Мой отец был царем, и у него был брат, царствовавший в другом городе. Совпало так, что моя мать родила меня в тот же день, как родился сын моего дяди. Прошли многие годы и дни, и оба мы выросли. Я приезжал к дяде и жил у него многие месяцы, и сын его оказывал мне крайнее уважение: и резал для меня скот, и процеживал вино… А однажды, когда напиток взял власть над нами, он сказал мне: «О брат, у меня к тебе большая просьба, и я хочу, чтобы ты мне не прекословил в моем намерении». «С любовью и охотой», — ответил я ему.

Великими клятвами заручился он от меня, в тот же час и минуту встал и, ненадолго скрывшись, возвратился с женщиной, покрытой изаром, надушенной и украшенной драгоценностями, которые стоили больших денег. Брат обернулся ко мне и велел: «Возьми эту женщину и пойди впереди меня на такое-то кладбище (а кладбище он описал, и я узнал его). Пойди к такой-то гробнице и жди меня там». Я уже поклялся и не мог прекословить и не был властен отказать ему, поэтому взял женщину и отправился в путь. А спустя некоторое время после того как мы с этой женщиной подошли к гробнице и присели, пришел сын моего дяди с чашкой воды и мешком, в котором был цемент и кирка. Он взял кирку и, подойдя к одной могиле, вскрыл ее, потом перенес камни в сторону и стал рыть землю. А когда открыл могильную плиту из железа величиной с маленькую дверь и поднял ее, под ней обнаружилась сводчатая лестница. После этого он обратился к женщине и сказал: «Перед тобой то, что ты избираешь». И женщина спустилась по этой лестнице, а он обернулся ко мне и сказал: «О брат, доверши твою милость. Когда я спущусь, опусти надо мной дверь и насыпь на нее землю, как было до нашего прихода, и это будет завершением милости. А цемент, что остался в мешке, и воду в чашке, замеси и вмажь в камни вокруг могилы, как раньше, чтобы никто не мог сказать: «Эту старую могилу недавно открывали». Я уже целый год над этим работаю, и об этом никто не знает, кроме Аллаха. Вот в чем моя просьба». Потом он воскликнул: «Не дай, Аллах, тосковать по тебе, о сын моего дяди!» — и спустился по лестнице вниз.

Когда он скрылся с глаз, я опустил плиту и сделал то, что было велено. И скоро могила стала такой же, как была, а я был словно пьяный. Вернувшись во дворец дяди (а тот был на охоте и ловле), я проспал эту ночь, а когда наступило утро, стал размышлять о произошедшем, о том, что случилось с моим двоюродным братом, и раскаялся. Но раскаяние было бесполезно, и чем больше я думал о том, что послушался его и сделал это с ними, тем больше мне казалось, что это был сон. И тогда я стал спрашивать о дядином сыне, но никто ничего не сообщил мне о нем. И я вышел на кладбище к могилам и принялся разыскивать ту гробницу, но не узнал ее. Пока не подошла ночь, я непрестанно кружил от гробницы к гробнице, от могилы к могиле, но не мог найти к ней дороги. Поэтому вернулся в замок и не ел, и не пил, и мое сердце обеспокоилось о двоюродном брате, так как я не знал, что с ним. Великим огорчением наполнилась душа моя, и я провел всю ночь до утра в заботе, а потом второй раз пошел на кладбище, думая о том, что же сделал с сыном моего дяди, в великом сожалении, что послушал его. Я обошел все могилы, но не узнал ни одной из них и почувствовал раскаяние. И длилось мое отчаяние семь дней, и увеличивалось беспокойство так, что я едва не сошел с ума.

Облегчение виделось мне лишь в том, чтобы уехать домой. Но в тот час, когда я достиг родного города, у городских ворот поднялась толпа людей. Они скрутили меня, и это было так странно и необъяснимо, ведь я был сыном правителя города, а они — слугами моего отца, моими прислужниками… И меня охватил великий страх, так что мрачная мысль проскользнула в голове моей: «Что же случилось с отцом?». Я спросил тех, кто схватил меня, в чем причина, но они не дали мне ответа. А через некоторое время один из них (он был моим слугою) сказал: «Твоего отца обманула судьба, войска восстали против него, визирь убил его и сел на его место. А мы подстерегали тебя по его приказу».

Эти вести лишили меня сознания, и я предстал перед визирем. А между ним и мною была старая вражда, и причиной ее было вот что. Я очень любил стрелять из самострела, и когда однажды, стоя на крыше своего дворца, целился в птицу, сидевшую на крыше дворца визиря, моя стрела пролетела мимо и попала в глаз визирю, который тоже стоял там. Случилось это по воле судьбы и рока, подобно тому, как говорится в одном древнем изречении:

И когда у визиря был выбит глаз, — продолжал календер, — он не мог осудить меня, так как мой отец был царем города. Такова причина вражды между ним и мной. И когда я стал перед ним со скрученными руками, он велел отрубить мне голову, и я спросил его: «За какой грех ты меня убиваешь?». Визирь ответил: «Какой грех больше этого?» — и показал на свой выбитый глаз. «Я сделал это нечаянно», — попытался я оправдаться, но он воскликнул: «Если ты сделал это нечаянно, то я сделаю это нарочно!». Потом велел: «Подведите его!» — и, когда меня подвели к нему, он протянул палец к моему правому глазу и вырвал его. С того времени я стал кривым, как вы меня видите. А после велел сковать мои ноги и положить в сундук, сказав палачу: «Возьми его и отправляйся за город, а там обнажи свой меч и убей его. Пусть его съедят звери и птицы!». Этот палач служил еще при моем отце, и тот оказывал ему милости. Он вывез меня из города в пустыню, вынул из сундука и стал готовиться порешить мою жизнь. Мои руки были скручены, и ноги мои были скованы. Палач хотел завязать мне глаза и после того убить, но я горько заплакал и, посмотрев на него, сказал такие стихи:

И произнес:

А, услышав мои стихи, палач воскликнул: «О господин мой, как же мне сделать, я ведь подневольный раб!» — потом помолчал и добавил: — «Спасай свою жизнь и не возвращайся в эту землю, не то погибнешь сам и меня погубишь, подобно тому как сказал поэт:

Я поцеловал палачу руку, не веря в спасение. Потеря глаза показалась мне пустяком по сравнению с тем, что я спасся от смерти. И отправился я в путь, и достиг города своего дяди, и сообщил ему о том, что случилось с моим отцом и со мною, когда мне вырвали глаз. Тогда дядя горько заплакал и воскликнул: «Ты прибавил заботу к моей заботе и горе к моему горю: твой двоюродный брат пропал, и я уже несколько дней не знаю, что с ним случилось. Никто и ничего мне не сообщает о нем», — и так заплакал, что лишился чувств. Великой печалью о нем наполнилось сердце мое. Он хотел приложить к моему глазу лекарство, но увидел, что глаз стал пустой впадиной, и воскликнул: «О дитя мое, ты заплатил глазом, но не душой!». И мне было невозможно смолчать о двоюродном брате, который был его сыном, так что я рассказал обо всем, что случилось, и мой дядя очень обрадовался тому, что я сказал, услышав весть о своем сыне. «Покажи мне гробницу», — сказал он, а я ответил: «Клянусь Аллахом, о дядя, я не знаю, в каком она месте! Я ходил после этого несколько раз и искал ее, но не мог найти, где она находится».

И мы пошли вместе с дядей на кладбище, я посмотрел направо и налево и узнал гробницу. И сильно обрадовался, и дядя — тоже. Убрав землю и подняв плиту, мы спустились вниз на пятьдесят ступенек, а когда достигли конца лестницы, на нас вдруг пошел дым и затемнил нам зрение. Тогда дядя произнес слова, которые может произнести лишь тот, кто не привык отступать: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, Высокого, Великого!». И мы продолжили путь, и скоро вошли в помещение, наполненное мукою, крупами, съестными припасами и прочим, а посреди покоя была занавеска, спущенная над ложем. И, посмотрев на ложе, мой дядя увидел своего сына и женщину, спустившуюся с ним: они лежали, обнявшись и они превратились в черный уголь, словно были брошены в ров с огнем. И, увидя это, мой дядя плюнул в лицо своему сыну и воскликнул: «Ты заслужил это, о кабан! Таково наказание в здешней жизни, но остается наказание и в жизни будущей, и оно сильней и мучительней…».

Потом дядя ударил своего сына башмаком, — продолжал календер, — и я удивился его поступку, печалясь о судьбе двоюродного брата, ведь он вместе с женщиной превратился в черные угли. И я сказал: «Ради Аллаха, о дядя, облегчи скорбь твоего сердца! Мое сердце и ум обеспокоены, и я скорблю о том, что случилось с твоим сыном, который сгорел заживо вместе с этой женщиной. Не довольно ли того, что сталось с ними?! Зачем ты еще бьешь его башмаком?».

«О, дорогой племяник, — отвечал дядя, — мой сын с самого детства был влюблен в свою сестру. Я запрещал ему быть с нею, и говорил в душе: “Они еще маленькие!”. Когда же дети выросли, между ними случилась мерзость. Я услышал об этом и не поверил, но все же взял и накричал на него как следует, сказав: “Остерегайся таких мерзких поступков, которых никто не совершал ни до тебя, ни после тебя, а иначе мы будем опозорены и опорочены среди царей до самой смерти, и весть о нас разгласится путешественниками! Берегись совершить подобный поступок! Я разгневаюсь и убью тебя!”. Потом я отделил его от сестры, и сестру отделил от него, но проклятая любила его сильной любовью! Дьявол взял над ними власть и украсил в их глазах их поступки. Не смирившись с моей волей, сын вырыл под землей это помещение и выровнял его, и перенес туда, как видишь, съестные припасы. Он обманул мою бдительность и, когда я был на охоте, пришел в это место. Но Преистинный возревновал к ним и сжег. Ждет их в будущей жизни наказание еще сильнее и мучительней».

Дядя заплакал, и я заплакал вместе с ним, тогда он посмотрел на меня и сказал: «Ты мой сын вместо него!». И я стал размышлять о жизни и ее превратностях, о том, как визирь убил моего отца и, сев на его место, вырвал мне глаз, о тех диковинных событиях, что случились с моим двоюродным братом… Я заплакал, и мой дядя заплакал вместе со мной.

Затем мы поднялись наверх и опустили плиту, и насыпали землю на место, и сделали могилу такой, как она была прежде, после чего возвратились в наше жилище. Но даже сесть не успели, как услышали звуки барабанов, труб и литавр, и бряцание оружия храбрецов, и крики людей, и лязг удил, и конское ржание, и мир покрылся мраком и пылью из-под копыт коней. И наш ум смутился, и мы не знали, в чем дело, а когда спросили, что случилось, нам ответили, будто визирь, который захватил царство моего отца, собрал солдат, нанял кочевых арабов и пришел к нам с войском, многочисленным, как пески, которого не счесть и не одолеть никому. Они ворвались в город внезапно, и жители не могли устоять против них и отдали город.

И мой дядя погиб, а я убежал в конец города с единственной мыслью: «Если я попаду визирю в руки, он убьет меня!». И печали мои умножились и возобновились. Размышляя о событиях, происшедших с моим отцом и дядей, и о том, что теперь делать, я сказал себе: «Если я появлюсь на людях, жители города и войска моего отца узнают меня, и будет мне смерть и гибель. И спасение нашел лишь в том, что обрил усы и бороду и, переменив платье, вышел из города в надежде, что встречу кого-нибудь, кто проведет меня к повелителю правоверных, наместнику бога на земле, которому я мог бы рассказать и изложить свое дело и то, что случилось со мной.

Я достиг этого города в сегодняшний вечер и остановился, недоумевая, куда идти. Увидев этого календера, я приветствовал его и сказал: «Чужеземец». И он отвечал: «И я тоже чужеземец!». А вскоре подошел вот этот третий и поздоровался с нами, и сказал: «Чужеземец!» — и мы ответили: «И мы тоже чужеземцы». Так мы пошли вместе, но мрак налетел на нас, и судьба привела нас к вам. Вот какова моя история.

«Пригладь свою голову и иди», — сказала ему женщина, но календер воскликнул: «Не уйду, пока не услышу рассказы других!».

Я был царем, сыном царя, и читал Коран согласно семи чтениям[18], и читал книги, и излагал их старейшинам наук, и изучал науку о звездах и слова поэтов, и усердствовал во всех науках, пока не превзошел людей моего времени, и почерк мой был лучше почерка всех писцов. Так что слава обо мне распространилась по всем областям и странам, дойдя до всех царей.

Услышал обо мне и царь Индии. И послал к моему отцу с подарками и редкостями, подходящими для царей, чтобы тот отправил меня к нему. И отец снарядил меня с шестью кораблями, и мы плыли по морю целый месяц и, достигши берегов, вывели коней, которые были с нами на корабле, нагрузили подарками десять верблюдов и двинулись в путь по суше, но немного прошли. Вдруг я вижу, поднялась и взвилась пыль, так что застлала края земли, и через час дневного времени пыль рассеялась, а из-за нее появились пятьдесят всадников — хмурые львы, одетые в железо. И мы всмотрелись в них и поняли, что это кочевники, разбойники на дороге. Увидев, что нас мало и с нами десять верблюдов, нагруженных подарками для царя Индии, они ринулись вперед и выставили перед нами острия своих копий. Знаками мы сообщили: «Сам великий царь Индии пригласил нас, не делайте нам зла!». Но они ответили: «Мы не на его земле и не под его властью», — и убили часть слуг. Остальные бежали, и я бежал, после того как был тяжело ранен. Кочевники отобрали у нас деньги и подарки, приготовленные отцом, а я не знал, куда направиться. Я был велик и вдруг сделался низким. Я шел, пока не пришел к вершине горы, а там приютился в пещере до наступления дня и потом продолжал идти, пока не достиг города, безопасного и укрепленного, от которого отвернулся холод зимы и к которому обратилась весна с ее прекрасными цветущими розами. И растения в нем пышно росли, и реки разливались, и птицы щебетали. Описывая этот город, поэт сказал о нем:

Я обрадовался, что достиг этого города, так как утомился от ходьбы, меня одолели тяготы, я пожелтел, и мое состояние расстроилось. Куда идти, я тоже не знал. А проходя мимо лавки портного, я приветствовал хозяина, и он ответил на мое приветствие, сказав: «Добро пожаловать!». Он был со мною очень добр и, когда спросил, почему я оказался на чужбине, я поведал ему обо всем, что со мной случилось, с начала до конца. Портной огорчился за меня и сказал: «О, юноша, не открывай того, что с тобою! Я боюсь для тебя зла от царя этого города: он величайший враг твоего отца и имеет повод мстить ему».

Потом портной принес еду и напитки, и мы поели, и я беседовал с ним весь вечер. Он отвел мне место рядом со своей лавкой, принеся нужную постель и одеяло. Так я провел у него три дня. Однажды он спросил: «Не знаешь ли ты ремесла, чтобы им зарабатывать?» — и я ответил, что изучал законы и иные ученые книги, владею искусством счета и письма, но портной сказал: «На твое ремесло нет спроса в наших землях, и в целом городе нашем нет никого, кто бы знал грамоту или иную науку кроме наживы». «Клянусь Аллахом, — ответил я, — что ничего не знаю сверх того, о чем уже сказал». Тогда портной велел: «Затяни пояс, возьми топор и веревку да руби дрова на равнине. Кормись этим, пока Аллах не облегчит твою участь, и не дай им узнать, кто ты, иначе тебя убьют». Он купил мне топор и веревку и отдал одному из дровосеков, поручив заботиться обо мне. И я вышел с дровосеками и рубил дрова целый день, потом приносил на рынок вязанку на голове, продавал за полдинара, и часть проедал, а часть оставлял. Так и прожил целый год.

А однажды я пришел, по своему обычаю, на равнину, углубился в нее и увидел рощу, где было много дров. Найдя в этой роще толстый корень, стал его окапывать. И едва удалил с него землю, как топор наткнулся на медное кольцо. Очистив его от земли, я вдруг увидел, что оно приделано к деревянной опускной двери! Под этой дверью оказалась лестница, и я сошел по ней вниз, пока не очутился у двери, которая была входом во дворец, прекрасно построенный, с высокими колоннами. Во дворце я нашел молодую женщину, подобную драгоценной жемчужине, разгоняющую в сердце горе, заботу или печаль. Ее речи утоляют скорби и делают безумным всякого умного и рассудительного! Она высока ростом, с крепкой грудью, нежными щеками, благородным обликом и сияющим цветом лица, и лик ее светил в ночи ее локонов, а уста ее блистали над выпуклостью груди, подобно тому как сказал о ней поэт:

И еще:

Взглянув на эту женщину, я пал ниц перед ее творцом, создавшим ее столь красивой и прелестной, а она взглянула на меня и сказала: «Ты кто будешь: человек или джинн?». Я ответил: «Человек», — и она спросила: «А кто привел тебя в это место, где я провела уже двадцать пять лет и никогда не видела человека?». Слова ее были сладостными, и она захватила целиком мое сердце. Я ответил: «О госпожа моя, меня привели сюда звезды, для того чтобы рассеять мою скорбь и заботу», — и рассказал обо всем, что со мною случилось, от начала до конца. Она выслушала и огорчилась моим положением, и заплакала, и сказала: «Я тоже расскажу тебе свою историю. Знай, что я дочь царя Эфитамуса, владыки Эбеновых островов. Он выдал меня за сына моего дяди, и в ночь, когда меня провожали к жениху, ифрит по имени Джирджис ибн Раджмус, внук тетки Иблиса[19], похитил меня и улетел, и опустился в этом месте. Он перенес сюда все, что мне было нужно из одежд, украшений, материй, утвари, кушаний и напитков и прочего. Каждые десять дней ифрит приходит ко мне и спит здесь одну ночь, а потом уходит своей дорогой, ведь взял он меня без согласия своих родных. Мы условились, что, если мне понадобится что-либо ночью или днем, я коснусь рукою этих двух строчек, написанных на нише, и не успею убрать руку, как увижу его подле себя. Сегодня четыре дня, как он приходил. До следующего раза — еще шесть дней. Не хочешь ли ты погостить у меня это время, а за день до его прихода соберешься и пойдешь своей дорогой?» — «Хорошо, — сказал я, — прекрасно будет, если оправдаются грезы!» И она обрадовалась, и поднялась на ноги, и, взяв меня за руку, провела через сводчатую дверь в баню, нарядную и красивую. Я вошел внутрь и снял с себя одежду, и женщина тоже сняла, и я вымылся и вышел, а она села на скамью и посадила меня рядом с собою. Потом она принесла мне сахарной воды с мускусом и напоила меня, и подала еды. Мы поели и поговорили, а потом она сказала: «Ляг и отдохни, ты ведь устал». Я лег и забыл о том, что со мной случилось, и поблагодарил ее, а, проснувшись, увидел, что она растирает мне нош, и помолился за нее, и мы сели и немного поговорили. Тогда она сказала: «Клянусь Аллахом, моя грудь была стеснена, пока я жила одна здесь, под землёй! Двадцать пять лет я никого не видела и ни с кем не могла поговорить. Хвала Аллаху, который послал тебя ко мне! О юноша, не хочешь ли ты вина?» — и я сказал. «Подавай!». Тогда женщина направилась в кладовую и вынесла старого запечатанного вина. Она расставила зелень и проговорила:

Когда она кончила стихи, я поблагодарил ее, и любовь к ней овладела моим сердцем. Грусть и заботы покинули меня, и мы просидели за беседой до ночи, а потом я провел с нею ночь, равной которой не было в моей жизни.

