он ощутил на правом плече сочувственную руку, догадался: Святополк. С другой стороны гроба появилась вся в черном сестра Предслава, бледная, заплаканная.

— Выйдем, — тихо шепнул на ухо Борису Святополк.

Они вышли на улицу, и, увидя их, опять заголосила, заплакала толпа. Пришли в великокняжеский дворец, поднялись в светлицу отца.

— Когда будем хоронить? — спросил Борис.

— Как только съедутся братья. — отвечал Святополк, беря со стола сверток пергамента.

— За кем ты послал?

— Послал за Глебом, Станиславом. Святослав уже приехал, сменит у гроба Предславу.

— А еще за кем?

— Даже в Тмутаракань за Мстиславом отправил гонца, хотя вряд ли он приедет.

— Почему?

— Далеко ведь, у черта на куличках. Еще доберется ли до него мой гонец, ехать-то через печенегов.

— А к Ярославу?

— К Ярославу? — переспросил Святополк. — Стоит ли? Из-за него отец и разболелся. И потом, вот. Читай, — и подсунул Борису сверток пергамента.

— Что это?

— Это грамота из Новгорода от посадника Константина Добрынича отцу нашему. Она уже не застала его. Пришла на другой день после смерти. Читай, читай.

Борис развернул пергамент, грамота гласила:

«Великий князь Владимир Святославич! Прости, что не смог я удержать Ярослава от решения его пагубного отложиться от Киева. Видит Бог, я как мог старался отговорить его. Не получилось. Один из твоих ближних предупредил Ярослава, что готовишься наказать неслуха, и он уговорил вече собирать куны для найма варягов. И ему было собрано очень много кун, со всего города сбирали. И он отправился к королю Олафу за варягами. Берегись, Владимир Святославич. Ежели он приведет варягов — сидеть в Новгороде не станет, а поведет их на Киев. На тебя. И я ничем не смогу помочь. Он грозится сместить меня, потому что я сказал ему, что против тебя никогда не обнажу меча. А на нем уж бес верхом поехал, весь Новгород настроил против Киева. Молю Бога, чтобы он не допустил скреститься мечам сына и отца. Неужто он допустит это? Умоляю тебя, Владимир Святославич, помиритесь. Ну а ежели не можешь перешагнуть через обиду, точи меч.

Константин».

Борис закончил чтение, машинально начал сворачивать свиток.

— Ну как? — спросил Святополк.

— Плохо.

— Да куда уж плоше. Ярослав у варягов набирает войско против родного отца. И ежели приведет его, без дела сидеть не будет. Тут Константин прав.

— Считаешь, пойдет на Киев?

— А то на кого же? Он станет себе великий стол добывать.

— Но ты же старший, стол великий твой должен быть.

— Ты забываешь, Борис, что я не родной сын отцу. А из родных Ярослав старше, и он не преминет предъявить свои права, тем более ежели будет в союзе с королем варяжским.

— Мы можем печенегов в союз призвать.

— Печенегов? — усмехнулся Святополк. — Устоят ли они перед варягами? Сомневаюсь. Одна надежда на тестя моего, но его с императором мир не берет, никак не развяжутся.

— Так что же делать?

— Ну, перво-наперво, Борис, надо достойно проводить отца и справить добрую тризну по нем.

— Понравится ли сие митрополиту? Скажет, в язычество, мол, ворочаетесь.

— А мы его и спрашивать не станем, Борис. В язычестве, брат, не все плохо. Та же тризна ведь. Душа отца, глядя с неба, только радоваться будет, что по нем пир такой загудит. Ты же знаешь, как он любил пировать. Верно?

— Верно.

— Вот и порадуем его душеньку. А уж потом возьмемся мечи точить, как советует посадник. Даст Бог, хорошо наточим.

Киевский гонец, прискакав в Муром, не нашел там князя Глеба Владимировича.

— Где же он? — удивился киевлянин.

— Спроси Горясера.

Горясер встретил гонца вопросом:

— А зачем тебе Глеб?

— Умер великий князь Владимир Святославич, и князь Святополк, заступивший его место, зовет всех братьев в Киев отца хоронить.

— Ах, какое горе-то, — молвил лицемерно Горясер, в душе радуясь случившемуся. — А князь Глеб ныне на ловах на речке Именю.

— Дай мне провожатого, я скачу туда.

— Хорошо. Передохни да и коня подкорми пока. Будет тебе провожатый. Иди в трапезную.

Отправив киевлянина на отдых, Горясер позвал к себе своего работника Фильку:

— Поедешь с киевлянином провожатым до стоянки Глеба. Путь-то, надеюсь, не забыл?

— Не забыл.

— Доведешь гонца и тихонько передашь Торчину мою грамоту, он там поварничает.

— Знаю.

— Да смотри, чтоб никто не видел.

Горясер сел за грамоту, взял перо и, морща лоб, принялся сочинять. И уж написал половину и вдруг хлопнул себя по лбу ладонью:

— Как же я забыл! Торчин же не ведает грамоты.

— Ишь ты, — посочувствовал Филька.

— А ты ведаешь? — спросил Горясер слугу своего.

— Откуда, господин? — отвечал виновато Филька. — Слыхал я, в Киеве крещеных учат читать, а мы…

— Ладно, замолчи, «крещеный», — насмешливо оборвал Горясер Фильку и задумался: «Как же передать Торчину свой приказ, да так, чтоб никто, в том числе и Филька, не догадался, о чем идет речь? Как?»

— В общем так, скажешь Торчину, что как только Глеб поедет, пусть сообщит мне, каким путем он отправляется. И я выеду следом. И как только узрит он меня, пусть кончает. Понял?

— Понял. А чего кончает-то?

— Дурак. Службу кончает.

— Ага. Понятно.

— Что понятно? Повтори, как скажешь? Ну!

— Как князь тронется в путь, так пусть Торчин немедленно сообщит тебе, куда они поедут, а увидев тебя, кончает службу.

— Болван! — Горясер едва удержался, чтоб не дать Фильке оплеуху. — «Службу» не надо, пентюх. Пусть кончает, и все.

На лице Фильки отразилось мучительное раздумье, но все же он повторил машинально за хозяином:

— Пусть кончает, и все.

— Повтори все сызнова.

— Как князь тронется в путь, Торчин сообщает тебе, куда поедут, а увидев тебя, пусть кончает, и все.

Горясер поморщился, посопел, но согласился.

— Ладно. Скажешь так. Но чтоб обязательно сообщил с тобой путь. И говори с ним с глазу на глаз. Понял, чучело?

— Понял.

— Ступай. Выбери на конюшие доброго коня и возьми еще заводного.

— Заводного! — воскликнул, радостно Филька, едва не подпрыгнув от восторга, никогда не ездивший на добрых конях, да еще и с заводным. Можно я и заводного доброго возьму? А?

— Да и заводного бери доброго. Да не забудь оружие с собой взять, олух, а то попадешь косолапому на закусь.

Отправив с киевским гонцом своего провожатого, Горясер стал ждать вестей от Торчина и потихоньку готовить дружину. И уж дивился, что на Торге узнали о случившемся.

Волхв Драч Ступа вопил опять на всю площадь:

— Перун наказал вероотступника, братия, поразив его прямо в сердце на пороге храма. Нет более великого князя Владимира! Не-ет! Перун всех, забывших его, настигает своей десницей, ни один не уйдет от суда его!

«Откуда узнал старый волхв? — удивился Горясер прозорливости Ступы. — И ежели другим грозит Перуновой десницей, значит, будет нам удача».

Давно решили муромские вятшие люди ни под каким видом не изменять старой вере: «Довольно того, что мы платим Киеву дань, но вере нашей ради прихоти князя мы не изменим никогда». Так решено было на вече, и на этом надо было стоять.

Потому известие о смерти киевского князя, да еще от стрелы Перуна, взбодрило муромчан, еще более укрепило в старой вере и вселило светлую надежду вообще отложиться от Киева.

Наконец прискакал долгожданный Филька.

— Князь Глеб направился на Смоленск, — доложил он Горясеру.

— На Смоленск? — удивился тот. — Почему не на Киев?

— А я знаю? — пожал плечами Филька. — Мне он не говорил.

— Но Торчин же что-то сказал?

— Он сказал только: «Едем на Смоленск», и все. И послал меня в обрат.

— А ты передал ему мое веление?

— Передал.

— И что он ответил на мои слова?

— Он сказал: «Я все понял».

— Ну и на этом спасибо.

В тот же день Горясер собрал к себе вятших муромских людей, и те, узнав о новости, тоже удивились, спрашивая едва ли не хором:

— Почему на Смоленск? Почему не на Киев?

Стали думать-гадать, голов-то мудрых эвон сколько.

— Братия! — воскликнул Злывко. — Да он же пошел звать на нас братьев своих Станислава с Ярославом. Неужто не ясно?

— А пожалуй, и так, — согласились многие.

— Надо упредить их.

— Верно. Волхвы вон в грядущем всем им сулят от Перуна живота отнятие. А ведь они зря не болтают.

Наконец Горясер сказал:

— Помогите мне с дружиной, я побегу вслед Глебу и, ежели он и впрямь затеял зло на нас, призову на него Перуна.

Все понимали, что значит «призвать Перуна», особенно если у тебя на боку меч или засапожник за голенищем, но все равно были убеждены, что без воли громовержца и рука не поднимется, и не единый волос с головы не падет.

В дружину Горясеру набрали около сотни добрых молодцев и, вооружив, отправили в сторону Смоленска — догонять князя Глеба Владимировича. Дружинникам так и было сказано, что Глеб поехал поднимать на Муром братьев своих, мстить муромчанам за неприязнь к нему.

— Так что ж мы с ним делать будем? — допытывались любопытные у Горясера.

— Уговорим не серчать на нас, — отвечал, усмехаясь, казначей.

Приблизившись к Смоленску, муромчане не стали въезжать в него, не желая привлекать к себе внимания, а послали в город лазутчиков разузнать о Глебе: здесь ли он, приезжал ли?

— Ступайте на Торг, там все узнаете, — наказывал им Горясер.

Дружина притомилась — путь неблизкий — и рада была остановке. Сняли седла, спутали коней, пустили пастись. Стали варить себе кашу, за дорогу соскучились по горячему. Удалось и ночь, и другую переспать возле костров. Горясер уже начал беспокоиться, не похватали ли его лазутчиков в Смоленске.

Однако через двое суток явились посланные, сообщили:

— Князь Глеб был здесь днями и пересел со своими отроками с коней на барку, на которой и поплыл вниз, видимо к Киеву.

— А о смоленском князе Станиславе узнали что-нибудь?

— Князь Станислав еще раньше отплыл на Киев.

— Т-так. Хорошо. Седлайте коней, тушите костры.

Горясер с дружиной спешной хлынью направились к Днепру и, выехав к реке, поехали по берегу вниз, следуя всем извивам русла. И еще издали увидели широкоскулую барку, управляемую двумя потесями-веслами, укрепленными на корме и на носу.

Горясер остановил коня, собрал вокруг себя дружину и сказал:

— Сейчас они пристанут к берегу. Да, да. Я их попрошу — и пристанут. Окружить всех отроков, никого не трогать, но и оружия не давать вынуть.

— А ежели они сами?

— Вряд ли рискнут. Их мало. А с князем я буду сам говорить. Слышите? Сам.

Они быстро берегом нагнали плывущую барку. Горясер крикнул весело:

— Эге-гей! Глеб Владимирович, это я, Горясер. Здравствуйте! Пристаньте к берегу, разговор есть.

Князь, сидевший на плетенном из лозы кресле посреди барки, махнул рукой рулевым: правьте к берегу. Те заплюхали тяжелыми веслами, разворачивая барку к берегу. Она медленно приблизилась, ткнулась в затравяневший обрывчик.

— Ну что у тебя, Горясер? — спросил князь, ладонью прикрывая глаза от яркого солнца.

— Сейчас, сейчас, — отвечал Горясер, спрыгивая с коня и передавая повод одному из спутников.

За ним последовало около полусотни дружинников. И все, спешившись, спускались к барке, окружали ее.

Горясер нашел глазами Торчина, тот стоял на корме и внимательно следил за казначеем, видимо ожидая сигнала. И Горясер кивнул ему, прикрыв глаза: действуй.

Никто не видел, как сверкнул в воздухе летящий нож, но внезапно упал на палубу, обливаясь кровью, Глеб Владимирович. Нож вонзился ему в шею.

Все онемели от случившегося, еще не понимая, откуда прилетел засапожник, поразивший князя. Ни княжьи отроки, ни муромцы не ожидали этого.

А Торчин в несколько прыжков оказался около поверженного князя, бившегося на палубе, выхватил из его шеи нож и вонзил князю в сердце. Глеб затих.

Всех сковал ужас. А Горясер, указывая на Торчина, громко, почти истерично закричал:

— Взять его! Связать!

Дружинники кинулись на убийцу, заломили ему с остервенением руки.

— Но я же… я… — залепетал было Торчин.

— Заткните ему глотку. Тащите наверх.

И Торчину заткнули рот его же шапкой и связанного потащили на берег.

— Все на коней, — приказал Горясер.

Дружинники покарабкались вверх. Княжеские отроки все еще стояли в оцепенении. Горясер спросил:

— Как там князь?

К Глебу подбежал Моисей Угрин, склонился над ним, выпрямился, сказал дрогнувшим голосом:

— Князь мертв.

— Какая беда, — вздохнул Горясер. — Мы накажем убийцу, он заплатит нам своей головой.

И, повернувшись, направился вверх за своими дружинниками, в душе ликуя и гордясь содеянным: длань Перуна настигла еще одного властного киевлянина.

Нет, не врут волхвы, не врут.

В шатер князя Мстислава Владимировича явился дозорный воин.

— Князь, сюда с моря идут галеры.

— Сколько?

— Не менее десяти.

— Ну вот, — заговорил Сфенг. — Это адмирал Монго идет за нами. Все как и было договорено.

Князь и воевода вышли к берегу, там уже толпились дружинники, шумно переговариваясь между собой. Один из них спросил Мстислава:

— Так что, Мстислав Владимирович, на Херсонес морем пойдем?

— Морем, Варга, морем, так что твоя задница отдохнет от седла.

— Да и твоя тоже, князь.

— И моя, конечно.

Издали густые ряды весел, вздымавшиеся по бокам галер, казались прутиками. Вверх-вниз, вверх-вниз ходили столь дружно, что порой сливались, образуя у корабля, как бы крылья.

Галеры шли в кильватер одна за одной, так что если передняя уже приближалась к берегу и на ней можно было различать лица людей, то последняя едва-едва угадывалась в синеве окоема.

Вот уже с передней галеры слышны крики команды, щелчки кнута:

— Левая, табань! Правая, загребай!

Галера медленно разворачивалась кормой к берегу, а команды продолжались резкие, злые и с бранью:

— Третье правое, сволочи, чего, затянули?!

И следом свист кнута и щелчок.

— Десятое правое, не налазь, не налазь, весло вам в глотку!

И вот галера повернулась наконец кормой к берегу. И послышалась громкая команда:

— Все табаним! P-раз, д-ва… Дружно, скоты!

Судно двигалось к берегу, и, когда до него оставалось сотни две локтей, послышалась команда:

— С-суши весла-а!

Весла обоих бортов дружно взмыли вверх и там остановились на уровне бортов. Галера продолжала по инерции двигаться к берегу. Все медленнее, медленнее. И вот зашуршали под днищем камни, галера остановилась, не дойдя до берега несколько шагов.

— Весла на воду! — послышалась команда, и весла плюхнулись в воду, остались недвижимы. С кормы был сброшен трап, но до земли конец его не достал, ткнулся в воду шага за два-три до кромки берега.

Мстислав со Сфенгом стали по тропке, пробитой в скале, спускаться к воде. По трапу навстречу им сходил человек в синем кафтане с золотыми пуговицами и с черной повязкой на курчавой голове. С конца трапа он почти допрыгнул до земли. Подошел, спросил:

— Князь Мстислав?

— Да, это я, — отвечал князь, внимательно осматривая гостя.

— Монго, — представился тот. — Когда будет готова к погрузке твоя дружина?

— Хоть сейчас, — отвечал Мстислав. — Но я хочу от тебя, Монго, услышать условия нашего участия.

— Разве тебе не говорили?

— Говорили, но то все люди мизинные. Ты командуешь флотом, с тобой нам вместе давить восстание. Какова наша доля?

— Треть от штрафа, который будет наложен на город.

— А полон?

— Пленных до двух тысяч.

— Хорошо, но пленных выбираю я сам. — Мстислав усмехнулся. — Вам доверь, натолкаете стариков да старух полудохлых. А мне нужны молодые, сильные рабы.

— Получишь их, князь. Надо сначала город взять, полон поделить недолго.

— Возьмем, — твердо сказал Мстислав. — Отец его брал, а мы что, хуже? А после как мы назад доберемся?

— Можешь сушей уйти, князь. Я могу и галерами. Как скажешь.

— Сушей дольше?

— Конечно.

— А морем?

— Морем в два дня можно дойти, ежели, конечно, ветер будет попутный и можно будет паруса поставить. На одних веслах далеко не уйдешь. Гребцов и поить, и кормить приходится, да и спать им, канальям, надо давать.

— Так мы грузимся? — спросил Мстислав.

— Да, начинай, князь. Пока ты грузишься, гребцы пожрут, оправятся. Первую сотню можно по трапу, ну а там уж придется на лодках подвозить.

— Почему?

— Галера сядет на грунт, потом ее ничем не стянешь. Лодок-то у тебя, я вижу, эвон сколько по берегу.

Погрузка дружины заняла много времени. Другие галеры вообще не подходили к берегу, стали на якоря, и к ним пришлось возить воинов на лодиях. Грузились до темноты, еще и ночь прихватили.

Тронулись лишь на рассвете следующего дня. Князь Мстислав был на флагманской галере рядом с Монго.

— Весла на воду-у! — зычно крикнул капитан галеры, здоровенный краснорожий мужик. Весла данов были на воде, но команда давалась, чтоб призвать гребцов к вниманию.

— Пр-р-иготовились!

По этой команде весла дружно пошли вверх и вперед — и там, вверху, замерли. Несколько мгновений царила полная тишина, лишь слышался звук капель, опадавших с весел в воду.

— Пшли! — рявкнул капитан. Весла упали на воду, делая первый гребок. Еще несколько раз повторил он: — И р-раз… и два. — И все. Гребцы попали в ритм, галера отчалила от берега, все убыстряя и убыстряя ход.

Монго с Мстиславом стояли на носу корабля. Здесь хорошо ощущалась скорость галеры, бурлила вода, рассекаемая носом судна.

— Какая сейчас скорость? — полюбопытствовал Мстислав.

— Хорошая, — отвечал Монго. — Это скорость бегущего по земле человека.

Впереди носа, под водой, мчалось острое, как рыло дельфина, тело. Монго перехватил любопытный взгляд Мстислава, пояснил:

— Это таран, главное оружие против вражеского корабля. Мы с разгона бьем им в борт врага и пускаем его на дно.

— А из чего он сделан?

— Из крепкого дерева, на конце обшит бронзой. Входит как нож в масло.

— Да, — покачал головой Мстислав. — Хорошее оружие.

— Еще бы. Когда я несусь на полном ходу на врага, там некоторые слабаки уже за борт скачут.

— Интересно, очень интересно, — искренне признался Мстислав. — Ну хорошо, а если враг не тонет? Чем вы его бьете? Мечом?

— И не только, — отвечал Монго, открывая ящик, стоявший у борта.

Там лежали стеклянные шары с пеньковыми концами.

— Это бартаб, — сказал Монго, беря в руки один из шаров. — Вот видишь, князь, отверстия?

— Вижу.

— Вот через эти отверстия мы зажигаем в бартабе горючую смесь. Она вспыхивает, и мы бросаем бартаб на судно врага. Сразу же воспламеняется рангоут. А если бросить сразу несколько бартабов, судно противника превращается в настоящий костер. К тому же огонь бартабов водой не гасится.

— Я слышал об этом. Это греческий огонь называется?

— Совершенно верно, князь.

— Какой там состав? — поинтересовался Мстислав.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Монго. — Да если б и знал, не сказал.

— Почему?

— За это полагается смертная казнь: отсечение головы. А я своей пока не хочу лишаться, — усмехнулся адмирал.

Недалеко от них появился матрос с кнутом и, прорычав какое-то ругательство, ожег им гребца, сидевшего на первом правом весле.

— Я те покажу лодырничать, морда!

Князь заглянул на нижнюю палубу, увидел на весле трех человек, прикованных за ноги к скамье.

— Сколько всего гребцов? — спросил адмирала.

— А вот считай по каждому борту — четырнадцать весел, на каждом весле — по три человека.

— Ого! Это около девяноста гребцов.

— С запасными более ста будет.

— Еще есть запасные?

— А как же. Они же дохнут как мухи, галерники-то. Дохлого за борт, а на его место свежего сажаем. Непременно в походе запас должен быть не менее дюжины. Без запасных лучше и не выходить в море.

— А кто они? Гребцы-то?

— Пленные. Есть и свои, которые преступники. Убийцы там, насильники, воры. Так что жалеть их нечего. Заслужили галеру. Эй, — крикнул Монго матросу с кнутом. — Смотри, что-то на пятом весле сбиваются и взмах мал.

Матрос подскочил к пятому веслу и — р-раз, р-раз, р-раз! — всех троих перетянул кнутом.

— Сволочи ленивые!

Видя любопытство князя, Монго продолжал рассказывать:

— Это еще не самые большие галеры, князь. Всего-то с полсотни шагов в длину и около шести в ширину. В Константинополе есть и в два и в три раза больше.

— И весел столько же?

— Нет. Что ты? Здесь вот у нас один ярус весел, а есть галеры с двумя, тремя ярусами весел. Галеры, где два яруса, называются биремы, а три — триремы. Была у императоров и квартрирема, в ней было четыре яруса, да в прошлом году сгорела. Хотят новую строить. Так что пленным и преступникам на море всегда дело найдётся. Хлеб здесь недаром едят.

Когда по правому борту показался на тавридском берегу город, Монго сказал:

— Пантикапей. Когда-то был столицей Боспорского царства, богатющий был город. Но лет шестьсот тому налетели гунны, город разорили, народ перебили. С тех пор он захирел, едва дышит.

— Да нет, — отозвался Мстислав, — мои люди туда часто на лодиях плавают, вино привозят, фрукты. Сказывают, торг неплохой там.

Едва миновали Пантикапей, начался ветер, который, постепенно усиливался.

— Ну слава Богу, — молвил Монго. — Сейчас побежим с парусом, — И крикнул: — Капитан, ставь парус!

— Есть парус! — закричал краснорожий, и тут же забегали матросы, полезли на мачту, на длинную рею, распускать парус. Парус был большой, треугольный — косой, как назвал его адмирал. Он быстро наполнился ветром, и галера прибавила ходу. Когда ветер усилился еще и парус стал упругим, как лук, раздалась команда капитана:

— Суши весла.

И сразу весла поднялись и легли вдоль борта, словно большая птица сложила крылья.

— Ну вот бездельникам передых, — сказал Монго и весело взглянул на Мстислава. — Твое счастье, князь, можем завтра к вечеру у места быть.

— Мне всегда счастье, — засмеялся Мстислав, — Ежели еще дашь мне с десяток этих твоих шариков, как их?

— Бартабы.

— Вот-вот, ежели дашь мне их с десяток, я ночью же возьму на щит Херсонес.

— Тебе я не имею права их давать.

— Вот те раз, адмирал, а на кой черт тогда они?

— Нет, я тебе не отказываю, Мстислав. Я тебе дам своих метателей вместе с катапультами. Ты им скажешь, куда бросать, они и бросят.

— Как помогать, так Мстислав свой, а как оружие ему дать — так чужак.

— Не обижайся, князь. Я не могу. Я ж тебе объяснил.

— Ладно, ладно, Монго. Я и без вашего огня управлюсь. Поберегу твою голову.

Как и говорил адмирал Монго, к Херсонесу приплыли через два дня — вечером второго. Помог и ветер, и гребцы, которым не очень-то давали отдыхать.

Дружины сошли на берег, шатры разбивать не стали, поставили только княжеский, но и тот оставался пустым, князь Мстислав лег у самого моря, подстелив под бок касожскую бурку.

Чуть свет князь поднялся и отправился осматривать крепостные стены, захватив с собой Сфенга и Яна.

— Для начала сделаем, как и отец мой, — сказал Мстислав, — переймем им воду.

И послал к водотоку своих людей с кирками и лопатами.

— Они уже научены, — отвечал Монго, — вода у них есть, запаслись.

— Ничего, ничего, пусть думают, что мы приступаем к осаде. К долгой осаде. А мы сегодня ночью… Впрочем, я должен осмотреть всю крепость. Потом принеси мне чертеж города, адмирал.

— Хорошо, — отвечал Монго. — Чертеж есть.

Мстислав добросовестно обошел город, в него кое-где стреляли со стен из луков, кричали что-то оскорбительное. Он приветливо махал горожанам рукой, бормоча под нос:

— До встречи, голуби, до скорой встречи.

Воротившись уже после обеда с осмотра крепости, Мстислав перекусил изжаренным ему на копье куском мяса и позвал в шатер к себе Монта с Яном.

Мстислав приказал своим гридням отодвинуть всех от шатра не менее чем на сто шагов, чтобы ни до чьих ушей не дошло, что будет говориться в княжеском шатре…

Мстиславовы гридни быстро исполнили его приказ, и вскоре вокруг шатра было пусто и тихо.

— Адмирал, у тебя чертеж Херсонеса. Давай его, — сказал князь.

Монго развернул пергамент, расправил сгибы.

— Т-так. — Мстислав стал рассматривать чертеж. — Это что? — ткнул пальцем в кружок с крестиком.

— Это базилика[112].

— Понятно. Да их тут, вижу, много, базилик-то.

— И народу немало в городе.

— А в какой моего отца крестили?

— Вот в этой, — ткнул пальцем Монго.

— А купель та цела?

— А куда ей деться.

— Ну что ж, даст Бог, завтра умоюсь в этой купели.

Монго хмыкнул, качнул головой с укоризной. Князь сделал вид, что не заметил укора.

— Вот в эти ворота мы и войдем. — Мстислав указал на ворота, самые близкие к базилике, в которой был крещен когда-то князь Владимир Святославич.

— Войдем? — с усмешкой переспросил Монго. — Кто ж их нам откроет?

— Сами, — отвечал твердо Мстислав. — Я их отворю.

Взглянув на воеводу и адмирала, князь понизил голос и продолжал:

— Только прошу беспрекословно исполнять мои приказы. Беспрекословно, — подчеркнул Мстислав и взглянул строго на адмирала.

У Монго от этого взгляда истаяла насмешливая улыбка, таившаяся в уголках губ.

— Сколько ты сможешь, адмирал, выставить перед этими воротами катапульт? Три, четыре, пять?

— Да хоть десять.

— Лады. Сейчас же ставь их на эту линию. У каждой катапульты должно быть не менее двух этих ваших бартабов. Теперь ты, Сфенг, сей же час отряди людишек вязать узлы на веревках. Каждая веревка должна иметь не менее сотни локтей длины, а на конце иметь котву[113]. Сверните веревку в бухту, положите в таком виде у каждой катапульты, а котву оставьте наверху.

— Но где я возьму веревки, котвы?

— Монго, у тебя на галерах должно быть много этого добра.

— Есть. Но…

— Что «но»? Вели снять такелажные, коли будут коротки, мы их свяжем. Котвы тоже небось найдутся?

— Котвы есть, — отвечал Монго.

— Теперь внимательно слушайте, как будем действовать. Все это должно быть готово к ночи. Как только станет темно, твои катапульты, Монго, должны закинуть в город горящие бартабы. Произведут два выстрела огнем, а ежели три, еще лучше. Но чтоб все разом. Понял?

— Понял, князь.

— Вспыхнувший за стенами пожар отвлечет людишек на его тушение. Следующий выстрел, адмирал, твои катапульты делают котвами, чтобы они зацепились крючьями за стены и за что там придется. Сразу после выстрелов котвами, слышь, Сфенг, вступают лучники. Отбери самых метких. Собери для них все колчаны, все стрелы, чтобы на стене никто не смел головы поднять.

— Но будет же темно. Ночь, — заметил Сфенг.

— Верно. Но ты забыл, что в городе от бартабов будут пожары, они осветят верх стены и бойницы. Стреляйте по бойницам. Стреляйте, повторяю, густо. Не ждите, когда в бойнице кто-то высунется. Тут уж я со своими воинами кинусь к стене, и по веревкам мы вскарабкаемся на стену. Потом пробиваемся к воротам и открываем их. Ты, Сфенг, должен точно засечь, когда мы очутимся на стене, и мигом прекратить стрельбу, чтоб не перебить своих. Понял? Наставь лучников строго: бить только по бойницам и после сигнала трубы уж больше не стрелять. Трубача держи под рукой. Я открываю ворота, а там в дело вступают меченосцы во главе с Яном. Ян, убивать только сопротивляющихся, кто сдается в плен, того не трогать, это уже наша добыча.

— Но ведь будет ночь, как различишь, где свои, а где чужие? — спросил Ян.

— Начнется стрельба, тут же все приготовившиеся к нападению повяжут головы убрусами, так будет в бою отличен свой. И чтоб нам не путаться, твои, Монго, не вмешиваются.

— Хорошо, — сказал адмирал столь поспешно, что было ясно, ему это по душе — не участвовать в бою.

Казалось, все предусмотрели на совете, все распределили, кому где быть, что и когда делать. Забыли только об одном участнике — о Херсонесе, а точнее, о его защитниках.

Едва приступили к выгрузке с галеры катапульт, как из города прилетели одна за другой горящие бартабы. Одна из них рассыпалась на берегу и обожгла лишь нескольких воинов, но вторая угодила прямо на верхнюю палубу адмиральской галеры и подожгла ее.

В одно мгновение галера превратилась в огромный костер. Матросы прыгали в море. Но гребцы, прикованные к скамьям, так там и остались. Поднялся почти звериный крик и вой заживо горевших людей. Но вскоре и он оборвался. Из воды вылезли на берег спасшиеся матросы. К пылающей галере и близко нельзя было подойти, таким от нее несло жаром.

К Монго подошел капитан галеры с обгорелой бородой, обожженным носом, молвил хрипло:

— И кто ж я теперь?

— Болван, — сказал Монго, — оставался бы с гребцами. Твиндек[114] успел открыть?

— Какое там. Я был на корме, откуда спускали катапульты. Палуба сразу вся огнем взялась.

— Значит, и там все сгорели?

— Выходит, так.

— Ну вот, — повернулся Монго к Мстиславу. — Более ста гребцов как корова языком слизнула. Вот и в сражении так же. Как галера начинает тонуть, о гребцах ни одна собака не вспомнит. Ну ладно, которые на веслах, они прикованы, с ними некогда возиться, но те, что в твиндеке взаперти сидят, их же можно выпустить. Так и про них забывают.

— Что уж о гребцах сокрушаться, — вздохнул красномордый. — Судно жалко, только что построенное, одно лето и ходило.

Однако потеря галеры явилась для осаждающих хорошим уроком. Теперь для выгрузки другие галеры подходили к берегу за мысом, где их почти не было видно из города и где они были недосягаемы для крепостных катапульт.

Пришлось отменить и дневную передвижку метательных машин, потому как из крепости начинали сразу усиленно обстреливать машину камнями и бартабами. И сжигали машину или разбивали.

Сожгли и шатер княжеский, что почему-то развеселило Мстислава. Глядя на смеющегося князя, Сфенг удивленно спросил:

— Ты чего, Мстислав Владимирович?

— Нет, ты представь себе, воевода, если б бартаба прилетела туда, когда мы там совещались. А? Ха-ха-ха. Хорош бы шашлык из нас получился.

— Но что ж тут смешного?

— Не знаю, Сфенг, не знаю… Но как представлю нас поджаренными, не могу удержаться от смеха.

Днем пришлось ограничиться лишь перестрелкой из луков да обоюдной перебранкой.

— Оно, может, и к лучшему, — сказал Монго, разрывая зубами кусок плохо прожаренного мяса.

— Что к лучшему? Что галеру сожгли? — спросил Сфенг, обгладывая кость.

— Нет. Что нам они не дали днем вести подготовку к нападению. Если б мы стали все делать у них на глазах, они бы мигом смекнули, для чего это. А теперь будем устанавливать машины в темноте, начнем дело ночью, когда на стенах останутся лишь сторожа.

— Но днем надо всем определить их место и действия ночью, чтоб не было потом суеты и путаницы, — заметая Мстислав, высасывая мозг из вареной кости.

Так и порешили. И сразу после обеда разошлись каждый готовить свою часть грядущего штурма. Монго — распределять воинов и матросов к каждой катапульте и объяснять, куда нести, где устанавливать, чем заряжать и по какому сигналу стрелять.

Сфенг — проследить за вязкой узлов на веревках и креплением котв на их концы, а кроме того, определить лучших лучников и собрать для них как можно больше стрел, назначить каждому его место, чтоб ночью не было толкотни и, Боже сохрани, разговоров.

Мстислав стал отбирать охотников идти на стену, объяснять им, что они должны делать. В его дружине, кроме русских, пришедших с ним ранее из Киева, были хазары, угры, касоги, в большинстве своем когда-то плененные, но ставшие не рабами, а дружинниками князя, получавшие от него содержание. Мстислав ценил воинов по мастерству, помня всех поименно и хорошо зная, кто на что способен.

Для взятия высокой стены конечно же лучше всего подойдут касоги, привыкшие с детства лазать по горам и скалам, гибкие, как кошки, смелые, как львы. И, что не менее важно, носившие черные кафтаны, что в ночное время делало их почти невидимыми.

— Ну что, братцы, — сказал Мстислав, собрав их возле себя. — Наше дело простое — забраться на стену и открыть ворота нашей дружине. Поэтому все лишнее снять — кольчужки, бахтерцы и даже мечи. У каждого только кинжал, им и действовать. Я тоже пойду с вами.

— Зачем, князь, тебе рисковать? — возразил Георг. — Мы все сделаем, как велишь.

— Дорогой Георг, — усмехнулся Мстислав, — я хочу сам видеть, как вы будете действовать. И потом, когда ты видел меня за вашими спинами?

В последних словах князя касогу послышался упрек.

— Прости, Мстислав Владимирович, я не хотел обидеть тебя.

— Сразу договоримся, братцы, так. Ни единого звука, если даже кого-то сбросят со стены. Падай, как камень, молча. Кому суждено погибнуть, пусть знает, семья его получит все его содержание вперед на два года, а отсюда не менее десяти рабов. Сегодня ночью мы должны взять Херсонес на щит, да поможет нам Пресвятая Богородица.

Воинов, которым определено было первым ворваться в город, возглавить должен был Ян Усмошвец.

— Ну, не мне тебя учить, Ян, — сказал Мстислав, с удовольствием охлопывая богатырские плечи Усмошвеца — Безоружных не трогайте. Ладно?

— Это само собой, — отвечал Ян, — мы, чай, не волки.

С наступлением темноты все пришло в движение, а чтобы отвлечь внимание сторожей на стене, было пущено в город несколько горящих бартаб, которые, разбившись, вызвали несколько очагов пожаров. Причем пущены бартабы были совсем с другой стороны города, чтобы создать у осажденных ложное представление о направлении готовящегося удара.

Ворота, через которые предполагали ворваться в город, у осажденных не были главными, и, естественно, им херсонесцы не уделяли внимания.

Они были, выбраны Мстиславом случайно, по причине близости их к базилике, в которой когда-то крестили его отца, великого князя Владимира Святославича.

К полуночи установили наконец напротив ворот десять катапульт, все, что удалось наскрести с уцелевших галер и что осталось после дневных обстрелов. Монго, разбив своих воинов на десятки, приказал им ходить вокруг города, не шумя умышленно, но и особо не таясь, полагая этим отвлечь внимание осажденных.

Главная часть метательной машины представляла собой что-то вроде гигантской деревянной ложки или курительной трубки. При обычном, «не боевом», положении эта «ложка» стояла вертикально, упираясь в верхнее поперечное бревно катапульты. Для производства выстрела «ложку» два-три воина отводили назад и вниз, при этом нижняя часть рычага скручивала внизу жилы, когда «ложка» ложилась горизонтально, внизу ее удерживал в таком положений спусковой рычаг. И тогда в «хлебалку» ложки укладывали камень или даже несколько камней. Для производства выстрела воин дергал спусковой рычаг на себя, и ложка под действием раскручивавшихся жил устремлялась вверх до поперечины, ударившись о которую резко бросала вперед камень или то, что было положено в «хлебалку».

Между катапультами встали отобранные Мстиславом касоги, имевшие на поясах своих лишь кинжалы, Меж ними в таком же черном кафтане был и сам князь, ничем не отличаясь от своих воинов.

Сразу за катапультами выстроились лучники, каждый имел на себе по два-три колчана со стрелами. За лучниками стояли воины Яна Усмошвеца, вооруженные до зубов: каждый имел при себе по белому убрусу.

Трубач находился при Сфенге, ему было приказано трубить лишь по команде воеводы.

Воин, посланный к далекому костру, воротился с десятью тлеющими концами пеньковых веревок, разнес их по катапультам. И вот заскрипели взводимые катапульты, в каждую «ложку» были положены бартабы и зажжены от тлеющих концов. Бартабы вспыхивали, с шипением извергая огонь. И тут же, немедленно, производился выстрел. Еще первые горящие бартабы летели в город, а уж катапульты взводились вновь и вновь стреляли горящими бартабами. За городской стеной вздымалось пламя, а катапульты взводились уже в третий раз, но в расположенные «ложки» их вкладывались железные зубастые котвы. Со свистом устремились котвы на стену, и, как кольца змей, развертывались бухты веревок. В крепостные бойницы со свистом влетали стрелы лучников, поражая смельчаков; рискнувших выглянуть из них, заставляя остальных распластываться на полу заборол.

Мстислав первым кинулся к стене, за ним неслышно, почти по-кошачьи, последовали касоги. У некоторых из них были свои тонкие волосяные веревки с крючьми, которые они рассчитывали забросить на стену, если у греков что-то не получится.

Сфенг, напрягая зрение, следил за Мстиславом, за спиной которого болтался светлый башлык, надетый для быстрого распознавания. Вот это пятнышко башлыка поползло стремительно вверх по стене, вот оно почти у бойницы, резко выделившейся на фоне пылавшего в городе огня. Сфенг бьет трубача по плечу, и тот дает короткий сигнал: «Ту!» И все.

Сразу прекращается свист стрел и басовитый звон спускаемых луков. Лучники отходят за катапульты, освобождая проходы между ними приготовившимся к броску воинам Яна.

Никто не видит, что происходит на стене, но все догадываются, что касоги уже там, они пробиваются к воротам и что вот-вот…

Ворота громко заскрипели, завизжали, как поросята, не смазанными давно петлями. Дружинники Яна устремились вперед, на головах белели убрусы.

Бой в горящем городе шел всю ночь, до самого рассвета. А когда рассвело, то он сжался к центру, к магистрату. Там в высоком каменном здании забаррикадировались последние защитники города во главе со своим архонтом.

К магистрату притащили две катапульты, зарядили их бартабами. Сам Монго, подойдя к каменным ступеням, ведущим в здание магистрата, громко произнес:

— Георгий Дзулос! Я предлагаю всем, кто находится с тобой в магистрате, сложить оружие и сдаться. В противном случае вы все будете сожжены бартабами. Выбирайте. При счете «двадцать» мы стреляем в вас бартабами.

Адмирал обернулся к матросу, стоявшему рядом, приказал:

— Считай, Михаил, да чтоб слышали они.

И тот начал громко, размеренно, без спешки:

— P-раз… Два… Три… Четыре… Пять…

Когда он досчитал до десяти, из магистрата закричали:

— Условия! На каких условиях?

Матрос перестал считать, Монго отвечал:

— Всем жизнь. Дзулосу — суд императора.

Все понимали, что «суд императора» означал смерть, чаще мучительную.

— Продолжай счет, — кивнул адмирал матросу.

— Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать…

При счете «девятнадцать» из магистрата вышел высокий, статный мужчина в блестящих посеребренных латах и оттуда, сверху, швырнул меч к ногам победителей.

Монго побледнел, Мстислав шагнул, поднял меч, сказал с укоризной:

— Так с другом не прощаются.

Монго, конечно, узнал архонта, однако спросил громко:

— Георгий Дзулос, это ты?

— Да, я, — отвечал тот.

— Ты арестован.

Следом за архонтом стали выходить воины, бросая оружие на камни крыльца. Мстислав с восхищением смотрел на них, все были рослые, крепкие, на лицах — ни тени страха.

Мстислав подошел к адмиралу, сказал твердо:

— Монго, их я забираю себе.

— Всех?

— Всех. И даже раненых.

— Ну что ж, бери в счет полона. Рабы будут крепкие.

— Воины, Монго, воины, самые дорогие для меня люди, — отвечал почти весело Мстислав, отирая рукавом подсохшую на лбу кровь, смешавшуюся с копотью.

До подвига Мстиславова, который прославил его имя на века, оставалось шесть лет. Именно столько было отпущено еще жить касожскому князю Редеде, рискнувшему схватиться в единоборстве с тмутараканским князем Мстиславом Владимировичем, достойным наследником деда своего Святослава.

Внизу, в фиорде, у самой воды, мельтеша, надрывно кричали чайки. По ступеням, вырубленным в скале, король Олаф спускался к берегу вместе со своим высоким гостем новгородским князем Ярославом. В отличие от гостя король был толст, и расшитая мехом белая овчинная безрукавка на нем, казалось, трещала по швам. Ярослав, одетый в кафтан, уже раскаивался, что отказался от такой же меховой безрукавки, когда они собирались идти к морю. Что ни говори, Ледовитый океан и летом дышал холодом.

— Конечно, — продолжал король давно начатый разговор. — Оно нехорошо поднимать меч на отца, не по-христиански.

— А я и не поднимаю. Он поднимает, а мне как-то надо защищаться. Ежели будет грех, то на нем.

— Ну. Бог разберется, чей грех тяжелее. А с воинами я тебе помогу. Куда деться, ты теперь, чай, мой зять, почти что сын. Ингигерду не очень-то балуй, женщина должна знать свое место.

Ярослав поморщился, и Олаф понял, что князь не хочет говорить о подобных, само собой разумеющихся, мелочах.

— Мой предшественник, кстати тоже Олаф, воспитывался в Новгороде, он и этот город заложил в девятьсот девяносто шестом году. Так что, считай, моему Дронтгейму почти двадцать лет. Пожалуй, самая молодая столица в Европе, и через основателя она родня твоему Новгороду. А?

— Пожалуй, — согласился Ярослав.

— А стало быть, мы и выручать друг друга должны. Верно?

— Верно, — согласился князь.

— Я тебе дам самых лучших, самых искусных мужей моих. Помнишь Эймундра Ринговича, он на свадьбе сидел рядом со мной?

— Помню.

— Он и в Дании воевал, и в Англии, лучшего командира дружины тебе не найти. Опытен и удачлив. Ему ты можешь доверять самые опасные и трудные дела. Исполнит точно и почти без потерь.

«Еще бы не исполнить, — думал Ярослав, — такие куны получать будет. За пять гривен в месяц я бы и сам чьи-нибудь приказы поисполнял».

Они спустились к воде, к причалу, у которого стояла зачаленная одномачтовая шняка[115], и четыре рыбака выгружали с нее на берег рыбу. Нахальные чайки реяли над ними, едва не сбивая им шапки, и прямо из корзины выхватывали рыбины.

Рыбаки дружно приветствовали короля, а он запросто спросил тащившего корзину:

— Ну, как твоя жена, Прастен?

— Выздоровела, государь, — отвечал тот с готовностью.

— Ну и слава Богу. Я ж тебе говорил, попои жиром и все пройдет.

Король пошел с князем дальше по берегу у самой воды, глядя на выход в море, говорил:

— Вот так ежели пойти из фиорда и, выйдя в море, повернуть на запад, а потом двигаться вдоль берега, то при хорошем ветре можно за пять дней или за неделю добраться до Англии.

— Ты бывал там?

— А как же. Воевал с Кнутом Великим. Ты видел этого отрока, ну, который на кантеле[116] играл?

— Видел.

— Так вот, это Свенд — сын Канута Великого. Он прислал его ко мне на воспитание. Женился на Эмме, вдове английского короля Этельреда Неразумного. Ну и прислал мальчишку ко мне, пусть, говорит, подальше от мачехи растет, меньше обижен будет. Оно и верно, отрок вдали от матери мужественнее вырастает.

— Ну это ежели от родной, — сказал Ярослав, пытаясь догадаться, с чего это король вдруг на детей перешел. И понял тут же со следующей фразы своего толстого собеседника.

— Вот и сына своего Иакова я хочу оторвать от материнского гнезда.

«Ясно. Сейчас мне его станет навязывать», — угадал князь.

— Парень он не трусливый, но, наверное, в дружину рядовым его не следует определять. Командовать рано. Зелен. Может, найдется у тебя городок невеликий для него?

— Надо подумать, — сказал Ярослав, всячески стараясь скрыть свое неудовольствие от столь наглого предложения.

«Вместо того чтоб мне что-то дать за дочкой, он выпрашивает город своему мальчишке. Ну и ну!»

— Подумай, подумай, князь, — говорил Олаф, пиная ногами в море камешки. — Разве тебе худо будет иметь еще одну дружину по соседству?

«Не на Ладогу ли он целит?»

Видно, думать так не надо было, потому что король тут же и брякнул, наверно подслушав мысли зятя:

— Ему б Ладога вполне подошла.

Нет, если Ярослав Владимирович считал, что занят здесь наиважнейшим делом — набором варяжской дружины, с которой не страшно будет встретить киевские полки, то и новоявленный родственничек, король Олаф, не терял времени зря. Даже на прогулке умудрился вымозжить своему балбесу Иакову город на Руси.

А что делать? Не откажешь. От него, от тестя, зависит и состав будущей дружины, да и о грядущем думать надо. Положа руку на сердце, Ярослав всерьез боится отца, хотя и скрывает это от окружающих. Не зря же к варягам за помощью прибежал. И даже теперь, когда уже поднабрал немало сорвиголов, которым сам дьявол не страшен, в глубине души червячок точит: а ну как раздолбает мою дружину отец? А это он умеет. Сколько ни вспоминает Ярослав жизнь отца, так и не может вспомнить ни одного его поражения на рати. Что уж там говорить про каких-то хорватов или радимичей, когда византийский Херсонес в свое время расчихвостил. И уж ежели теперь, не дай Бог, расколошматит сына Ярослава, так хоть бежать будет ему куда. К тестенечку под крылышко, к драгоценному королю Олафу в его вшивый Дронтгейм.

И ведь этот Олаф Толстый — старый хрен — хорошо понимает положение зятя, что с него сейчас можно все тянуть. Отдаст, никуда не денется. Вот так почти шутя, прогуливаясь, выпросил Ладогу для сынишки.

Именно здесь, в Дронтгейме, и застала Ярослава весть о смерти Владимира Святославича. Прискакал из Новгорода течец, посланный посадником. Грамота была короткой: «Умер великий князь, на киевском столе отныне Святополк». И все. Хоть бы одно словцо: рад — не рад этому? Как это встречено новгородцами? Что думают вятшие? Собирается ли новоявленный великий князь идти на Новгород?

«Ай, Константин Добрынич, — думает недобро Ярослав. — Припомню я тебе это, припомню».

— Царствие ему небесное, — крестится Ярослав, отбрасывая грамоту посадника. — Ну, что там? — спрашивает течца.

— Где?

— Где, где, — передразнивает князь. — В Новгороде, дурак!

— Да ничего, — мнется течец.

— Как это «ничего»? Великий князь умер, а ему «ничего». Что хоть говорят в Новгороде-то?

— Да некие говорят, что-де Киев-то за тобой должон быть, Ярослав Владимирович. Что-де ты законный наследник.

— Все так говорят?

— Не все, князь. Некоторые бают, что-де со Святополком можно миром все решить. Договориться, мол, можно без усобиц.

Ярослав не знает, радоваться ему или огорчаться от вести такой. Умер какой-никакой, а отец все же, надо бы и опечалиться хотя бы для виду. А с другой стороны, и радоваться бы, как-никак угроза миновала. Миновала ли?