Утром мы проснулись и прибавляли радость к радости до полудня, и я напился до того, что перестал сознавать себя. Тогда я встал, покачиваясь направо и налево, и сказал этой женщине: «О красавица, пойдем, я тебя выведу из-под земли и избавлю от этого джинна!». Но она лишь засмеялась и воскликнула: «Будь доволен и молчи! Из каждых десяти дней день будет ифриту, а девять будут твои». И тогда, покоренный опьянением, я воскликнул: «Я сию минуту сломаю эту нишу, на которой вырезана надпись, и пусть ифрит приходит, чтобы я убил его! Я привык убивать ифритов!».

Услышав эти слова, женщина побледнела и воскликнула: «Ради Аллаха, не делай этого!» — а потом добавила:

И продолжила такими стихами:

Едва она окончила стихи, я, даже не разобрав толком ее слов, сильно ударил ногою о нишу. И когда это случилось, не успел я очнуться, как везде потемнело, и загремело, и заблистало, и земля затряслась, и небо покрыло землю, и хмель улетел у меня из головы, и я спросил: «Что случилось?». А женщина воскликнула: «Ифрит пришел к нам! Не предостерегала ли я тебя от этого? Клянусь Аллахом, ты погубил меня! Спасай свою душу и поднимись туда, откуда ты пришел!».

От жуткого страха я забыл свой топор и башмаки, а когда поднялся на две ступеньки и оглянулся, чтобы найти и взять их, земля вдруг разверзлась, из-под нее появился ифрит гнусного вида и бросился к девушке со словами: «Что это за сотрясение, которым ты меня встревожила? Что с тобой случилось?». А она отвечала ему: «Со мной не случилось ничего. Только печаль стеснила мою грудь, и мне захотелось выпить вина, чтобы стало светлее на душе. И я выпила немного и встала за нуждой, но голова была так тяжела, что я упала на нишу». «Ты лжешь, блудница!» — воскликнул ифрит и осмотрелся в комнате направо и налево, а увидев топор и башмаки, воскликнул: «Это явно принадлежит человеку! Кто к тебе приходил?». А женщина ответила: «Я только сейчас увидела это! Они, вероятно, зацепились за тебя». Но ифрит был непреклонен: «Это бессмысленные речи, и ими меня не проведешь, о неверная!» — и с этими словами сорвал с нее одежду, растянул несчастную между четырех кольев и принялся ее мучить и выпытывать, что произошло.

И мне было нелегко слышать ее плач. Я поднимался по лестнице, дрожа от страха, а добравшись до верха, опустил дверь, как она была, и прикрыл ее землею. До крайности я раскаивался в том, что сделал, и вспоминал эту женщину, и ее красоту, и то, как ее мучил этот проклятый, с которым она провела уже двадцать пять лет, и что с ней случилось из-за меня одного. И размышлял о моем отце и его царстве, и о том, как я стал дровосеком, и как после ясных дней моя жизнь замутилась. Я заплакал и произнес такой стих:

В раздумьях этих я пришел к портному и увидел, что, ожидая меня, он мучается, как на горячих сковородках. «Вчерашнюю ночь мое сердце было с тобою, — говорил он, — и я боялся, что тебя постигла беда от дикого зверя или чего другого. Слава Аллаху за твое спасение!» Я поблагодарил его за заботливость и пошел в свою комнату, все размышляя о случившемся и упрекая себя за болтливость и горячность, за то, что толкнул ту нишу ногой.

И пока я мучился в мыслях этих, мой друг — портной — вошел ко мне и сказал: «О юноша, на наш двор зашел старик персиянин. Он принес твой топор и башмаки и спрашивает тебя. Говорит, что принес их дровосекам со словами: “Я вышел, когда муэдзин[20] призывал на утреннюю молитву, и по пути наткнулся на эти вещи. Может быть, вы укажете мне, где их владелец?”. И дровосеки указали на тебя, узнав твой топор. Старик сидит в моей лавке. Выйди же к нему, поблагодари и возьми свой топор и башмаки».

Услышав эти слова, я побледнел и расстроился, а в это время земля в моей келье вдруг разломилась, и появился ифрит, который представился портному персиянином. Он пытал ту женщину крайней пыткой, но она ни в чем не призналась, тогда он взял мои вещи и воскликнул: «Если я Джирджис из потомства Иблиса, то приведу владельца этого топора!». И с такой уловкой пришел он к дровосекам, и вошел ко мне, и, не дав ни минуты, похитил меня, и полетел, и поднялся, и опустился, и погрузился под землю, а я не сознавал самого себя. Потом он вошел со мной в тот дворец, где я был, и очам моим предстала та женщина — она лежала обнаженная, растянутая между кольями, и кровь стекала с ее боков. Из глаз моих полились слезы, а ифрит взял эту женщину и сказал ей: «О развратница, не это ли твой возлюбленный?». Но она лишь посмотрела на меня и прошептала: «Я его не знаю и не видела раньше этой минуты». «И после такой пытки ты не признаешься?!» — воскликнул ифрит. И женщина упрямо отвечала: «Я в жизни его не видела, и Аллах не позволяет мне солгать на него!». Тогда ифрит сказал: «Если ты его не знаешь, возьми этот меч и сбей ему голову». Она взяла меч и подошла ко мне, и встала у меня в головах, а я сделал ей знак бровью, и слезы потекли у меня по щекам. Женщина все поняла и мигнула мне, сказав: «Все это ты с нами сделал!». А я ответил знаком: «Сейчас время прощения», — и язык моего положения говорил:

И когда я окончил стихи, девушка выронила из рук меч и воскликнула: «Как я отрублю голову тому, кого не знаю и кто не сделал мне зла? Моя вера мне не позволяет этого!» — и отошла назад, а ифрит сказал: «Тебе нелегко убить твоего возлюбленного, ведь он проспал с тобой ночь! Ты терпишь такую пытку и не хочешь признаться! Но лишь сходное сочувствует сходному!». После этого ифрит обратился ко мне со словами: «О человек, а ты не знаешь эту женщину?» — «А кто она такая? — сказал я. — Я совершенно ее не видел до этого времени». — «Так возьми меч и скинь ей голову, и я дам тебе уйти, и не стану тебя мучить, и удостоверюсь, что ты ее совершенно не знаешь», — сказал ифрит. «Хорошо», — ответил я и, взяв меч, с живостью выступил вперед и поднял руку. И женщина сказала мне бровью: «Я не погрешила перед тобой, — так ли ты воздашь мне?». И я понял, что она сказала, и сделал ей знак, означающий: «Я выкуплю тебя своей душой». А язык нашего положения написал:

И из моих глаз полились слезы, и я бросил из рук меч и сказал: «О сильный ифрит и могучий храбрец! Если женщина, которой недостает ума и веры, не сочла дозволенным скинуть мне голову, как может быть дозволено мне обезглавить ее? Ведь я ее в жизни не видел! Я не сделаю этого никогда, хотя бы мне пришлось выпить чашу смерти и гибели». И вскричал ифрит: «Вы знаете, что между вами было дело! И я покажу вам последствия ваших дел!». После этих слов он схватил меч, ударил женщину по руке и отрубил ее. А затем ударил по другой… Так отсек он ей четыре конечности четырьмя ударами, а я смотрел и был убежден, что умру. Женщина сделала мне знак глазами, как бы прощаясь, а ифрит воскликнул: «Ты прелюбодействуешь глазами!» — и, ударив в последний раз, отмахнул ей голову. После этого он обратился ко мне и сказал: «О человек, по нашему закону, если женщина совершила блуд, нам дозволено ее убить, а я похитил эту женщину в ночь ее свадьбы, когда ей было двенадцать лет, и она не знала никого кроме меня. Каждые десять дней я на одну ночь приходил к ней и являлся в образе персиянина. Сегодня, убедившись, что она меня обманула, я убил ее. А что до тебя, то я не уверен, что ты обманул меня с нею, но я никак не могу оставить тебя невредимым. Выскажи же мне свое желание».

И я обрадовался до крайности и спросил: «Чего же мне пожелать от тебя?», — а ифрит ответил: «Выбирай, в какое животное тебя обратить: в собаку, осла или обезьяну?». И я искренне признался, что жажду прощения: «Клянусь Аллахом, если ты меня простишь, Аллах вознаградит тебя за то, что ты простил мусульманина, который не сделал тебе зла». И я умолял его горячей мольбой, и плакал перед ним, и уверял его в том, что я несправедливо обижен. Но ифрит воскликнул: «Не затягивай со мною твои речи! Я недалек от того, чтобы убить тебя, но предоставляю тебе выбор». Тогда я сказал: «О ифрит, тебе более подобает меня простить. Прости, как внушивший зависть простил завистнику». И спросил ифрит: «А как это было?».

И повел я рассказ.

Рассказывали, о ифрит, что в одном городе два человека жили в смежных домах с общим простенком, и один из них завидовал другому и поражал его глазом, и всячески силился повредить ему. Все время он ему завидовал, и его зависть так усилилась, что он стал вкушать мало пищи и сладости сна, а у того, кому он завидовал, добра только прибавлялось. Всякий раз, как сосед старался повредить, благосостояние этого человека увеличивалось, росло и процветало. Но внушивший зависть узнал, что сосед завидует ему и вредит, и уехал от соседства с ним, и удалился от его земли, сказав: «Клянусь Аллахом, я покину мир из-за него!». Поселился он в другом городе — купил себе землю, на которой был старый оросительный колодец, построил у колодца келью и, купив себе все, что нужно, стал поклоняться Аллаху Великому, предаваясь молитве с чистым сердцем.

Со всех сторон приходили к нему за помощью нуждающиеся и бедные, и слух о нем распространился в этом городе, и скоро весть дошла до его соседа-завистника. А тот, узнав о благе, которого достиг внушивший зависть, и о том, что вельможи города ходят к нему, приехал к соседу, ставшему монахом, вошел к нему в келью и нашел его крайне приветливым и доброжелательным. С пожеланием простора и уюта тот оказал своему гостю крайнее уважение. И завистник сказал: «У меня с тобой будет разговор, и в нем причина моего путешествия к тебе. Я хочу тебя порадовать. Встань же и пройдись со мною по этой келье». И тот поднялся и взял завистника за руку, и они прошли до конца кельи, тогда завистник сказал: «Вели твоим факирам, чтобы они пошли в свои кельи. Я скажу тебе только втайне, чтобы никто не слышал нас». Монах велел факирам: «Войдите в свои кельи», — и они повиновались, а тот прошел немного со своим гостем и, когда они приблизились к колодцу, завистник толкнул внушившего зависть и сбросил его в колодец, думая, что незаметно для всех убил его. А после пошел своей дорогой.

Но в колодце жили джинны. Они подхватили монаха, мало-помалу спустили его в самый низ и посадили на камень. Тогда один джинн спросил остальных: «Знаете ли вы, кто это?». «Нет», — ответили те, и он стал рассказывать: «Этот человек когда-то внушил зависть своему соседу, а потом бежал от завистника и поселился в нашем городе. Он воздвиг эту келью и развлекал нас своими молитвами и чтением Корана, но завистник пришел к нему и ухитрился сбросить его к нам. А весть об этом монахе дошла в сегодняшний вечер до султана нашего города, и он решил завтра посетить его келью ради своей дочери». Тогда один из джиннов спросил: «А что же с дочерью султана?» — и говоривший продолжил: «Она одержимая; в нее влюбился джинн Маймун ибн Дамдам, и если бы монах знал для нее лекарство, он бы, наверное, ее исцелил. А лекарство это — самая пустая вещь». И джинны спрашивали: «А какое же?» — и тот ответил им: «У черного кота, что живет в келье монаха, есть на конце хвоста белая точка величиною с дирхем. Надо взять лишь семь волосков из этой белой точки и окурить ими царевну, тогда марид уйдет у нее из головы и никогда не воротится к ней. Так она тотчас же вылечится».

И все это происходило, а человек, внушивший зависть, слушал. Когда же настало утро и заря заблистала у горизонта, нищие пришли к монаху и увидели, что он поднимается из колодца и стал оттого он великим в их глазах. Запомнил монах суть лекарства, и взял он из белой точки, что у кота на хвосте, семь волосков да спрятал у себя. А едва взошло солнце, в келью прибыл царь со своими вельможами. Всей свите приказал стоять у ворот, а сам вошел к монаху. И тот приветствовал его словами: «Добро пожаловать!» — и, велев подойти ближе, спросил: «Хочешь, я открою тебе, для чего ты ко мне прибыл?». «Хорошо», — ответил царь. Тогда человек сказал: «Ты прибыл ко мне помолиться, но в душе желаешь спросить о своей дочери». «Да, о праведный!» — воскликнул царь. И внушивший зависть сказал: «Пошли кого-нибудь привести ее, и я надеюсь, что, если захочет Аллах великий, она сию же минуту исцелится».

И царь обрадовался и послал своих телохранителей, и они принесли царевну со скрученными руками, закованную в цепи. Монах усадил ее, накрыл покрывалом и, вынув волосы, окурил ими. Тогда тот, кто был над ее головой, испустил крик и покинул ее, а девушка пришла в разум, закрыта себе лицо и спросила: «Что происходит, и кто привел меня в это место?». И султан обрадовался радостью, которой нет сильнее, и поцеловал ее в глаза, и поцеловал руки монаху, а после обернулся к вельможам своего царства и спросил: «Что скажете? Чего заслуживает тот, кто исцелил мою дочь?». И они отвечали: «Жениться на ней». И царь воскликнул: «Вы сказали правду!» — потом выдал дочь замуж за человека, внушившего зависть, и тот сделался зятем царя. А спустя немного времени умер визирь, и царь спросил: «Кого сделаем визирем?» — и вельможи советовали: «Твоего зятя», — и сделали его визирем. А спустя еще немного умер султан, и решили тогда сделать визиря султаном. Так он вскоре стал царем и правителем.

Однажды завистник проходил по его дороге и увидел вдруг, что тот, кому он завидовал, пребывает ныне в царственном великолепии, среди эмиров, визирей и вельмож! И взор царя упал на завистника. Тогда повернулся он и сказал одному из своих визирей: «Приведи ко мне этого человека и не устрашай его». Визирь повиновался и привел завистника к царю, а тот повелел: «Дайте ему тысячу мискалей[21] из моей казны, и принесите ему двадцать тюков товаров, и пошлите с ним стражника, чтобы он доставил его в город». После этого султан простился с завистником и уехал, не наказавши его ни за какие злодеяния.

Посмотри же, ифрит, как возбудивший зависть простил завистника! Ведь тот сначала завидовал ему, причинял ему вред и дошел до того, что приехал к нему и сбросил в колодец, желая убить, но монах не воздал ему за зло умышленное, а простил и отпустил».

И я заплакал перед ифритом горьким плачем, которого нет сильнее, и произнес:

«Чтобы тебя убить или простить, — сказал ифрит, это нет! Я непременно заколдую тебя!» — и он оторвал меня от земли, и взлетел со мною на воздух, так что я увидел под собой землю, как чашку посреди воды. Потом поставил меня на гору и, взяв немного земли, побормотал над нею, поколдовал и, осыпав меня ею, воскликнул: «Перемени этот образ на образ обезьяны!».

С того времени я сделался обезьяной столетнего возраста. И, увидев себя в этом гадком образе, заплакал по самому себе, но все же решил быть стойким против несправедливости судьбы, ибо знал, что время не благоволит никому. И я спустился с горы вниз, и увидел широкую равнину, и шел до конца месяца, и путь мой привел меня к берегу соленого моря. Там простоял я некоторое время и увидел корабль посреди моря. Ветер благоприятствовал ему, и он шел к берегу. Укрывшись за камнем на краю берега, я подождал, пока тот не достиг берега, и взошел на него. Но один из едущих воскликнул: «Уведите от нас этого злосчастного!», — и капитан ответил: «Мы его убьем». А тот, другой, вскричал: «Я убью его вот этим мечом!».

И испугался я так, что схватил капитана за полу и заплакал горько, и мои слезы потекли, и капитан сжалился надо мною, сказав: «О купцы, эта обезьяна прибегла к моей защите, я не дам убить ее. Отныне она под моим покровительством, и пусть никто ее не беспокоит и не досаждает ей». Так капитан стал обращаться со мной милостиво, и, что бы он ни говорил мне, я понимал и исполнял все приказания его. И я служил на корабле, и капитан полюбил меня. Ветер благоприятствовал кораблю пятьдесят дней, пока мы не пристали к большому городу, где было множество людей, число которых может счесть только Аллах. И в тот час, когда корабль наш остановился, к нам явились подданные царя города и поднялись на наше судно, и поздравили купцов с благополучием, и сказали: «Наш царь поздравляет вас с благополучием и посылает вам этот свиток бумаги. Пусть каждый из вас напишет на нем одну строчку».

А дело было в том, что у царя умер визирь-чистописец, и султан поклялся великими клятвами, что сделает визирем лишь того, кто напишет таким же почерком, как почивший чистописец. И они подали купцам бумажный свиток длиной в десять локтей и шириной в локоть, и каждый, кто умел писать, написал, до последнего. Тогда и я поднялся, будучи в образе обезьяны, и вырвал свиток у них из рук, а они испугались, что я порву его, и стали меня гнать криками, но я сделал знак, что умею писать! И капитан повелел своим людям: «Пусть пишет; если станет царапать, мы его прогоним от нас, а если напишет хорошо, я сделаю его своим сыном. Истинно, я не видел обезьяны понятливее, чем эта». Тогда я взял калам[22] и, набрав чернил из чернильницы, написал почерком рика такое двустишие:

И я написал почерком рейхани:

И почерком судье я написал:

И еще я написал почерком несхи:

И дальше я написал почерком тумар:

И почерком мухажик я написал:

Потом я подал им свиток, и они написали каждый по строчке, а после этого невольники взяли свиток и отнесли к дарю. И султан посмотрел на свиток, ничей почерк ему не понравился, кроме моего, тогда сказал он присутствующим: «Отправляйтесь к обладателю этого почерка, посадите его на мула и доставьте его с музыкой. Наденьте на него драгоценную одежду и приведите его ко мне». Услышав эти слова, все улыбнулись, а царь разгневался и закричал: «О проклятые, я отдаю вам приказание, а вы надо мной смеетесь!» Тогда подданные отвечали: «О царь, нашему смеху есть причина». «Какая же?» — спросил он, и те ответили: «О царь, ты велел нам доставить к тебе того, кто написал этим почерком, но дело в том, что так написала обезьяна, а не человек, и она у капитана корабля». «Правда ли то, что вы говорите?» — спросил царь, и подданные ответили: «Да, клянемся твоей милостью!». И царь удивился их словам, и затрясся от восторга, и воскликнул: «Я хочу купить эту обезьяну у капитана!».

Потом он послал на корабль гонца, а с ним мула, одежду и музыку, — и сказал: «Непременно наденьте на него эту одежду, посадите на мула и доставьте его с корабля!». И те повиновались и взяли меня у капитана. И люди оторопели, и город перевернулся из-за меня вверх дном, и все стали на меня смотреть.