Но опять же обидно — на великом столе Святополк. С какой стати? Какие права у него на Киев? Владимир-то кому родной отец? Ярославу. Так при чем же этот Святополк? Не мог же отец, помирая, ему стол отказать. Не мог. Ежели и отказал, то скорее Борису, как багрянородному. Хотя, конечно, по старшинству киевский стол Ярославов должен быть.

Ну и что ж, что отец серчал на него? Мало ли чего в семье не бывает? Как ссорятся, так и мирятся. Свои, чай.

Явился король с сочувствиями. Говорил долго, проникновенно, утешительно. Ярослав пытался хоть слезинку из себя выдавить. Не получалось. Ну никак. Хоть слюной мажь под глазами. Вот печаль на лице — это вроде получалось.

И в искренность Олафа тоже не верилось. Говорит о горе, а сам, поди, в душе-то радуется: мол, зятек в Киеве сядет, глядишь, еще какой городишко уступит. Наконец насочувствовался, к делу прибился:

— Что теперь с дружиной будешь делать?

— Дружине дело найдется, — отвечал твердо Ярослав уже без тени тайного страха. Владимира боялся, а Святополка— тьфу, плюнуть да растереть. Нет, так просто этому медведю туровскому он великокняжеского стола не уступит. Так прямо и сказал Олафу:

— Будем Киев доставать.

И заметил, как в глазах короля блеснул хищный огонек. Подумалось: «Не радуйся, толстопузый, не про твою честь».

Воевода Сфенг с Яном и невеликой дружиной вернулись из Херсонеса с хорошей добычей. Правда, потеряли одиннадцать человек, да раненых было несколько, в том числе и Ян Усмошвец. Руку копьем уязвили богатырю. Зато каждый привез с собой по пятьдесят гривен, не считая паволок и сосудов серебряных.

По случаю возвращения победителей великий князь Святополк Ярополчич устроил пир во дворе с музыкой, песнями и пляской. Говорил на нем Сфенгу:

— Это хорошо, что помогли мы императору. Союз с Византией очень полезен Киеву.

— И не только Киеву, князь. Вот и Тмутаракань ныне отличилась. Считай, Херсонес Мстислав и взял. Греки месяца два с крепостью нянчились, а Мстислав прибыл под стены, одну ночь переночевал, днем присмотрелся, а уж в следующую ночь на щит взял. Славный воин, славный:

— Говорят, на деда похож?

— Не знаю, как по внешности, я ж Святослава не видел, но по боевитости, наверно, в деда. И с дружиной в великой приязни и любви живет.

— И по внешности тоже, это еще князь Владимир говорил о нём: вылитый дед. А мы тут без вас схоронили князя Глеба Владимировича. Положили в Вышгороде в храме Святого Василия. Сильно Борис по нем плакал, убивался. Они ж росли вместе.

— А кто убил Глеба?

— Какой-то Торчин, повар его. Но я думаю, не сам он на то решился. Подучили. Милостник Глеба Моисей, который привез Глеба, сказывал, что муромцы шибко на них злились за кресты их. Волхвы народ натравливали, подзуживали.

— А где Борис? Что-то его не видно.

— Борис, брат, за невестой уехал к печенегам. Наверное, свадьбу играет там.

— На печенежке вздумал жениться? — удивился Сфенг.

— А что? Ежели полюбил, зачем откладывать? И потом, родство со степняками лишь на пользу Руси. У меня вон жена полячка, и посему я не опасаюсь нападения с запада. А возьми того же Владимира, царство ему небесное, как только женился на византийской царевне, так и мир меж Царьградом и Киевом установился. И доси стоит. А ведь пред тем какие рати-то кровавые были, вспомни-ка потасовки Святослава с Цимисхием. Так что породнение, Сфенг, лучший залог мира.

— Породнение, может, и залог, но родство не всегда.

— Как то есть?

— Да вон возьми хотя бы Владимира с Ярославом, отец и сын, уж куда родней, а едва не сцепились.

— Тут, пожалуй, ты прав, — вздохнул Святополк — С Ярославом у нас тишины не будет. Говорят, варягов набирает, не для пиров же.

Вскоре приехал в Киев князь Борис с молодой женой Нанкуль в сопровождении полусотни ее родственников. Прежде чем начать свадебный пир, решили обвенчать молодых, а до венчанья была крещена юная печенежка и наречена христианским именем Анна. Об этом попросил митрополита сам Борис: «Чтобы в память о маме».

Однако первое имя настолько прикипает к человеку, что никаким крестом его не отдерешь. В обращении молодая княгиня так и осталась навсегда Нанкуль. И никто никогда не вспоминал, что она Анна, даже сам муж. Что уж говорить о юной печенежке, если и покойного великого князя никогда не называли по крещеному имени — Василий, но лишь по первому Владимир Святославич.

После свадебного пира, на котором был определен князю Борису новый удел Владимир-Волынский, чтобы был он поближе к Киеву и печенежской степи, молодые временно поселились в великокняжеском дворце. Решено было, что во Владимир сначала Борис съездит один с милостниками, осмотрится там, подготовит дворец, а потом увезет туда и молодую жену.

После отъезда Бориса вдруг закапризничала великая княгиня Ядвига Болеславовна, ей показалось зазорным жить под одной крышей со «степной дикаркой», Недавней заточнице вдруг оказался тесным целый дворец.

— Какая же я великая княгиня, коли должна жить в одних хоромах с этой черномазой? — зудела Ядвига своему мужу. — Она, как коза, носится по переходам и на днях едва не сбила меня с ног на крыльце.

Святополк понял, что со спесивой женой не будет мира и в собственном доме, и стал искать в Киеве дом, приличествующий молодой княгине. Такой нашелся у боярина Коснячки, двор которого был недалеко от митрополичьего двора. Небольшой, но новенький терем с петушком на коньке. Его построил Коснячка для сына на случай женитьбы, чтобы, и женившись, тот оставался подле отца.

— Только на время, — оправдывался Святополк. — Вернется Борис и уедет со своей женой на Волынь.

— Господи, Святополк Ярополчич, о чем ты говоришь, — успокаивал Коснячка. — Да для меня великая честь уступить терем князю Борису хошь на пять лет. Моему балбесу до женитьбы еще пыхтеть и пыхтеть.

Однако великий князь не захотел одалживаться у боярина, уплатив ему двадцать гривен за наем терема. Коснячка для приличия один раз отнекнулся, но во второй раз не осмелился, куны взял. Двадцать гривен с неба не падают.

Теперь Святополку предстояло, не обидев Нанкуль, переселить ее в Коснячкин терем. Придя к ней в светлицу, Святополк спросил:

— Ну, как ты живешь, Нанкуль?

— Хорошо, — отвечала та со вздохом, и князь понял: скучает юная жена Бориса. И спросил с сочувствием:

— Скучаешь?

— Есть маленько, — отвечала Нанкуль. — Здесь кругом дома, дома, степи не видать.

— Ничего, вот вернется Борис — и поедете вместе к своему столу, там и по степи, и по лесу путь будет.

— А когда он приедет?

— Не знаю, Нанкуль. Как управится, так и приедет. Он, думаешь, не скучает? Я что пришел-то, Нанкуль, — начал Святополк несколько раздумчиво, — ты сейчас уж княгиня, русская княгиня. Понимаешь?

— Ага. Понимаю.

— А княгине у нас полагается иметь свой терем. Понимаешь?

— Понимаю. Я и в кочевье имела свою кибитку.

— И я нашел для тебя такой. Ты там будешь одна.

— Совсем одна? — удивилась Нанкуль. — А слуги?

— Ну, конечно, со слугами своими. Все, кто тебе нужен, будут при тебе. Но это уж будет твой терем. А то здесь ты вроде и не хозяйка.

Нанкуль опустила глаза, кивнула утвердительно, она, все поняла, молвила, вздохнув:

— Княгиня Ядвига за что-то осердилась.

— Что ты, милая, — заговорил Святополк, в душе проклиная капризы жены. — Просто мне хочется, чтоб ты была в своем доме полной хозяйкой.

— Хорошо, князь Святополк, я согласна.

— Ну и умница, — с облегчением молвил великий князь, которому был неприятен этот разговор. Получалось вроде, что он выгоняет невестку. Кому ж это приятно? — Борис вернется, и вы сразу уедете в свой город Владимир.

Однако выселения Нанкуль из великокняжеского дворца Ядвиге показалось мало.

— Теперь надо убрать со двора Предславу, — сказала она Святополку.

— Да ты что? — возмутился тот. — Княжна Предслава родилась и выросла тут. Это, коли на то пошло, ее дворец, а не твой.

— Я великая княгиня, — отвечала спесиво Ядвига. — А она — кто? Всего лишь княжна. А это дворец великокняжеский.

— Эх ты, великая княгиня, — рассердился Святополк. — Быстро ж ты забыла поруб, рано тебя оттуда выпустили.

И ушел, хлопнув дверью.

Но еще до возвращения Бориса пришло тревожное известие из Новгорода: Ярослав готовится идти ратью на Киев. Это опять была грамота от посадника Константина.

Святополк собрал к себе на совет бояр, на котором сообщил о тревожном известии, и спросил:

— Ну, что будем делать?

Бояре переглядывались, мялись, по их лицам Святополк угадывал мысли их: мол, Ярослав идет ратью не на Киев, а на тебя. Вот вы меж собой и разбирайтесь. Наконец разлепил уста воевода Блуд:

— Он, може, просто грозится, припугивает.

— Ничего себе припугивает, ежели привел от короля Олафа полк варягов. Он же не на пир их пригласил.

— Это верно, — вздохнул Волчий Хвост. — Для варягов пир русскую кровушку пить. Надо готовить им встречу.

— Но мы одни не потянем, — заметил старый Анастас. — Против новгородцев и варягов мы не устоим.

— А князь Борис на што роднился с погаными? Пусть просит у них полк, — посоветовал Сфенг.

Сколько ни рядили, ни подсчитывали, а получалось, что без помощи печенегов не обойтись. В тот же день Святополк отправил поспешного гонца во Владимир-Волынский за Борисом.

Прискакавшему на вызов Борису Святополк сразу подал грамоту Константина:

— Читай.

— Рати с братцем не миновать, — молвил Борис, прочтя грамоту.

— Я тут собирал вятших советоваться. Решили, ты поедешь к печенегам за помощью. Как смотришь?

— Поехать недолго. Но ты сам понимаешь, родня родней, но ведь им чем-то платить надо, печенегам-то.

— Чем платить? Ежели победим — добыча пополам. А в казне нашей, как знаешь, не густо и надо ж киевский полк вооружить. Отец, царствие ему небесное, в последнее время на пиры много тратил. Какие уж тут куны.

— Да, чем-чем, а пирами батюшка наш прославился, даже в песнях не столь о ратях его, сколь о пирах поют.

— Так ты едешь к печенегам?

— А куда денешься? Придется. Ты же не пошлешь к тестю в Польшу?

— Послал бы, кабы надеялся. Он там с германским императором никак не расцепится. Да и пока до него гонец доскачет, то да се, Ярослав уж под Киевом будет. А печенеги рядом. Скачи, брат.

— Куда их вести? В Киев?

— Не надо. Веди через Десну к Любечу. Я с киевлянами туда же пойду. Там и будем ждать Ярослава, к Киеву его пускать нельзя, у него здесь сторонников много.

— Значит, встретимся у Любеча?

— Да.

— Я завтра с утра поеду. Ладно? Надо же с женой повидаться.

— Ты не обиделся, что я перевез Нанкуль?

— Что ты, Святополк, разве я не понимаю, — усмехнулся Борис. — В одной борти двум маткам всегда тесно.

И подмигнул Святополку с веселым одобрением: плюнь, мол, на все это.

На совете было решено не ждать новгородцев, пока под Киев явятся, а встретить их подальше от Киева, на дальних подступах, поприщ за восемь — десять. И явиться они должны, конечно, водой на лодиях. Глупо б было от Новгорода скакать на конях, если есть реки, а по Днепру к тому же плыть можно по течению.

Святополк собрал киевский полк, вооружил, переправил через Днепр и повел к Любечу, до него будет восемь поприщ пути. Самое удобное место для соединения с печенегами.

Любеч — городишко невеликий, Святополк не стал в него входить, а разбил шатры рядом на берегу Днепра, чтобы все время иметь реку перед глазами.

По совету Сфенга вверх, вдоль Днепра, были отправлены дозорные, чтоб заранее обнаружить новгородцев и предупредить своих о приближении противника.

— Оно б неплохо с двух сторон Днепр запереть, — вздыхал Волчий Хвост.

С ним не согласился Блуд:

— Полк нельзя разбивать. Тогда они перебьют нас по частям. А. ныне мы в кулаке, значит, и сильны.

Со стороны послушать, вроде оба правы, хотя судят по-разному.

Киевляне обустраивались обстоятельно: устанавливали шатры, рубили дрова, делали колья, зачищали землю в местах будущих костров, вбивали рогатки, крепили на них перекладины, на которые уже навешивали котлы для варева. Таскали воду из Днепра, заливали в котлы, разжигали костры, варили похлебку. И уж ночью сотни огней пылали на берегу Днепра, отражаясь в зеркале текучей воды.

Именно эти огни увидели новгородцы, подплывая к Любечу. Это был передовой отряд под командой Вышаты.

— Давайте к берегу, — приказал Вышата гребцам.

Лодии тыкались в берег, как щенки к соскам матери, их привязывали к кустам. Люди выбирались на землю, выносили мешки, корзины со снедью, оружие. Старались меньше разговаривать, чтоб не услышали их на той стороне.

Тысяцкий не разрешил огонь разводить, здраво рассудив, что, пока не подойдут основные силы новгородцев, лучше не выдавать киевлянам своего присутствия.

Но о появлении новгородцев Святополку уже сообщили дозорные, разбудив его в шатре.

— Сколько лодий? — спросил, позевывая, князь.

— Около тридцати.

— Это не основные силы. Где они сейчас?

— Чалятся на той стороне.

— Пускай чалятся, — Святополк потянулся, хрустнул суставами. — Ступайте, не спускайте с них глаз. Чуть что — ко мне.

Дозорные вышли, князь опять лег, хотел снова заснуть, но сон не шел. Услышал, как заворочался милостник, спросил:

— Волчок, не спишь?

— Не сплю, князь.

— Слышал?

— Слышал.

— Придется тебе за Десну ехать.

— Зачем?

— Как зачем? Бориса-то доси нет. Новгородцы подплывают, а печенегов не видать.

— Придут, куда они денутся.

— Знаю, что придут, но когда? Мне знать надо, где Борис сейчас?

— Хорошо. Рассветет и поеду. Что я ночью-то буду шарашиться.

Они замолчали, надеясь еще поспать, но тут в шатер ввалился воевода Волчий Хвост.

— Не спишь, князь?

— Не сплю, воевода.

— Я говорил намедни, надо бы и на том берегу высадиться нашим. Сейчас бы мы их потеребили.

— Ладно, воевода. Успеем еще, натеребимся. Ежели бы мы еще и тот берег обсели, они бы могли прямиком на Киев пойти.

— Жаль, лодий мало, а то бы я переправился и напал на них.

Воевода ушел, что-то ворча под нос. Его приход окончательно разогнал сон и у князя, и у его милостника Волчка.

Основные силы новгородцев приплыли днем и уж высаживались в открытую: воины, не таясь, громко разговаривали и даже над чем-то посмеивались. Лодий у того берега было уже так много, что начали чалиться одна к одной, и выгружающим дружинникам приходилось, добираясь до суши, шагать по ранее прибывшим лодиям. А на берегу, как грибы, стали появляться шатры. В центре возникающего лагеря появился и княжеский шатер, который был выше других и сверкал позолоченным навершием.

Князь Ярослав стоял у своего шатра, допытывался у Вышаты:

— Ты не посылал лазутчиков на тот берег?

— Нет еще.

— Надо бы послать, да не одного — человек трех, не менее. Пусть узнают, кто там из воевод, ну и приблизительно их силы.

— Вот ночью снаряжу кого-нибудь.

— Зачем ночью? Ночью налетят на сторожа. Днем надо. Пусть уйдут на лодии вверх, там и переправятся и спокойно придут в киевский лагерь.

— Но их тут же и схватить могут.

— С чего ты взял? Посмотри хотя бы на наш лагерь. Воины ходят кто в лес, кто из лесу с ветками, кольями, дровами. Ты уверен, что среди возвращающихся нет киевского лазутчика? А ночью попробуй выдь из леса. Сторожа тут же засекут. Так что подбери сейчас же и отправляй. Хорошо бы тех, кто в Киеве уже бывал. Да чтоб обязательно узнали про воевод, кто в каком шатре расположился. Княжеский-то видно, эвон по навершию.

Ярослав усмехнулся, глядя за реку на княжеский шатер, стоявший прямо у воды.

— Надо подумать, Вышата, и насчет главного зверя, вишь, сам в сеть просится.

— А что? — засмеялся Вышата. — Можно попробовать.

— Только не тебе. Подойдут варяги, им подскажу.

В шатер пришел Волчий Хвост и сказал Святополку:

— Князь, не дело тебе на краю стоять.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что при первой же вылазке новгородцев тебя в полон возьмут. Взгляни-ка на тот берег. Ярослав-то где свой шатер поставил? В самом центре. Чует хромой лис, где безопасней, чует.

Святополку понравилась догадливость Волчьего Хвоста.

— Сразу видно старого ратоборца, воевода. Спасибо за подсказку.

— Я у радимичей эдак вот старшину ихнего взял в полон. Он у самого уреза поселился. А как же — вождь! Должен быть ближе прочих к воде. Ну, мои молодцы ночью подплыли, вождю кляп в рот — и умыкнули. Так что береженого Бог бережет, Святополк Ярополчич. Стань там, где тебе положено, в центре. Ты в этом рою матка, тебе беречься надо.

— Глянь, — молвил Ярослав. — А братец-то перенес шатер в самый центр.

— Видно, почуял, — сказал Вышата.

— А может, кто-то предупредил. А?

— Кто мог? Мы ж только с тобой об этом говорили.

— Значит, кто-то слышал наш разговор и передал ему. Я же говорил тебе: не только наши у него, но и его лазутчики могут у нас быть.

— Кто бы это мог быть? — оглядывался вокруг Вышата, всматриваясь в лица колготившихся близ них новгородцев.

Все были заняты кто чем: ломали сушняк для костра, черпали из котла, пробуя варево, дремали, пригревшись у тепла: кто-то плел корзину, занимая хоть этим руки, кто-то рассказывал что-то смешное, чинили порты. Все были заняты делом, и никто не походил на киевского лазутчика, поскольку всех их помнил в лицо тысяцкий еще по Новгороду.

— Да нет, не мог кто-то из наших, — сказал Вышата. — Я уверен — не мог.

— Ты вот что, обойди сотских, пусть предупредят десятских, как узрят у своего костра постороннего, незнакомого, пусть хватают и тащат сюда, ко мне.

— Вот это дельная мысль… Надо было им еще ранее вдолбить ее, — произнес Вышата.

К шатру великого князя подъехал Борис с Волчком и с Георгием. Соскочили с коней, передали поводья Георгию. Вошли в шатер.

— Слава Богу! — вскричал радостно Святополк. — Явилась пропащая душа. Привел?

— А как же, — отвечал Борис, сбрасывая с себя корзно.

— Где встали?

— За озером. Я решил их с киевлянами не мешать, а то еще перессорятся, чего доброго.

— Разумно. Садись вот, поснедаем вместе. Волчок, ты чего стоишь гостеньком? Скидай шапку, садись к тарели.

Борис, отстегнув пояс с мечом, присел на ковер, взял корчагу с сытой, налил полную кружку. Волчок, опустившись на ковер, ухватил калач.

— Как они? — спросил Борис, кивая головой в сторону реки.

— Да никак пока. Стоят, кашу варят.

— Ярослав никого не присылал?

— Вроде нет. А чего ему слать? Он ведь драться пришел, не мириться.

— Да-а, — вздохнул Борис, осушив кружку. — Драки не миновать. А когда начнем?

— Кто его знает, — пожал Святополк плечами. — Начни переправляться, они нас из воды не выпустят. Спихнут в реку.

— Это точно, — согласился Борис.

— Будем ждать, кто кого пересидит. Мы-то все же на своей земле. А они?

— Они вроде в гостях, — усмехнулся Борис. — Как бы этим гостенечкам на порог указать?

— Придет время, укажем.

Перед Ярославом предстал лазутчик Онфим, только что явившийся с того берега.

— Ну, нашел воеводу? — спросил Ярослав.

— Нашел, князь.

— Что он сказал?

— Сказал, рад послужить тебе.

— Так. — Ярослав взглянул на Вышату, сидевшего напротив, и даже подмигнул ему: знай наших. — Что-нибудь он говорил о войске?

— Говорил.

— Что?

— Помимо киевлян у Святополка есть еще союзники — печенеги. Их полк только что привел князь Борис.

— Где они?

— Встали за озером, туда ниже к Десне.

— Ишь ты, багрянородный-то наш с печенегами стакнулся.

— У него жена печенежка.

— Я знаю. Ты сможешь мне отсюда указать шатер воеводы?

— Смогу.

— Идем. Покажешь, — поднялся с ковра Ярослав.

Две недели простояли противники на разных берегах Днепра, не решаясь начать сражение. Довольствовались тем, что переругивались через реку. Киевляне считали эту затяжку для себя выгодной: досидят, мол, до снега, авось и назад поворотят. Новгородцы ждали подхода варяжского отряда. Ярослав отделил их от новгородцев по тем же соображениям, что и Святополк печенегов от киевлян. От греха подальше. Их задержку в пути объяснял для себя просто: варяги, плывя по Днепру, не упускали случая пограбить по дороге города и веси.

Впрочем, ближайшие от военных лагерей вески и села терпели и от своих немалые убытки. Если саранча, налетая в иное лето на поля, съедала жито в поле, то ратники (не важно чьи — новгородцы или киевляне) выгребали хлеб уже обмолоченный, а еще лучше смолотый, как правило, до зернышка, до мучинки, уводили со двора нередко последнюю коровенку. Трудно сказать, кто поступал более жестоко — вражеский воин, грабивший смерда и нередко убивавший его, или свой, обрекавший ратая с семьей на голодную смерть.

Подолгу стоявшие на месте рати становились настоящим бедствием для окрестного населения. Вот уж истина: рать навалила, нас задавила. «Да пропади вы пропадом, кабы вас Перун треснул!»

Если киевляне еще как-то мирились с этим стоянием — дом недалеко, откуда нет-нет да пришлют чего-нибудь поесть, да хмельного не забудут, то новгородцы чем дале, тем более выражали недовольство: «До коих пор стоять нам тут, проедаться, провшивливаться?» По домам скучалось новгородцам, по баням почесывалось. А тут еще поляне через реку дразнятся:

— Эй, славяне, топорное племя! Плотнички-работнички, айда к нам хоромы рубить да нужнички! Ха-ха-ха. Топорик ваш обленился!

Обидна такая дразнилка новгородцам отчего-то, наседают на тысяцкого:

— Сколь же терпеть можно?! Когда мы их будем копьем чесать?

— Погодите, варяги придут, начешетесь.

Ярослав слышит эти разговоры заспинные, терпит, хотя и сам иной раз готов волком взвыть от бездействия.

И вот наконец явился Эймунд Рингович со своими сорвиголовами, можно бы и начинать. Но Ярослав все еще колеблется, отправил Онфима через реку к воеводе Блуду с наказом:

— Скажи, мало меду варено, а дружины много. Что делать?

Воротился лазутчик и сразу к князю.

— Ну, что отвечено? — спросил князь в нетерпении.

— Воевода сказал, что медов у них про всех хватит, хорошо бы пить под заутреню.

Новгородцы уже вече походное собрали:

— Доколе терпеть нам срамословие киевское?

— Чай, шли сюда не обиды глотать.

— Киевлянам рога-то сбить надобно!

— Поди, князя не срамят, он и не чешется.

Ох, не правы были горлопаны, князь еще как «почесывался», с Эймундом Ринговичем сговаривался.

— Значит, так, князь, бьем с двух концов. Ты с головы, я в хвост ударю. Ты по Святополку, я — по Борису.

— Лазутчики донесли, что Борис ныне у Святополка в шатре пьет, веселится.

— Оно и лучше. С перепоя-то спать будет крепче, просыпаться туже.