А когда меня привели к царю, и он меня встретил, я поцеловал трижды землю меж его рук. Он приказал мне сесть, и я присел на колени, и все присутствующие люди удивились моей вежливости, а больше всех изумился царь. Потом царь приказал народу уйти, и все удалились. Остался только я, его величество царь, евнухи и маленький невольник. Царь отдал приказание, и тотчас подали скатерть кушаний, и было на ней все, что скачет, летает и спаривается в гнездах: куропатки, перепелки и прочие виды птиц. Султан сделал мне знак, чтобы я ел с ним, и я поднялся и поцеловал перед ним землю, а потом сел и принялся есть. Затем скатерть убрали, я семь раз вымыл руки и, взяв чернильницу и калам, написал такие стихи:

Потом я поднялся и сел поодаль. Царь посмотрел на то, что я написал, и, прочтя, удивился, и воскликнул: «О, диво! У этой обезьяны такое красноречие и почерк! Клянусь Аллахом, это самое диковинное диво!». Затем царю подали особый напиток в стеклянном сосуде, он сделал глоток из него и протянул мне, и я поцеловал землю и выпил, и написал на сосуде:

И еще:

И царь прочитал стихи, и вздохнул, и воскликнул: «Если б подобная образованность была у человека, он, верно, превзошел бы людей своего века и времени!» — потом пододвинул ко мне шахматную доску и спросил: «Не хочешь ли сыграть со мной?». И я сделал головой знак: «Да», — а подойдя, расставил шахматы и сыграл с царем два раза, и победил его, отчего ум царя смутился. После я взял чернильницу и калам и написал на доске такое двустишие:

И когда царь прочитал написанное, то изумился и пришел в восторг так, что его охватила оторопь, и он сказал евнуху: «Пойди к твоей госпоже Ситт-аль-Хусн и скажи, что царь желает, чтобы она пришла и посмотрела на эту удивительную обезьяну». И евнух скрылся, а скоро вернулся вместе с царевной. Она же, посмотрев на меня, закрыла лицо и сказала: «О батюшка, как могло быть приятно твоему сердцу прислать за мной, чтобы показать меня мужчинам?».

«О Ситт-аль-Хусн, — сказал царь, — со мною никого нет, кроме маленького невольника и евнуха, который воспитал тебя, а я — твой отец. От кого же ты закрываешь свое лицо?». И она отвечала: «Эта обезьяна — юноша, сын царя, и отца его зовут Эфтимарус, владыка Эбеновых островов. Его заколдовал ифрит Джирджис из рода Иблиса, убивший его жену, дочь царя Эфитамуса. И тот, про кого ты говоришь, что он обезьяна, на самом деле муж, ученый и разумный». Царь удивился словам своей дочери и посмотрел на меня, и спросил: «Правда ли то, что она говорит про тебя?» — и я кивнул головою: «Да», — и заплакал. «Откуда же ты узнала, что он заколдован?» — спросил царь свою дочь, и та рассказала: «Когда я была маленькая, со мной рядом жила одна старуха, хитрая колдунья, которая научила меня искусству колдовать, и я его хорошо запомнила и усвоила. Я заучила сто семьдесят способов из способов колдовства, и малейшим из этих способов могу перенести камни твоего города на гору Каф и превратить его в полноводное море, а обитателей его обратить в рыб посреди него». Услышав такие слова, царь воскликнул: «О дочь моя, заклинаю тебя жизнью, освободи этого юношу, и я сделаю его своим визирем, ибо это юноша умный и проницательный», а царевна отвечала: «С любовью и охотой».

И взяла она в руку нож, на котором были написаны еврейские имена, и начертила им круг посреди залы, а внутри написала имена и заклинания, и поколдовала, читая слова понятные и слова непонятные, и через минуту покрылся мир над нами мраком. А потом спустился к нам ифрит в своем виде и обличье, и руки у него были как вилы, а ноги — как мачта, и глаза — как две огненные искры. И мы испугались его, а царевна воскликнула: «Нет ни приюта тебе, ни уюта!». Тогда ифрит принял образ льва и закричал ей: «О обманщица, ты нарушила клятву и обет! Разве мы не поклялись друг другу, что не будем мешать один другому?».

«О проклятый, и для подобного тебе у меня будет клятва?» — отвечала царевна. И ифрит вскричал: «Получи то, что пришло к тебе!» — и разинул свою львиную пасть и ринулся на девушку. Но она поспешно взяла волосок из своих волос, потрясла его в руке и пошевелила над ним губами, и волос превратился в острый меч. Тогда ударила она льва, и он разделился на две части. И голова его превратилась в скорпиона, а женщина обратилась в большую змею и ринулась на этого проклятого, и между ними завязался жестокий бой. Потом скорпион превратился в орла, а змея — в ястреба, и полетел ястреб за орлом, и преследовал его некоторое время, но орел сделался черным котом, и девушка превратилась в полосатого волка, и бились они долго во дворце.

И увидел кот, что он побежден, и превратился в большой красивый гранат, и упал в середину водоема, бывшего во дворце. А когда волк подошел к нему, гранат взвился в воздух и упал на плиты дворца, и разбился, и все зернышки рассыпались по одному так, что земля во дворце стала полна зернышек граната. Встряхнулся волк и превратился в петуха, который стал склевывать зернышки и почти ни одного не оставил, но по предопределенному велению одно все же притаилось у края водоема. И петух принялся кричать и хлопать крыльями, и делал нам знаки клювом, но мы не понимали, что он говорит, а потом закричал на нас криком, от которого нам показалось, что дворец опрокинулся на нас, и стал кружить по всему полу дворца. Увидев зернышко, притаившееся у края водоема, он ринулся на него, чтобы склевать, но зернышко вдруг метнулось в воду и, обратившись в рыбу, скрылось в глубине воды. Тогда петух принял вид огромной рыбы и нырнул за рыбкою, и скрылся на некоторое время, а потом мы услышали крики, вопли, и перепугались сильно.

И появился ифрит, подобный языку пламени, и разевал он рот, из которого выходил огонь, и из глаз и носа его шли огонь и дым. Девушка же вышла, подобная громадному огненному углю, и она сражалась с ним некоторое время, и огонь сомкнулся над ними, и дворец наполнился дымом. Мы скрылись в дыму и хотели погрузиться в воду, опасаясь сгореть и погибнуть. Тогда царь воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, Высокого, Великого! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! О, если бы мы не возложили на нее подобного ради освобождения этой обезьяны, не было горя этого великого! Небывалой тяготой обременили мы душу ее этой битвой с проклятым ифритом! Не одолеть его всем ифритам, существующим на земле! О, если бы мы не знали этой обезьяны! Да не благословит Аллах ее и час ее появления! Мы хотели сделать добро ради Великого Аллаха и освободить этого несчастного от чар, и нас постигло сердечное мучение!».

А что до меня, то язык был у меня связан, и я не мог ничего сказать царю. Но не успели мы очнуться, как ифрит закричал из-под огня и оказался подле нас в зале. Он дунул нам в лицо огнем, но девушка настигла его и подула ему в лицо, и в нас попали искры от них. Те, что были от нее, не повредили нам, а одна из его искр попала мне в глаз и выжгла его. И царю в лицо попала искра из его искр и сожгла ему половину лица и бороду, и нижнюю челюсть, и вырвала нижний рад зубов. А еще одна искра ифрита попала евнуху в грудь и сожгла его, умертвив его в тот же час и минуту, и мы убедились, что погибнем, и потеряли надежду на жизнь.

Но сквозь отчаяние свое мы вдруг услышали, как кто-то восклицает: «Аллах велик! Аллах велик! Он помог и поддержал, и покинул того, кто не принял веру Мухаммеда, месяца веры!». Оказалось, царевна сожгла ифрита, и он стал кучей пепла. И она подошла к нам и сказала: «Принесите мне чашку воды!». И ей принесли чашку, и она проговорила что-то, чего мы не поняли, а потом брызнула на меня водой и сказала: «Освободись, заклинаю тебя истиною истинного и величайшим именем Аллаха, и прими свой первоначальный образ».

Я встряхнулся и вдруг вижу, что стал человеком, каким был прежде, но только мой глаз пропал, а девушка воскликнула: «Огонь, огонь! О батюшка, я уже не буду жить! Я не привыкла биться с джиннами, а будь он из людей, я бы давно убила его. Силы покинули меня тогда, когда гранат рассыпался, и я подбирала зерна, но не нашла того зернышка, в котором был дух джинна. О, если бы я отыскала его сразу, он тотчас же умер бы. Но по воле судьбы и рока я не знала этого. И явился он, и у меня с ним был жестокий бой под землею, в воде и в воздухе. Всякий раз, как я открывала над ним врата колдовства, он тоже открывал врата надо мною, покуда не открыл врат огня, а мало кто спасается, когда открываются над ним врата огня. Сама судьба помогла мне против него, и я сожгла его раньше себя, предложив ему прежде принять веру ислама. А что до меня, я умираю, и да будет Аллах для вас моим преемником».

И она стала взывать к Аллаху о помощи, непрестанно призывая огонь на помощь, и вдруг темные искры поднялись к ее груди и распространились до лица. Тогда она заплакала и воскликнула: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед — посланник Аллаха!». Мы смотрели на нее и вдруг увидели, что стала она кучею пепла рядом с пеплом от ифрита. И мы опечалились о ней. О как мне хотелось быть на ее месте, чтобы не видеть, как это прекрасное лицо, сделавшее мне такое благо, превратилось в пепел! Но приговор Аллаха неотвратим.

И когда царь увидел, что его дочь обратилась в пепел, он вытащил остаток своей бороды, стал бить себя по лицу и разорвал на себе одежды от горя. И я сделал так же, как он, и мы заплакали о девушке. И подошли придворные и вельможи царства и увидели султана в состоянии небытия, а рядом — две кучи пепла. И они удивились и походили немного вокруг, а царь, когда очнулся, рассказал им, что случилось с его дочерью и ифритом. И стало это для них великим несчастьем. И закричали женщины и девушки во всем городе. И оплакивали царевну семь дней.

Царь приказал выстроить над прахом своей дочери большой купол, и под ним зажгли свечи и светильники, а пепел ифрита развеяли по воздуху, чтобы проклял его Аллах. После событий этих горестных царь заболел болезнью, от которой был близок к смерти, и его болезнь продолжалась месяц. Но потом поправился, и борода его снова выросла, и он призвал меня, говоря: «О юноша, мы проводили время в приятнейшей жизни, в безопасности от превратностей судьбы, пока ты к нам не явился. О если бы мы не видели тебя и не видели твоей гадкой наружности! Из-за тебя мы претерпели лишения жестокие: я лишился моей дочери, которая стоила сотни мужчин, и со мной случилось от огня то, что случилось — я лишился своих зубов, и евнух мой умер… А ни раньше, ни после этого мы ничего от тебя не видели. Но все от Аллаха — и нам, и тебе! Слава же Аллаху за то, что моя дочь освободила тебя и сама себя погубила! Но уходи, дитя мое, из моего города, достаточно того, что из-за тебя случилось. Все это было предопределено — и мне, и тебе. Так уходи же с миром, а если я еще раз увижу тебя, то убью без сожаления всякого».

И он закричал на меня, и я вышел от него, не веря в спасение и не зная, куда идти. Вспомнил я в сердце своем все, что случилось со мной: как разбойники оставили меня на дороге, как я от них спасся и как шел целый месяц и вошел в город чужеземцем, и встретился с портным и с женщиной под землею, и как спасся от ифрита, когда он нашел меня и вознамерился убить. И я вспомнил обо всем, что прошло в моем сердце, с начала до конца, и восхвалил Аллаха, и воскликнул: «Ценою глаза, но не души!».

А прежде чем выйти из города, сходил в баню, обрил себе бороду, надел черную власяницу и пошел наугад. Каждый день я плакал и размышлял о бедствиях, случившихся со мною, и о потере глаза. И всякий раз говорил такие стихи:

И я скитался по странам, и приходил в города, и направился в Обитель Мира — Багдад, надеясь дойти до повелителя правоверных и рассказать ему, что со мной случилось. И пришел в Багдад сегодня вечером, и нашел моего первого брата стоящим в недоумении, и сказал ему: «Мир с тобой!». Мы побеседовали, а вскоре подошел к нам третий брат и сказал: «Мир с вами, я чужеземец», — и мы отвечали: «Мы тоже чужеземцы и пришли сюда в эту благословенную ночь». С той минуты мы пошли втроем, и никто из нас не знал истории другого. Судьба привела нас к этой двери, и мы вошли к вам. Вот какова моя история.

Был я царем, сыном царя. И когда отец скончался, я взял власть после него и управлял, и был справедлив и милостив к подданным.

И была у меня любовь к путешествиям по морю на корабле, а город наш лежал посреди обширного моря, и вокруг были острова, большие и многочисленные. И было у меня пятьдесят кораблей торговых и пятьдесят кораблей поменьше, для прогулок, а также сто пятьдесят судов, снаряженных для боя и священной войны. Захотел я однажды посмотреть на острова, и вышел с десятью кораблями, взяв запасов на целый месяц, и ехал двадцать дней, а когда наступила одна из ночей, на нас подул столь сильный ветер, что на море поднялись большие волны, которые бились одна о другую. И мы отчаялись в жизни, утратили надежду на спасение, и покрыл нас густой мрак, и я воскликнул: «Недостоин похвалы подвергающийся опасности, даже если он спасется!». И мы стали взывать к Аллаху Великому, умоляя его о пощаде, а ветер все дул против нас, и волны бились, пока не показалась заря. Лишь тогда море успокоилось, а скоро засияло солнце. И мы приблизились к острову, и вышли на сушу, и приготовили себе поесть, и поели, а затем отдохнули два дня и еще двадцать дней держали путь по морю.

Но воды смешались перед нами и перед капитаном так, что он перестал узнавать места вокруг, и дозорному было велено: «Поднимись на мачту и осмотри море». И он повиновался, и влез на мачту и, посмотрев, сказал капитану. «О капитан, я видел справа от меня рыбу на поверхности воды, а на середине моря — то, что по временам кажется то черным, то белым». И, услышав слова дозорного, капитан ударил чалмой о землю и стал рвать себе бороду, восклицая: «Знайте, что мы все погибли, и никто из нас не спасется!».

И слезы потекли из глаз его, и все мы заплакали о себе. Тогда я спросил: «О капитан, расскажи нам, что видел дозорный». И отвечал капитан: «Знай, о господин мой, мы сбились с дороги в тот день, когда против нас поднялись волны. Ветер успокоился лишь на следующий день утром, и мы простояли два дня и заблудились в море, и с той ночи прошел уже двадцать один день, но нет ветра, который бы снова пригнал нас на верный путь. Завтра к концу дня мы достигнем горы из черного камня, которую называют Магнитная гора, потому что вода насильно влечет нас к ее подножию. Тогда наш корабль распадется на части, а все гвозди, которыми он сколочен, полетят к этой горе и пристанут к ней, ведь Аллах Великий вложил в магнитный камень тайну, отчего стремится теперь к нему все железное. Много железа в этой горе, а сколько — знает только Аллах Великий, потому что с древних времен об нее разбилось много кораблей. Там на горе вблизи моря стоит купол из желтой меди, утвержденный на десяти столбах, а на нем — статуя медная: восседает на коне всадник с медным копьем в руке и свинцовой доской на груди, на которой вырезаны имена и заклинания. И губит людей, о царь, — говорил капитан, — тот самый всадник, сидящий на коне. И освобождение наступит только тогда, когда всадник будет повержен с него».

Потом капитан заплакал горьким плачем, и мы убедились, что погибаем несомненно. И каждый из нас простился со своими друзьями и сделал завещание. В ту ночь не заснул никто, а когда настало утро, мы стали стремительно приближаться к этой горе, и воды силой влекли нас к ней. А когда корабль оказался у самого подножия её, то распался на доски, оттого что все железо и гвозди, бывшие в нем, вылетели и, устремившись к магнитному камню, застряли в нем. До самой ночи кружило нас вокруг горы, и некоторые утонули, а другие спаслись, но большинство погибло, и даже спасшиеся не знали друг о друге, так как волны и ветер жестокий унесли всех в разные стороны.

Что до меня, то Аллах Великий возжелал, чтобы я нашел спасение, ибо угодны были ему мои несчастья, пытки и испытания. Когда корабль разлетелся, я поймал одну доску и плыл на ней, пока ветер не прибил меня к горе вплотную. Там я нашел дорогу, пробитую в камне наподобие лестницы, ведущей к самой вершине. И тогда я произнес имя Аллаха Великого, и воззвал к нему, и умолял его, и цеплялся за выбоины в горе, а когда немного поднялся, Аллах соизволил, чтобы ветер утих в тот же час, и помог мне достичь вершины целым и невредимым. Путь у меня был только один — к куполу, и я был крайне обрадован своему спасению.

Войдя под купол, я совершил омовение и молитву в два раката[24], благодаря Аллаха за спасение от смерти. А потом, уставший, я задремал под куполом и услышал сквозь сон, как кто-то говорит: «О ибн Хадыб, когда проснешься от сна, копай у себя под ногами: найдешь лук из меди и три свинцовые стрелы с написанными на них заклинаниями. Возьми их и стреляй во всадника, который на куполе! Избавь людей от этого великого бедствия! Когда ты метнешь стрелу во всадника, он низвергнется в море, а лук его упадет около тебя, тогда возьми его и зарой в том месте, где стоит конь. И помни, едва ты сделаешь это, море выступит из берегов и поднимется, и станет вровень с горой, а на нем появится челнок, в котором будет ждать тебя человек из меди, но не тот, что восседал на коне. Он подъедет к тебе с веслом в руке. Садись в челнок и не произноси имени Великого Аллаха, покуда он будет везти тебя. А медный человек станет грести и проедет десять дней, пока не доставит тебя в Море Безопасности. Там ты сможешь отыскать кого-нибудь, кто приведет тебя в твою страну. И все это тебе удастся, если ты не назовешь имени Аллаха».

И потом я пробудился от сна, с живостью встал и сделал так, как велел голос. И выстрелил во всадника, и сбросил его в море, и его лук упал возле меня, и я взял лук и зарыл его. Тогда море взволновалось и поднялось, и встало вровень с горой, и сравнялось со мною. Не прошло и минуты, как посреди моря показался челнок, который шел ко мне — и я восхвалил Великого Аллаха. Когда же челнок доплыл до меня, я увидал человека из меди, на груди которого была свинцовая доска с вырезанными на ней именами и заклинаниями. И я вошел в челнок молча, не говоря ничего. А человек греб первый день и другой, и третий, и до конца десяти дней, пока я не увидел Острова Спасения. Великая радость заполнила мне сердце, и оттого я помянул Аллаха, восклицая: «Во имя Аллаха! Нет бога, кроме Аллаха! Аллах велик!».

И едва я сделал это, медный человек выбросил меня в море, а потом возвратился и повернул обратно. И я продолжил свой путь вплавь, и плыл весь этот день до ночи. И руки мои утомились, и плечи устали, и я обессилел, ведь к тому же все время был в опасности. Тогда произнес я исповедание веры и убедился, что умру, но в то мгновение море заволновалось от ветра, и ко мне подошла волна великая, словно большая крепость, и подняла меня и выкинула, так что я оказался на суше, ибо Аллаху было так угодно. И я поднялся, и выжал свою одежду, и высушил ее, и разостлал на земле, и проспал ночь, а когда наступило утро, встал и осмотрелся, куда мне пойти. Я увидел рощу и обошел ее вокруг и поперек. Оказалось, что место, где я нахожусь — небольшой остров, и море окружает его. И я воскликнул: «Всякий раз, как спасусь от беды, попадаю в еще большую!».

И пока я раздумывал о своем деле, желая смерти, на горизонте показался корабль с людьми, который направлялся к острову, куда выкинула меня волна судьбы. Тогда я поднялся и залез на дерево, а корабль пристал вплотную к берегу, и с него сошли десять рабов с заступами. Дойдя до середины острова, они разрыли землю, откопали опускную дверь и, подняв ее, открыли вход в подземелье, а после вернулись на корабль и стали переносить оттуда хлеб, муку, масло, мед, скотину и утварь, необходимую для жилья. До тех пор рабы ходили на судно и обратно, перенося припасы с корабля в подземелье, пока не перенесли туда все, что только было на корабле, а после сошли на берег, неся с собою одежды что ни на есть лучшие. И был посреди них старик, который прожил сколько прожил, и судьба потрепала его, но пощадила. И был он точно мертвый и брошенный, в голубой тряпке, которую продували ветры с запада и востока, как сказал о нем поэт:

И руку старца держал в своей руке прекрасный юноша, вылитый в форме красоты и блеска, и совершенства, так что прелесть его вошла в поговорку. И он был подобен свежей ветке, и чаровал все сердца своей красотой, а умы похищал своей нежностью, как сказал о нем поэт:

И до тех пор они шли, пока не достигли двери в подземелье, и скрылись все в нем на час или больше. А потом наверх поднялись рабы и старик, но юноши не было среди них. И рабы опустили дверь, как было до прихода их, и вместе со старцем сошли на судно и исчезли с моих глаз. Когда же корабль отчалит от берега, я спустился с дерева, и, подойдя к тому месту, стал разрывать землю и переносить ее в сторону от заваленной двери. Я терпеливо трудился, пока не очистил дверь, и оказалось, что она деревянная, шириной с камень мельничного жернова. И я поднял ее, и под нею оказалась каменная сводчатая лестница. Это удивило меня, и я решил спуститься вниз, а когда дошел до конца ее, увидел помещение, чистое и устланное всевозможными коврами и шелковыми подстилками. Тот юноша сидел на высоком седалище, опершись на круглую подушку, в руках у него было опахало, и перед ним стояли благовония и цветы. Был он один.