Отпустив Эймунда, Ярослав отправился на вече походное, пришел, поднял руки, тишины прося, молвил негромко:

— Киевляне ныне медами упиваются, опохмелим их утречком до восхода.

— Давно бы… — прошелестело среди новгородцев почти радостное.

— В третьем шатре от краю никого не трогайте, там мои люди. Чтоб своих отличить, повяжите головы белыми убрусами. Все. Воевода и тысяцкий, идемте ко мне.

Князь пошел к шатру, Вышата с Будыем за ним.

А вече продолжалось. К полуночи закончилось с жестким постановлением: «На ту сторону идут все, кто останется здесь, тому смерть от своих же. Переплыв на вражью сторону, оттолкнуть лодии от берега, чтоб и в мыслях не клонило к отступлению. Только вперед, только через трупы полян».

Ожесточило долгое безделье новгородцев, а тут еще масла в огонь подлили киевляне своими дразнилками. «Ну погодьте ужотко, мы покажем вам плотничков-работничков, мы срубим вам терема и нужнички!»

Варяги тихонько отвязывали лодийки и, положив в каждую одного воина с веслами, отталкивали от берега, и плыли лодийки по течению вроде бы порожние, нечаянно оторвавшиеся.

Остальные шли скрытно — берегом вниз. Когда лодийки проходили лагерь киевлян, лежавшие в них воины поднимались и гребли к берегу, где поджидали своих.

Старый опытный вояка Эймунд Рингович знал, удар по врагу с двух сторон — в лицо и в спину — всегда приносит победу. Именно в этом убедил он князя, пообещав ему завтра же представить высоких братцев ежели не живыми, то мертвыми.

Ярослав помолчал, ничего не ответил на хвастливые слова варяга, хотя и подумал: лучше мертвых.

Киевляне в отличие от новгородцев, наоборот, усыпились долгим стоянием, решили, что пришельцы трусят нападать и уж подумывают, как бы убраться подобру-поздорову. И не то чтобы послать на тот берег лазутчиков (это никому и в голову не пало), а уж дозорные стали нести службу днем вполглаза, ночью вполуха.

И даже лодии, поплывшие ночью вдоль того берега, заметили лишь двое полян, спустившиеся за водой к реке.

— Ты глянь, вроде лодия плывет.

— Где? Не вижу.

— Да вон же, под самым берегом. Ну вот же, гляди, куда кажу.

— А и правда. Так она вроде порожняя.

— Вот раззявы, не могли привязать получше. А вон еще одна.

— Глянь, и правда. До Киева добегут, там их отловит кто-нибудь.

— Хорошо, днем приплывут, а ежели ночью рот так же?

— Да. Ежели ночью, конечно, может на пороги упереть водой-то. Жалко.

Воротившись с водой к костру, рассказали своим товарищам, повеселили земляков:

— У новгородцев-то лодии оторвались, на Киев порожние побежали.

— Вот утречком очи продерут, хватятся.

— Да не хватятся, у них там их сотни две, коли не более.

И никому в ум не пало, куда ж это порожние лодийки побежали, по чьей такой прихоти? Сами отвязались — и все.

Накануне из Киева привезены были для дружины — мука, крупы, копчености и несколько бочонков с. хмельными медами. На меды все падки: «Разливай, шоб не прокисло». Весело стало в лагере у полян, где-то даже и песни запели.

И в шатер к великому князю собрались воеводы, тысяцкие, приехал из-за озера Борис с милостниками своими Георгием и Моисеем Угриными. Волчок расстарался, приволок откуда-то дичинки, на костре поджаренной. По-степному сидели все на кошме, пили, закусывали. Болтали о том о сем по-семейному:

— Хороший мед, правда?

— Малость невыдержанный. Но ничего, внутрях от него захорошело.

— А вот попробуй копченого леща.

— Хорош, ничего не скажешь. Я люблю такой, чтоб янтарем просвечивал.

— А дичинка вот — нисколько леща не хуже.

— Ну, жареное против копченого не устоит.

— Что задумался, князь? — спросил Волчий Хвост Святополка.

— Не нравится мне это пустое стояние.

— Что делать? В деле ратном всяко бывает, и стоянием недруга побивают. Кто терпеливей, того и верх.

— Нам-то что, — вставил свое слово Блуд, — нет-нет да подкинут из Киева что-либо хорошее. А им-то каково? Новгород — за тридевять земель.

— Но мы ж их не звали. По нас, пусть хоть лапу сосут.

— Ежели б лапу, а то, эвон, все вески окрест обсосали. Хорошо, Любеч на нашей стороне, а то б и его повымели.

— А сколько ж мы так стоять-то будем? — спросил Борис. — До белых мух, што ли?

— Ну, до белых мух они, пожалуй, сымутся.

— Я ведь долго не смогу стоять, — обратился Борис к Святополку. — У меня, чай, конница. Траву кони повыбьют. И все. Отъезжать придется.

— Оно б не худо тебе с той стороны зайти, князь, со своими печенегами, — сказал Волчий Хвост, — да и ударить.

— Что я, по воздуху перелечу? Переправа-то ниже Киева. Пока ты туда да оттуда — и в неделю не управимся. А они тут вас распушат.

— Нет уж, — сказал Святополк. — Раз уж мы собрались сюда, тут и стоять должны. Не будем суетиться. Волчок, наливай всем еще по кружке, а то, я вижу, никак от дела не отстанут, дня им мало.

Помаленьку развеселились и в великокняжьем шатре, начали что-то рассказывать смешное друг другу, хохотали. Правда, до песен дело не дошло, не то чтобы все были безголосыми, но запевалы меж ними не случилось.

Расходились далеко за полночь. Святополк предложил Борису остаться:

— В шатре всем места хватит.

— Нет, брат, поедем к своему полку. Как бы нас не потеряли.

Волчок вышел проводить отъезжающих, помог подтянуть подпруги, взнуздать коней. Когда князь Борис отъехал со своими милостниками, Волчок, прежде чем уйти в шатер, прошел к коновязи, где стояли Воронко и княжий Лебедь, всыпал им овса. Где-то в глубине души подумалось: «Не заседланы… случись что…» Но как подумалось, так и забылось тут же. Не держать же и ночью животин под седлом.

После полуночи постепенно стал затихать лагерь, сникали огоньки костров. Засыпало буйное воинство. Лишь дозорные бдили у реки, таясь в тальнике.

— Чтой-то ныне новгородцы раненько угомонились, — молвил дозорный Филон.

— Наорались на вече-то днем, — отвечал Павша.

— Чего они там делили-то?

— Кто их ведает. Може, кого из сотских смещали, а може, и тысяцкого. У них ведь начальству не шибко вольготно. Чуть что, на вече орут и нового выбирают. Могут даже князя прогнать.

— Вольница.

— Во-во, — позевнул Павша, передернув от ночной свежести плечами.

— Ты поспи часок, — сказал Филон, — а после я, как в прошлый раз. Никуда они не денутся.

Павша не стал чиниться, поднял ворот повыше, прилег прямо на гибкий тальник, руки в рукава позасунул, чтоб не мерзли. И вскоре сладко засопел.

Филону бдеть одному тоскливо, сидит нахохлившись, как старая ворона, слушает, как вода у берега, вихрясь, побулькивает, мало-помалу убаюкивая дозорного. Вскочить бы, пройтись или хотя бы руками-ногами подрыгать, чтоб в сон не тянуло, но нельзя. Дозорный затаенным должен быть, чтоб противник его не мог обнаружить.

Не заметил Филон, как перед рассветом задремал, — видно, кружка меда, выпитая вечером, сделала свое дело. Казалось ему, лишь смежил на миг очи, ан от какого-то стука открыл их и обмер от увиденного. К берегу подходила целая стая лодий, густо забитых воинами, над которыми щетинились копья. Разбудил дозорного нечаянный стук весла о борт лодии.

Филон толкнул Павшу, не смея и пикнуть.

— А? — вспопыхнулся тот.

В следующий миг Филон, вскочив, кинулся в лагерь, крича вначале с перепугу невразумительное;

— А-а-а-а!

Но прожужжавшая над ухом стрела вернула ему дар речи:

— Пор-р-руха-а-а! Славяне-е-е! — заорал он во всю глотку, летя меж шатериков к центру лагеря.

Павше не дали и пикнуть. Едва он вскочил и кинулся за Филоном, как тут же вонзившаяся в спину сулица свалила бедолагу.

Филон мчался к шатру великого князя, именно ему он должен, по правилу, сообщить о появлении неприятеля. Но какое уж тут «появление», когда дозорный подбегал к шатру великокняжескому, а уж на краю лагеря вовсю шла сеча.

Увы, никто из киевлян-полян не был готов к такому внезапному, нападению. Раньше думалось, что как только славяне-новгородцы начнут переправляться, так киевляне тут же взденут брони, у кого что есть — куяки, кольчужки, калантари, изготовятся, исполчатся. И встретят достойно непрошеных гостей.

А тут, вскочив от истошного вопля дозорного, успевали воины разве что выхватить меч из-под изголовья, было уже не до броней. Многим пришлось вступать в сечу прямо в сорочках..

Когда Филон влетел в шатер князя, тот уже был на ногах и опоясывался мечом. Он не дал дозорному и рта раскрыть:

— Проспал, сволочь?!

Зазвенел меч, выхваченный из ножен. Филон пал ниц перед князем:

— Прости, князь.

— Волчок, скачи к Борису, пусть немедля идет сюда.

Святополк выскочил из шатра с мечом в руке, едва превозмогши желание убить дозорного. За ним — Волчок, кинулся к коням. Потом высунулось из-под полога бледное лицо Филона.

— Иди сюда, — закричал ему Волчок. — Садись на коня, скачи к князю Борису. Приведешь его, прощен будешь. Ну!

Сеча шла у берега. Поляне, застигнутые врасплох, отходили. Остроконечный шлем Волчьего Хвоста мелькал меж дерущимися. Святополк поймал Сфенга:

— Где Блуд?

— Не знаю.

— Выводи своих.

— Многие разбегаются, князь.

— Убегающих сечь на месте! Да быстрей, быстрей!

Святополк понимал, сеча будет беспощадная. Новгородцы настроены только на победу, даже лодии, отпихнутые от берега, медленно уплывают по реке. Им отступать некуда. А киевлянам? У них за спиной лес, озеро. И вот уж один, другой побежали к лесу.

— Воротить! Воротить! — кричит Святополк, оборачиваясь туда, но никто не бежит за сбежавшими. И тут князь обнаруживает за спиной своего милостника: — Волчок? Я же тебе велел к Борису.

— Я послал человека.

— Почему не сам?

— Потому, — дерзко отвечает Волчок, и Святополк понимает, что слуга не хочет оставлять его в этом отчаянном положении.

Филон гнал коня вокруг озера, через камыши и тальник, стараясь спрямить путь. Однако еще издали увидел, как разбегаются печенеги, хватая коней, а за ними гоняются с мечами воины и, догнавши, рубят без всякой пощады. И Филон понял, новгородцы застали полк Бориса врасплох.

Он повернул назад, но уже не спешил гнать коня. Понимая, что с такой черной вестью на этот-то раз князь вряд ли помилует его. «Эх, жизнь! Куда ни кинь — везде клин».

Так, едучи почти шагом, Филон наскочил на двух полян, бежавших ему навстречу.

— Братцы, вы куда?

— Пошел ты, — огрызнулись те и пробежали мимо. Однако один из них все же оглянулся, крикнул:

— Тикай, парень. Уноси ноги.

Филон остановил коня, задумался: «Неужто и тут разгром?»

И тут из кустов выскочило еще несколько киевлян.

— Что там, братцы? — спросил Филон.

— Худо, брат, расчихвостили нас славяне.

— А князь?

— Князя убили, кажись.

И они тут же скрылись в кустах. Услыхав крики: «Лови, лови! Вон побежал!» — Филон завернул коня и решительно помчался прочь, все более и более забирая в лес. Надо было спасаться самому, и это счастье, что он оказался на коне.

Еще победитель в пути был, а уж Киеву сорока на хвосте весть принесла: «Побили славяне, берегитесь, поляне!»

Ничего себе весточка. Город встревожился, как улей перед медвежьим наскоком. На Почайне сразу затишье наступило, склады позакрылись. Кто не успел товары сгрузить, затаились на своих лодиях и шняках, на всякий случай паруса приготовили. Начнется грабеж в городе, поднимут парус — и были таковы. На Торге все лавки тоже закрылись, площадь словно вымерла: ни тебе хлеба, ни тебе паволок, ни тебе раба захудалого, ничего не купишь, вмиг обеднел Киев.

Хорошо тем, у кого в кармане вошь на аркане. А каково боярам, купцам, всем вятшим людям? Если вооружать город, к защите готовя, так почти некого. Все здоровые, молодые со Святополком ушли. Кинулись вятшие к митрополиту, он к Богу ближе, должен посоветовать.

— Что делать, святой отче?

— Молитесь, дети мои. Да встречайте великого князя хлебом-солью.

— Как? Хромого-то этого?

— Я сказал, великого князя, — повторил митрополит.

Дошло-таки до вятших: не все ли равно, кто на великом столе — Святополк ли, Ярослав ли, лишь бы ласков был да приязнен. А какая ж приязнь у него будет, ежели перед ним ворота затворить да со стен копья пустить?

Всхлопотались вятшие: надо встренуть хромого (тьфу-тьфу, боле не услышите!) так, ровно о нем токо и страдали-думали. Оно и нет другого-то выхода.

Ярослав, шедший Киев на щит брать, был удивлен столь пышной хлебосольной встречей, даже ловушку заподозрил, и первое, что потребовал от вятших:

— Приведите мне Святополка и Бориса.

Переглядываются бояре, пожимают плечами:

— Ярослав Владимирович, да где ж нам их взять-то? Чай, ты их воевал, они у тебя должны быть.

Ярослав сам знает, что «должны бы быть», да нету. На два-три ряда мертвых на поле ратном проверили по его приказу, не нашли ни того, ни другого. Ускользнули братцы, ровно их и не было, шатры лишь на память оставили.

Ярослав еще там, у Любеча, попрекнул Эймунда:

— Ну, так где твои живые или мертвые?

— Будут, Ярослав Владимирович, обязательно будут, — отвечал уверенно варяг, словно искомые князья за ближайшим лесом дожидаются.

Вообще-то Ярослав был благодарен Эймунду Ринговичу. Именно он придумал удар по киевлянам с двух сторон и именно ранним утром, когда все дрыхнут без задних ног. Вот что значит большой боевой опыт. Но войти в Киев — еще не значило стать хозяином его, желанным для жителей. Надо было сделать сразу такое, чтоб привлечь на свою сторону весь город. Ну, если не весь, так большинство.

И когда на главную площадь пригнали пленных с любечской рати, сбежался туда почти весь Киев. Матери сыновей искать, жены мужей, сестры братьев. Шум и плач на площади. Плачут те, кто не увидел своего, а раз нет его среди пленных, — значит, убит. Радуются те, кто и сыскал своего единственного, но тоже ревут, зная, что пленному грозит. Рабство. Придется выкупать полоненного. Это сколько ж заломят за него победители?

Все пленные в колодках, привязаны к общей волосяной веревке, сбиты в кучу, окружены варягами, которые никого к ним не подпускают. Не глядят, мать ты или жена полоненному, отталкивают грубо, рычат, как на собак:

— Пошла вон!

Приехал на площадь великий князь Ярослав Владимирович, не спеша объехал полон, словно подсчитывая: сколько ж их? Остановил коня, поднял руку, тишины прося. Зашикали в толпе друг на друга, вроде стихать начали, лишь старушонку какую-то унять так и не смогли, воет, ровно волчица. Может, глухая она? Разбираться не стали, треснули чем-то по башке. Сомлела несчастная. Умолкла.

— Господа киевляне, — начал Ярослав, — вот ваши сыны и братья, поднявшие на меня меч. Что они заслужили от меня?

Князь обвел притихшую толпу вопрошающим взглядом. Но никто не осмелился ответить ему. Все знали, чего заслуживают пленные.

— Правильно, — сказал Ярослав, хотя в толпе и не пикнули. — Правильно, для пленного — прямой путь на рабий рынок. Но я своею великокняжеской властью прощаю их. И даю им свободу.

Взревела, вскричала площадь торжествующе. Забурлила, заклокотала: «Слава Ярославу-у-у! Слава-а великому кня-зю-у-у!»

И тут же, смяв оторопелое варяжское охранение, обняла толпа своих прощенных сыновей, растворила в себе. Куда делись колодки, волосяные веревки, мигом все разлетелось в клочья, в щепки.

— Слава великому князю!

Благодарные женщины целовали пыльные сапоги Ярослава Владимировича, ехавшего к своему дворцу. Кто до сапог не дотягивался, стремена лобзал.

— Спаси тебя Бог, благодетель ты наш.

Однако во дворце хмуро встретили великого князя военачальники, и первым высказался варяг:

— Плохо делаешь, князь. Чужое добро раздариваешь.

Но Ярослав и глазом не моргнул:

— Здесь все мое, Эймунд. Понял? Все.

Неожиданно варяга поддержал Вышата:

— Ты не прав, Ярослав Владимирович. Полон был взят нами на рати собственными руками. Он наш. Это наша добыча.

— Сколько ж ты хотел выручить за пленных?

— Ну, хотя бы по две гривны за голову.

— А я заплачу вам по десять гривен. Слышишь? По десять гривен каждому новгородцу. И, кроме того, не забывай, тысяцкий, я с Новгорода отменил выход Киеву. Навечно отменил, мне будут идти лишь мытные куны. Разве мал от того Новгороду прибыток?

Что было возразить на это знатному новгородцу? Как отменил Ярослав новгородскую дань Киеву, сидючи в Новгороде, так и ныне на том же стоит, сев в Киеве на стол великокняжеский. Держит слово Ярослав Владимирович, держит, дай ему Бог здоровья и долгих лет жизни.

— Я в Киев ехал не завоевателем, — продолжал Ярослав, — а хозяином на отчий стол осиротевший. Так с чего я должен начинать? А? С продажи киевлян в рабство, так, что ли? Нет, други мои, вы завтра меня покинете, получив свое за труды, отбудете в края родные, а я с ними останусь до скончания живота. Моя б воля, я и тех, что полегли на Любечском поле, оживил и отпустил с миром. Я не с киевлянами воюю, а с похитителями стола отчего. Вот кого, ежели б я пленил, уж не выпустил бы.

Последней фразой Ярослав Эймунду рот заткнул: обещал пленить, а где они? Вот и помалкивай.

Позвали к Ярославу и казначея Анастаса. Когда явился старик седобородый, но еще крепенький, князь спросил его:

— И кому ж служит казна киевская?

— Ведомо, престолу, — отвечал хитрый старец, разумно уклоняясь от имени.

— Ныне я на столе киевском, старик.

— Значит, и казна твоя, князь.

— Сколько в ней?

— Точно не упомню, но не менее восьми тысяч гривен.

— Днями посчитай точно, мне надо с новгородцами рассчитаться.

— Хорошо, — отвечал Анастас, поклонившись. — Это дело недолгое.

Позвали к великому князю и дворского Прокла Кривого.

— Кто во дворце ныне?

— Окромя слуг, князь, твоя сестра княжна Предслава и княгиня Ядвига.

— Это что? Святополка жена, что ли?

— Да, Ярослав Владимирович, это его жена.

— Славненько, славненько получается. Сам где-то как бродень по лесам рыщет, а жена в Киеве княжит? А? Будый, как тебе это нравится?

Воевода пожал плечами, что можно было понять по-всякому: и удивительно и осудительно.

— А может, это хорошая наживка, — подал мысль Эймунд. — А ну как на нее клюнет пропавшая душа?

— А что? Вполне, — согласился Ярослав и обернулся к дворскому: — Вот что, Прокл, засади-ка ты эту княгиню в поруб.

— В поруб? — удивился Прокл. — За что?

— Не понимаешь? Там она сохраннее будет. Она, брат, дорогого стоит.

— Да я понимаю, но жалко ведь — из великих княгинь да опять в поруб. Она уж там насиделась при Владимире Святославиче.

— Вот, вот. Пусть и при мне посадит. Корми хорошо, но пусть строго следят, кто с ней свидеться захочет, того немедля ко мне.

Воеводе Блуду, оказавшемуся в милостниках уже при четвертом великом князе — при Ярополке, Владимире, Святополке, а вот ныне и Ярославе, — было велено послать на Торг, на Почайну и в порубежные города соглядатаев-лазутчиков, пусть навострят уши да слушают, что народ говорит об исчезнувших князьях. Ведь князья, чай, не иголки, где-то да объявятся. А уж Киева-то никак не минуют.

— Да пусть слух пустят, псы эти, — наказывал Ярослав Блуду, — что-де сидит княгиня у окошка в тереме высоком, своего милого дожидается, дружка-сокола ненаглядного.

Заслыша складную речь Ярослава, Блуд высказал мудрую мысль:

— Я закажу гуслярам песню скласть об этом. Песня-то скоро до них долетит.

— Вот, вот. Закажи, пусть по всем городам и весям пошарят. Авось братцы и аукнутся.

— Аукнутся, Ярослав Владимирович, как пить дать аукнутся. Куда им деться-то, не рабы, чай.

— А где его мать, княгиня Арлогия, обретается?

— В Вышгороде.

— Пошли туда верных людей, пусть за ней приглядят. Может, он к матери прибьется?

— Пошлю, Ярослав Владимирович, пошлю и к старой княгине.

Вернулся князь Борис в степь вместе с дружиной, изрядно потрепанной. Поскольку в отряде его были воины из разных родов, то как вначале он не ведал точно счета им, так и, ускакав от Любеча, не знал, сколько же потерял воинов.

— Человек тридцать, — говорил Георгий Угрин.

— А мне сдается, поболе сорока, — возражал Георгию брат его Моисей, тот самый, что был у Глеба, а после смерти его пристал к князю Борису, чтобы вместе с братом быть.

Борис Владимирович был в угнетенном состоянии, столь легкая победа Ярослава над ними обескуражила его. Три недели ругались, срамили друг друга через реку, не очень-то веря в грядущую сечу. Мало того, многие уже начали думать, что этим все и кончится. Ан нет. В одну ночь все перевернулось. Хитер брат Ярослав, усыпил их бдительность, убаюкал и, как змея, ужалил. Да еще как! Печенегов ударил в спину, то есть туда, откуда они менее всего ожидали.

Дружина печенежская недовольна была: ничем не поживились. В глаза князю не говорили, но за спиной ворчали:

— Обещал добычу, а сам едва свой хвост вырвал из лап коршуна.

А когда прибыли на становище князя Артака, тот сразу же спросил:

— А Нанкуль где?

Князь Борис за голову схватился. С этой сечей и бегством он совсем забыл о молодой жене.

— Боже мой, — шептал он. — Какой позор!

Надо немедленно скакать в Киев и выручать из полона Нанкуль. Там сейчас новгородцы и варяги хозяйничают. Победители. Они Бог знает что могут сделать с юной княгиней.

— Завтра же иду в набег на Киев, — заявил вечером Борис.

— Завтра не получится, — осадил Артак.

— Почему?

— Люди и кони истомлены, должны сил набраться, раны подлечить.

— Но там же Нанкуль, моя жена.

— А наша сестра. Думаешь, у меня за нее сердце не болит? С измученными людьми, на загнанных конях, да еще после разгрома, опять лезть в драку — это верная гибель. И Нанкуль не выручишь, и сам с людьми пропадешь.

Ох уж эта сорока длиннохвостая! Печенеги еще раны зализывали, коней овсом откармливали, а уж до великого князя донеслось: готовят поганые набег на Киев, и во главе них не какой-то хан степной, а русский князь.

— Ага, — потирал руки Ярослав, — проклюнулись братцы, объявились. Ну что, Эймунд Рингович, идем, встретим заблудших. А?

— Встретить можно, Ярослав Владимирович. Это дело не хитрое. Но ведь опять ускользнут в степи-то. Надо б ловушку устроить, заманить в нее и захлопнуть.

— Как ловушку-то устроить?

— Надо их убедить, что мы их не ждем. Мы празднуем нашу победу, на забороло пусть выйдут женщины в самых лучших нарядах своих, чтоб воинов там и не видно было. Пусть гусляры играют, тимпаны бьют. Южные ворота растворить настежь, стражу приворотную спрятать. Увидев это, они, конечно, ворвутся в город, мы их впустим и захлопнем ворота. Вот и в ловушке. Ну как?

— На словах ловко, — вздохнул Ярослав. — А как на деле?

— Вот те раз, Ярослав Владимирович. А не по моему ли слову мы их у Любеча в клещи взяли?

— По твоему, Эймунд, по твоему, да главных-то селезней упустили.

— Там лес рядом, бежать и прятаться было куда. А в городе? Им тут же — смерть. И ежели будет твоя воля, я их и в полон брать не стану, порублю в капусту. И все. У тебя гора с плеч.

Хитрый варяг видел по глазам князя, что «капуста» ему предпочтительней, чем полон, но высказывать волю свою вслух не хочет. Грех, мол.

— Да, забот с ними не оберешься, — молвил лукаво Ярослав, и за этим Эймунду слышалось: руби в капусту.

Дозоры и подсылы киевские держали степь под неусыпным вниманием и потому о выступлении князя Бориса предупредили заранее. Старшинам порубежных городов было прислано веление великого князя переходу засеки печенегами не мешать.

А князя Бориса столь легкое преодоление засеки почему-то не насторожило, а, напротив, ободрило, он отнес это на свой счет: мол, его, как русского князя, встречает Русская земля миром. Такое начало сулило успех: «Будет удача!»

Перед самым Киевом вперед были высланы разведчики, которые, воротившись, сообщили:

— В Киеве большой праздник, на стенах много женщин, играет музыка, ворота отворены.

Борис собрал сотников, сказал:

— Стремительно врываемся в город. Буртай, ты уничтожаешь приворотную стражу и держишь ворота открытыми до нашего возвращения. Кутуй, вы быстро налетаете на церкви, там оружных не бывает, но есть золото. Я с Камалом и заводными конями выручаем Нанкуль. Все делать быстро, на полном скаку, неоружных не трогать.

Именно посулив печенегам церковное золото, Борис и смог уговорить их идти в этот дерзкий и рискованный набег.

От волнения князя пробирала дрожь, но в голове стучало: «Удача! Удача! Удача!» Слишком хорошо все складывалось: и что праздник в Киеве, и что ворота отворены. Ничто не насторожило князя, все для себя определил он одним словом: повезло.

«Как хорошо, что когда-то Святополк поселил Нанкуль у боярина Коснячки. Коли б она осталась в великокняжеском дворце, то выручить ее оттуда было б гораздо труднее, а то и невозможно. Сейчас там полная гридница варягов» — так думал Борис, подъезжая к Киеву.

В виду города они остановились, и, когда подтянулись отставшие, князь, привстав в стременах, оглянулся и приказал:

— В слань!

И перетянул коня плетью так, что тот едва ли не с места перешел на широкий, размашистый скок.

Лишь когда Борис проскочил ворота и когда в сотни глоток печенеги грянули свое «Ур!», что по-русски значило «Бей!», он заподозрил неладное. Но было уже поздно что-то менять, переигрывать.

Сам он в сопровождении нескольких воинов и с заводными конями помчался ко двору Коснячки, влетел в него и осадил коня у крыльца терема, где должна была быть Нанкуль. Увидев ее живую и невредимую, князь чуть не заплакал.

— Борис, — кинулась ему на шею жена. — Милый, как ты здесь оказался?

— Нанкуль, живо на коня! — скомандовал он.

— Я только возьму…

— Ничего, ничего не надо, — перебил он ее. — Быстрей, быстрей, быстрей.

Он торопил ее служанок, не давая им ни переодеться, ни опомниться, ни вернуться в терем.

— Там кони! Бросьте вы тряпье!

Печенеги вбегали в церкви, молящиеся там падали на пол, и иереи с перепугу либо убегали в алтари, либо прятались под налои. А налетчики рвали с икон серебряные и золотые оклады, хватали кресты, чаши, дароносицы, кадила — все, что блестело. Хватали горящие свечи и тут же поджигали храмы. Более десятка церквей загорелось в короткое время в Киеве.

В деревянном городе появление красного петуха страшнее любого поганого, а если еще и в нескольких местах, то это — почти конец света. Поднялась суматоха, паника не только среди жителей, но и среди людей ратных.

Именно вспыхнувший киевский пожар позволил печенегам почти без потерь выскользнуть из города.

А Киев горел и выгорел бы дотла, если бы дунул ветерок — хороший помощник красного петуха. На счастье, было тихо, сгорели лишь ограбленные церкви и прилегавшие к ним дворы. Подол вообще не пострадал.

Уже вечером, когда измученные, перемазанные копотью киевляне тушили последние головешки, к великому князю притащили пленного печенега, одного из зажигалыциков.

— Вот, князь, казни его, он поджигал.

— Больно вы прытки на казнь-то, — молвил Ярослав, внимательно осматривая пленного. — Нам, чай, и поговорить есть о чем. Верно? — взглянул приязненно в глаза пленнику.

Печенег промолчал, он знал, что ждет его, а потому решил молчать, беречь силы для конца.

— Ну, что молчишь, герой?

— А что я должен говорить?

— Ну, хотя бы кто командовал вами? Что молчишь? Чистосердечно расскажешь, могу и отпустить тебя. Из твоей шкуры воротника не сошьешь.

— Князь Борис вел нас.

— А зачем?

— У него тут жена оставалась, надо было спасать ее.

— Вот те раз. — Ярослав взглянул недоуменно на милостников своих. — Тут была жена Бориса, почему же мне не сказали об этом? Позовите дворского.

Пришел Прокл Кривой.

— Ты что ж, Кривой, не сказал мне, что здесь была жена Бориса?

— Но, князь, ты спросил, кто из них во дворце, я тебе и сказал. А жена Бориса жила в городе, на подворье Коснячки. А ты же про Киев не спрашивал.

— «Не спрашивал, не спрашивал», — передразнил князь дворского. — А сам не мог сообразить, какие бабы меня интересуют? Ступай, да вдругорядь будь подогадливее, ежели не хочешь последнего ока лишиться.

Прокл ушел, вздыхая. Печенега князь велел пока отправить в поруб: завтра придумаем для него что-нибудь.

Уже ночью князь призвал к себе Эймунда, спросил с ехидством:

— Ну так как твоя ловушка, Эймунд? Захлопнулась?

— Разве мог я ожидать, князь, что они город зажгут?

— Эх ты, ловец! Еще ежели так словишь, от Киева одни головешки останутся. В общем, Бориса теперь от поганых и пряником не выманишь.

— Ну, теперь мы хоть знать будем, где он, — сказал варяг.

— Дороговато за это знание заплатили, эвон едва не полгорода сгорело. Что ж, всего-то одного печенега и словили?

— Одного, Ярослав Владимирович, — вздохнул Эймунд. — До них ли было, когда вся улица занялась. Не за печенегов, за ведра пришлось браться.

— Что ж теперь делать-то? Надо как-то и Святополка обнаружить. Пожалуй, он к тестю в Польшу наладится.

— Это без жены-то?

— Да. Конечно, без жены вроде и совестно. Но с другой стороны — именно это и позволит ему просить помощи у Болеслава.

— Надо и о матери Святополка подумать, князь. Ведь и через нее можно на него выйти.

— Давай подумаем.

Они разошлись уже за полночь, все «думали», а утром Ярослав, вызвав дворского, приказал немедленно послать в Вышгород телегу за княгиней Арлогией.

— Неужто и ее хочешь в поруб? — спросил Прокл.

— Дурак. Она ж мне мать, хотя и неродная. На добро — не на зло зову. Так и передай.

Арлогию привезли после обеда, провели к Ярославу. Увидев ее, он слез со стольца, пошел ей навстречу с приветливой улыбкой:

— Прости, что обеспокоил тебя, матушка. — Полуобнял ее ласково, усадил на лавку, сам сел рядом. — Про Святополка ничего не слыхала?

— Нет, — отвечала Арлогия. — Беспокоюсь.

— Вот посуди, мать, что нам ссориться? Или земли на Руси мало? Иди мы не Рюриковичи оба? Ежели отцы у нас разные, но дед-то у нас один.

— Один, Ярослав. Один, — согласилась Арлогия.

— Так в чем же дело?

— Не знаю, — пожала княгиня плечами, — Вам, мужикам, все мало.

Ярослав рассмеялся весело, беззлобно:

— Правильно, мать. На нас не угодишь. Это ты верно заметила. Я что хотел сказать тебе, Вышгород, конечно, это не удел, с него и взять нечего, разве что нищему на суму. Ясно, отец обидел вас. Поэтому я решил вернуть тебе со Святополком Туровскую землю.

— Спасибо, Ярослав, — оживилась Арлогия. — Я уж там так привыкла.

— Вот, вот. Езжай на столец, а явится Святополк, уговори его, пожалуйста, мать. Можем же мы миром все решить. Вон посмотри, что Борис натворил, взял и поджег Киев.

— Неужто это он?

— Он, мать, он.

— Из Вышгорода такое пламя виднелось, жутко. Думали, весь Киев горит.

— А ведь он родился здесь. И вот родного гнезда не пожалел.

— Ох, нехорошо, нехорошо, — вздохнула Арлогия.

— Чего уж тут хорошего, княгиня. Значит, договорились? Как увидишь Святополка, уговори его. Неужто он мать не послушает?

— Хорошо, Ярослав, я попробую. Но и ты его не обмани.

— Да ты что, мать? Вот тебе крест, я его и пальцем не трону, ежели, конечно, он снова сам не начнет. Вот с Борисом видишь же: кто начал? Он. И то я хочу звать его мириться, вон поджигателя-печенега даже живота не лишил, хотя он и заслужил это. Хочу его к Борису послать. А Святополку скажи, ежели пожелает, я ему могу Новгород уступить. Пусть подумает.

Ярослав проводил мачеху до крыльца с наивозможным вниманием и приязнью и при ней же наказал дворскому помочь ей выехать в Туров — «в свое княжества» и выделить для того лучшую телегу и хорошую охрану.

Арлогия знала истинную цену этим обещаниям в отношении сына, именно на такие сладкие приманки когда-то и попался ее муж и погиб. Она видела Ярослава насквозь, но ничем себя не выдала. Наоборот, предстала перед ним этакой простушкой, с милой детской непосредственностью верящей в добрые сказки.

— Ну, как старуха? — спросил Эймунд князя.

— Со старухой у меня все сладилось, — отвечал Ярослав. — Дело за сыном. Это будет понадежней твоей ловушки. А главное, обойдется без дыма и огня.

Ярослав щедро заплатил новгородской дружине и отпустил ее восвояси, каждый новгородец получил по десять гривен, смерды по одной. Отпуская их, скрепя сердце подтвердил свое обещание не брать с Новгорода выход, хотя именно сейчас ему позарез были нужны куны. И не только на содержание варягов. Надо было отстраивать сгоревшие в пожаре церкви и быть готовым к новому нападению братьев-соперников.

Ярослав еще не чувствовал себя твердо в Киеве, хотя первым же шагом своим — прощение пленных — привлек на свою сторону большинство киевлян. Хитрец знал, завтра эти пленные могут его ратниками стать. Еще неизвестно, кому было выгоднее это «прощение» — киевлянам или самому князю. Может, ему-то оно и было нужнее.

Пока братья живы — будет шататься под ним киевский столец, именно поэтому он не хочет забирать из Новгорода жену Ингигерду, окрещенную Анной. Да и к тому же она беременна, а в таком положении княгине волнения и переполохи вроде киевского пожара ни к чему. Перед самым отъездом новгородцев Ярослав призвал к себе Вышату.

— Знаешь что? Увези-ка ты в Новгород эту драгоценность, жену Святополкову.

— Почему? — удивился тысяцкий.

— От греха подальше. Вон видишь, из-за Борисовой бабы пол-Киева выгорело.

— Думаешь, Святополк напасть решится?

— Ежели б только Святополк, она же дочь Болеслава. А этот поляк посерьезней, однако, будет. Этот драться умеет. Поручи ее заботам посадника, да предупреди, что заложница она, пусть не прозевает, как мы прозевали Борисову. Только этак я пока и смогу Болеслава за горло держать.

Ушли новгородцы, увезли с собой полонянку княгиню Ядвигу.

Киев зализывал раны. С утра до вечера стучали топоры на бывшем пожарище, отстраивались церкви, сгоревшие при набеге печенежском. Рубились новые клети, амбары, терема. Целая свора данщиков разъехалась по княжеству сбирать ежегодную дань для великого князя. Самому Ярославу Владимировичу уезжать из Киева было нельзя, потому что город все время жил под страхом нового нападения и не спешил меч на стену вешать.

Вначале зимы наконец выяснилось, что Святополк в Польше готовит поход на Киев. Ярослав собрал вятших людей для совета, сообщил о нависшей над ним опасности, спросил:

— Ну так что ж делать будем?

— Надо бы упредить его — по весне выступить к Берестью, — посоветовал Будый.

— Но с ним наверняка в союзе будет Болеслав, — заметил Блуд.

— Не то что в союзе, а Болеслав будет во главе, а это вам не Святополк, — сказал Анастас. — Чехию вон заглатывал, не давился. Кабы не германский император, ее бы уж и в помине не было.

— А может, и нам того императора в союзники призвать? — предложил Будый.

Эта мысль воеводы понравилась Ярославу. Надо было снарядить посольство. Но кого послать? Киевлянам он не доверял. Они еще вчера служили Святополку и по пути к императору могли вполне заехать в Гнезно к Болеславу и рассказать обо всем. Нет, киевлянина посылать нельзя. Надо снаряжать новгородца. И Ярослав послал гонца в Новгород за Вячкой, вполне понимая, что казначей явится не с пустыми руками. В письме к Вячке он так и написал открыто: «…прихвати с собой кун довольно, дабы ты, как мой посол, не ударил лицом в грязь перед императором».

Вячко не ударил лицом в грязь и перед Ярославом Владимировичем, привезя ему пятьсот гривен, которых хватило бы и на три посольства. Вот что значит преданный человек.

— Как, бояре-то не топырились? — спросил его Ярослав.

— Топырились, конечно. Где, мол, его слово? Выход простил, а сам опять кун просит.

— А ты?

— А я говорю, разве он куны просит? Ему надежный посол нужен к императору. Он лишь на нас положиться может, дурни. Вот и просит снарядить посольство.

— А что посадник?

— Константин Добрынич тоже меня поддержал, сказал: пятьсот гривен — это не две тысячи.

Но особенно порадовал Ярослава Вячко тем, что, помимо кун, привез с собой шубу соболью в подарок императору.

— Ай, молодец! Ай, умница! — радовался князь, готовый расцеловать казначея за догадливость.

И даже в сопровождение Вячке князь не дал ни одного киевлянина, выделив ему для этого тридцать варягов, вооруженных до зубов и готовых всегда вступить в драку.

Уехал Вячко по снегу, а воротился в весеннюю распутицу, похудевший, загорелый, и привез хорошие новости.

— Германский император Генрих Второй обещал тебе, князь, помощь против Болеслава.

— Как он принял тебя?

— Принял хорошо. Шубу взял, она ему очень понравилась, велел передать тебе за нее благодарность, а главное — поздравления с вокняженьем в Киеве. И сказал, что в его лице русский князь всегда найдет поспешителя в борьбе с этим польским толстяком. Он так Болеслава назвал…

— Хорошо. — Ярослав потер руки и взглянул на своих советников. — Император признал законность моих прав на великое княженье. Это очень хорошо, Вячко. Как он обещал помочь мне?

— Он сказал, чтоб ты ныне, князь, в червень[117] выступил к Бугу, туда подойдет император, и вы вдвоем выпустите из толстяка дух.

— Он еще и шутник, — засмеялся Ярослав.

— Он сказал, что Болеслав этот у него уже в печенках сидит и он даже рад, что нашел себе союзника в лице киевского князя. И он послал тебе подарок.

— Какой?

— Вот этот кинжал. И сказал, что именно им ты выпустишь толстяку кишки.

Ярослав принял кинжал. Он был в ножнах, обтянутых тисненой кожей. Несколько раз князь полуобнажил его, пощупал остроту лезвия.

— Что ж, подарок с намеком. Спасибо императору, так мы и поступим. Ну что, Будый? Эймунд? Идем выпускать кишки Болеславу и еще кое-кому? А?

Согласие германского императора помочь в борьбе против Болеслава окрылило великого князя Ярослава Владимировича. Он стал лихорадочно готовиться к выступлению, набирать из полян ратников, вооружать их, ковать копья, стрелы, изготовлять луки.

Блуд был отправлен в другие города звать охотников на рать с поляками. Таких находилось немало. Кому ж не хочется пожить за счет князя, а коли повезет, обзавестись собственными рабами, на законных основаниях пограбить в чужих землях и вообще воротиться богатым и уважаемым человеком?

Конечно, в другое время Ярослав вряд ли решился бы идти на Болеслава Храброго. Но ныне стечение благоприятных обстоятельств подтолкнуло его на этот шаг. Во-первых, Святополк, зовущий своего тестя в поход на Киев.

Это была главная причина для подготовки. И потом, для чего ж были наняты варяги, на которых уходит более половины всех собираемых кун? Ну и конечно, сильный союзник, неожиданно свалившийся едва ли не с неба. Уж вкупе с императором они в два счета разделаются и с тестем, и с зятем его.

После любечской победы Ярослав поверил в свои силы и возможности. Блуд, воротившийся из поездки по городам, пожаловался Ярославу:

— В Овруче князь Святослав не разрешил набирать охотников.

— Почему?

— Говорит, у меня и так людей не густо, некому землю орать.

— А ты сказал ему, что это я послал тебя?

— Сказал.

— А он?

— Говорит, в Киеве людей раз в десять более, чем у меня, из них и набирайте желающих.

— Ты слышал, Эймунд, как яйца стали курицу учить?

— Слышал, князь. Но ты не расстраивайся, яйца и разбиться могут.

Ну, как тут не порадоваться за варяга-хозяина, с полуслова все понимает. И ведь «побьет яйца-то, побьет» и вину на себя возьмет, мол, я так понял, виноват. Хороший Эймунд воин, догадливый.

Лето — лучшая пора для выступления в поход, о корме для коней заботиться не надо.

Во второй половине червеня, как условились с императором, Ярослав выступил с полком на заход, оставив воеводой в Киеве Блуда и Яна Усмошвеца с невеликой дружиной.

— Придут печенеги, затворитесь, отсидитесь. К стенам только не подпускайте, — наказывал Ярослав воеводе.

— Я могу на вылазку пойти, отогнать, — сказал Ян. — Когда Владимир Святославич в болгарах был, они тоже являлись. Мы с Поповичем прогнали.

— Ну то было тогда. А сейчас лучше отсиживайтесь, — приказал князь. — В те времена ты молод был и силен.

Он не доверял Яну. Пойдет на вылазку да еще и перекинется к Борису. Все они, служившие Святополку, не вызывали у Ярослава доверия. В глубине души он и Блуду не верил до конца, памятуя, скольким господам тот служил на своем веку.

Когда Ярослав прибыл с войском в Овруч, князя Святослава во дворце не оказалось.

— Где Святослав? — спросил дворского.

— Князь вместе с сыном на ловах.

— Т-так, — нахмурился Ярослав и отчего-то выразительно взглянул на Эймунда. — Земле поляки угрожают, а князь на ловах бавится. Вот тебе и яйца.

Дворский не понял: при чем тут яйца? Но кому говорилось, тот понял.

— А где он на ловах? — спросил Эймунд.

— За кривой березой.

— Где эта твоя кривая береза?

— Поедешь прямо на юг, минешь болото о правую руку, на южном краю толстая береза стоит: вот так искривлена. Ежели пойдешь, куда кривуля кажет, как раз на них и натыкаешься.

— Людей много с ним?

— Нет, один ловчий, там перевесы у него.

Эймунд, прищурясь, взглянул в глаза князю: ну, мол, приказывай.

— Съезди-ка, Эймунд, — сказал Ярослав. — Позови брата, поговорить надо.

— А ежели не схочет?

— Уговори. Да один-то не езди, возьми с собой Рагнара, не ровен час, наткнетесь на зверя или бродней.

Эймунд с Рагнаром уехали. Воротились лишь под утро. Дворскому Эймунд выговорил:

— Ежели не знаешь, где князь, нечего было городить про кривую березу.

— Он мне так сам сказал, будем, мол, на перевесах за кривой березой.

— Сказал, сказал. Нет его там, не нашли. Вместо отдыха всю ночь в дебрях проплутали.

После обеда, когда выехал полк из Овруча, Ярослав, присматриваясь к Эймунду, ехавшему рядом, спросил:

— Что вы, и впрямь не нашли Святослава?

— Обижаешь, Ярослав Владимирович, обижаешь, — скривил рот в усмешке варяг.

«Что же он с ним сделал, сукин сын?» — подумал Ярослав, догадываясь о содеянном, но не желая слышать подробностей. Хотя, конечно, было б любопытно узнать. Но варяг словно подслушал мысля князя:

— О том ведает лишь трясина, князь. А боле никто и никогда.

Больше об этом Ярослав разговора не затевал. Он ничего не слышал, он ничего не знает. Главное, одной заботой меньше стало. Надо о грядущих думать.

Появление Святополка в Гнезно в сопровождении нескольких милостников удивило Болеслава:

— Сынок, каким ветром?

— Горьким, отец, очень горьким, — отвечал Святополк, пряча глаза.

— Ярослав? — догадался тесть.

— Он самый. Привел варягов, новгородцев, ладожан… Напал внезапно, мы и исполчиться не успели, в сорочках дрались.

— А где Ядвига?

— Ядвига, — вздохнул Святополк, — в Киеве, в плену.

— Да. Неладно вышло, неладно, сынок. Ну да что делать? Будем выручать и стол твой, и жену, чай, не чужие.

Нет, Болеслав не стал корить зятя за потерю престола и жены. Где-то в глубине его сознания мгновенно случившаяся беда уравновесилась потаенным: «Значит, червенские города моими будут».

С некоторых пор князь Болеслав Мечиславич Храбрый вбил себе в голову мысль объявить себя королем. Возможно, с того времени, когда удалось добиться утверждения в Гнезно архиепископии. Дело было за малым, надо было увеличить владения Польши до приличествовавших королевству размеров. И червенские города с прилегающими землями очень были бы кстати. И тогда б можно было короноваться без оглядки на папу да и на императора, чай, своих епископов умаслить Болеславу ничего не стоило. Коронуют как миленькие, провозгласят. Куда денутся, небось с его копья кормятся.

Правда, старая вещунья Зика нагородила Бог весть что.

— Не гонись, голубь, за венцом златым, — говорила, глядя на ладонь князя.

— А отчего не гнаться-то, карга?

— Так ить придавит он тебя.

— Меня-а, — смеялся Болеслав, охлопывая свой пышный торс. — Что мелешь, дура?

— Так то не я, голубь, не я, а длань твоя молвит. Я лишь читаю, что в ней написано.

— Что там написано?

— Тут написано, что алкаешь ты венца златого, королевского.

«Угадала карга. Ишь ты».

Но вслух подстегнул:

— Ну и что?

— А то, как обвенчаешься, тут к тебе и смерть явится.

— Не каркай, дура!

— Сам же просил поворожить, сказать всю правду. А ругаешься. Нехорошо такому соколу старую ворону клевать. Не к чести.

Оно и правда, будь эта Зика помоложе, пришиб бы, а о старуху не хотелось князю рук марать, но пообещал:

— Ежели врешь, карга, как вошь раздавлю.

— А зачем мне врать-то, голубь? Кака корысть? Я и так поперед тебя на небо вскочу.

И верно, через год умерла вещунья. А Болеслав на семь лет ее пережил, но умер, как и предсказала Зика, сразу, как королем провозгласился.

Слушать надо старших, слушать, не с куста ведь слово-то берут — с неба.

Чтоб пойти на Киев, надо не только ратников собрать, но и со спины обезопасить себя, с императором Генрихом II уладить дела.

Собрав ближних бояр на совет, Болеслав говорил:

— Генрих на меня сердце держит, дескать, я когда-то сторону его брата Бруно взял в его претензиях на Богемию. Коли б знал я, что Бруно с его союзником Генрихом Швенфуртским слабаками окажутся, разве б я вступился за них? И теперь вот мне мир с императором хотя бы на год-два нужен, как к нему подъехать?

— Надо через императрицу попробовать, — посоветовал Горт.

— Через Кунигунду?