При виде меня лицо юноши пожелтело, а я приветствовал его и сказал: «Успокой свою душу и умерь свой страх: тебе не будет вреда! Я человек, как и ты, и сын царя, и судьба привела меня к тебе, чтобы я развлек тебя в твоем одиночестве. Какова твоя история, что произошло с тобой, отчего ты поселился под землею один?».

Убедившись, что я из его породы, юноша обрадовался, и краска возвратилась к лицу его. Он велел мне приблизиться и сказал: «О брат, история моя удивительна! Мой отец торговец драгоценными камнями. Есть у него и товары, и рабы, и невольники-торговцы, которые ездят для него на кораблях с товарами в самые отдаленные страны. Есть у него и караваны верблюдов, и большие деньги. Но мой отец никогда не имел ребенка. А однажды увидал во сне, что у него родится сын, но жизнь его будет короткой. И он проснулся, крича и плача, а на следующую ночь моя мать понесла, и отец отметил время зачатия. Когда дни беременности кончились, она родила меня. И отец обрадовался, и устроил пиры, и стал кормить бедных и нуждающихся, так как я был послан ему в конце его жизни. Беспокоясь о судьбе моей, он собрал звездочетов, и времяисчислителей, и мудрецов того времени, и знатоков рождений и гороскопов, и они исследовали положение звезд в день моего рождения, и сказали отцу: «Твой сын проживет пятнадцать лет, и ему угрожают опасности, но если он от них спасется, то будет жить долго. А причина поджидающей его смерти в том, что в Море Гибели есть магнитная гора, на которой стоит конь и всадник из меди, а на груди всадника свинцовая доска. И когда всадник упадет с коня, твой сын умрет через пятьдесят дней после этого от руки того, кто собьет всадника. И это царь, и зовут его Аджиб ибн Хадыб».

И мой отец сильно огорчился. Он воспитывал меня наилучшим образом, пока я не достиг пятнадцати лет, а десять дней тому назад до него дошла весть, что всадник упал в море и что повергшего его в пучину морскую зовут Аджиб, сын царя Хадыба. Мой отец испугался, что я буду убит, и перевез меня в это место. Вот моя история и причина моего одиночества».

Услышав эту историю, я изумился и сказал про себя: «Это все я сделал! Но клянусь Аллахом, я никогда его не убью», — и уверил его: «О господин мой, да избавишься ты от болезни и гибели! Если захочет Аллах Великий, ты не увидишь заботы, огорчения и расстройства. Я буду жить у тебя, и прислуживать тебе, а потом возвращусь своей дорогой, после того как пробуду с тобой эти дни».

И мы просидели за беседой до ночи, а потом я встал, зажег большую свечу и заправил светильник, и мы сидели, поставив сначала кое-какую еду. Потом я встал и поставил сладости, и мы лакомились и сидели, беседуя друг с другом, пока не прошла большая часть ночи. Тогда юноша лег, я укрыл его и сам тоже лег, а наутро поднялся и нагрел немного воды, и осторожно разбудил юношу, а едва он проснулся, я принес ему горячую воду. Он вымыл лицо и сказал: «Да воздастся тебе за это благом, о юноша! Клянусь Аллахом, когда я спасусь от того, чье имя Аджиб ибн Хадыб, я заставлю моего отца вознаградить тебя. Если же я умру, мир тебе от меня».

«Да не наступит день, когда тебя поразит зло, и да назначит Аллах мой день раньше твоего дня!» — ответил я и подал еды. И мы поели, и я зажег ему куренья, и он надушился, а после этого я сделал для него триктрак, и мы стали играть. Потом поели сладкого и продолжили играть до ночи, а тогда я зажег свечи и подал ему, и сидел подле него, беседуя с ним, пока от ночи осталось мало. Юноша лег, я укрыл его и тоже лег. И так продолжалось дни и ночи. В сердце моем возникла любовь к юноше, и я забыл свою заботу и сказал в душе: «Солгали звездочеты! Клянусь Аллахом, никогда не убью его».

Так я служил ему, и разделял его трапезы, и беседовал с ним до истечения тридцати девяти дней, а в ночь на сороковой день юноша обрадовался и сказал: «О брат мой, слава Аллаху, который спас меня от смерти, и это случилось по твоему благоволению и по благословению твоего прихода. Я прошу Аллаха, чтобы он вознаградил тебя и твою землю! Прошу тебя, о брат мой, нагрей мне воды, я умоюсь и вымою себе тело». «С любовью и охотой», — ответил я и нагрел ему воды в большом количестве, и внес ее к юноше, и хорошо вымыл ему тело мукой волчьих бобов, и натер его, и прислуживал ему, и переменил ему одежду, и постлал для него высокую постель. Тогда юноша подошел и кинулся на постель, сказав: «О брат мой, отрежь нам арбуза и полей его соком сахарного тростника».

Я вошел в кладовую и нашел хороший арбуз, который лежал на блюде. Нужно было разрезать его, и я спросил юношу: «О господин мой, нет ли у тебя ножа?» — а тот ответил: «Вот он, над моей головой, на той верхней полке». И я торопливо встал и взял нож, схватив его за конец, а, когда стал спускаться назад, моя нога споткнулась, и я свалился на юношу с ножом в руке. И сообразно тому, как было написано в безначальности, нож вонзился юноше в сердце, и он тотчас же умер.

И когда он закончил свой срок, я понял, что убил его, и испустил громкий крик, стал бить себя по лицу и разорвал на себе одежду и воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!». О мусульмане, одна только ночь оставалась этому юноше до истечения опасного срока, о котором говорили звездочеты и мудрецы, и предел жизни этого красавца должен был наступить от моей руки! О, если бы мне не резать этого арбуза! Это поистине бедствие и печаль! Но пусть Аллах свершает дело, которое решено!

Когда я осознал, что убил его, то встал и поднялся по лестнице, и насыпал обратно землю, и окинул глазами море, и увидел корабль, рассекавший море и направлявшийся к берегу. Я испугался и сказал: «Сейчас они придут и найдут их дитя убитым. Эти люди узнают, что я убил его, и убьют меня несомненно!». Тогда я подошел к высокому дереву и влез на него, и закрылся его листьями, но едва успел усесться на верхушке, как появились рабы и с ними дряхлый старик, отец юноши. Они подошли к тому месту и, сняв землю, нашли дверь и спустились, и увидели, что юноша лежит, и его лицо сияет после бани, и одет он в чистое платье, и нож воткнут ему в грудь. И они закричали, и заплакали, и стали бить себя по лицу, и взывать о горе и бедствии. На долгий час старец лишился сознания, и, рабы подумали, что после своего сына он не будет жить.

Они завернули юношу в его одежды и накинули на него шелковый плащ, затем вышли к кораблю, и старец шел позади них. Увидав своего сына лежащим, он упал на землю и в отчаянье посыпал голову прахом, и бил себя по лицу, и вырвал себе бороду. Он подумал о смерти своего сына и заплакал еще сильнее, а вскоре лишился чувств. Тогда один из рабов поднялся и принес кусок шелковой материи, и старика положили на скамью и сели у него в головах. Все это время я сидел на дереве над их головой и смотрел, что происходит. И сердце мое поседело, прежде чем стала седою моя голова, из-за забот и печалей, перенесенных мною. И я произнес:

И старец оставался без сознания, пока не приблизился закат. А потом он очнулся, и, увидев своего сына, с которым случилось то, чего все опасались, он стал бить себя по лицу и по голове, произнося:

Он издал крик, от которого дух его расстался с телом, и рабы закричали: «Увы, наш господин!» — и посыпали себе головы землей, и еще сильнее заплакали. И они положили своего господина на корабле рядом с сыном и, распустив на судне паруса, скрылись с моих глаз. Тогда я слез с дерева и спустился в подземелье, и стал думать о юноше. Мой взгляд упал на некоторые из его вещей, и я произнес такое стихотворение:

Потом я вышел из подземелья и днем ходил по острову, а ночью спускался в помещение. И прожил на острове таким образом с месяц, глядя на тот его конец, что лежал к западу. И всякий раз, как проходил день, море становилось мельче, пока на западной стороне не стало мало воды и прилив ее не прекратился. Когда же месяц прошел до конца, море с той стороны высохло, и я обрадовался и убедился в спасении. И, войдя в оставшуюся воду, я вышел на берег материка и нашел там кучи песка, в котором ноги верблюда погрузились бы по колено. Укрепив молитвами свою душу, я пересек эти пески и увидел огонь, блестевший издалека ярким пламенем. И путь мой устремился туда, и, надеясь там найти облегчение, я произнес:

Я пошел на огонь, и, подойдя чуть ближе, обнаружил, что это дворец. Ворота его были из желтой меди, и, когда над ними засияло солнце, дворец засветился издали, и мне показалось, что это огонь.

И обрадовался я, увидев его, и сел напротив ворот, но даже не успел расположиться, как появились десять юношей, одетых в роскошные платья, а с ними седой и древний старик. И я подивился их виду и тому, что все были одинаково кривы на правый глаз. Встретив меня, юноши пожелали мне мира и спросили, что со мной случилось и какова моя история. И я рассказал им, какие бедствия исполнились в жизни моей. Они изумились моему рассказу и позвали с собой, и привели во дворец. Я увидел внутри десять лож, расположенных вокруг, а постель и одеяло на каждом из них были голубые. Посередине стояло небольшое ложе, на котором, подобно остальным, все тоже было голубое. Мы вошли, и юноши поднялись на свои ложа, а старец взошел на то маленькое, стоявшее посередине, и сказал: «О юноша, живи в этом дворце и не спрашивай о том, что с нами и почему у каждого из нас нет правого глаза». Потом старец поднялся и подал каждому еду в особом сосуде и питье в отдельном кубке, и мне — в том числе, а после они сидели и расспрашивали меня об испытаниях, выпавших на мою долю, о том, что случилось со мной, и я рассказывал, покуда не прошла большая часть ночи.

А тогда юноши сказали: «О старец, не принесешь ли то, что нам назначено? Время уже пришло». Старец отвечал: «С любовью и охотой», и, поднявшись, вышел в кладовую, а возвратился, неся на голове десять блюд, каждое из которых было накрыто голубым покрывалом. Он подал блюдо каждому из юношей, затем зажег десять свечей и поставил их перед каждым, а после снял покрывала, под которыми оказался пепел, толченый уголь и сажа от котлов. И все юноши обнажили руки и заплакали, и застонали, и вычернили себе лица, и разорвали на себе одежду, и стали бить себя по лицу, и ударять себя в грудь, говоря: «Мы сидели, развалившись, но болтливость нам навредила!». И они продолжали это, пока не приблизилось утро. А тогда старец поднялся и нагрел воды, юноши вымыли себе лица и надели другие одежды, чем прежде.

И когда я увидел это, мой ум пропал, и мысли мои смутились, и мое сердце обеспокоилось, и я забыл о том, что случилось со мной, но не был в состоянии молчать, а сразу же заговорил с ними, спрашивая: «Зачем это, после того как мы веселились и устали? Вы, слава Великому Аллаху, в полном уме, а такие дела творят только одержимые. Заклинаю вас самым дорогим для вас, не расскажете ли вы, что случилось с вами и почему вы потеряли глаза и черните себе лица пеплом и сажей?»

Но они обернулись и сказали: «О юноша, пусть не обманывает тебя твоя молодость! Откажись от твоего вопроса», — а после поднялись, и я поднялся вместе с ними. Старец подал кое-какой еды, и, когда мы поели и блюда были убраны, они просидели, разговаривая, пока не приблизилась ночь.

Тогда старец поднялся и зажег свечи и светильники, и подана была еда и питье, и, окончив есть, мы просидели за разговорами и застольной беседой до полуночи, после чего юноши сказали старцу: «Подай то, что нам назначено, ибо пришло время». И тот поднялся и принес подносы с черным песком, и все было так же, как в первую ночь.

И я прожил у них в течение месяца, и каждую ночь они чернили себе лица пеплом, и мыли их, и меняли одежду, а я дивился этому, и мое беспокойство до того увеличилось, что я отказался от еды и питья. И сказал им: «О юноши, неужели вы не прекратите мои заботы и не расскажете, почему черните себе лица?». Но те ответили: «Сокрытие нашей тайны правильней». И я остался в недоуменье о делах их и не мог принимать ни еду, ни воду.

«Вы непременно должны рассказать мне о причине этого», — сказал я им, но они ответили: «В этом будет для тебя горе, так как ты станешь подобен нам». И я настаивал: «Это неизбежно должно быть, а не то пустите меня, я уеду от вас к моим родным и не стану смотреть на это. Ведь пословица говорит: “Быть вдали от вас лучше мне и прекрасней: не видит глаз — не печалится сердце”».

Тогда они зарезали барана, и ободрали его, и сказали мне: «Возьми эту шкуру с собой, залезь в нее и зашей на себе. К тебе прилетит птица, которую называют Рухх, и поднимет тебя, и положит на гору. А ты порви шкуру и выйди из нее, и тогда птица тебя испугается, и улетит, и оставит тебя. Потом пройди полдня, и увидишь перед собою дворец, диковинный видом. Войдя в него, ты достигнешь того, чего хочешь, ибо потому что мы вошли в этот дворец, мы и черним себе лица и потеряли глаз. А если станем тебе лишь рассказывать, то сказ затянется, ведь с каждым из нас случилась странная история, из-за которой был вырван правый глаз».

Я обрадовался, и они сделали со мной так, как сказали, и птица понесла меня и опустилась со мной на гору, и я вышел из шкуры и шел, пока не достиг дворца диковинного. В нем я увидел сорок невольниц, подобных лунам, смотрящий на которые не насытится. И, увидав меня, все они сказали: «Привет тебе и уют! Добро пожаловать, о владыка наш, мы уже целый месяц ожидаем тебя! Слава же Аллаху, который привел к нам того, кто достоин нас и кого мы достойны». Потом усадили меня на высокое седалище и сказали: «От сего дня ты наш господин и судья над нами, а мы твои невольницы и послушны тебе! Приказывай нам по твоему усмотрению».

И я удивился всему этому, а девушки принесли мне еды, и я поел с ними. Затем они подали вино и собрались вокруг меня. И пятеро из них встали и постлали циновку, и расставили вокруг нее много цветов и плодов, и закусок, а потом принесли к этому вина. Мы сели пить, и девушки взяли лютню да стали петь под нее, и чаша и блюда заходили между нами. Тогда меня охватила такая радость, что я забыл о заботах жизни земной и воскликнул: «Вот она, настоящая жизнь!».

И я пробыл с ними, пока не пришло время сна, тогда они сказали мне: «Возьми, кого выберешь из нас, чтобы спать возле тебя». И я взял одну из них, красивую лицом, с насурьмленными глазами и черными волосами, и слегка раскрытыми устами, и сходящимися бровями. Была она совершенна по красоте и походила на нежную ветвь или стебель базилика, и ошеломляла и смущала ум, подобно тому как поэт сказал о ней:

И я повторил ей слова сказавшего:

И я проспал с нею ночь, лучше которой не видал. А утром она сводила меня в баню и вымыла меня, и одела в лучшие одежды. Потом другие девушки подали нам еду и напитки. Мы поели и попили, и чаши ходили между нами до ночи. А потом я выбрал другую из них, красивую чертами и с нежными боками, как сказал о ней поэт:

И я проспал с ней прекраснейшую ночь до утра. Говоря кратко, целый год прожил я у них в приятнейшей жизни. А в начале следующего года девушки сказали мне: «О, если бы мы тебя не знали! Если ты нас послушаешь, в этом будет твое благополучие» — а после этих слов принялись плакать так, что я удивился и спросил: «Что случилось?» И они ответили: «Мы дочери царей, и живем здесь вместе уже много лет. Мы отлучаемся на сорок дней, после которых проводим целый год за едой, питьем, наслаждениями и удовольствиями, а потом снова отлучаемся. Таков наш обычай, и мы опасаемся, что когда нас не будет, ты ослушаешься нашего приказания. Вот, мы отдаем тебе ключи от дворца: в нем сорок сокровищниц; открой тридцать девять дверей, но берегись открыть сороковую, иначе расстанешься с нами». И я ответил: «Если в этом разлука с вами, то я никогда ее не открою».

Тогда одна из девушек подошла и обняла меня, и заплакала, и произнесла:

И произнесла еще:

И, увидев, что она плачет, я воскликнул: «Клянусь Аллахом, я ни за что не открою дверь!» — и простился с нею, и они вышли и улетели, а я остался сидеть во дворце один.

Когда же подошел вечер, я открыл первый покой и вошел в него, и увидел там помещение, подобное раю, и в нем был сад с зеленеющими деревьями и спелыми плодами. Птицы в нем перекликались, и воды разливались. И мое сердце возвеселилось, и я стал ходить между деревьями и вдыхать запах цветов, и слушать пение птиц, прославлявших единого, могучего. И я увидел яблоки всех оттенков, от алеющих до желтоватых, как сказал поэт:

И я взглянул на айву и вдохнул ее аромат, издевающийся над запахом мускуса и амбры, и она была такова, как сказал поэт:

Потом посмотрел на абрикос, подобный отшлифованному яхонту, красота которого восхищает взор, а после вышел из этого покоя и запер дверь сокровищницы, как было. А назавтра открыл другую сокровищницу и, войдя в нее, увидел обширную площадь, где были большие пальмы и бежал поток, по краям которого стлались кусты роз, жасмина, майорана, душистого шиповника, нарцисса и гвоздики. И ветры веяли над этими цветами, и благоухание их разносилось направо и налево. Полное блаженство охватило меня, и я наслаждался до конца дня, а потом вышел и запер дверь сокровищницы, как было.

После этого я открыл дверь третьей сокровищницы и увидел там большую залу, выстланную разноцветным мрамором, драгоценными самоцветами и роскошными камнями. Были в ней клетки из райского дерева и сандала, в которых пели птицы: соловьи, голуби, дрозды, горлицы и певчие нубийки. И мое сердце возвеселилось, и забота моя рассеялась, и я проспал в этом месте до утра.

А потом я открыл дверь четвертой сокровищницы и очутился в большом помещении, где было сорок кладовых, наполненных камнями драгоценными: яхонты, топазы, изумруды и такие, которых не описать языком. И ум мой был ошеломлен, и я воскликнул: «Думаю, что таких вещей не найти даже в казне величайшего царя!». И тогда мое сердце возрадовалось, и забота моя прекратилась, и я воскликнул: «Теперь я царь своего века, и эти богатства, по милости Аллаха, принадлежат мне! И под моей властью сорок девушек, у которых нет, кроме меня, никого».

Так я не переставал ходить из помещения в помещение, пока не прошло тридцать девять дней. За это время я открыл все сокровищницы, кроме той, куда мне запретили входить.