— Ну да. Генрих от нее без ума, на других баб и смотреть не хочет. Ежели Кунигунду удастся уговорить, он ее послушает.

— Пожалуй, так и придется. Надо ей какой-то подарок приготовить. Но какой?

— Женщины, они до украшений падки. Какое-нибудь ожерелье, браслет.

— Этого добра у нее, поди, хватает. Надо, чтоб такого у нее не было.

— А что, ежели, знаешь… — Горт несколько задумался, — …знаешь, золотую ладанку с волосами святого Войтеха. А?

— Пожалуй, это знатный подарок. Они оба чтут святого Войтеха, из-за его мощей император и согласился на архиепископию у нас. Тут ты, Горт, прав. А самому Генриху хорошего жеребца, под арабским седлом с серебряными стременами.

Слушая разговор тестя с его милостниками, Святополк молчал, сумно у него было на душе. Думал о жене, матери. Как-то они там сейчас? Ну, мать-то с Ядвигой что-нибудь придумает. Или выкуп заломит тысячи в две-три или отречение от престола будет вымазживать. Так просто не выпустит. Хорошо, что Болеслав в помощи не отказывает, так и сказал: «Дождемся лета, пойдем Ярослава из Киева выгонять. Расчихвостим твоего брата в два счета».

Болеслав на рати удачлив, должен Ярослава победить. Должен. В конце концов, Ядвига ему дочь родная. Из-за нее постарается тесть.

Святополк догадывается, что не только из-за Ядвиги будет стараться Болеслав, как пить дать, червенские города запросит за помощь. И ничего не поделаешь, придется отдать. Вон Ярослав посадил же варяга в Ладоге.

Охо-хо, за все-то надо расплачиваться. За все. Ничего-то за так не достается.

Когда остались князья одни, Болеслав ободрил Святополка:

— Не вешай носа, сынок. Отберем тебе Киев у Ярослава и Ядвигу воротим. Не станет же он с бабами воевать.

Цела она будет, не боись. А пока можешь вон кого из девок дворовых прилабунить. Они иные-то помягче княжон будут, послаще. Ха-ха-ха.

Посольство к германскому императору во главе с Гортом отправилось в средине цветеня, а воротилось в конце месяца.

— Ну как? — еще не поздоровавшись, спросил Болеслав в нетерпении.

— На коне, князь, — отвечал, улыбаясь, Горт. — Мы на коне.

— Ну, слава Богу, — перекрестился Болеслав. — Как действовали-то?

— Через Кунигунду. Она от ладанки была в восторге, даже поцеловала ее. И обещала помочь, и помогла.

— На сколько лет?

— На три года. И не просто слово дал Генрих, а письменный договор о мире составили. Первый министр и подписал его.

— Ну молодец, Горт, молодец, — хвалил милостника князь, разворачивая драгоценный пергамент. — Теперь у нас руки развязаны, поворотимся на восток, ухватим Ярослава за яйца. Ха-ха-ха.

— И еще, князь, Генрих разрешил тебе нанимать в твою рать и немцев.

— Ай да Кунигунда, ай да молодец баба!

После заключения мира с императором Болеслав развил бешеную деятельность по собиранию рати. Помимо природных поляков, составивших основной костяк его полка, ему удалось нанять триста немцев, около полутысячи венгров и призвать под свои стяги около тысячи конных печенегов.

Уже в липень[118], узнав о приближении киевлян к границам Польши, Болеслав выступил им навстречу.

Ярослав, придя к Бугу, не стал переходить его, а ждал прихода обещанного императором отряда. А когда с другой стороны Буга явился Болеслав, киевский князь послал к нему в сопровождении трубача-бирюча переговорщика.

— Князь, — обратился бирюч к Болеславу. — Великий князь Ярослав Владимирович не хочет напрасной крови, он предлагает разойтись с миром.

— Условия? — спросил Болеслав, заранее зная, что не согласится ни на какие, раз уж настроился драться.

— Ярослав Владимирович просит выдать ему брата его Святополка.

— А что в обмен?

— В обмен мир.

Болеслав взглянул на бледного Святополка, стоявшего рядом, незаметно подмигнул ему и, оборотившись к бирючу, сказал:

— Хорошо. Я согласен. Но только голову на голову. На равноценную голову.

— Как? — не понял бирюч.

— Я вам отдаю князя Святополка, а вы мне князя Ярослава. А? И разойдемся миром. Ну?

Бирюч нахмурился:

— Но я послан с серьезным предложением, князь Болеслав.

— А я тоже серьезно тебе говорю. Обмен должен быть равным. А то вам и мир и Святополк, а мне только мир. Несправедливо. Давай в придачу Ярослава — и по рукам. А?

Отъезжая, бирюч слышал, как сзади смеялись князья с милостниками, и думал: «Смейтесь, смейтесь, скоро заплачете». Он был уверен в победе Ярослава.

Ярослав ждал обещанной дружины императора и даже послал навстречу ей лазутчиков с наказом: «Пусть скрытно подойдут к полякам сзади и ударят, а я уже отсюда нападу».

Все складывалось почти как у Любеча — неприятелей разделяла река, и дело было лишь за немцами.

О том, что император и не собирается идти к нему на помощь, он и мысли не допускал. Раз принял подарок, раз назначил срок, значит, должен прийти, если не сам, то прислать с воеводой.

Но проходил день, другой, а о немцах ничего не было слышно. Мало того, одного из лазутчиков поляки поймали и, выведя к реке, на глазах у киевлян засунули в мешок и кинули в воду.

— Эй! — кричали весело. — Ловите своего!

— Скоро вам всем то ж будет.

Срамословили друг друга противники самыми непотребными словами, как только у них языки не отсыхали от этого словоблудия. Но нападать первым никто не решался, хотя на словах друг дружке обещали и «издохнуть», и «лопнуть», «разорваться», «утонуть в дерьме», ну, конечно, и родимого бога не забывали: «Каб Пярун вас треснув!»

Дернула однажды нелегкая самого Болеслава подъехать на своем Велесе к самой реке. И оказавшийся в это время на другом берегу Будый закричал:

— Эй, пшек пузатый, давай сюды, мы те брюхо-то палкой проткнем.

Ежели кто из мизинных мог бы стерпеть такое, а то и более срамное, но не князь Болеслав с его честолюбием и самомнением. А Будый не унимался:

— Что, брюхатый, в порты наложил? А? Так спустись, спустись к речке, отмой, а то провоняешься.

— Нет, — молвил Болеслав, обернувшись к своим милостникам. — Может, вам все равно, как меня позорят. Но я терпеть не намерен.

— Ну, давай, давай, трусло несчастное, — подзадоривал Будый.

— Вперед, Велес, — сказал Болеслав и направил коня в воду.

Будый смолк, а потом, увидев, как следом за князем ринулись в воду и другие воины, побежал в лагерь, вопя:

— Поля-я-я-ки-и-и!

Из такого его крика вполне можно было заключить, что у самого Будыя в портках нехороший дух появился.

Тревога, поднятая воеводой, застала киевлян врасплох, они как раз только разложились у костров, сняв с них котлы и собираясь кашу со шкварками есть. И вот тебе сполох! Вместо ложек надо за копья и мечи хвататься.

А поляки уже вот они — выскакивают из реки вершними с саблями наголо. Болеслав, выскочив на берег, старался не упускать из виду срамослова, оскорбившего его. Beлес мчался по разворошенному, словно муравейник, лагерю. Болеслав длинным своим мечом успевал доставать по обе стороны. Кем-то пущенная ему встречь сулица угодила в наплечье и застряла там меж пластин, но тела не достала. Несколько стрел отскочили со звоном от нагрудных пластин бахтерца.

У киевлян кони оказались в поле, и им пришлось вступить в бой пешими. Лишь у коновязи рядом с княжеским шатром было несколько коней под седлами.

И для Ярослава Владимировича нападение врага посреди дня оказалось неожиданным. Заслыша шум и крики, он вместе с Эймундом выбежал из шатра: на них летел с выпученными глазами Будый.

— Напали поляки! — орал он.

— Подымай своих, дурак, — приказал Ярослав и обернулся к варягу: — Эймунд, где твои головорезы?

— В лес унесло по малину.

— Гони за ними! Да живо же!

Эймунд вскочил на коня, помчался к лесу. Ярослав сел на своего, гридни-телохранители тоже прыгали в седло.

Сеча шла почти по всему лагерю, киевляне отходили, и Ярослав понял, что и с ним происходит то же, что случилось под Любечем со Святополком. Он не знал, кому отдавать приказания, потому как возле не было ни воеводы, ни тысяцкого. Будый исчез столь же внезапно, как и появился. Но если Ярослав потерял его из виду, то Болеслав почти ни на мгновение не упускал из поля зрения остроконечный шишак срамослова и упорно пробивался к нему.

Шипела опрокинутая из котлов каша, звенело, скрежетало оружие в руках дерущихся, где-то истошно кричал раненный в живот, храпели озверевшие, испуганные кони, матерились, хрипели, сцепившись в рукопашной, бойцы.

Увидев недалеко от себя Святополка, Болеслав крикнул ему:

— Вели печегенам отогнать их коней. Скорей! Не давать им садиться в седла!

Для Святополка это было лучшее, что можно было придумать в его положении. У него никак не поднимался меч на киевлян, ему казалось, что он всех их знает, что в прошлом году под Любечем они, именно они, защищали его от новгородцев, наседавших со всех сторон. Как же рубить своих?

И если кто-то наскакивал на него, он старался лишь отбиться от наскока, крича при этом:

— Ты что, дурень, не узнаешь?

Некоторые узнавали: «О, князь!» — и отскакивали, убегали прочь. И он не гнался за ними. А получив приказ от Болеслава скакать к печенегам, даже обрадовался.

Болеслав же, словно коршун, наметивший жертву, пробивался к Будыю: «Нет, милый, от меня уж не уйдешь. Я те покажу, поганец, шпека пузатого, ты у меня повертишься на вертеле».

Бедный Будый уже понял, за кем гонится эта пузатая туша, он, словно заяц, метался по полю, стараясь исчезнуть, раствориться среди дерущихся. Даже сбросил с себя свое желтое корзно, полагая, что именно оно выделяет его среди других. Однако преследователь не потерял из виду его блестящий шлем с шишаком. Но если б Будый даже догадался, что именно шлем выдает его, он бы вряд ли осмелился его скинуть, так как он вполне защищал его непутевую голову и уже трижды выдержал удары, свалившиеся на воеводу.

Ярослав в сопровождении своих гридней носился из края в край поля, пытаясь хоть как-то ободрить свое расстроенное войско. Увы. это ему плохо удавалось. В одном месте его едва не захватили в плен поляки, и гридни с большим трудом отбили великого князя.

— Надо уходить, князь, — посоветовал один из них.

— Ты что? С ума сошел?! — закричал Ярослав, чувствуя, что сам начинает сходить с ума.

«Сволочь император, чтоб ему подавиться той шубой. Лучше б не обещал, я б не надеялся», — думал князь, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь слез и рвущиеся наружу рыдания сотрясают грудь.

— Гад. Сволочь. Гад, — бормотал он и только сам же и понимал, к кому это относится.

Будый, поняв наконец, что нигде на поле укрыться не сможет от преследователя, решил спрятаться в кустах, оставив поле брани. Но тут-то, на открытом пространстве, его и настиг неумолимый Болеслав. Первым ударом Болеслав сбил с Будыя шлем, едва не оторвав ему вместе с ним голову. Хорошо, что подопревшая кожаная застежка оборвалась, и шлем со звоном покатился на землю. Будь застежка покрепче, вместе со шлемом могла бы и голова оторваться, настолько сильным был удар.

Увидев меж обнажившихся лохматых седин лысину, Болеслав не стал наносить последний, смертельный удар. Нет, не жалость остановила его и не великодушие к поверженному врагу, а гордость, не позволявшая в единоборстве воспользоваться своим преимуществом. И кроме того, ему захотелось увидеть лицо оскорбителя.

— Стой, срамец, — крикнул Болеслав, соскакивая с коня. — Я хочу видеть, как проткнешь ты мне брюхо. Ну!

— Прости, князь, — залепетал было Будый, но Болеслав оборвал его:

— Обнажай меч, засранец!

И чтоб уж быть во всем на равных, князь снял шлем и водрузил его на высокую луку седла. Выдернул сулицу из наплечья, отбросил.

— Деремся! Ну! — рявкнул так, что Будый вздрогнул.

Будый вынул меч. Взвизгнула сталь сошедшихся клинков. С первых же ударов воевода понял, что князь намного искуснее его и если не убил сразу, то лишь потому, что захотел поиздеваться над ним.

— Убивай, что ли, — просипел Будый осевшим голосом.

— Успеешь, срамец, успеешь на небо. Дерись же, гад, дерись, не распускай слюни.

Чтобы хоть как-то ободрить уже смирившегося с концом противника, Болеслав позволил ему раза два-три достать его.

Но пора было и кончать. Улучив момент, Болеслав вонзил меч промеж блях бахтерца прямо в живот. Будый охнул и, выпустив меч, повалился. Он был жив, но Болеслав не стал добивать его. Вложив меч в ножны, снял с луки седла шлем, надел его и, сунув ногу в стремя, взлетел в седло. И поехал прочь, оставя умирать несчастного. Уже никакое чудо не могло спасти воеводу.

Киевляне меж тем разбегались. И варяги, явившиеся наконец на поле брани, убедившись, что битва проиграна, сочли за лучшее повернуть обратно в лес. Однако поляки все верхами догоняли многих и рубили без всякой пощады, очевидно, как и князь их, мстя за срамословие.

Великий князь Ярослав Владимирович в сопровождении нескольких гридней скакал до самой ночи все дальше от поля позорища. И на ночлеге, где остановились, они не чувствовали себя в безопасности, но надо было дать передых коням. Им слышались какие-то крики, топот коней — и они даже огня не разводили.

Лишь на следующий день догнал их Эймунд с двумя варягами.

— Что там? — спросил его Ярослав.

— А-а, — отмахнулся варяг выразительным жестом, означавшим одно: плохо, очень плохо, лучше не спрашивай.

Во всю дорогу до Новгорода Ярослав почти не разговаривал со спутниками, а если и заговаривал, то лишь об одном: как могло такое случиться?

И выходило, что виноват германский император Генрих И, не приславший обещанного отряда. Виноваты и варяги, вдруг возжелавшие полакомиться лесной ягодой. Полакомились.

Но, как выяснилось, более всего виноват воевода.

— Это все из-за Будыя началось, — сказал один гридень. — Это он раздразнил Болеслава.

— Откуда тебе известно?

— Я сам видел и слышал, как он грозился ему брюхо проткнуть. А того заело, он и въехал в реку, а за ним и все поляки. Ну а наши в это время вместо копий ложки в руках держали.

Побитым псом явился Ярослав в Новгород, хотел незаметно проскользнуть на свое Дворище, но был узнан.

— Э-э, явился не запылился наш заступничек, — крикнул кто-то ехидно.

— Небось в порты наложил, — выкрикнул еще один того злее.

В другое время князь бы наказал болтунов: либо выпороть велел, либо языки вырвать. Но ныне он обескуражен случившейся бедой и чувствует правоту злоязычников.

Даже встреча с женой его не обрадовала. Лишь сын, родившийся без него и показанный ему Ингигердой, несколько отвлек князя от мрачных мыслей.

— Как назвали? — улыбнулся Ярослав, с нежностью потрепав за щеки малыша.

— Владимиром.

— Значит, по деду. Хорошо.

Больше ничего хорошего, не было в жизни князя, все виделось в мрачном свете.

Что будем делать, мать? — спросил жену. — Рать проиграна, от полка остались рожки да ножки.

— Не знаю, Ярослав. Сам решай.

— Надо плыть за море.

— К отцу, что ли?

— Ну, а к кому еще? Ждать, когда новгородцы дадут пинка под зад?

Ярослав вызвал дворского.

— У тебя есть готовые лодии?

— Есть три, но их надо бы подправить.

— Что с ними?

— Рассохлись, текут.

— Почему рассохлись?

— Ведомо, из воды выволокли, обсохли, на солнце полежали. Надо б проконопатить и просмолить.

— Давай, вели делать. Да скоро чтоб.

Дворский ушел, князю показалось, что он не воспринял команды «скоро», и решил Ярослав сам сходить на берег. И правильно сделал. Там возле опрокинутых лодий сидели два плотника и лясы точили. Увидев приближавшегося князя, вскочили, сорвали шапки.

— Это так вы трудитесь? — спросил Ярослав, хмурясь.

— Так мы только что… Мы еще…

— Я вижу, еще и не брались, — перебил Ярослав. — Кажите, что с ними надо делать?

— Вот этой надо бы днище подновить, — стал показывать князю старший плотник. — Вишь, погнили доски. А у этой сиденья кто-то выдрал, шоб у него руки отсохли, надо новые делать. И мачты всем сменить придется.

— А что ж он мне голову морочил, мол, только проконопатить и просмолить?

— Ну, конопатить и смолить — это само собой, князь. Они ж едва не год на берегу сохли. Вишь, даже потрескались, тут вот хошь палец суй в щель-то.

— Сколько времени надо, чтоб сделать все?

— Ну, за неделю можем управиться.

— Неделя много, чтоб в два дня все сделали.

— Но, князь…

— Никаких «но». Сделаете в два дни, каждому по гривне, не управитесь — ни резаны, а если на неделю затянете, по сорок плетей каждому. Все. Приступайте.

Ярослав повернулся и зашагал прочь. Плотники переглянулись.

— Ну шо? — молвил старший. — Придется и дневать и ночевать, брат. Тут с днищем день провожжаешься.

— А на кой черт ты сказал, что менять? Залили б смолой.

— Так рази я знал, что он ценить будет. Я думал — работу, а он время оценил. Придется, братка, Илюху звать в помощь.

— А потом делиться? Да?

— Что делиться? Он же сказал: кажному по гривне, мы можем еще хоть пятерых позвать.

Как бы ни было, а когда Ярослав поднялся выше на откос, внизу у воды уже застучали топоры.

«Вот так-то, — подумал удовлетворенно. — Надо велеть в дорогу сухари сушить».

На Дворище его уже ждал посадник Константин Добрынин. Не хотелось Ярославу никого сейчас видеть, гордость свою бередить. Но не гнать же посадника.

— Ты что, Ярослав, ладишься бежать, я слышал?

«Уже пронюхал», — подумал князь, а вслух молвил:

— А какое твое дело, Константин?

— Как «какое»? Я посадник, да и ты мне не чужой, чай. Должен я знать, что ты затеял?

— Слушай, Константин, хоть ты-то не лезь мне в душу.

— Эх, Ярослав Владимирович, один раз тебя побили, и ты уж жить струсил.

— Добрынич, уйди подобру, не заставляй тебя гнать со двора.

Посадник ушел, но тут же разослал по Новгороду подвойских звать вятших людей на малое вече в подворье архиепископа. Большое вече сбирать не решился, там мизинные горлопаны лишь мешать будут. Вятшие люди степенные, могут и без горлодранья все обсудить и решить для пользы всего города.

— Господа новгородцы, — обратился посадник к вятшим. — Князь наш Ярослав Владимирович, имея многое, погнался за малым и все потерял. На Буге его киевское войско было разгромлено ратью Болеслава. Потеряв Киев, Ярослав решил и Новгород бросить. Попросту бежать от нас.

— А чего его понесло на Болеслава? — спросил Иван Жирославич. — Мало ему Руси было?

— О том бы следовало его спросить. Но как мне известно, Болеслав сам собирался на Киев идти ратью, чтобы посадить там зятя своего Святополка. Вот Ярослав и решил упредить.

— Были б на Буге у него новгородцы, — молвил Вышата, ставший уже воеводой, — еще неизвестно, кто б переважил. Киевляне супротив наших слабаки.

Вятшим приятно это слышать, они ведь тоже новгородского корня. Но как быть с князем?

— Ярослав прискакал с Буга едва ли не сам-пять и сейчас ладит лодии бежать за море, — продолжал посадник. — Давайте решать, отпускать его или нет. Ежели отпускать, то кого звать вместо него?

Вятшие переглядывались: в самом деле, кого же звать вместо Ярослава? Как ни гадали, ни рядили — все опять к Ярославу возвращались. Ведь именно он отказался выход Киеву платить. Он! И даже сев в Киеве, подтвердил это грамотой. Ведь никто до него об этом и не заикался. А позови другого, он, чего доброго, порвет Ярославову грамоту и вернет все к старому порядку. Тот же Святополк, как только усядется в Киеве, усилится и тут же потребует возобновить дань с Новгорода. Обязательно. Кому ж две тыщи лишние помешают?

— Отпускать Ярослава Владимировича никак нельзя, — сказал Вячко. — Он ноне в чувствах расстроенных, и гордость ему не позволяет опять просить у Новгорода помощь. Мы сами должны пойти ему навстречу. Сами должны поклониться.

— Ну, ты уж хватил через край, Вячко, — заметил Жирославич. — Мы ему ничего не должны. А что касается «кланяться», ты забыл, Вячко, но Новгород кланяется тому, кого выгоняет.

— Но я не в смысле «ступай вон», я в смысле уважения и сбережения чести его. Согласись, для князя честь не пустое слово?

— Ну, так как решим, господа? — напомнил снова Константин Добрынич. — Давайте думайте.

— Что там думать? Нельзя Ярослава отпускать. Надо снова сбирать ему куны на войну с Киевом.

— А по сколько?

— Как обычно, с бояр по восемнадцати гривен, со старост по десяти, а с мизинных довольно и четырех кун.

На другой день чуть свет на берег к княжеским лодиям явились три плотника, поплевав на ладони, взялись за топоры. Надо было спешить, чай, князь словами не разбрасывается.

Когда солнце взошло и росу съело, вдруг глядят плотники, к ним от Торга спускаются люди во главе с казначеем Вячкой, все с топорами.

— Здорово, славяне, — приветствовал весело Вячко. — А мы вам в подмогу.

— Как? Еще и подмога? — удивился старшой. — Тут втрех делать нечего.

— А вдесятерох веселее, — засмеялся Вячко и махнул спутникам: — Приступай, ребята.

И те — мать честная! — в десять топоров начали рубить, кромсать лодии в щепки.

— Вы что робите?! — вскричал плотник. — Это ж княжьи лодии! Это ж…

— Не шуми, — осадил его Вячко. — Малое вече приговорило. А с вечем спорить неча.

В десять топоров лодии быстро превратили в дрова. А злыдни эти как пришли, так и ушли за Вячкой.

— Эх, — почесал в затылке старшой, — в кои-то веки по полугривне на день светило, да и то мимо. Пойдем хоша напьемся с горя, у меня есть две ногаты.

Киев встречал новых победителей в печали и тревоге. Ведь победили-то они киевлян, чему ж тут радоваться? И рассчитывать на то, что и эти простят пленных, как простил когда-то Ярослав, не приходилось. Потому что во главе войска был чужак — польский князь Болеслав Храбрый. А наш русский князь Святополк Ярополчич при нем состоял навроде милостника. Неладно сие, однако, ох неладно.

Болеслав пленных, взятых на Буге, не погнал в Киев, а отправил в Польшу, где и велел продать в рабство, а которые останутся, отправить в дар императору. Так было спокойнее, и войско не обременялось лишними хлопотами.

Поэтому не суждено было киевлянам увидеть своих ратников, ушедших с Ярославом, даже в качестве пленников.

Заполнили поляки весь город, на великокняжеском подворье заняли обе гридницы — большую и малую. А некоторые, подъезжая к доброму терему; говорили: «Здесь и станем». И входили во двор, если лаяли псы, их тут же прибивали, вели коней на конюшню, бесцеремонно выгоняли из терема хозяев (хорошо, если еще в амбаре разрешали им жить), лазили по кладовым и погребам, забирая все, что нравилось: меды ли, калачи, вяленую рыбу.

На крыльце великокняжеского дворца Болеслава со Святополком встретил дворский Прокл Кривой. Старик растерянно поклонился:

— Добро пожаловать, Святополк Ярополчич.

— А мне, значит, не «добро пожаловать»? — усмехнулся Болеслав.

Но дворский смолчал, хватило ума у старика не перечить чужаку.

Князья прошли мимо дворского во дворец, он следовая за ними, ожидая распоряжений. Вошли в главный зал, Святополк сказал:

— Позови, Прокл, княгиню.

— Ее нет, князь.

— Как нет? А где ж она?

— Она в Новгороде.

— В Новгороде? — Князья удивленно переглянулись.

— Да, в Новгороде.

— Когда ж ее увезли туда?

— А после, как князь Борис умыкнул свою жену, Ярослав сказал, чтоб, значит, не напали еще из-за нее, отправить ее с новгородцами к посаднику под замок.

— Вот дьявол, — закряхтел Болеслав. — Не идти ж нам из-за этого на Новгород.

— Так, может, поменять, — промямлил нерешительно дворский.

— Поменять? На кого? — уцепился за мысль Болеслав.

— На княжон.

— На каких?

— Ну, на сестер Ярославовых Предславу и Доброгневу.

— Так Предслава здесь? — Болеслав сразу плотоядно прищурил глаза. — Как славно. Где она?

— В своем терему.

— Ступай, старик, ты пока не нужен.

Дворский ушел. Болеслав прошелся туда-сюда по одной половице, взглянул на зятя:

— Ну что, сынок, надо попробовать сменять. А?

— Надо бы. Но кого пошлешь в Новгород? Кому доверишь такое дело?

— Да тут должен быть человек всеми уважаемый и даже почитаемый.

— Ежели б митрополит? Так он уж стар.

— Ну и что же? — оживился Болеслав. — Уговорим. Я сам к нему пойду. Уговорю.

Митрополит Иоанн, благословив пришедшего к нему князя, внимательно выслушал его и вздохнул:

— Куда мне ехать-то, сын мой, развалюсь ведь дорогой. Путь не близок..

— Не развалишься, святой отец, я тебе дам таких орлов. Сядешь в Киеве в лодийку, они тебя в ней и довезут до Новгорода. Тут сядешь, там выйдешь.

Вздыхал старик, мялся — видно, трудно ему было отказывать, но куда денешься:

— Я вон и каменный храм гоношу Святых апостолов Петра и Павла. Как же мне оставить сие дело богоугодное?

— Я тут присмотрю за строительством, еще и мастеров добавлю. Воротишься, храм-то и будет готов.

— Нет, сын мой, тут мой глаз нужон, мой пригляд.

Злился Болеслав, ни в чем никогда не имевший отказа, но старался не показать, что злится. Напротив, всячески умасливал старика. И даже припугнуть решил, не пугая, а вроде сожалея, вздохнул:

— Мне из Киева уходить нельзя, пока дочь в полоне. Вернется, тогда уж и домой можно.

«Ara, проняло, старый хрен», — подумал князь, заметив, как примолк митрополит, соображая над последними словами завоевателя. Ведь для Иоанна этот польский князь с его полком — завоеватели, недруги. Получается, что своим отказом митрополит продлевает их хозяйничанье здесь. Но и соглашаться сразу было как-то несолидно, по-мальчишечьи, только что «нет-нет» — и сразу «да». Покряхтел, покряхтел старик и наконец выдавил:

— Ладно, сын мой, я подумаю.

— Подумай, подумай, святый отче, — молвил Болеслав. — Ведь воротить великую княгиню из полона — дело тоже богоугодное. А за храм не бойся, построим. Приедешь уже освящать.

Вернувшись во дворец, Болеслав сказал Святополку:

— Старик очень упертый. Ступай ты, додави его. Просить не проси, бесполезно. Скажи, мол, поляков иначе не выдворишь, пока не вызволена из полона польская княгиня. На это он, кажется, поддается.

Святополк застал митрополита в великом расстройстве, чуть не плачущего.

— Как же, сын мой, мне не печалиться, — жаловался старик. — Храм-то Петра и Павла уж под крышку подвели, а мне уезжать.

— Что делать, отец Иоанн, иначе ведь их нам не избыть.

— Вот то-то и оно. Вон на Торге-то что творят полячишки энти. Хватают все, что понравится, а платить не хотят.

Святополку не пришлось «долавливать» старика, ой уж был додавлен Болеславом. Впрочем, и сам князь не менее иерарха был опечален: с чужим войском в свой город пришел.

И вечером, когда сели с Болеславом ужинать, сказал ему:

— Одному Киеву тяжело будет твой полк содержать, отец.

— Что ты предлагаешь, сынок?

— Надо бы кое-какие сотни развести по городам на кормление. Например, в Вышгород, Переяслав, Василёв, Любеч.

— Я согласен, сынок. Завтра же распоряжусь, а то мои охламоны в неделю Киев обглодают. Ты прав.

— И ты бы все-таки предупредил своих старшин и сотников, чтоб поменьше людей обижали. Понимаешь, отец?

— Понимаю, сынок. Да вот привезут Ядвигу, и я отправлюсь восвояси. Серьезно. Или я не понимаю твои заботы? Не горюй, — Болеслав похлопал зятя по плечу, — привезут тебе твою ненаглядную. А я… ха-ха, пойду поженихаюсь.

Болеслав подмигнул Святополку и поднялся из-за стола.

Он вышел из дворца и направился к терему княжны Предславы. Завидев его, исчез с крыльца, словно истаял, какой-то слуга. Войдя в темный переход, Болеслав остановился, Прислушался. Какая-то возня послышалась сверху, и даже на мгновение вроде лучик света мелькнул. Но этого было достаточно, чтоб увидеть ему перила и лесенку, ведущую вверх. Он шагнул туда, ухватился левой рукой за гладкие перила, стал подниматься наверх. Жалобно скрипели, прогибаясь под ним, ступени.

— Сюда нельзя, — услышал он мужской голос где-то рядом.

— Почему? — спросил Болеслав.

— Здесь княжна почивает.

— А я князь, — сказал Болеслав и, протянув в темноту руку, поймал говорившего. — Вот тебе-то тут нечего делать.

И швырнул его за спину на лестницу. С грохотом, пересчитав все ступени, тот скатился вниз. Застонал там, видимо, что-то повредил.

— И чтоб я тебя не слышал здесь, — сказал вслед ему Болеслав и добавил: — Ежели жить хочешь.

Нащупав дверь, он пинком открыл ее. Опочивальня княжны была освещена двусвечным шандалом, стоявшим у ложа.

Княжна была уже в постели, испуганные глаза ее смотрели на вошедшего.

— Не бойся, Предслава, — сказал Болеслав, прикрывая за спиной дверь. — Это я, князь, тот самый, которому ты в свое время отказала в руке своей.

Он прошел к ложу, сел около на лавку.

— Ну и почему ж ты отказала? А?

— Я не отказывала, — пролепетала княжна.

— Как не отказывала? Князь Владимир так и молвил моим послам: не хочет, мол, она.

— Ей-богу, я не отказывала.

— Ну, раз не отказывала, так ныне, Предслава, мы с тобой и оженимся, — плотоядно усмехнулся Болеслав и выставил вперед правую ногу: — Может, снимешь сапог? А?

Княжна не шевельнулась. Князь, кряхтя, склонился, зацепив каблук правого сапога за носок левого, стащил его. Потом и левый стянул, запнул оба под лавку.

— Потуши свечи, — молвил, начиная стаскивать с себя кунтуш.

— Зачем? — пролепетала Предслава, со страхом глядя на здоровенного, как гора, князя.

Видимо, страх ее перед этой тушей, готовящейся навалиться на нее, понял князь.

— Не бойся, милая, — молвил почти нежно. — Копна же мышку не давит.

Потом, свершив все, чего хотел и как хотел, лежал умиротворенно, прижимая к груди маленькую головку княжны, гладил шелковистые волосы ее, по-отцовски утешал плачущую:

— Ну что ты, дочка? Это давно должно было свершиться. Давно. Не бойся, я тебя не брошу. Ну, перестань. Теперь зато тебя никто тронуть не посмеет. Никто. Узнают, что ты моя, и близко подойти побоятся. Ты теперь под самой надежной защитой. Не плачь.

Ярослав принял митрополита Иоанна с честью, согласно высокому чину его. Но когда услышал, с чем он пожаловал, нахмурился и отрезал твердо:

— Меняться не буду.

— Почему, сын мой?

— Потому что на Буге я предлагал ему обмен, он отказал. А ныне мой черед, отец святой. И я отвечаю его словом: нет.

— А чем ты предлагал меняться на Буге?

— Не важно чем. Важно, что получил отказ от Болеслава. Так что прости, святый отче, это наши мирские дела. И ты бы лучше не ввязывался в них.

— Ну, как же, сын мой, они ж, поляки, грозятся стоять до тех пор, пока ты не воротишь эту княгиню.

— Пусть стоят. Мне-то что? Не мне же кормить их!

— Но как ни крути, Киев же тебе не чужой, сын мой.

— Ныне он Святополков. Вот пусть он и ломает голову, тем более что княгиня эта его жена.

— Но как же мне ворочаться-то, сын мой, без твоего согласия?

— Почему без согласия, отче? Я согласен. Пусть приезжает сам Святополк, и я ему из рук в руки передам его сокровище.

— Но ты же понимаешь, — вздохнул Иоанн, — что на это никто не пойдет. А напрасно ты, Ярослав Владимирович, сестрами рискуешь. Напрасно.

— Почему я ими рискую, а не Святополк? Они же у него в руках.

— Болеслав Предславу уже в наложницы взял.

— Ну, а чем я-то могу помочь? — пожал плечами Ярослав. — Ежели она в наложницах, так это уже не изменишь, да и он теперь ее не отдаст. А Доброгнева еще малютка, ее-то, надеюсь, ни Святополк, ни ты не отдадите в наложницы.

— О чем ты говоришь, князь, Бог с тобой, — замахал на него руками старец. — Эх, какие вы все упертые, сын мой. Ничем-то вас не проймешь.

— Это точно, — усмехнулся Ярослав. — Церкви лучше в наши дела не ввязываться. С Богом-то будет легче срядиться, сподручнее.

Грустен и печален сидел митрополит Иоанн. Ох, горька была чаша, поднесенная ему Рюриковичами, не смирившимися, колючими.

И горька и глубока — не испить.

Святополк призвал к себе Волчка и говорил с ним с глазу на глаз:

— Ты знаешь, старания тестя ни к чему не привели. Ярослав не согласился на обмен, может, ее уж и в живых нет. — Князь задумался, помолчал, глядя в окно, и продолжал: — Вот и решил послать тебя в Туров.

— К княгине?

— Нет. К Ладе.

— К Ладе? — вытаращил глаза Волчок. — Она уж, поди, старухой стала за столько-то лет.

— А я помолодел? Да?

— Не помолодел, конечно. Но ты мужчина, а она баба.

— Ладно, не зубоскаль. Кроме тебя, никто ее не знает. Поезжай и уговори, по-хорошему уговори.

— Я уж уговаривал ее по-хорошему, — почесал Волчок лоб. — Не помнишь, чем это кончилось?

— Тогда все мы были молоды и глупы.

— Ты думаешь, она сидела и ждала тебя?

— Ничего я не думаю, ничего не знаю. Но из сердца выкинуть не могу. Съезди узнай. Ежели она там, уговори. Возьми вон калиту, там более двадцати гривен, одари кого надо. Ежели она у кого в холопах — выкупи.

— Гривны, это хорошо. Но мне надо и гридней хотя бы с дюжину. От Туровской дороги у меня еще и доси шишка на затылке торчит. Разбойная сторона.

— Возьми гридней сколько надо. Да им-то не говори, зачем едешь. Не вздумай вместе с ними к Ладе явиться. Оставь их в крепости. И коли она согласится, для нее попроси у матери добрый крытый возок. И вези как княгиню. Слышишь?

— Слышу. Не глухой, — отвечал Волчок, забирая со стола калиту с кунами. — Эх, Святополк Ярополчич, Святополк Ярополчич.

— Чего эх-то?

— Да я б на твоем месте уже б десять Лад заимел.

— Помолчи, ежели ничего не понимаешь, дурак. Исполни хоть то, что на твоем месте положено. Какой ярый, десять Лад ему подавай. Езжай — и через десять дней чтоб в обрат был.

Вот с таким напутствием и прибыл Волчок в сопровождении пятнадцати воинов в Туров. Передав княгине Арлогии грамоту от сына и не сказав даже ей об истинной цели своего приезда (чтоб не сглазить), отправился он на Посад на приречную улицу. Помимо калиты с кунами, захватил с собой и сулею[119] с вином, полагая угостить хмельным отца Лады. Сухая-то ложка рот дерет.

Пришел ко двору лодийщика, обнаружил новый забор, свежеструганную калитку и ворота. На дворе никого не было, но из сарая слышался стук топора и шорканье стружка. На лай собаки из сарая вышел седой старик, спросил:

— Кого надо?

— Аль не узнаешь? — усмехнулся Волчок.

Хозяин, цыкнув на собаку, подошел к калитке.

— Что-то не припомню, — молвил Ждан, пристально всматриваясь в гостя.

— А я у тебя когда-то лодийку покупал.

— А-а, — не то вспомнил, а скорее сделал вид, что вспомнил. — Как же, как же. Что, поди, новую хочешь купить?

— Пойдем в избу, договоримся. — Волчок недвусмысленно похлопал по сулее, висевшей на поясе.

— Ну, проходи. Гостем будешь, — отворил Ждан калитку.

Они вошли в избу. Там, в кути[120], сидела старуха и пряла пряжу.

— Ты вот что, мать, — сказал Ждан. — Бросай-ка свое пряденье. Иди затопляй баню, мы с Святозаром ввечеру мыться будем.

Старуха, отложив веретено, ушла топить баню. Волчок отстегнул сулею, поставил на стол. Ждан принес из кути две глиняные кружки, калач. Волчок, вынув пробку, разлил вино по кружкам. Предложил:

— Ну, Ждан, давай выпьем.

— Оно б не худо сначала срядиться, — сказал Ждан. — Какая тебе нужна лодийка-то, долбленка али обратно плоскодонка?

— Срядимся, — засмеялся Волчок. — Давай, давай. Ну, хотя бы за нашу встречу. Я тебя ежели б на уже встретил, не узнал бы.

Выпили. Старик крякнул, цокнул языком:

— Добрая штука.

Волчок отломил кусок калача, закусил.

— А ты что не закусываешь, Ждан?

— Таку сладость с языка грех сгонять.

— Тогда давай еще, раз понравилось.

Волчок стал наливать по второй. Разливая, поинтересовался как бы мимоходом:

— У тебя вроде девок был полон двор. Где они?

— Как где? Всех, слава Богу, сбагрил. Двух на Погост за хороших мужиков выдал. А старшая вот рядом за соседа вышла.

Волчок едва не поперхнулся. Спросил осекшимся голосом:

— Лада?

— Она самая.

— Эх, черт мужик. — Волчок стукнул по столу. — Что ж ты наделал-то?

— А что? — удивился Ждан. — Мужик смирный.

— При чем тут смирный, дурак. Девка с князем любилась.

— С каким? — Ждан вытаращил глаза и рот разинул от неожиданности.

— С каким, с каким. С нашим Святополком Ярополчичем.

— Так я что? Знал разве? Я ить…

— Она что? Не сказала?

— Сказала, с Василием, мол, каким-то.

— Верно. Крещеное имя Святополка — Василий.

— А я-то, — хлопнул себя по лбу ладонью Ждан, — я-то, дурень, все деревни и вески обшарил, Василия ищучи. Надо же? Думал, врет девка-то.

Ждан сам потянулся за кружкой, отпил добрых два глотка. Он все еще не мог успокоиться от услышанного.

— Надо же. Ну, девка, ну, стерва.

В это время открылась дверь, на пороге появился рослый златокудрый юноша.

— Тятя, куда ты большое долото дел?

— Оно там на носу и оставил я, сынок.

— Я что-то не видел.

— Наверно, в щепье заронилось. Поищи.

Юноша прошел в куть, зачерпнул из лагушки[121] ковшом воды, попил.

— Ну, я корму буду заканчивать.

— Кончай, кончай, сынок. Я скоро.

С той минуты, как появился в избе юноша. Волчок, напрягая память, пытался вспомнить, где он его видел. Все вроде знакомое: и лоб, и нос, и глаза, и даже начавшие пробиваться усики. Когда юноша ушел, Ждан сказал с нескрываемой гордостью:

— Вот надежа моя. Девки что? Тьфу. Вскормишь, вспоишь, фыр-р-р — и улетела. Для чужого дяди стараешься. А сын! Это-о!

— Это твой сын?

— Ладин, — сказал Ждан и тут же выпучил на Волчка изумленные глаза, словно открыв что-то. Впрочем, и Волчка обдала молниеносная догадка: «Мать честная, это ж Святополка сын! Батюшки светы!»

— Сколько ему лет? — спросил Ждана сразу пересохшим языком.

— Осьмнадцать уж, — промямлил тот, все еще не приходя в себя от сделанного открытия.

Волчок вскочил, едва не перевернув стол, в восторге толкнул в грудь Ждана:

— Ты хоть понимаешь, пень стоеросовый, что твой внук — сын князя. Сын великого князя.

Ждан мямлил что-то невразумительное, пока не проявляя никакой радости. Ясно, от обалденья.

— А я-то, болван, ломаю голову, на кого он похож, — носился по избе Волчок, радостно потирая руки, — Во диво-то! Ехал по синичку, привезу сокола. А! Князь-то до потолка прыгать будет. У него-то, знаешь, жена оказалась порожней. Не родит, и все тут. А ноне еще и в полон попала. Тут нате вам — сын, да уж, считай, воин. Давай-ка, Ждан, выпьем за такую радость.

Волчок сам схватил сулею, стал наполнять кружки вином.

— Ты меня сперва убил, Ждан.

— Как?

— Ну, как сказал, что Лада давно замужем.

— А что ей надо было — ждать восемнадцать лет? Да?

— Великий князь ведь меня за ней послал. И я уж ему говорил, что, мол, она ждет тебя, что ли? Езжай, и все, хоть кол на голове теши. Князь! Попробуй ослушайся. А ведь я как в воду глядел.

— Лада уж с Лютым двух парней родила.

— Эх, Святополк, Святополк, какую девку упустил. Сколько б она тебе княжичей напекла. Верно, Ждан?

— Верно, — согласился лодийщик, постепенно приходя в себя и начиная что-то соображать.

— Ну, за что пьем? Давай за него, за найденного княжича. Как ты его назвал-то?

— Светозар.

— О-о, хорошее имя. Вот давай за княжича Светозара Святополчича и выпьем. А?

— Давай, — согласился Ждан. — За него с великим удовольствием.

— Вот, Ждан, ты теперь родня великому князю. Слышь?

— Слышу.

— Радуйся, пень стоеросовый. Может, Святополк его тут же назначит у вас наместником. Вот заживешь, старик. Никакие лодийки тебе не нужны будут, в бояре произведут.

— В бояре? — хмыкнул Ждан. — Не худо бы.

Вспомнив про калиту, Волчок отстегнул ее от пояса.

Кинул на стол:

— Вот тебе на первый случай.

— Что? — удивился Ждан.

— Куны. Тут не менее двадцати гривен.

— Двадцать, — ахнул старик. — Да куда ж мне столько?

— Бери, бери, счастливчик. И Ладе отдай часть, что ни говори, она Светозара рожала.

— Это само собой.

— Решаем так, Ждан. Я Светозара увожу в Киев к отцу, пусть порадуется великий князь. А то он совсем скис из-за этой Ядвиги.

— А кто это?

— Жена его, польская княжна. Сейчас она в полоне у Ярослава, так он, Святополк-то, не шибко горюет, больше о ней тесть хлопочет.

— Нам бы со Светозаром помыться надо, баню-то старуха не зря ж затопила.

— Конечно, помойтесь.

— Да и прикупить из одежи чего. Неловко княжьему сыну в домотканом являться. Верно?

— Ты прав, Ждан. Но ничего не покупай, я все во дворце найду: и порты, и сорочки, и кафтан, и шапку соболью. Не траться.

— Вот и славно, спасибо тебе, добрый человек. Хошь оденем парня-то.

Волчок поднялся из-за стола, встал и старик. Гость обнял его радостно, прижал к себе:

— Что, Ждан? Рад небось?

— Что ты, голубь? В таку высь с сыном взлетел. Как не радоваться. Я, чай, не злодей дитю своему.

— Вот и славно. Я доволен, что ты рад. Очень доволен. — Волчок потер восторженно ладони. — А уж как Святополк-то обрадуется! А там уж не боись, старик, он, внук-то твой, сюда наместником воротится.

— Зачем мне бояться? Этакое счастье привалило.

— Ну все. Я иду во дворец, подберу одежду Светозару и завтра… Впрочем, зачем завтра, сегодня же и принесу. Сразу после бани-то в свежее да богатое приоденем парня.

— Ты б уж, сынок, заодно и мне порты расстарался. Вишь, что на мне. Стыд головушке. Внук станет князем, а дед грязем. А? — Ждан даже хихикнул от внезапно родившейся складухи.

— Все. Решено, Ждан. И тебе подберу и порты и сорочку. И ты картинкой будешь, хрыч.

Ждан не обиделся за «хрыча», смеялся вместе с высоким гостем, проводил его до калитки, горячо благодарил.

— Прощаться не буду, — сказал Волчок. — Ждите.

— Ждем, кормилец, ждем. Уж не задерживайся. Не обмани.

— Да ты что, Ждан, в своем уме? Я скоро обернусь, из бани выйдете, я уж тут буду.

Когда Волчок скрылся за углом, Ждан заспешил в сарай. Открыл воротца:

— Сынок, бросай дело. Идем до хаты.

— Что, тятя?

— Скорей, скорей, после скажу. Да не убирай ничего. Некогда нам.

И побежал к баньке на задах, она уж дымила. Старуха, кашляя от дыма, совала в печь щепье.

— Мать, кидай все. Живо до хаты.

— А баня?

— Брось баню. Не до нее. Скорей, скорей.

— Что стряслось-то?

— Да был княжий милостник, хочет Светозара в дружину забрать. Шевелись же, квашня перекислая.

Заставил старый Ждан бабку до хаты рысцой бежать. И в избе собирались так, словно крыша горела. А Ждан все едино торопил:

— Скорей, скорей, скорей.

— И куда ж вы? — спрашивала старуха, бросая в мешок калачи и шаньги.

— На заимку схоронимся.

— На какую?

— На какую надо, на ту и схоронимся, — огрызнулся Ждан, подумав: «Еще потянут за язык-то старую, примучают, проболтается».

— Вот гляди, мать, это калита. В ней двадцать гривен, это мне дал этот хвост княжий. Ежели он о ней вспомянет и затребует, верни псу. Я ее на печь закину. А ежели не спросит, пусть лежит она до моего возвращения. Куны нам сгодятся.

— А когда вернетесь-то?

— Откуда я знаю? Уметется этот злыдень из Турова, мы и воротимся. Не век же он тут сидеть будет.

— А что ж я ему скажу? Он же придет, наверно.

— Скажи, в лес уехали, болваны заготавливать. А ежели спросит, когда вернутся, скажи, они, мол, там месяцами сидят. Светозар, бери мешок с хлебом, я с мукой возьму. Да вытащи из сарая мордушку, тоже захватим. И топоры не забудь.

Они вышли во двор. Ждан свистнул собаке:

— Вьюн, едем.

Пес радостно завизжал, — видимо, давно знал и любил эту команду, виляя хвостом, побежал к калитке.

— Мать, весла и шест тащи. Да шевелись ты!

Все трое, нагруженные кто чем, рысцой направились к реке. Мордушку, топоры, мешки с мукой и хлебом уложили на дно лодийки, туда ж запрыгнул Вьюн. Шест положили вдоль борта. На корму с двухлопастным веслом сел сам Ждан.

— Тятя, давай я, — предложил Светозар.

— Нет, нет, я сам.

Оттолкнулся веслом от берега и пустил лодию вниз под самыми ветками тальника, свисавшими над водой. Ждан даже не оглянулся на жену, только Светозар помахал бабке на прощанье.

Вечером, еще до заката солнца, подъехал на коне Волчок с мешком платьев в тороках. Его сразу насторожило отсутствие во дворе собаки, и баня ж, видно отсюда, не дымила.

Привязав коня, едва не вприпрыжку побежал в избу. В избе сидела одна бабка и опять сучила пряжу на веретене.

— Где Ждан?

— Уехал со Светозаром вместе.

— Куда?

— В лес. Болваны заготавливать.

— Какие болваны? — закричал в отчаянье Волчок.

— Каки, каки? С каких лодийки долбят.