А мое сердце тем не менее было занято этой сокровищницей. Ведь была она последней из сорока, и сатана, на мое несчастье, судил ее открыть. Недостало у меня терпения удержаться от этого, а ведь до условного срока оставался лишь один день. И я подошел к упомянутой сокровищнице и открыл дверь в нее, и вошел, и почувствовал благоухание, подобного которому никогда не вдыхал. И этот запах опьянил мой ум, и я упал и пролежал в обмороке с час. Но потом я укрепил свое сердце и вошел в сокровищницу, а там увидел, что пол усыпан шафраном и повсюду расставлены золотые светильники и цветы, пылающие светом и распространяющие запах мускуса и амбры. Там же я увидел две большие курильницы, каждая из которых была наполнена алоэ и амброй с медом, так что помещение пропиталось их ароматом. А еще я увидел, вороного коня, подобного мраку ночи, когда она стемнеет. Перед ним стояли две кормушки: одна из белого хрусталя с очищенным кунжутом, а другая, такая же, полная розовой воды с мускусом. И конь был оседлан и взнуздан, и седло его было из червонного золота. Увидев его, я подивился и сказал про себя: «За этим непременно должно быть скрыто великое дело!».

Сбил с пути меня сатана: и я вывел коня и сел на него, но он не тронулся с места, тогда я толкнул его ногой, но он по-прежнему не двинулся. И взял я плеть и ударил ею коня, и тот разом встал на дыбы, заржал и издал крик, подобный грохочущему грому, а потом, распахнув два крыла, полетел со мной и скрылся на некоторое время от взоров в выси небес. И он опустился со мною на крышу и сбросил меня, хлестнув по лицу своим хвостом и выбив тем самым мой правый глаз, который вытек мне на щеку.

Конь улетел от меня, а я спустился с крыши и нашел тех десять кривых юношей, которые теперь говорили мне: «Ни простора тебе, ни уюта!». И я ответил им: «Вот и стал я таким же, как вы; подайте и мне блюдо с сажей, чтобы я мог бы вычернить себе лицо, и позвольте мне сидеть с вами». Но они не приняли меня: «Клянемся Аллахом, ты не будешь сидеть у нас, уходи отсюда!» — вот с какими словами они прогнали меня. И мое положение стеснилось, и я стал размышлять о том, что произошло над моей головой.

Вышел от них я с печальным сердцем и плачущими глазами и говорил украдкой: «Я сидел, развалившись, но болтливость мне повредила!». И я обрил себе бороду и усы и пустился бродить по землям Аллаха, и Аллах предначертал мне благополучие, пока я не прибыл в Багдад, в сегодняшний вечер.

А здесь я нашел этих двоих, стоявших в недоумении, и поздоровался с ними и сказал: «Я чужеземец!». И они ответили: «Мы тоже чужеземцы!». И нас сошлось трое календеров, кривых на правый глаз.

Вот, о госпожа, моя история.

Эта история, наверное, если бы написать ее иглами в уголках глаз, стала бы назиданием для поучающихся и наставлением для тех, кто принимает наставления.

Собаки, которых вы видели, — мои сестры. Нас было трое родных сестер по отцу и матери, а эти две девушки — от другой матери. Когда отец умер, все взяли свою долю наследства. А через несколько дней скончалась и матушка, оставив нам три тысячи динаров, так что каждая из дочерей взяла в наследство по тысяче динаров. Я была моложе их по годам, а сестры сделали приданое и вышли замуж, и они прожили некоторое время, а затем оба мужа собрали товары, каждый взял у своей жены тысячу динаров, и они все вместе уехали, бросив меня.

Их не было пять лет, и мужья их загубили деньги, и разошлись, оставив жен в чужих землях. А через пять лет старшая пришла ко мне в образе нищенки, одетая в рваное платье и грязный старый изар. Она была в гнуснейшем состоянии. И я даже не вспомнила ее сразу и не признала, но потом спросила: «Что означает это положение?». И она ответила: «О сестрица, в словах нет больше пользы! Калам[26] начертал то, что было суждено!». И я отправила ее в баню и надела на нее новую одежду, и сказала: «О сестрица, ты мне вместо матери и отца! Аллах благословил наследство, которое досталось мне с вами, и я его умножила и живу превосходно. Я и вы — одно и то же» — и оказала ей крайнюю милость. Она прожила у меня целый год, и сердца наши были в тревоге о третьей сестре. Прошло лишь немного времени, и она явилась в состоянии еще худшем, чем старшая. И я сделала ей больше, чем первой, и им достались деньги из моих денег.

Но через некоторое время они сказали мне: «О сестрица, мы хотим замуж! Нет у нас терпенья сидеть без мужа». А я ответила: «О глаза мои, нет добра в замужестве! Хорошего мужчину теперь редко найдешь, и я не вижу добра в том, что вы говорите. Вы ведь испытали замужество». Но они не приняли моих слов и снова вышли замуж без моего согласия, а я обрядила их из моих денег и покровительствовала им.

Они уехали со своими мужьями и прожили с ними небольшое время, а потом их мужья взяли то, что у них было, и уехали, оставив их. И сестры пришли ко мне униженные, извинялись и говорили мне: «Не взыщи с нас! Ты моложе нас по годам, но совершеннее по уму! Мы никогда больше не станем говорить о замужестве! Возьми нас к себе в служанки, чтобы у нас был кусок хлеба». «Добро пожаловать, о сестрицы, — ответила я, — у меня нет никого дороже вас», — и приняла их, и оказала им еще большее уважение. И так мы провели целый год.

А потом мне захотелось снарядить корабль в Басру[27], и я снарядила большой корабль, и снесла туда товары и припасы, и то, что нам было нужно на корабле, и сказала: «О сестрицы, хотите ли вы жить дома, пока я съезжу и вернусь, или вы поедете со мной?». А они отвечали: «Мы отправимся с тобой, мы не можем с тобой расстаться». И я взяла их с собою. Деньги же разделила пополам — одну половину взяла, а другую отдала на хранение, сказав: «Может быть, с кораблем что-нибудь случится, а жизнь еще будет продлена, и когда мы вернемся, мы найдем кое-что, что нам поможет».

Мы путешествовали дни и ночи, и наше судно сбилось с пути. Капитан проглядел дорогу, и корабль вошел не в то море, в которое мы хотели, но некоторое время никто не догадывался об этом. И ветер был хорош десять дней, а после них дозорный поднялся посмотреть вдаль и воскликнул: «Радуйтесь! — а, опустившись, довольный, сказал: — Я видел очертания города, и он похож на голубку».

Мы обрадовались, и не прошло часа дневного времени, как издали перед нами заблистали городские сооружения. «Как называется город, к которому мы приближаемся?» — спросили мы капитана, и он ответил: «Клянусь Аллахом, не знаю! Я никогда его не видел и в жизни не ходил по этому морю. Но все обошлось благополучно, так что вам остается только войти в этот город. Посмотрите, как будет с вашими товарами, и если случится продать — продавайте и закупайте всего, что там есть, а если продать не придется, мы отдохнем два дня, сделаем запасы и уедем». И мы пристали к городу, и капитан первый отправился туда и отсутствовал некоторое время, а потом вернулся и сказал: «Поднимитесь, идите в город и подивитесь творению Аллаха, и взывайте о спасении от гнева его!».

И мы отправились в город. Подойдя к городским воротам, я увидела людей с палками в руках, но, приблизившись к ним, разглядела, что поражены они гневом Аллаха и превратились в камень! И мы вошли в город и увидели, что все, кто там есть, поражены гневом и превратились в черный камень. Не было там ни живого человека, ни горящего огня. И мы были ошеломлены этим, и прошли по рынкам, и увидели, что товары целы, и что золото и серебро тоже осталось, как было. Это порадовало нас, но мы призадумались: «Уж не скрыто ли за этим какое-нибудь зло?!».

И мы с сестрами разошлись по улицам города, и каждая из нас забывала о других, забирая деньги и материи. Я же поднялась к крепости и увидела, что она хорошо устроена. И вошла в царский дворец и увидела, что все сосуды там из золота и серебра, и тут же увидела царя, который сидел среди своих придворных, наместников и визирей, а на нем были такие одежды, которые повергали в недоумение. Он сидел на престоле, выложенном жемчугом и драгоценными камнями, а на нем золотое платье, где каждый камешек светит, как звездочка, Вокруг него же стояло пятьдесят невольников, одетых в разные шелка, и в руках у них обнаженные мечи.

Посмотрев на это, я смутилась умом, и прошла вперед, и вошла в помещение харима с занавесками на стенах, вышитыми золотыми полосами. А царицу нашла лежащей, и она была одета в одежду, покрытую свежим жемчугом. На голове у нее был венец, окаймленный всевозможными каменьями, а на шее — бусы и ожерелья. И все бывшие на ней одежды и украшения остались в своем виде, но она от гнева Аллаха превратилась в черный камень.

И увидела я открытую дверь, и вошла в нее, а за ней оказалось помещение, возвышающееся на семь ступенек. Этот покой был вымощен мрамором и устлан коврами, шитыми золотом. И там оказалось ложе из можжевельника, выложенное жемчугом и драгоценностями, с двумя изумрудами величиной с гранат, а над ним был опущен полог, унизанный жемчугом. И тут я увидела свет, исходивший из-за полога, а, поднявшись, нашла жемчужину, размером с гусиное яйцо — она лежала на небольшой скамеечке и горела, как свеча, распространяя сияние. И на этом ложе были постланы всевозможные шелка, приводившие в смятение всякого смотрящего. Увидев все это, я изумилась. И при виде зажженных свеч я сказала: «Несомненно, кто-то зажег эти свечи».

Потом пошла дальше и оказалась в другом помещении, и принялась осматривать покои и обходить их кругом. И меня охватило такое удивление, что я забыла самое себя и погрузилась в думы.

А когда подошла ночь, я захотела выйти, но не узнала двери и заблудилась, и пришла обратно к ложу с пологом, и присела там, прикрывшись одеялом. Прочитав сначала кое-что из Корана, хотела заснуть, но не могла — мною овладела бессонница. А когда наступила полночь, я услышала чтение Корана красивым, но слабым голосом, и обрадовалась и пошла на голос, пока не дошла до одного из помещений, но дверь в него была закрытой. Когда же я смогла проникнуть внутрь, то посмотрела и увидела, что это молельня с михрабом[28]. И в ней повешены горящие светильники и две свечи, а посередине на молитвенном коврике сидел юноша, прекрасный видом, и перед ним — список священной книги, который он читал вслух. И я изумилась, как это он спасся — один из всех жителей города! И, войдя, приветствовала его, а он поднял глаза и ответил на мое приветствие.

И я сказала ему: «Прошу тебя и заклинаю тем, что ты читаешь в книге Аллаха, не ответишь ли мне на мой вопрос?». А юноша смотрел на меня, улыбаясь и говоря: «О рабыня Аллаха, расскажи мне, почему вошла ты в это помещение, и я расскажу тебе о том, что случилось со мною и с жителями этого города, и почему я спасся».

И я поведала ему свою историю, от которой он изумился, а потом спросила еще раз, что же произошло с жителями города. И юноша отвечал: «О сестрица, дай мне срок!».

Он закрыл рукопись и положил ее в атласный чехол, и велел мне сесть с ним рядом. Я посмотрела на него и увидела: он подобен сияющей луне в полнолуние и совершенен видом, с нежными боками и прекрасной внешностью, словно вылитый из сахара, и стройный станом, как сказано в таких стихах:

И Аллах Великий облачил его в одежду совершенства и решил ее блеском и красотой пушка его ланит, как сказал о нем поэт:

И я взглянула на него взглядом, породившим во мне тысячу вздохов, и мое сердце прониклось любовью к нему, и я сказала: «О господин мой, расскажи о том, что я спросила». «Слушаю и повинуюсь», — ответил юноша и повел свой рассказ.

Знай, о рабыня Аллаха, что этот город — город моего отца, а он — царь, которого ты видела на престоле, превращенный в черный камень от гнева Аллаха. А царица, которую ты видела под пологом, — моя мать. И все жители города были маги, поклонявшиеся огню вместо могучего владыки, и они клялись огнем и светом, мраком и жаром, и вращающимся сводом небес. У моего отца долго не было ребенка, и я был послан ему в конце его жизни, и он воспитывал меня, пока я не вырос, и счастье шло впереди меня.

У нас жила старуха, далеко зашедшая в годах. И была она мусульманка, тайно веровавшая в Аллаха и его посланника, но внешне соглашавшаяся с моими родными. И мой отец полагался на нее, видя ее верность и чистоту, и оказывал ей уважение и все больше почитал ее, думая, что она его веры. Когда я вырос, мой отец передал меня этой старухе, наказав: «Возьми его и воспитай, и обучи его положениям нашей веры. Воспитай его как следует и ходи за ним».

И старуха взяла меня и научила вере ислама, омовению по его правилам и молитве, и заставила меня твердить Коран, повторяя: «Не поклоняйся никому, кроме Великого Аллаха». А когда я усвоит это до конца, она сказала мне: «Дитя мое, скрывай это от твоего отца и не осведомляй его об этом, чтобы он тебя не убил». И я скрыл от него и оставался в таком положении немного дней, после того как старуха умерла. А тем временем нечестие, преступность и заблуждение жителей города все увеличивались.

И люди пребывали в подобном состоянии, пока однажды не услышали глашатая, возвещающего во весь голос, подобно грохочущему грому, который слышен и ближнему, и дальнему: «О жители этого города, отвратитесь от поклонения огням и поклонитесь Аллаху, владыке милосердному!». И жителей города охватил страх, и они столпились возле отца моего, который был царем в городе, и спросили его: «Что это за устрашающий голос, который мы слышим? Мы потрясены сильным испугом!». Тогда отец ответил им: «Пусть этот голос не ужасает и не пугает вас, и не отвратит вас от вашей веры», — и сердца их склонились к словам моего отца, и они не перестали усердно поклоняться огню, еще больше углубляясь в преступление.

Прошел год с того дня, как они услышали голос впервые, и он явился им во второй раз, и его услыхали, а также и в третий. И в течение трех лет, каждый год по разу, голос раздавался над ними, призывая к истинной вере, но они не перестали поклоняться огню. И вот поразило их отмщение и ярость с небес: после восхода зари они были обращены в черные камни вместе с их вьючными животными и скотом. И никто из жителей этого города не спасся, кроме меня. С того дня, как случилось это событие, я пребываю в таком положении: молюсь, держу пост и читаю Коран. И у меня не стало терпения быть одному, никого не имея, кто бы развлек меня.

И тогда я сказала ему (а он похитил мое сердце): «О юноша, не согласишься ли ты отправиться со мной в город Багдад — посмотреть на ученых законоведов, чтобы увеличились твои знания и разумения, и мудрость? Знай, что служанка, стоящая перед тобою — госпожа своего племени и повелительница мужей, слуг и челяди. И есть у меня корабль, груженный товарами. Судьба закинула нас в этот город, и потому нам выпало на долю встретиться».

И я до тех пор уговаривала его поехать, и подлаживалась, и хитрила с ним, пока он не согласился и не соизволил это. И тогда я провела ночь у его ног, не веря самой себе от радости.

Когда же настало утро, мы поднялись и пошли в кладовые. Взяли оттуда легкое по весу и высокое по цене, спустились из крепости в город и встретили невольников с капитаном, которые уже разыскивали меня. Мы обрадовались этой удачной встрече, и я рассказала им то, что видела, и сообщила историю юноши и почему этот город навлек гнев Аллаха и что случилось с ними. Все удивились этому, и когда мои сестры, вот эти две собаки, увидали меня с этим юношей, они позавидовали мне и пришли в гнев, и замыслили козни против меня. Потом мы сошли на корабль, радуясь и едва не улетая от радости из-за того, что нажили. Но больше всего я радовалась юноше.

Мы стали ждать попутного ветра, и когда он подул, мы распустили паруса и поплыли. И мои сестры сидели с нами, и мы стали разговаривать, и они спросили меня: «О сестрица, что ты будешь делать с этим прекрасным юношей?» — а я ответила: «Я намерена взять его в мужья», — потом обернулась к юноше и произнесла: «О господин мой, я хочу тебе сказать кое-что и прошу: не перечь мне в этом. Когда прибудем в наш город Багдад, я предложу тебе себя в служанки, как жену, и ты будешь мне супругом, а я тебе супругой». И он ответил: «Слушаю и повинуюсь!». А я обратилась к сестрам и сказала им: «Достаточно с меня этого юноши, ведь то, что всякий из вас нажил, принадлежит ему». И мои сестры отвечали: «Ты хорошо сделала», — но затаили на меня зло.

И мы ехали без остановок, и ветер благоприятствовал нам, пока мы не выплыли из Моря Страха и не вступили в безопасные воды. А потом проехали еще немного дней и приблизились к городу Багдаду. Едва его стены блеснули нам, как землю настиг вечер. А когда нас охватил сон, мои сестры поднялись и взяли меня с моей постели, и бросили в море, и то же самое сделали с юношей. Он не умел хорошо плавать и утонул — Аллах предначертал ему быть в числе мучеников. Что же до меня, то лучше бы мне было утонуть вместе с ним, но Аллах предопределил мне быть среди спасшихся, и, когда я оказалась в море, он послал мне кусок дерева, и я села на него, и волны били меня, до тех пор пока не выбросили на берег острова.

Я шла по острову весь остаток ночи, а когда наступило утро, увидела протоптанную тропинку шириной в ногу человека, которая вела с острова на материк. Солнце уже взошло, и я высушила свою одежду и поела плодов, бывших на острове, и напилась там воды, а после отправилась по этой дороге и шла, до тех пор пока не приблизилась к материку. Тогда между мною и городом оставалось два часа пути.

Вдруг увидела я, как устремляется ко мне змея, толщиной с пальму, и быстро ползет, приближаясь ко мне. И я вижу, как она мечется то вправо, то влево. И вот она подползла ко мне, влачась в пыли во всю длину, и язык у нее высунулся на целую пядь. А за змеею гнался дракон, длинный и тонкий, с копье длиною, и она уползала от него, петляя из стороны в сторону. Но вот дракон схватил ее за хвост, и у нее полились слезы, и высунулся язык от погони. И меня охватила жалость к змее, и, взяв камень, я бросила его в голову дракону, и он тотчас же умер, а змея распахнула крылья и, взлетев на воздух, скрылась из глаз моих.

И я сидела, изумляясь этому, а потом почувствовала усталость и меня охватила дремота. Прямо на том месте я заснула и немного поспала, а проснувшись, нашла у своих ног девушку, растиравшую мне ноги, и с нею двух черных собак. Я застыдилась ее и села, сказав: «О сестрица, кто ты?». И она ответила: «Как же ты скоро меня позабыла! Я та, кому ты сделала добро и оказала милость, убив моего врага, — змея, которую ты освободила от дракона. Я — джинния, а тот дракон был джинном. Мы враждовали с ним долгие времена, и я спаслась от него только благодаря тебе. Когда ты убила его камнем, я взлетела на воздух и направилась к кораблю, с которого тебя выбросили твои сестры. Все, что было на корабле, я перенесла в твой дом, а корабль потопила. Что же до твоих сестер, то я сделала их черными собаками, ведь известно мне обо всем, что случилось у тебя с ними. А юноша — он утонул».

Потом понесла меня джинния на крыльях своих вместе с собаками и бросила нас на крышу моего дома. А там, посреди дома, я увидела все имущество, бывшее на моем корабле, и оттуда ничего не пропало. И после этого она сказала мне: «Заклинаю тебя надписью, вырезанной на перстне господина нашего Сулеймана (мир с ним!), если ты не станешь ежедневно давать каждой из них по триста ударов, я приду и сделаю тебя подобной им!». И я ответила: «Слушаю и повинуюсь!». С тех пор я не перестаю бить их таким боем, но жалею их, и они знают, что на мне нет вины за то, что я бью их, и принимают мое оправдание.