— А куда они уехали?

— Откуда мне знать? Сказали, в лес.

— Волк его задери, твоего хрыча, — орал Волчок, стуча кулаком по столу, на котором от этого подскакивала пустая сулейка. — Вот лис, вот хитрюга! И мне, грит, порты привези. А я, дурень, уши развесил. Конечно, когда воротится, не сказал?

— Нет, — отвечала старуха, подслюнивая нить. — Он никогда не сказывает. Ране чем через месяц и ждать нечего. А зимой так месяца на два-три уезжает.

В великой досаде шел Волчок к воротам, где ждал его конь. Воронок, увидев хозяина, всхрапывал довольный: уж и соскучиться успел.

Садясь на коня, увидел в соседнем дворе Ладу с ребенком лет пяти, здороваться не стал, сделал вид, что и не смотрит в ту сторону.

На обратном пути в Киев долго думал Волчок, что говорить князю? Ну, о Ладе, ясно, можно даже приврать, что, мол, опять брюхата от мужика. А вот как быть со Светозаром?

И сказать бы надо, порадовать. Ясно, что для него это будет радость великая. Сын есть, да еще и взрослый уже. Но с другой стороны, напустится: почему не привез? Не станешь же объяснять, как старый хрен вокруг пальца его обвел. Эх, Волчок, Волчок, совсем нюх потерял, по ложному следу кинулся.

Лучше все же смолчать. Скажи — он тут же обратно погонит, без сына, скажет, не являйся. А где его искать? Этот старый лис теперь из лесу носа не высунет. Поди его найди.

«Нет, — решил Волчок, — лучше смолчать. И ему, да и мне спокойней. Хорошо, что княгине-матери не проболтался и гридням ничего не сказал. Пусть будет так, как было».

О Ладе сказал князю коротко:

— Давно вышла замуж, детей куча. Я говорил, зря съезжу.

— Помолчи. Еще один ведун выискался. О чем говорил-то с ней?

— А что говорить? Отдал калиту, сказал, от тебя.

— Взяла?

— А что она, дура, что ли? Голопузых-то кормить надо.

— Ступай. Да не сказывай никому, зачем ездил.

— Что я, не понимаю?

Жалко было Волчку Святополка, ох как жалко. Такой он сидел удрученный. Порадовать бы сыном, но не сейчас, только не сейчас. Вот-вот снова рать с Ярославом, а тут еще эта забота. Пождать надо, погодить. Может, еще удастся Ждана перехитрить, тогда и скажем. А сейчас рано, еще не время.

Нет, Болеслав Мечиславич, кажется, и не собирался уходить из Русской земли. Сидел в Киеве хозяином. Даже казначея Анастаса подмял под себя, тот только и смотрел ему в рот, хотя знал же, каналья, что великий-то князь в Киеве — Святополк. Привык еще с Херсонеса перед сильными клониться хитрый грек, привык. И здесь сообразил, в чьих руках сила настоящая. И переметнулся, к чему смолоду был склонен весьма.

Едва осмотревшись в Киеве, Болеслав решил сообщить двум наиболее сильным государям, что и он тоже не лыком шит, завоевав земли от Вислы до Днепра. Этим ему хотелось продемонстрировать силу и убедить императоров на будущее в своих обоснованных притязаниях на королевскую корону. Ведь не век же ему в князьях ходить, надо же когда-то и королем стать. А Зика? А что ему Зика? Окочурилась старая ведьма, и теперь ее предсказания не стоят выеденного яйца.

Вызвав к себе аббата Тупи, пришедшего с ним в Киев, Болеслав сказал:

— Поедешь к германскому императору Генриху Второму с моей грамотой, в ней я предлагаю ему закрепить нашу дружбу.

— Но ведь у тебя же есть уже договор, который мы с Гортом привезли тебе из Бауцен.

— Тот договор на три года, а я ему предлагаю дружбу навечно. И не из Гнезно уже, а из Киева.

— А если он откажется?

— Тогда напомни ему, что ныне у меня под рукой не только полки польские, но и русские, и с его стороны будет неразумно отвергать мое предложение. Кроме того, Генрих вот-вот столкнется с византийским императором Василием Болгаробойцем в Италии, а я бы хотел примирить двух монархов. Намекни ему, что я смогу это сделать.

— Значит, ты и в Византию пошлешь кого-то?

— Да. С таким же самым предложением пошлю одного грека. Есть тут у меня на примете.

На примете у Болеслава был Анастас, и едва уехал Тупи, как был призван этот давно обрусевший грек.

— Поедешь высоким послом в Константинополь, — начал Болеслав и увидел, как побледнел Анастас, в глазах его испуг явился. — Что с тобой?

— Князь, умоляю тебя, не посылай меня в Византию.

— Почему? Это ж твоя родина.

— Нет, нет, — мотал головой грек. — Я не могу туда ехать.

— Но почему?

— Еще в молодости я помог великому князю Владимиру Святославичу захватить Херсонес, и об этом наверняка знают в империи. Мне там грозит виселица.

— A-а. Значит, ты переметчик, — сказал бесцеремонно Болеслав, привыкший называть вещи своими именами. — Предатель?

Щеки Анастаса вдруг покраснели, как от пощечин.

— Нет, нет, — замямлил он. — Я всего лишь хотел помочь князю Владимиру.

— Ну что ж, причина уважительная, — усмехнулся Болеслав. — В петлю ты всегда успеешь. А ныне ступай и составь мне опись всего имущества Ярослава, которое он забыл здесь. И не только имущества, но и слуг, и рабов его, и коней. Теперь это моя законная добыча.

— А казну тоже вписать?

— А как же. Все куны, которые в ней есть и собраны им, — мои.

В Византию с грамотой Болеслава к императору Василию II поехал другой грек, которого помог найти князю митрополит Иоанн. Анастас занялся имуществом Ярослава.

Из степи прискакал к Святополку посланец князя Бориса Моисей Угрин.

— Князь Борис шлет тебе поздравления с возвращением на киевский постол, князь, — сказал Угрин. — И спрашивает, остается ли за ним город Владимир?

— Отчего он сам не приехал? Тут же близко.

— Эх, князь, — засмеялся посланец. — Он перед киевлянами себя виноватым считает. Думаю, ему долго сюда нельзя будет являться.

— Почему?

— Ну, как же? Когда он свою жену выручал, печенеги город подожгли.

— Ну а он-то при чем?

— Как при чем? Он же ими командовал, он и считает себя виноватым, зажигальщиком.

— Да, — вздохнул Святополк, — пожалуй, и я не менее виноват перед киевлянами. Я напишу ему грамоту, а ты подожди пока. Сходи в трапезную.

— Мне бы коня подкормить.

— Ступай на конюшню, найди Звана. Это наш конюх, скажи ему, что я велел. Пусть даст овса.

Святополк достал чернила, писало и лист пергамента. Развернул на столе и начал писать:

«Дорогой брат, ты поздравил меня с возвращением. Спасибо. Но, увы, ныне нет у меня радости от этого рожества. Со мной, подобно саранче, явились мои союзники-поляки и стали на постой в Киеве и всех ближних городах и ведут себя как та же саранча. Жена моя в плену у Ярослава, и он ее не отдает ни на каких условиях. Вот из всего этого представь мое состояние. Ярослав, судя по всему, копит силы для похода на Киев, и боюсь, в грядущее лето пожалует сюда. К тому времени поляки окончательно настроят киевлян против меня. С кем я выступлю навстречу Ярославу? Бог весть.

Милый Борис, город Владимир, конечно, остается за тобой, но идти туда пока не спеши. Уйдут поляки, тогда и пойдешь утверждаться. А за пожар киевский не переживай так уж, не ты ж в том виноват. И потом, помимо беды огонь и благо принес. На месте сгоревшего храма Петра и Павла строится храм каменный, очень красивый и величественный. Уж и хоромы некоторые киевляне строят из камня, чтобы огню поживы не было. Так что не переживай, милый брат, я пострашнее огня беду в Киев привел. И мне не легче твоего. Рано или поздно уйдут они, а нет, так выпроводим. Вот с Ярославом будет труднее, в Киеве у него много сторонников. Пока затаились, но как почуют, что он на походе, все проявятся. Ныне на стольце киевском горячо и колко сидеть, брат. Не завидуй, сострадай, ежели можешь. Обнимаю тебя вместе с прекрасной женой твоей, и вот вам-то я завидую. Вы имеете самое дорогое в жизни — любовь, а все остальное — стольцы, города, куны — прах. Когда приспеет час, я позову тебя, и надеюсь, ты встанешь рядом. Любящий тебя Святополк».

Святополк перечитал написанное, стал сворачивать пергамент как можно туже. Явившемуся Моисею сказал, передавая грамоту:

— Она только для Бориса, а посему зашей ее в платье, чтоб ежели кто тебя задержит и станет обыскивать, не обнаружил ее.

— Хорошо, князь. Будь уверен, у меня никто ее не обнаружит.

— Стерегись поляков, эти могут и коня отобрать.

— Князь Борис спрашивал про сестер, он беспокоится за Предславу.

Святополк глубоко вздохнул и, прикрыв ладонью глаза, молвил каким-то отчужденным голосом:

— Сестры живы, здоровы. Предславу Болеслав взял в наложницы, я не мог этому помешать. Не мог. Да и узнал слишком поздно.

Первым воротился к Болеславу посланец из Германии от императора Генриха II.

— Ну, где грамота? — спросил аббата Тупи князь.

— Грамоты нет.

— Как нет? Я же ему написал. Ты передал ее?

— Передал.

— А он?

— Он прочел и сказал, что-де помнит о нашем договоре и нарушать его не думает.

— Но ты говорил ему, что у меня теперь есть и русские полки?

— Говорил.

— А он?

— А он: я, мол, рад за друга моего князя Болеслава.

— А что насчет Византии? Ты говорил ему о моем предложении примирить его с Василием Болгаробойцем?

— Говорил.

— Что он ответил?

— Прости, князь, но Генрих на эти мои слова рассмеялся.

— Как? Ты, наверно, плохо сказал. Несерьезно.

— Да куда уж серьезнее.

— Но что-то же он сказал? А?

— Он сказал, мы, мол, с императором сами разберемся, и велел тебя поблагодарить за участие.

Кряхтел Болеслав, слушая Тупи, не того он ждал из Германии. Не того. Впрочем, чего же ждать было? Генрих задрожит и скажет: я, мол, испугался? Конечно, он не подаст вида какому-то аббату. Важно, что императору был показан кулак польско-русский, грамота-то пришла из Киева. Так утешался Болеслав хоть этим.

И посол из Византии вернулся ни с чем. Более того, его не допустили до императора, хотя грамоту и приняли и, конечно, отдали ее Василию. Ответ его тоже был устный и короткий:

— Поздно. Моя армия уже в Италии.

Что ж? Пришлось Болеславу довольствоваться и этим. Главное, два императора узнали о его силе и возможностях, в будущем при коронации это учтется: он, Болеслав Храбрый, не из слабаков, если даже смог в столицу Руси прийти не гостем, а полным хозяином. Пусть знают и помнят.

Высокомерие, свойственное полякам, проявилось и в Киеве. Забыли ратники Болеслава чешский урок, забыли.

Все началось с Овчинного ряда на Торге. Поляку очень уж понравилась шуба, такая светло-коричневая, почти желтая, изукрашенная меховыми выпушками по бортам, обшлагам и карманам. Он даже не стал спрашивать, сколько она стоит. Скинув кунтуш, примерил, она сидела на нем просто как влитая.

— Ну? — спросил поляк своего товарища.

— Как на тебя шита.

— Тогда берем.

И, не снимая шубы, подхватил свой старый кунтуш (не оставлять же, еще сгодится), перекинул через руку и пошел прочь, а продавцу и спасибо не сказал, словно его и не было.

— Эй! — крикнул продавец, кинувшись за поляками. — А платить кто будет?

И ухватил поляка за полу шубы, своей шубы. Тот наконец обратил на продавца внимание, обернулся, переспросил:

— Платить? — и тут же дал нахалу в зубы и спросил с ухмылкой: — Этого довольно?

— Дай ему еще, — посоветовал спутник.

Тот «дал» еще, разбив бедняге до крови нос. Киевлянин, захлебываясь кровью, закричал:

— Братцы, рятуйте?[122] Граблють!

Народ сбежался, стащили с поляка шубу, начали бить, его товарищ выхватил саблю и заорал:

— Прочь, пся крев!

Он думал, что от сабли его все разбегутся. Однако тут же получил по голове удар пестом, от которого и упал замертво.

— Бей пшеков! — кинул кто-то клич, который давно зрел и ожидался.

И толпа с остервенением и злым упоением забила насмерть и любителя дармовых шуб.

Болеслав, узнав о случившемся, послал на Торг несколько стражников, наказав найти виновных и привести к нему. Где ж было в толпе найти их? Посланные стали хватать кого придется, но толпа уже почувствовала свою силу, почуяла запах крови.

Затрещали плетни, из которых вырывали колья. Появились в руках оглобли, бастрыки[123], вилы. И все это обрушилось на явившихся стражников. Те позорно бежали, потеряв в схватке двух человек и почти все сабли, которыми попытались было размахивать.

Киев загудел как растревоженный улей, готовый вот-вот взорваться. Терпение народа иссякло. Два подвыпивших поляка, появившиеся у Подольских ворот, были забиты кольями, хотя вроде ни к кому не приставали, а всего лишь горланили польскую песню.

Поляки попрятались, притихли.

Болеслав вечером возмущался за ужином:

— Что это у тебя творится, Святополк? Неблагодарные избивают освободителей.

— А что я должен делать? — спрашивал Святополк, стараясь не поднимать от тарели глаза, в которых тестенек мог приметить искры радости.

— Как что? Как что? Ты главный судья в городе. Ты должен найти виновных и строго наказать.

— Виновные уже наказаны.

— Как? — не понял Болеслав.

— Они убиты на Торге, увы, без моего суда.

— Ты? Ты что? Валишь на моих ребят? Да?

— Да. Мне передали, что они вместо платы за товар стали избивать продавца.

— Не забывай, Святополк, что они победители и имеют законное право на добычу.

— На ратном поле, верно. Имеют. Но на Торге надо платить кунами.

Впервые с ужина зять и тесть разошлись, открыто рассорившись. За весь вечер не назвав друг друга ни разу ни «отцом», ни «сыном». Что было плохим знаком.

Но почин киевлян не остался втуне. На следующий день к обеду прискакал из Вышгорода на коне поляк и, ввалившись к Болеславу, молвил, сильно заикаясь:

— К-князь, н-наш-ши в Выш-шгород-де п-перебиты!

— Все? — насупился Болеслав.

— В-все. Я-я ед-два с-спасся.

На этот раз, посылая в Вышгород сотню конных воинов, князь распорядился привезти старшину города, того, кто отвечает за защиту крепости. К ночи сотня вернулась и привезла Путшу. Болеслав приказал бросить его в поруб, недвусмысленно пообещав утром повесить на Торговой площади в устрашение взбунтовавшимся.

Ночью Святополк послал Волчка за Ермилой, порубным сторожем. Когда тот явился, сказал ему:

— Надо спасти Путшу.

— Как, князь? Ежели я его выпущу, завтра повесят меня вместо него.

— Тебя Волчок свяжет, заткнет тебе рот, а утром ты скажешь, что на тебя напали трое, повязали и отобрали ключи. И ты их никого не знаешь.

— Хорошо, — вздохнул Ермила. — Никогда не приходилось мне помогать побегу заточников. Что деется. Господи.

— Путша совсем невиновен, его хотят казнить для устрашения.

— Да знаю я, что невиновен. Но вот я-то буду виновен, ведь не устерег. Ты уж, брат, тресни меня чем-нибудь по башке хорошенько, а то ведь могут не поверить.

— Тресну, Ермила, не переживай. Все поверят, и даже ты сам, — пообещал Волчок. — Куда мне увести Путшу, где спрятать? Ему ведь в Вышгород возвращаться нельзя.

— Уведи его на подворье митрополита, скажи старцу, я просил его спрятать. Иоанн не откажет в таком деле. Вернешься, сразу зайди ко мне, даже если у меня света не будет.

После ухода Волчка и Ермилы Святополк потушил свечи, сел у окна, притих, прислушиваясь к ночи. Но, кроме сверчка, так ничего и не услышал. И за окном ничего такого не смог рассмотреть в темноте.

Потом прошел к ложу, не раздеваясь, лег поверх одеяла и стал ждать. Где-то уж после первых петухов скрипнула дверь.

— Волчок, ты?

— Я, — отвечал тот, неслышно приближаясь.

— Ну как?

— Все в порядке. Путша у митрополита.

— А Ермила?

— Ермила связан, как и уговаривались. Но, кажись, без памяти после удара.

— Что так-то? Поди, ударил сильно?

— Так он сам просил. Треснул раз его, а он просит: «Дюжей давай», треснул еще, а он сызнова: «Слабо. Дюжей надо». Ну после третьего удара больше не просил. Умолк.

— С ума сошел. Ты хоть не убил его?

— Нет вроде. Дыхал.

Утром поляки, отправившиеся в поруб за заточником, обнаружили там лишь связанного Ермилу с разбитой головой. Узника и след простыл.

Ермилу вытащили наверх, отлили водой, лишь к обеду бедняга пришел в себя и мог что-то говорить.

— Кто тебя? — спросил Болеслав.

— Не ведаю, князь. Темно было.

— Р-раззява. Пойдешь заместо него в петлю.

— Твоя воля, князь, — молвил смиренно старик.

Однако за обедом Святополк вступился за сторожа:

— За что ты его собираешься повесить?

— За то, что упустил злодея.

— Но ты ж видел, на него напали и чуть не убили.

— Должен был отбиваться.

— Чем? Ключами?

— А это уже его дело.

— Я прошу тебя, отец, не трогать его. Когда мы с Ядвигой сидели в порубе, именно Ермила поддерживал нас и даже кормил с княжеского стола, хотя это ему запрещено было. Будь здесь Ядвига, она бы тоже заступилась за него.

— Ладно. Припугну только. Петлю накину, а потом сниму;—пообещал Болеслав.

Но после обеда случилось такое, что он не только не «припугнул» сторожа, но и забыл о нем и даже более не вспоминал. Из Василёва прискакали три избитых поляка и сообщили, что весь отряд был ночью коварно перебит, а им едва удалось вырваться и ускакать.

— Все, — сказал Болеслав и велел звать к себе Анастаса. И когда тот явился, спросил: — Ты сделал опись имущества Ярослава?

— Давно уж. Еще осенью.

— Поедешь со мной в Польшу. Сейчас будем собираться, грузиться. Проверяй все по списку. И казну не забудь.

И с этого дня начались сборы в дорогу, поляки стаскивали во двор телеги, грузили на них добро, которое успели за зиму награбить у полян. Из дворца вытаскивали ковры, скатерти, даже столец великокняжеский забрали.

За обедом Святополк спросил Болеслава:

— Ты что ж, отец, решил и меня ограбить?

— Я забираю лишь то, что принадлежало Ярославу. Я его победил и имею право на его имущество.

— Но столец-то и мне нужен, на нем еще мой дед Святослав сидел.

— Ладно, столец велю оставить. Но все остальное я забираю. И пленных всех.

— Каких пленных, отец? Ты же их взял на Буге.

— Возьму и в Киеве, сынок, здесь тоже, как оказалось, много врагов у меня. Они мне в Польше сгодятся.

— Но ты ж рубишь меня под корень. Мне тоже люди нужны.

Но Болеслав был неумолим. Поляки разворошили весь Киев, забирали не только телеги, коней, но и людей хватали и, связывая их волосяными веревками, объявляли каждому: «Ты пленный, вздумаешь бежать, убьем на месте».

С утра до вечера над Киевом стоял рев и плач. Никто не был защищен от произвола поляков, они хватали всех: и мизинных и вятших. Схватили было и Волчка, и Святополку едва удалось отстоять своего милостника. Он просил Болеслава:

— Бояр-то хоть не трогайте, это ж основа власти.

— Мне тоже нужны умные, — отвечал тесть, кривя в злой усмешке рот. — И тоже власть укреплять надо. Не бойся, я всех не возьму. Мне тысячи вполне достанет.

Чувствуя, как из-под него выбивают все опоры, Святополк бросился к митрополиту:

— Что делать, святый отче?

— Терпеть, сын мой. Сие наказание Божие тебе и граду твоему.

— За что, святый отче?

— Неправдою жил, князь, чужим копьем родной город брал, на чужой щит положил его.

— А разве я один? Ярослав тоже чужим копьем брал.

— И его я не оправдываю. Но он хоть сразу отпустил новгородцев. А ты позволил чужому войску чуть ли не год попирать нашу землю, законы, обычаи, унижать и оскорблять свой народ.

Нечего было возразить Святополку на эти справедливые упреки, ни одного серьезного довода не приходило ему в голову в оправдание. Виноват, виноват, виноват. А митрополит продолжал давить на самое больное:

— …И вот они, слава Богу, уходят. А кто их прогнал? Ты? Отнюдь. Народ. Мизинные люди выпроваживают своих слишком загостившихся гостей.

Чтобы как-то избежать новых справедливых попреков, Святополк, улучив минуту, спросил:

— Как Путша? Надежно ли спрятан?

— Надежно, сын мой. Да и не он один. Во всех церквах я велел затаивать мужей, спасающихся от полона. Надеюсь, Господь простит нам сей грех неумышленный.

С утра и до обеда тянулся из Киева польский обоз с нахватанным, награбленным добром и пленными. Под конец поляки озверели и малейший всплеск недовольства подавляли жестоко, зачастую вырубая без пощады малых и старых, женщин и детей.

— Что ж ты смотришь, князь?! — кричали иные, завидя Святополка. — Позови нас, поведи нас на злодеев.

Нет, «не звал» и «не вел» князь народ на уходивших завоевателей, считая, что это бесполезно и даже вредно для Киева. И не потому, что во главе уходивших был его родственник, а потому, что сейчас любое выступление будет подавлено жестоко, а город подвергнут еще большему разграблению, а может, и уничтожению. Он боялся дразнить раненого зверя, уползающего в свою берлогу. Но как было объяснить это простому киевлянину или киевлянке, у которых поляки увели сына, мужа, отца или брата? Как оправдать перед ними свое бездействие?

— Князь, — схватила его за стремя кормилица Улька. — Он же княжон увез.

— Предславу?

— И Предславу и Доброгневу.

«Ну, тестенек, ну, злыдень», — подумал Святополк и, огрев коня плетью, поскакал догонять уходивший обоз. Долго обгонял растянувшиеся на версты телеги, наконец догнал Болеслава.

— Отец, зачем ты увозишь Доброгневу?

— А на кого я буду менять Ядвигу? — отвечал вопросом польский князь. — Тебе, я вижу, не до нее, так хоть я займусь обменом.

— Ну, на Предславу хотя б, она взрослая, а Доброгнева — ребенок.

— Предслава, брат, мне для другого дела нужна, — усмехнулся Болеслав. — А Доброгнева как раз и сгодится для обмена.

Святополк проехал некоторое расстояние молча, необъяснимая тоска сдавила ему грудь, горло. Он сказал с горечью:

— Ты меня обездолил, оголил, князь, совсем обездолил.

— Брось. Должен же я оправдать свой поход? А? Должен.

— Но ты ж и так забрал червенские города.

— Ну, червенские города — это одно, а полон — это совсем другое. Твой отец Владимир Святославич, когда моего отца разгромил, всех жителей земли в полон увел. Оттого отец и заболел и, считай, умер с горя.

— Так ты хочешь, чтоб я теперь помер?

— Что ты, что ты, Святополк. Это я так, для примера. Разве я могу на своего зятя беду накликать.

— Ты уже ее накликал, Болеслав Мечиславич, спасибо. — Святополк остановил коня и, круто завернув, поскакал назад, к Киеву.

Болеслав посмотрел ему вслед, проворчал под нос: «Даже не попрощался, засранец. Ну, ничего, петух жареный еще клюнет тебя куда надо. Прибежишь как миленький».

Ярослав, приблизясь к Киеву, высадил свое войско в Вышгороде и тут обосновался. В один из первых дней он отслужил панихиду по брату Глебу, покоившемуся в местной церкви Святого Василия. Во время службы присутствующие даже видели, как глаза князя блеснули слезой.

— Жалеет брата-то, жалеет, — шептались меж собой.