Вот вам история и мой рассказ, о повелитель правоверных.

Был у меня отец и, когда он скончался, оставил в наследство большие деньги. Немного времени прошло после этого, и я вышла замуж за самого счастливого человека своего времени, и пробыла с ним год. А потом он умер, и я унаследовала от него восемьдесят тысяч динаров золотом — такова была моя доля по установлению закона — и превзошла всех богатством, и слух обо мне распространился. И я сделала себе десять платьев, каждое — в тысячу динаров. А в один из дней пришла ко мне старуха с отвислыми щеками, редкими бровями, выпученными глазами, сломанными зубами, угреватым лицом, гнойными веками, пыльной головой, седеющими волосами, шелудивым телом, качающимся станом и выцветавшими красками, из носу у нее текло, и она была подобна тому, что сказано в стихах:

Войдя ко мне, старуха произнесла слова приветствия и поцеловала передо мной землю, и сказала: «У меня дочь — сирота, и сегодня вечером я устраиваю ее свадьбу и смотрины, а мы — чужеземцы в этом городе и никого не знаем из жителей, и наши сердца разбиты. Приобрети же воздаяние и награду от Аллаха, приди на её смотрины, чтобы госпожи нашего города, когда услышат, что ты пришла, тоже пришли. Ты этим залечишь ее сердце, ведь оно у нее разбито, и нет у дочери моей никого, кроме Великого Аллаха». И она заплакала и поцеловала мне ноги, и стала говорить такие стихи:

И меня взяло сострадание и жалость, и я ответила: «Слушаю и повинуюсь!» — и добавила: «Я сделаю кое-что для твоей дочери с соизволения великого Аллаха и открою ее жениху не иначе, как в моих платьях, украшениях и драгоценностях». Тогда старуха обрадовалась и склонилась к моим ногам, лобызая их, и воскликнула: «Да воздаст тебе Аллах благом и да залечит твое сердце так, как ты залечила мое! Но не беспокой себя этой услугой сейчас, о госпожа моя! Соберись к ужину, а я приду и возьму тебя». И она ушла, поцеловав мне руки.

К вечеру я приготовилась и нарядилась, и пришла старуха в назначенное время со словами: «О госпожа моя, городские госпожи уже явились! И я рассказала им, что ты придешь, и они обрадовались, и ждут тебя, и стерегут твой приход». Тогда я поднялась, завернулась в изар и взяла с собою моих девушек, и мы отправились. И шли через переулок, подметенный и обрызганный, где веял чистый ветерок, а вскоре подошли к высоким сводчатым воротам с мраморным куполом, крепко построенным на воротах дворца, который встал из земли и зацепился за облако. А на двери были написаны такие стихи:

И когда мы подошли к двери, старуха постучала, и нам открыли, и мы вошли и оказались в прохладном зале, устланном коврами, где висели зажженные светильники и стояли рядом свечи, и были повсюду драгоценные камни и самоцветы. И мы прошли по коридору и вошли в помещение, которому не найти равного. Было оно устлано шелковыми подстилками и увешано зажженными светильниками, и свечи там были в два рада. На возвышении стояло ложе из можжевельника, выложенное жемчугом и драгоценными камнями, а на ложе был атласный полог с застежками. И не успели мы опомниться, как из полога вышла молодая женщина. Я взглянула на нее и увидела: она совершеннее луны в полнолуние, и лоб ее блестит, как сияющее утро, и подобна она тому, как поэт сказал:

И женщина спустилась с ложа и сказала мне: «Добро пожаловать!» — и произнесла такие стихи:

Потом она села и сказала мне: «О сестрица, у меня есть брат. Этот юноша еще красивее меня. И он увидал тебя на какой-то свадьбе или на празднике, и его сердце полюбило тебя сильной любовью, так как ты обладаешь наиполнейшей долей совершенств и достоинств. Прослышал он, что ты госпожа твоего рода, а он также глава своего рода, и ему захотелось свить твою веревку со своею. На эту хитрость он пошел, чтобы я встретилась с тобою и сообщила, что брат мой желает взять тебя в жены по обычаю, установленному Аллахом и его посланником, а в дозволенном нет срама». Услышав ее слова, я увидала, что попалась в этом доме, и ответила женщине: «Слушаю и повинуюсь!».

Тогда она обрадовалась и хлопнула в ладоши — и открылась дверь, и вошел юноша, прекрасный молодостью, в чистых одеждах, стройный станом, красивый, блистающий и совершенный, нежный и изящный, с бровью, как лук стрелка, и глазами, похищающими сердца дозволенными чарами, как сказал о нем поэт:

А также достойны Аллаха слова сказавшего:

И когда я на него посмотрела, мое сердце склонилось к нему, и я полюбила его. Он же сел около меня, и мы немного поговорили. Потом женщина хлопнула во второй раз — и открылся чуланчик, и вышли из него судья да четыре свидетеля. Они поздоровались и сели, и я написала мою брачную запись с юношей. А потом они ушли, и юноша обратился ко мне со словами: «Благословенный вечер!» — и добавил: «О госпожа моя, я поставлю тебе условие». — «О господин мой, какое условие?» — спросила я. И он поднялся, принес мне список Корана и сказал: «Поклянись, что ты ни на кого не взглянешь, кроме меня, и не будешь ни к чему иметь склонности!». И я поклялась в этом, и юноша очень обрадовался и обнял меня, и любовь к нему целиком охватила мое сердце. Нам подали накрытую скатерть, и мы ели и пили, пока не насытились. А когда пришла ночь, юноша взял меня и лег со мною на постель, и мы провели ночь до утра в поцелуях и объятиях.

Так в радости и наслаждении мы прожили целый месяц. А однажды я попросилась у него пойти на рынок купить кое-что из тканей, и он разрешил мне пойти. Я завернулась в изар и, взяв с собой ту старуху и девушку, отправилась на рынок. Возле лавки одного молодого купца старуха сказала мне: «Это молодой мальчик, у него умер отец и оставил ему много денег. Есть у него разные товары, и что ты ни спросишь, все у него найдешь. Ни у кого на рынке нет тканей лучше, чем у него», — а потом обратилась к нему и сказала: «Подай самые дорогие ткани, какие у тебя есть для этой госпожи». А купец ответил: «Слушаю и повинуюсь!».

И старуха принялась его расхваливать. Я же сказала: «Нам нет нужды в похвале купцу: мы хотим взять у него материи, какие нам нужны, и возвратиться в наше жилище. Подай нам то, что сказано, а мы выложим деньги». Но купец отказался брать деньги, сказав: «Это принадлежит вам сегодня, как моим гостям». Тогда старуха сказала: «Если он не возьмет денег, отдай ему материи». Но купец воскликнул: «Клянусь Аллахом, я ничего не возьму от тебя! Все это — мой подарок за один поцелуй. Он для меня лучше всего, что есть в моей лавке». И старуха обратилась ко мне: «Что тебе пользы от поцелуя?» — а потом промолвила: «Ты слышала, дочь моя, что сказал юноша? С тобой ничего не случится, если он получит от тебя поцелуй, а ты заберешь то, что искала». Я же ответила: «Не знаешь ты разве, что я дала клятву?» — но старуха ответила: «Дай ему поцеловать тебя, а сама молчи. Ты не будешь ни в чем виновата и возьмешь эти деньги».

Она до тех пор уговаривала меня, пока я не согласилась. Потом я закрыла глаза и прикрылась от людей концом изара, а юноша приложил рот к моей щеке и, целуя меня, укусил меня, да так сильно, что вырвал кусок мяса на щеке, и я лишилась чувств. Тогда старуха положила меня к себе на колени, а когда я пришла в себя, то увидела, что лавка заперта. Старуха сидела в печали и говорила: «Аллах пусть отвратит худшее! Пойдем домой, укрепи свою душу, чтоб не быть опозоренной, а когда придешь домой, ложись и притворись, что заболела. Накинь на себя покрывало, а я принесу тебе лекарство, и ты вылечишь этот укус и скоро выздоровеешь».

Через некоторое время я поднялась, будучи в крайнем раздумье, и меня охватил сильнейший страх. Мало-помалу я дошла до своего дома и прикинулась больной.

С наступлением ночи вошел ко мне мой муж и спросил: «Что с тобой случилось в эту прогулку, о госпожа моя?». «Я нездорова, у меня болит голова», — ответила я. Он посмотрел на меня, потом зажег свечу и приблизился ко мне, спрашивая: «Что это за рана у тебя на щеке, да еще на мягком месте?». И стала я рассказывать: «Когда отправилась сегодня на рынок купить тканей, меня прижал верблюд вязанкой дров, и одно из них поранило мою щеку, ведь дороги в этом городе узкие». «Завтра я пойду к правителю и скажу, чтобы он повесил всех дровосеков в городе!» — воскликнул мой муж. Вздрогнуло мое сердце, и я стала умолять его: «Ради Аллаха, не бери на себя греха за кого-нибудь! Я ехала на осле, он споткнулся, и я упала на землю, налетев на кусок дерева, и ободрала щеку, и поранила себя». Тогда муж вскричал: «Завтра я увижу Джафара Бармакида и расскажу ему эту историю, и он убьет всех ослятников в этом городе». Но я сказала ему: «Ты хочешь всех погубить из-за меня, но то, что случилось, было суждено мне и предопределено Аллахом». «Это неизбежно должно быть!» — гневно сказал он, и был настойчивым, и поднялся на ноги, а я рассердилась и грубо заговорила с ним.

Тогда он все понял и сказал: «Ты нарушила клятву!» — и издал громкий крик, после чего дверь распахнулась, и вошли семь черных рабов. Мой муж приказал им, и они стащили меня с постели и бросили посреди дома. Одному из них он велел взять меня за плечи и сесть в головах, и другому — схватить меня за ноги и сесть на колени, а третий подошел с мечом в руках и молвил: «О господин мой, я ударю ее мечом и разрежу пополам, тогда каждый возьмет по куску и бросит в реку Тигр, чтобы ее съели рыбы. Таково воздаяние тем, кто неверен клятвам любви!». И гнев мужа еще усилился, и он произнес такие стихи:

Потом он сказал рабу: «Ударь ее, о Сад, — и когда раб услышал это, он сел на меня и сказал: «О госпожа, произнеси исповедание веры и скажи нам, какие есть у тебя желания, ведь сейчас конец твоей жизни». И я сказала ему: «О добрый раб, дай мне немного сроку, чтобы завещать тебе», — и подняла голову и посмотрела, в каком я состоянии и в каком унижении после величия. Слезы мои побежали, и я горько заплакала, и мой муж посмотрел на меня взором гнева и произнес:

И услышав это, о повелитель правоверных, я заплакала, и посмотрела на него, и произнесла такие стихи:

И, окончив говорить, я заплакала, а мой муж, услышав стихи и видя, что я плачу, еще больше разгневался и произнес:

Когда же он окончил стихи, я стала плакать еще больше и умолять его, думая про себя: «Обману его словами: может быть, он избавит меня от смерти, хотя бы даже взял все, что я имею». И я пожаловалась ему на то, что чувствую, и произнесла такие стихи:

И, окончив эти стихи, снова заплакала, а мой муж посмотрел на меня и стал кричать, и ругать меня, и произнес такие слова:

И, окончив свои стихи, он закричал на раба, повелевая ему: «Разруби ее пополам и избавь нас от нее: нам нет в ней никакого проку». И пока мы спорили стихами, я была убеждена, что умру, и отчаялась остаться в живых, и вручила свое дело Аллаху Великому. Но вдруг вошла та старуха и бросилась в ноги юноше, и поцеловала их, и заплакала, говоря: «О дитя мое, ради того, что я тебя воспитала и ходила за тобой, прости эту женщину! Она не совершила проступка, который требовал бы всего этого! А ты — человек молодой, и я боюсь за тебя! Ведь, если убьешь ее, ты совершишь великий грех! Ибо сказано: всякий убийца будет убит. И что такое эта грязная женщина? Оставь ее и выкинь из ума и сердца». И она заплакала и до тех пор приставала к нему, пока он не согласился и не сказал: «Я прощаю ее, но непременно оставлю след, который был бы виден на ней всю оставшуюся жизнь».

Он приказал рабам, и те потащили меня и положили в растяжку, стащив с меня одежды, и сели на меня. А потом юноша поднялся, принес ветку айвы и стал наносить мне удары по телу. И до тех пор бил меня по спине и бокам, пока я не лишилась сознания от боли и не отчаялась остаться живой. И повелел муж рабам с наступлением ночи унести меня в мой прежний дом и взять с собою старуху, которая показала бы дорогу, и бросить меня там, где я жила раньше. И рабы сделали так, как приказал им их господин, и кинули меня в моем доме, и ушли, а я пробыла без сознания, пока не засияло утро.

Тогда стала я осторожно лечить себя мазями и лекарствами. Прошло время, и вылечила свое тело, но ребра у меня остались точно выбитые плетью, как ты видишь. И я пролежала на постели, больная и покинутая, в продолжение четырех месяцев, пока не очнулась и не поправилась. А потом я пошла к тому дому, где со мной все это случилось, и увидела, что переулок разрушен от начала до конца, и дом развалился и стал кучей мусора. И я не знала, что случилось. А потом я пришла к моей сестре, вот этой, что от моего отца, и нашла у нее этих двух черных собак. Я приветствовала ее и рассказала, что со мной произошло, а она сказала мне: «О сестрица, кто же спасся от превратностей судьбы? Слава Аллаху, что дело окончилось спасением», — и добавила:

Потом она рассказала мне о себе и о том, что случилось с ней и двумя ее сестрами, и чем это для нее кончилось. Мы стали жить вместе. А затем к нам присоединилась эта женщина. Каждый день она выходит и покупает нам те припасы, которые нам нужны на день и вечер. И жили мы так много дней до той самой ночи, что миновала.

Наша сестра вышла по обычаю кое-что купить нам, и с нами случилось то, что случилось, из-за того, что пожаловали в дом носильщик и эти трое календеров. Мы поговорили с ними и ввели их к нам, и оказали им уважение. А когда прошла лишь небольшая часть ночи, в дверь постучали три почтенных купца из Мосула, и они рассказали нам свою историю, и мы поговорили с ними, поставив условие. Но купцы нас ослушались. Однако мы хорошо отнеслись к ним и расспросили их, что с ними случилось, и они рассказали нам свою историю, и мы их простили, и они ушли от нас. А сегодня мы не успели опомниться, как оказались перед тобой. Такова наша история.

Однажды Тадж-аль-Мулук поехал со свитой на охоту и ловлю. И они ехали пустыней непрестанно целых четыре дня, пока не приблизились к земле, покрытой зеленью. Увидели они там резвящихся зверей, деревья со спелыми плодами и полноводные ручьи. И Тадж-аль-Мулук сказал своим приближенным: «Поставьте здесь сети и растяните их широким кругом, а встреча будет у начала круга, в таком-то месте». И его приказание исполнили, расставив сети широким кругом. Тогда собралось в круг множество разных зверей и газелей, и звери кричали, ревели и бегали перед конями.

Тогда на них пустили собак, барсов и соколов и стали бить зверей стрелами, попадая в смертельные места. И еще не дошли до конца загона, как было захвачено много зверей, остальные же убежали.

После этого Тадж-аль-Мулук спешится у воды и приказал принести дичь. Разделив ее, он отобрал для своего отца Сулейман-Шаха наилучших зверей и отослал ему, а часть раздал своим вельможам.

Ночь провел он в этом месте, а когда наступило утро, к ним подошел большой караван, в котором были купцы, слуги и рабы. Караван остановился у воды и зелени. Увидев путников, Тадж-аль-Мулук сказал одному из своих приближенных: «Принеси мне сведения об этих людях и спроси, почему они остановились в этом месте». Тогда гонец отправился к ним и спросил: «Расскажите нам, кто вы, и поторопитесь дать ответ». И те говорили: «Мы купцы и остановились здесь для отдыха. Место нашего привала далеко еще, и мы расположились здесь, доверяя царю Сулейман-Шаху и его сыну. Мы знаем, что всякий, кто остановился близ его владений, находится в безопасности и может не тревожиться. С нами дорогие материи, которые мы привезли для царевича Тадж-аль-Мулука».

И посланный вернулся к своему господину и осведомил его, и передал то, что слышал от купцов. А тот повелел: «Если с ними есть что-нибудь, что они привезли для меня, то не вступлю в город и не двинусь отсюда, пока не осмотрю этого!» — а потом сел на коня и поехал к каравану в сопровождении своих невольников.

Когда же царевич приблизился к каравану, купцы поднялись перед ним и пожелали ему победы и успеха, и вечной славы, и превосходства. И в мгновение ока для него разбили палатку из краевого атласа, расшитую жемчугом и драгоценными камнями. И поставили царское сиденье на шелковом ковре, вышитом посредине изумрудами. И Тадж-аль-Мулук сел, а рабы встали перед ним. Тогда он послал к купцам и велел принести все, что у них есть. Не прошло и пяти минут, как те пришли со своими товарами. Тадж-аль-Мулук осмотрел их товары, выбрал то, что ему подходило, и заплатил купцам деньги сполна, а затем он сел на коня и хотел уехать, но его взор упал на юношу, прекрасного молодостью. Он был в чистых одеждах, с изящными чертами, и у него был блестящий лоб и лицо, как месяц, но только красота этого юноши поблекла. Бледность покрыла лицо его из-за разлуки с любимой, и умножались его стоны и рыдания, и текли из глаз слезы, и он говорил такие стихи:

Когда юноша окончил свои стихи, грусть овладела им настолько, что он лишился чувств. И Тадж-аль-Мулук смотрел на него, изумляясь этому. Когда же юноша очнулся, то бросил бесстрашный взор и произнес такие стихи:

И, закончив, юноша издал вопль отчаяния и лишился чувств. Тадж-аль-Мулук, видя, что юноша пребывает в таком горе, растерялся и подошел к нему, а тот, очнувшись от обморока и узрев перед собой царевича, поднялся на ноги и поцеловал перед ним землю.

«Почему ты не показал нам своих товаров?» спросил его Тадж-аль-Мулук, и юноша ответил: «О владыка, в моих товарах нет ничего подходящего для твоего счастливого величества». Но царевич воскликнул: «Обязательно покажи мне, какие есть у тебя товары, и расскажи мне, что с тобою. Я вижу, глаза твои льют слезы и ты печален сердцем. Если ты обижен, мы уничтожим несправедливость, а если на тебе долги лежат, мы заплатим их. Поистине мое сердце сгорело, когда я увидал тебя».

Потом Тадж-аль-Мулук велел поставить скамеечку; и ему поставили скамеечку из слоновой кости, оплетенную золотом и шелком, а перед ней постлали шелковый ковер. Царевич сел на скамейку, а юношу усадил на ковер и повелел ему: «Покажи мне свои товары». Но тот отвечал: «О владыка, не напоминай мне об этом! Мои товары для тебя не подходят». Но Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Это неизбежно» — и отдал приказание кому-то из своих слуг принести товары молодого купца. Их принесли против воли юноши, и у того снова потекли слезы, и он застонал и стал жаловаться, испуская глубокие вздохи и произнося такие стихи:

Потом юноша развернул товары и стал показывать Тадж-аль-Мулуку кусок за куском, отрез за отрезом, и среди прочего вынул одежду из атласа, шитую золотом, которая стоила две тысячи динаров. Когда же развернул он эту одежду, из нее выпал лоскут, и юноша поспешно схватил его и положил себе под бедро. В то мгновение он забыл все познаваемое и произнес такие стихи:

И Тадж-аль-Мулук крайне удивился стихам, сказанным юношей, ибо не знал причины их. А когда царевич увидел, как молодой купец положил лоскут под свое бедро, то спросил: «Что это за лоскут?». И ответил юноша: «О владыка, я отказывался показать тебе мои товары только из-за этого лоскута, и потому не могу дать тебе посмотреть на него».

Тогда Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Я непременно на него посмотрю!» — и стал настаивать, разгневавшись. И юноша вынул лоскут из-под бедра и заплакал, и застонал, и стал жаловаться, испуская многие стенания и произнося такие стихи:

А когда он окончил свои стихи, Тадж-аль-Мулук сказал: «Я вижу твое тяжелое состояние. Расскажи мне, отчего ты плачешь при взгляде на этот лоскут?». Тогда юноша вздохнул и ответил: «О владыка, моя история диковинна, и у меня случилось чудесное дело с этим лоскутом, его владелицей и той, что нарисовала эти рисунки и изображения», — и с этими словами он развернул лоскут. Вдруг на нем возникло изображение газели, вышитое шелком и украшенное червонным золотом, а напротив нее — изображение другой газели, которое было вышито серебром, а на шее — ожерелье из червонного золота и три продолговатых выдолбленных топаза.

Увидев это изображение и как хорошо оно исполнено, Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Да будет превознесен Аллах, научивший человека тому, чего он не знал!» — и привязалось к сердцу его желание услышать историю этого юноши. «Расскажи мне, какая история у тебя случилась», — попросил он. И юноша стал рассказывать.

Знай, о владыка, что мой отец был купцом и не имел ребенка, кроме меня. А у меня была двоюродная сестра, которая воспитывалась со мной в доме моего отца, ибо ее отец умер. Перед смертью он условился с моими родителями женить меня на ней. И когда я достиг зрелости мужчин, а она — зрелости женщин, ее не отделили от меня, и меня не отделили от нее. Потом отец поговорил с матерью и сказал: «В этом году мы напишем запись Азиза и Азизы» — и, сговорившись с нею об этом деле, начал приготовлять припасы для свадебных пиршеств. А притом мы с моей двоюродной сестрой спали в одной постели и не знали, как обстоит дело, хотя она была более рассудительна, знающа и более сведуща, чем я.

И собрал мой отец все необходимое для торжества, и осталось только написать брачную запись, чтобы я мог войти к двоюродной сестре как к законной супруге. Но он пожелал сделать запись после пятничной молитвы и отправился к своим друзьям из купцов и другим приглашенным уведомить их об этом. Мать же пригласила своих подруг-женщин и позвала родственников.

Когда пришел день пятницы, комнату, где должны были сидеть гости, помыли и вымыли в ней мраморный пол, а во всем нашем доме разостлали ковры и поставили все, что было нужно, завесив сначала стены тканью, вышитой золотом. Люди сговорились прийти к нам в дом после пятничной молитвы, и, готовясь к этому, мой отец приготовил халву и блюда со сластями. Оставалось только написать запись.

Мать же отправила меня в баню и послала за мной новое платье из роскошнейших одежд. И, выйдя из бани, я нарядился в это роскошное платье. Оно было чудесно надушено, и когда я надел его, от меня повеяло благовонным ароматом, распространившимся по дороге. Я хотел пойти в мечеть, но вспомнил об одном моем товарище и вернулся пригласить его в наш дом, когда будут делать запись, и я говорил себе: «Займусь этим делом, пока не подойдет время молитвы».

И я вошел в переулок, в который никогда раньше не входил. А после бани в новой одежде меня пробил пот. И пот тек, и от меня веяло благоуханием. Я сел в начале переулка отдохнуть и разостлал под собою платок с каемкой, который был у меня, и мне стало очень жарко, и мой лоб вспотел, и пот лился мне на лицо, но я не мог обтереть его платком, так как он был разостлан подо мной.

Я хотел взять фарджию и обтереть ею щеку, но вдруг на меня сверху упал белый платок. И был он нежнее ветерка, и вид его был приятней исцеления для больного, и я схватил его рукой и поднял голову кверху, чтобы посмотреть, откуда прилетел он. И глаза мои встретились с глазами обладательницы этой газели.

Я увидел, как она высунулась из окна с медной решеткой, и мои глаза не видали ничего прекраснее ее. Она была так хороша, что мой язык бессилен ее описать. Поймав мой взгляд, она положила указательный палец в рот, а затем взяла свой средний палец и приложила его вплотную к указательному пальцу и оба пальца прижала к своему телу, между грудями, а затем убрала голову из окна, закрыла створку окошка и ушла. И в моем сердце вспыхнул огонь, и разгорелось великое пламя! И взгляд на нее оставил после себя тысячу вздохов, и я в растерянности не слышал, что она сказала, и не понял, какие она делала знаки.

А когда взглянул на окошко во второй раз, увидел, что оно захлопнуто, и прождал до захода солнца, но не услышал и звука и не увидал никого. Отчаявшись увидеть похитительницу покоя моего, я встал с места и захватил платок, а когда развернул его, на меня вдруг повеяло запахом мускуса. И такой великий восторг охватил меня от этого запаха, что я словно оказался в раю. И расстелил я этот платок перед собою, и оттуда выпал тонкий листок бумаги. Когда я развернул его, оказалось, что он пропитан благовонием и на нем написаны такие стихи:

Прочитав эти стихи, я устремил взор очей на красоту платка и увидел на одной из его каемок вышитые строчки такого двустишия:

А на другой каемке были вышиты строки такого двустишия:

И когда я увидел, какие были на платке стихи, в моем сердце вспыхнуло пламя. А страсть и раздумья во мне тот же час увеличились. И я взял с собой платок и записку, и принес их домой, не зная хитрости, чтобы соединиться с той красавицей, и не мог я, в любви пребывая, говорить о подробностях.

До дому же добрался я только тогда, когда прошла часть ночи, и увидел, что дочь моего дяди сидит и плачет. Увидев меня, она вытерла слезы и подошла ко мне и сняла с меня одежду и спросила, отчего меня не было. И рассказала мне: «Все люди (эмиры, вельможи, купцы и другие) собрались в нашем доме, и явились судьи и свидетели, и они съели кушанья и просидели долго, ожидая твоего прихода, чтобы написать брачную запись, а когда совсем отчаялись, что ты придешь, то разошлись по домам. А отец твой, — говорила она, — сильно рассердился из-за этого и поклялся, что напишет запись только в будущем году, так как истратил на это торжество много денег. Но что было с тобой сегодня, отчего ты задержался до этого времени и случилось то, что случилось, из-за твоего отсутствия?». И я ответил: «О дочь моего дяди, не спрашивай, что со мной случилось!» — и рассказал ей про платок и все сообщил — с начала до конца. И она взяла записку и платок, а когда прочитала, что на них написано, слезы потекли по ее щекам, и она произнесла такие стихи:

Потом она спросила: «Что же она сказала тебе и какие сделала знаки?». И я отвечал: «Я не услышал ничего от нее, но видел только, как она положила указательный палец в рот и потом приложила к нему средний палец и прижала оба пальца к груди, а потом показала на землю, убрала голову из окна и заперла окно. После этого я ее не видел, но эта девушка взяла с собою мое сердце, и я просидел, пока не скрылось солнце, ожидая, что она выглянет из окна второй раз. Она же этого не сделала, и, отчаявшись, я ушел из того места и пришел домой. Вот моя повесть. Прошу тебя, помоги мне в моем испытании».

Азиза подняла голову и сказала: «О сын моего дяди, если бы ты потребовал мой глаз, я бы, право, вырвала его для тебя из века. Я непременно помогу тебе в твоей нужде, и ей помогу, ведь она в тебя влюблена так же, как и ты влюблен в нее». — «Но как истолковать ее знаки?» — спросил я, и Азиза ответила: «То, что она положила палец в рот, указывает, что ты в ней, как душа в ее теле, и что она вопьется в близость к тебе зубами мудрости. Платок указывает на привет от любящих возлюбленным; бумажка же обозначает, что душа ее привязалась к тебе, а прижатие двух пальцев к телу между грудями значит, что она говорит тебе: “Приходи сюда через два дня, чтобы от твоего появления прекратилась моя забота”. И знай, о сын моего дяди, что она тебя любит и доверяет тебе. Вот какое у меня толкование ее знакам, и если бы в моей власти было выходить из дома и входить обратно, я бы, наверное, свела тебя с нею в скорейшем времени и накрыла бы вас своим подолом».

Услышав такие слова от Азизы, я поблагодарил ее и сказал себе: «Потерплю два дня», — просидел два дня, не выходя из дома, не ел и не пил, а сидел лишь, положив голову на колени двоюродной сестры. Она же утешала меня и говорила: «Укрепи свою решимость и отвагу, успокой свои сердце и ум».

А когда прошло два дня, дочь моего покойного дяди сказала мне: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Укрепи свою решимость, надень платье и отправляйся к ней, как назначено», — потом поднялась, дала мне переодеться и окурила меня.

Сестра укрепила во мне силу и ободрила мне сердце, и я вышел и шел, пока не вошел в тот переулок. Тогда же присел на лавочку и стал ждать. Вдруг окно распахнулось, и я своими глазами увидел ту женщину. От красоты ее я обмер, а, очнувшись, укрепил свою волю и ободрился сердцем, и взглянул на нее второй раз, но вновь исчез из мира. А когда пришел в себя, то увидел, что женщина держит в руке зеркало и красный платок. Она посмотрела на меня, засучила рукава и, раздвинув свои пять пальцев, ударила себя по груди всей пятерней, а затем подняла руки и выставила зеркало из окна, после чего взяла красный платок и ушла с ним. Когда же вернулась, то три раза опустила его из окна в переулок, то опуская, то поднимая его, потом скрутила его и свернула рукою и наклонила голову. А затем девушка исчезла, заперла окно и ушла, не сказав мне ни единого слова. Напротив, я остался в еще большей растерянности и не мог понять, какие она делала знаки.

Я просидел до вечерней поры, а, придя домой около полуночи, я увидел, что дочь моего дяди положила щеку на руку и глаза ее льют слезы, и говорила она такие стихи:

И когда я услышал ее стихи, мои заботы увеличились и горести мои умножились. Я упал в углу комнаты, а Азиза встала и перенесла меня, потом сняла с меня одежду и вытерла мое лицо рукавом, спросила, что случилось со мной.

И я рассказал ей обо всем, что испытал от той женщины, и она сказала: «О сын моего дяди, изъяснение знака ладонью и пятью пальцами таково: приходи через пять дней. А знак зеркалом и красным платком, а также то, что она высунула голову из окна, означает: сиди возле лавки красильщика, пока к тебе не придет мой посланный».

Услышав эти слова, я почувствовал, как в моем сердце загорелся огонь, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты права в этом объяснении! Я видел в переулке красильщика-еврея!».

И снова слезы тоски стали душить меня, а дочь моего дяди сказала: «Укрепи свою решимость и будь тверд сердцем; другой охвачен любовью несколько лет и стоек против жара страсти, а ты влюблен только три дня, так почему же ты так горюешь?» — и принялась утешать меня речами. А потом принесла еду, и я взял кусочек, желая съесть его, но не смог. Так я отказался от питья и еды, и расстался со сладостью сна. А скоро мое лицо пожелтело, и красоты мои изменились, ведь я прежде не любил и впервые в жизни вкушал жар любви. И я ослаб, и дочь моего дяди ослабла из-за меня. И каждую ночь, пока я не засну, она рассказывала мне о состоянии влюбленных и любящих, чтобы меня утешить. А когда я просыпался, то находил ее не спящей из-за меня, и слезы бежали у нее по щекам.

И я жил так, пока не прошли условленные пять дней, а тогда моя двоюродная сестра нагрела мне воды и выкупала меня, и надела на меня одежду, сказав: «Отправляйся к ней. Да исполнит Аллах твою нужду и да приведет тебя к тому, чего ты хочешь от твоей любимой!».

И я пошел. И шел до, тех пор пока не приблизился к началу того переулка. А день был субботний, и я увидел, что лавка красильщика заперта, поэтому присел подле нее, пока не прокричали призыв к предзакатной молитве. И время прошло, и солнце пожелтело, и призвали к вечерней молитве. И настала ночь, а я не видел ни следа той женщины и не слышал ни звука, ни вести. Тогда я испугался, что сижу один, и поднялся и шел, точно пьяный, пока не достиг дома, а, войдя, увидел, что дочь моего дяди, Азиза, стоит, схватившись рукой за колышек, вбитый в стену, а другую руку к груди прижимает. И она испускает вздохи и говорит такие стихи:

Окончив стихи, она обернулась и увидала меня. А тогда поспешно смахнула слезы рукавом, улыбнулась мне в лицо и сказала: «О сын моего дяди, да обратит Аллах тебе на пользу то, что он даровал тебе! Почему ты не провел ночь подле твоей любимой и не удовлетворил твое желание с нею?». Услышав ее слова, я толкнул ее ногою в грудь, и она упала на стену, ударившись лбом о косяк, а там был колышек, и он попал ей в лоб. И я посмотрел на нее и увидел, что ее лоб рассечен и течет кровь.

Она промолчала и, не сказав ни слова, тотчас же встала, оторвала лоскуток и заткнула им рану, и повязала ее повязкою, потом вытерла кровь, лившуюся на ковер, и, как ни в чем не бывало, подошла и улыбнулась мне в лицо, сказав нежным голосом: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я говорила это, не смеясь над тобою и над нею! Я мучилась головной болью, и у меня было в мыслях пустить себе кровь, а сейчас стало легче, и боль облегчилась. Расскажи мне, что с тобою было сегодня».

И я рассказал обо всем, что мне выпало из-за этой женщины, а потом заплакал, но Азиза молвила: «О сын моего дяди, радуйся успеху в твоем намерении к осуществлению твоих надежд! Поистине это знак согласия, и он состоит в том, что она скрылась от тебя, поскольку желает испытать, стоек ты, или нет, и правда ли ты любишь ее. Отправляйся завтра на прежнее место и посмотри, что она тебе укажет. О брат, ты близок к радостям, и твои печали прекратились».

Она принялась утешать меня в моем горе, а я все больше огорчался и печалился. Тогда сестра принесла мне еду, но я толкнул поднос ногою, так что все блюда разлетелись по сторонам, и воскликнул: «Все, кто влюблен, — одержимые, и они не склонны к пище и не наслаждаются сном!». Но Азиза сказала: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, это признак любви!» — и у нее потекли слезы. После она подобрала черепки от блюд и остатки кушанья и стала развлекать меня рассказами, а я молил Аллаха, чтобы скорее настало утро.

Когда же утро наступило и засияло светом, и заблистало, я отправился к той женщине, спешно вошел в переулок и сел на лавочку. Вдруг окошко распахнулось, и она высунула голову из окна, смеясь, а затем скрылась и вернулась, и с ней было зеркало, кошель и горшок, полный зеленых растений, а в руках у нее был светильник. И первым делом она взяла в руки зеркало, сунула в кошель, завязала его и бросила в комнату, а затем опустила волосы на лицо и на миг приложила светильник к верхушкам растений, а после взяла с собою и ушла, заперев окно. Мое сердце разрывалось от ее игр и от ее скрытых знаков и тайных загадок. Она снова не сказала мне ни слова, и моя страсть от этого усилилась, а любовь и безумие увеличились.

Я вернулся назад с плачущим оком и печальным сердцем. И когда вошел в свой дом, то увидел, что дочь моего дяди сидит лицом к стене. Ее сердце горело от заботы, огорчений и ревности, но любовь помешала ей сказать мне что-нибудь о своей страсти, ведь она видела, что я влюблен и безумен. Я взглянул на нее и увидел на ее голове две повязки: одна из-за удара в лоб, а другая — на глазу, разболевшемся от долгого плача. Сестра была в наихудшем состоянии и в слезах говорила такие стихи:

А окончив стихи, Азиза посмотрела и увидела меня. Тогда она вытерла слезы и поднялась ко мне, но не могла говорить, таково было ее волнение.

И, помолчав некоторое время, она сказала: «О сын моего дяди, расскажи мне, что выпало тебе в этот раз». И я рассказал ей обо всем, что случилось, а она тогда воскликнула: «Терпи, пришла пора твоей близости с нею, и ты достиг исполнения твоих надежд! То, что она показала тебе зеркало и засунула его в кошель, означает: “Когда нырнет в темноту солнце”. А опустив волосы на лицо, она сказала: “Когда придет ночь и опустится темный мрак и покроет свет дня — приходи”. А ее знак горшком с цветами говорит: “Когда придешь, войди в сад за переулком”; а знак светильником означает: “Когда войдешь в сад, отправляйся туда, где найдешь горящий свет, садись возле него и жди меня: поистине любовь к тебе меня убивает”».

Услышав слова дочери моего дяди, я воскликнул от чрезмерной страсти и сказал: «Сколько ты еще будешь обещать и я стану ходить к ней, не достигая цели? Я не вижу в твоем объяснении правильного смысла!».

И сестра засмеялась, сказав: «У тебя должно остаться терпения лишь на то, чтобы прожить остаток этого дня, пока день не повернет на закат и не придет ночь с ее мраком, ведь тогда ты насладишься единением с любимой и осуществлением надежд! И это слова истины без лжи!», — и она добавила такое двустишие:

Потом Азиза подошла ко мне и стала утешать мягкими речами, но еды принести не осмеливалась, боясь, что я на нее рассержусь. И не надеялась она, что я склонюсь к ней. Сестра хотела лишь подойти ко мне и снять с меня платье, но потом сказала: «О сын моего дяди, сядь и послушай, я расскажу тебе что-нибудь, что займет тебя до конца дня. А тогда, если захочет Аллах Великий, не придет еще ночь, как ты уже будешь подле твоей любимой».

Но я не стал смотреть на нее и принялся ждать прихода ночи, повторяя: «Господи, ускорь наступление темноты!». А когда истекло время дня, моя двоюродная сестра горько заплакала и дала мне зернышко чистого мускуса[38] со словами: «О сын моего дяди, положи это зернышко в рот; и когда ты встретишься со своей любимой, удовлетворишь с нею свою нужду и она разрешит тебе то, что ты желаешь, скажи ей такой стих:

А потом поцеловала меня и заставила поклясться, что я произнесу этот стих, только когда буду выходить от этой женщины. Я же отвечал: «Слушаю и повинуюсь».

И вечерней порой я вышел из дома и шел, до тех пор пока не достиг сада. Ворота его были открыты, и прямо по дороге вдали горел свет. Я направился к нему и, дойдя до того самого света, увидел большое помещение со сводом, над которым был купол из слоновой кости и черного дерева, а прямо посреди купола был подвешен светильник. Помещение было устлано шелковыми коврами, шитыми золотом и серебром, и горела большая свеча в подсвечнике из золота, стоявшая под светильником. Посередине помещения был фонтан с разными изображениями, а рядом — скатерть, покрытая шелковой салфеткой, подле которой стояла большая фарфоровая кружка, полная вина, и хрустальный кубок, украшенный золотом. Возле всего этого стоял большой серебряный поднос с крышкой. Я открыл его и увидел всевозможные плоды: фиги, гранаты, виноград, померанцы, лимоны и апельсины, — а между ними лежали разные цветы: розы, жасмины, мирты, шиповник и нарциссы и другие благовонные растения.

И я обезумел при виде этого помещения и обрадовался крайней радостью, и моя забота и горесть прекратились, но только не нашел я там ни одной твари Аллаха Великого. Не было там ни раба, ни невольницы — никого, кто бы заботился обо всем приготовленном или сохранял эти вещи. И я сидел в этом покое, ожидая прихода любимой, пока не прошел первый час ночи, и второй, и третий — но она не приходила. Муки голода во мне усилились, ведь я столько времени голодал из-за муки любовной. Когда же я увидел это место, мне стало ясно, что сестра правильно поняла знаки моей возлюбленной: я отдохнул душою и почувствовал муки голода. И возбудили во мне желание запахи кушаний, бывших на скатерти, ведь когда я пришел в это место и душа моя успокоилась о единении с любимой, и захотелось мне поесть.

Я подошел к скатерти и поднял покрывало и увидел фарфоровое блюдо с четырьмя подрумяненными курицами, облитыми пряностями, а вокруг блюда четыре тарелки: одна с халвой, другая с гранатными зернышками, третья с баклавой[39], а четвертая с пышками. На этих тарелках было и сладкое и кислое. И я поел пышек, съел кусочек мяса и, принявшись за баклаву, съел немного и ее, а потом обратился к халве и съел ее ложку, или две, или три, или четыре — и съел немного курятины и кусок хлеба. И тогда мой живот наполнился, суставы расслабились, и я слишком размяк, чтобы не спать. Я положил голову на подушку, вымыв сначала руки, и сон одолел меня, а что случилось со мной после — не знаю.

Проснулся я только тогда, когда меня обжег жар солнца, ведь уже несколько дней я не вкушал сна. Проснувшись, я нашел у себя на животе соль и уголь — и тогда встал на ноги, и стряхнул одежду, и повернулся направо-налево, но не увидел никого. Оказалось, что я лежал на мраморных плитах, без постели. И смутился мой ум, и огорчилось мое сердце великим огорчением, и слезы побежали у меня по щекам, и я опечалился о самом себе. Поднявшись, я отправился домой, и когда пришел туда, то увидел, что дочь моего дяди ударяет рукой в грудь и плачет, проливая слезы и соперничая с облаками, что льют дождь, и говорит такие стихи:

Увидев меня, она поспешно вытерла слезы и обратилась ко мне с мягкой речью, сказав: «О сын моего дяди, ты охвачен любовью, и Аллах был к тебе милостив, внушив той, кого ты любишь, любовь к тебе, а я в слезах и в горе из-за разлуки с тобой. Кто меня упрекнет и кто оправдает? Но Аллах да не взыщет с тебя из-за меня!».

Потом Азиза улыбнулась и, сняв с меня одежду, расправила ее со словами: «Клянусь Аллахом, это не запах того, кто наслаждался со своею любимой! Расскажи же мне, что с тобой случилось, о сын моего дяди!».

И я рассказал ей обо всем, что случилось со мною, и она второй раз улыбнулась гневной улыбкой, воскликнув: «Поистине мое сердце полно боли! Пусть не живет тот, кто делает тебя несчастным! Эта женщина сильно превозносится над тобою, и, клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь для тебя зла от нее. Знай, о брат, объяснение соли такое: “Ты потонул во сне и похож на скверное кушанье, отвратительное для души, и тебя следует посолить, чтобы ты не был извергнут обратно. Ты объявляешь себя благородным влюбленным, а сон для влюбленных запретен, и твои притязания на любовь лживы”. Но и ее любовь к тебе тоже лживая, ведь, увидев тебя спящим, она не разбудила тебя! Если бы ее любовь была искренна, она, наверное, коснулась рукой твоих ланит и пробудила бы тебя ото сна. А что до угля, то объяснение этого знака такое: “Очерни, Аллах, твое лицо, раз ты ложно объявил себя любящим; ты — молодое дитя, и у тебя только и заботы, что поесть, попить да поспать”. Вот объяснение ее знаков. Да освободит тебя от нее великий Аллах!».

Услышав эти слова, я ударил себя рукою в грудь и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это и есть истина, ведь я спал, а возлюбленные не спят! Я сам себе обидчик, и больше всего повредили мне сон и еда! Что теперь будет?». И я сильно заплакал, сказав сестре: «Укажи мне, что сделать, и пожалей меня — и тебя пожалеет Аллах! — иначе я умру». А Азиза любила меня великой любовью, потому ответила: «На голове и на глазах! Но только, о сын моего дяди, я много раз говорила тебе: если бы я могла входить и выходить, я бы, наверное, свела тебя с нею в ближайшее время и накрыла бы вас своим подолом, — и я поступаю с тобою так, лишь для того, чтобы ты был доволен. Если захочет Аллах Великий, я не пожалею крайних усилий, чтобы свести вас. Послушай же моих слов и повинуйся моему приказу. Иди в то самое место и сиди там, а когда будет время вечера, сядь там же, где ты сидел, и остерегайся что-нибудь съесть, так как пища навлекает сон. Берегись же заснуть! Она придет к тебе, только после того как минует четверть ночи. Да избавит Аллах тебя от ее зла!».

Услышав эти слова, я обрадовался и стал молиться Аллаху, чтобы ночь скорее прошла. А следующим вечером моя сестра проводила меня со словами: «Если встретишься с нею, скажи тот стих, когда будешь уходить». И я ответил: «На голове и на глазах!» — и направился в сад.

Едва же вошел я на то место, увидел, что помещение убрано так, как было в первый раз, и там было все из кушаний, закусок и напитков, цветов и прочего. И почувствовал я запах кушаний, и захотелось их душе моей. Я удерживал ее несколько раз, но не смог удержать и встал и, подойдя к скатерти, снял покрывало, а под ним было блюдо кур и вокруг четыре тарелки кушаний четырех сортов. И я съел по кусочку от каждого кушанья, и съел немного халвы, и кусок мяса, и выпил шафранной подливки, которая мне понравилась. И я пил ее много, черпая ложкой, пока не насытился и не наполнил себе живот. А после мои веки опустились, и, взяв подушку, я положил ее под голову, думая: «Может быть, я прилягу на нее и не засну». Но мои глаза сомкнулись, и я заснул и не проснулся раньше, чем взошло солнце на следующий день. Тогда я нашел у себя на животе игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка. А во всем помещении не было никакой подстилки или чего-либо другого, и казалось, что там вообще ничего подобного не было.

И я встал, стряхнул с себя все это, и вышел рассерженный, и шел, пока не достиг собственного дома. Я увидел, что дочь моего дяди испускает глубокие вздохи и говорит такие стихи:

И я начал бранить сестру и ругать ее, и она заплакала, а потом вытерла слезы и, подойдя ко мне, поцеловала, прижимая меня к груди. Я же отстранялся от нее и укорял себя.

«О сын моего дяди, — сказала она мне, — ты, кажется, заснул сегодня ночью». И я отвечал ей: «Да, а проснувшись, нашел игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка, и не знаю, почему она так сделала», — и заплакал и, обратившись к сестре, спросил: «Растолкуй мне, на что она указывает этими знаками! И скажи, что мне делать! Помоги мне в том, что со мной случилось!»

«На голове и на глазах! — сказала она. — Палочкой от таба, которую она положила тебе на живот, она указывает, что ты пришел, а твое сердце отсутствовало. Она как будто говорит тебе: “Любовь не такова, не причисляй же себя к любящим”. А косточкой финика говорит тебе: “Если бы ты был влюблен, твое сердце, наверно, горело бы от любви, и ты не вкушал бы сладости сна, ибо любовь сладка, как финик, и зажигает в душе уголь”. Рожковым семечком она тебе указывает, что сердце любимого утомилось, и говорит тебе: “Терпи разлуку с нами, как терпел Иов”».

И когда я услышал это толкование, огни вспыхнули в моей душе и горести усилились в моем сердце. Тогда я вскричал: «Аллах предопределил мне спать, так как у меня мало счастья! О дочь моего дяди, — обратился я к Азизе, — заклинаю тебя жизнью, придумай мне хитрость, чтобы я мог добраться до нее». Сестра заплакала и отвечала: «О Азиз, сын моего дяди, мое сердце полно дум, и я не могу говорить. Но иди сегодня вечером в то же место и остерегайся уснуть, тогда ты достигнешь желаемого. Вот так лучше всего поступить. И мне больше нечего сказать».

«Что ж, если захочет Аллах, я не засну и сделаю так, как ты мне велишь», — ответил я. Сестра поднялась и принесла мне пишу, говоря: «Поешь теперь вдоволь, чтобы у тебя не осталось желания» — и я поел досыта. А когда пришла ночь, она принесла мне великолепное платье и одела меня в него, и взяла с меня клятву, что скажу той женщине упомянутый стих, и всячески предостерегла меня от сна.

Потом я вышел из дома и отправился в сад, и пошел в помещение, и посмотрел на сад. Когда же наступила ночь, я стал открывать себе глаза пальцами и трясти головой. А вскоре проголодался оттого, что не спал, и на меня повеяло запахом кушаний. Тогда мой голод усилился, я направился к скатерти и, сняв покрывало, съел от каждого кушанья по кусочку. Я съел кусок мяса и, подойдя к фляге с вином, сказал себе: «Выпью кубок!», — и выпил, а потом выпил второй и третий, до десяти. И меня ударило воздухом, и я упал на землю, как убитый, и пролежал так, пока не настал день. А проснувшись, я увидал себя вне сада, и на животе у меня был острый нож и железный дирхем. Испуг поразил меня, и я поспешил домой, а когда пришел, то увидел, что сестра моя говорит: «Поистине я в этом доме бедная и печальная, нет мне помощника, кроме палача!».

Войдя, я упал во всю длину, и выронил из рук нож и дирхем, и лишился чувств; а очнувшись от обморока, рассказал Азизе о том, что со мною произошло, завершив словами: «Я не достиг желаемого!». И она сильно опечалилась за меня. Увидев, что я плачу и мучаюсь, сестра сказала: «Я уже обессилела, советуя тебе не спать, но ты не слушаешь моих советов. Мои слова тебе ничем не помогут». Тогда взмолился я: «Заклинаю тебя Аллахом, растолкуй мне, на что указывает нож и железный дирхем!». И она отвечала: «Железным дирхемом она указывает тебе на свой правый глаз и заклинает тебя им, говоря: “Клянусь господом миров и моим правым глазом, если ты вернешься другой раз и уснешь, я зарежу тебя этим ножом!”. И я боюсь для тебя зла от ее коварства, о сын моего дяди, и мое сердце полно печали о тебе, но я не могу говорить. Если ты знаешь, что, вернувшись к ней, не заснешь, то возвращайся к ней и берегись сна, тогда ты получишь то, что тебе нужно. Если же ты, зная этой слабости своей, все же пойдешь, то она тебя зарежет».

«Как же мне поступить, о сестра? Прошу тебя, ради Аллаха, помоги мне сегодня ночью!» — воскликнул я. И она сказала: «На глазах и на голове! Но только если ты послушаешься моих слов и будешь повиноваться моему приказу, нужда твоя будет исполнена».

«Я слушаю твои слова и повинуюсь твоему приказу!» — воскликнул я. Тогда она сказала: «Когда настанет время уходить, я скажу тебе», — а затем прижала меня к груди и, положив меня в постель, до тех пор растирала мне ноги, пока дремота не охватила меня. Когда же я погрузился в сон, она взяла опахало, села у изголовья и обвевала мое лицо до конца дня. Лишь под вечер она разбудила меня, и, проснувшись, я увидел, что она сидит около меня с опахалом в руках и так плачет, что слезы промочили ей одежду. Увидев, что я проснулся, она спешно вытерла слезы и принесла мне еды. Я стал отказываться, но Азиза сказала мне: «Разве я не говорила тебе слушаться меня?». И я принялся есть, не противореча ей, и она клала мне пищу в рот, а я жевал, пока не наполнился. Потом она напоила меня отваром грудной ягоды с сахаром и, вымыв мне руки, осушила их платком, а затем обрызгала меня розовой водой. И я сидел с ней в полном здоровье.

Когда же стемнело, Азиза надела на меня одежду и сказала: «О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и не засыпай. Она придет сегодня только в конце ночи, и если захочет Аллах, ты сегодня встретишься с нею. Но не забудь моего наставления». Я вновь увидел слезы в ее глазах, и моему сердцу стало больно, оттого что она так много плачет. «Какое же наставление?» — спросил я. И она напомнила: «Когда будешь уходить от нее, скажи ей стих, который я раньше говорила».

Я запомнил все и ушел от двоюродной сестры радостный, а придя в сад, вошел в помещение сытый, и сел, и бодрствовал до четверти ночи. Затем ночь показалась мне длинной, как год, но я сидел, бодрствуя, пока не прошло три четверти ночи. Тогда уж закричал и петухи, и я почувствовал сильный голод из-за долгого бдения. И не смог терпеть, и подошел к столику, и ел, пока не насытился, а потом голова моя отяжелела, и меня поклонило в сон. Вдруг я увидел свет, который приближался издалека. Тогда я встал, вымыл руки и рот, разбудил свою душу и через малое время увидел вдруг, как та женщина приходит с десятью девушками, и она между ними — как луна между звезд. На ней было платье из зеленого атласа, вышитое червонным золотом. О такой сказал поэт:

И, увидев меня, она засмеялась и воскликнула: «Как это ты не заснул и сон не одолел тебя? Раз ты бодрствовал всю ночь, это означает, что ты — влюбленный, так как примета любящих — не спать ночью в борьбе со страстями».

Затем она обратилась к невольницам и подмигнула им. Те удалились, а она подошла ко мне и прижала к груди своей. Она поцеловала меня, а я поцеловал ее. И это была ночь радости для сердца и прохлады для взора. Как сказал о ней поэт:

И мы легли вместе и проспали до утра, и тогда я хотел уйти, но она вдруг схватила меня и сказала: «Постой, я тебе что-то скажу». Я остановился, а она развязала платок и, вынув оттуда этот лоскут, разостлала его передо мною. И было там изображение газели вот такого вида, и я до крайности ему удивился и взял его. Тогда мы с нею условились, что буду приходить к ней каждую ночь в этот сад. Потом я ушел от нее радостный и от счастья забыл тот стих, который сестра мне поручила сказать. А женщина, давая лоскут с изображением газели, сказала: «Это работа моей сестры». «Как же зовут ее?» — спросил я. И она ответила: «Ее имя — Нураль-Худа. Храни этот лоскут». И мы простились, и удалился я радостный.

Войдя же домой, я нашел, что двоюродная сестра моя лежит и плачет. Но, увидав меня, встала, смахнула слезы, подошла, поцеловав меня в грудь, и спросила: «Сделал ли ты так, как я тебе поручила, и сказал ли стих?». «Я забыл его, и меня от него отвлекло не что иное, как изображение этой газели», — признался я, раскрыв лоскут перед Азизой. А она поднялась и села, будучи не в состоянии терпеть. И, проливая из глаз слезы, сказала она такие два стиха:

А окончив стихи, сказала: «О сын моего дяди, подари мне этот лоскуток!». И я подарил его ей, а она взяла его и стала рассматривать, что на нем.

Когда же мне пришло время уходить, Азиза сказала: «Иди, сопровождаемый благополучием, а когда будешь уходить от нее, скажи ей тот стих, который я говорила тебе раньше». «Повтори его!» — попросил я ее. И она повторила, а после я пошел в сад и поднялся в помещение, и нашел там свою возлюбленную ожидающей. Увидев меня, она поднялась и поцеловала меня, потом уселась ко мне на колени, и мы поели и выпили, и удовлетворили свои желания, как раньше. А когда наступило утро, я сказал ей тот стих, что просила прочесть Азиза:

И когда она услышала эти слова, из глаз ее пролились слезы, и она сказала:

А я запомнил этот стих, радуясь, что исполнил просьбу сестры. Когда же я пришел домой, то нашел Азизу лежащей. Мать моя сидела у ее изголовья и плакала о том, что с ней сталось, а увидев меня, она сказала: «Пропади ты, о двоюродный брат своей сестры! Как ты можешь оставлять ее, когда ей нехорошо, и почему не спрашиваешь о ее болезни?!».

Азиза, увидев меня, подняла голову и, сев, спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стих, о котором я говорила тебе?». «Да», — отвечал я ей. — Услышав его, она заплакала и сказала мне другой стих». «Скажи мне его», — попросила сестра. И, когда я его повторил, она горько заплакала и произнесла такое двустишие:

«Когда ты снова войдешь к ней, скажи ей эти два стиха, которые ты только что услышал», — просила меня сестра, а я ответил ей: «Слушаю и повинуюсь».

И в следующий раз, когда я отправился в сад и между нами было то, что было и что описать язык бессилен, я, собираясь уйти, прочел те два стиха. Услышав их, она заплакала и произнесла слова поэта:

И я запомнил этот стих. А придя домой, увидел, что дочь моего дяди лежит без чувств, и моя мать сидит у нее в головах. Мой приход вернул ее в сознание, она открыла глаза и спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стихи?». «Да, — отвечал я, — и, услышав их, она ответила другими стихами». Когда я прочитал их, моя сестра вторично лишилась чувств, а очнувшись, произнесла такие два стиха:

Когда же настала ночь, я отправился, по обыкновению, в сад и нашел ту женщину ожидающей меня. Мы сели, поели и выпили, и сделали наше дело, и проспали до утра, а собираясь уйти, я повторил ей то, что сказала моя сестра. Услышав эти стихи, она испустила громкий крик, и расстроилась, и сказала: «Ах, клянусь Аллахом, та, что сказала эти стихи, умерла!». Женщина заплакала и спросила: «Горе тебе, в каком ты родстве с той, что прочла этот стих?». «Она дочь моего дяди», — отвечал я. И женщина воскликнула: «Ты лжешь, клянусь Аллахом! Если бы она была дочерью твоего дяди, ты бы испытывал к ней такую же любовь, как и она к тебе! Это ты ее убил. Убей тебя Аллах, как ты убил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты рассказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я бы не приблизила тебя к себе!». «О, она толковала мне знаки, которые ты мне делала, и это она научила меня, как с тобою сблизиться и как поступать с тобою. Если бы не она, я не достиг бы тебя», — сказал я. «Разве она знала про нас?» — спросила женщина; и я сказал: «Да». И тогда она воскликнула: «Да погубит Аллах твою молодость, как ты погубил ее юность! Теперь иди и посмотри на нее». И я пошел с расстроенным сердцем и шел, до тех пор пока не достиг нашего переулка, а там услышал вопли и спросил, в чем дело, и мне ответили: «Мы нашли Азизу мертвой».

И я вошел в дом, и моя мать встретила меня словами: «Грех за нее на твоей совести и на твоей шее! Да не отпустит тебе Аллах ее крови! Пропади ты, о сын, двоюродный брат сестры своей!».

А потом пришел мой отец, мы обрядили Азизу и вынесли ее, и проводили носилки на кладбище, где закопали ее в могиле. Над местом ее погребения мы устроили чтение Корана и провели там целых три дня, а затем вернулись домой, и я грустил о сестре.

Однажды моя мать подошла ко мне и сказала: «Я хочу знать, что ты сделал такого с Азизой, что у нее лопнул желчный пузырь! О дитя мое, я все время спрашивала твою сестру, отчего она больна, но она ничего мне не сообщила и не рассказала мне ни о чем. Заклинаю тебя Аллахом, расскажи же мне, что ты с ней сделал, почему она умерла». «Я ничего не делал», — отвечал я. И моя мать воскликнула: «Да отомстит тебе за нее Аллах! Дочь твоего дяди ничего не сказала мне, но скрывала свое дело, пока не умерла, простив тебе! Когда она умирала, я была рядом, и она открыла глаза и сказала мне: “О жена моего дяди, да сочтет Аллах твоего сына неповинным за мою кровь и да не взыщет с него за то, что он со мной сделал! Аллах только перенес меня из преходящей обители здешней жизни в вечную обитель будущей жизни!”. Тогда я сказала ей: “О дочь моя, да сохранит он тебя и твою юность!” — и стала расспрашивать о причине болезни, но она ничего не сказала, а лишь улыбнулась и молвила: “О жена моего дяди, скажи своему сыну, когда он захочет пойти туда, куда ходит каждый день, чтобы он, уходя оттуда, сказал такие слова: “Верность прекрасна, измена дурна!” В этом моя защита для него, чтобы я была за него заступницей и при жизни и после смерти”. Потом Азиза дала мне для тебя одну вещь и заставила меня поклясться, что дам ее тебе, только если увижу, как ты плачешь о ней и рыдаешь. Эта вещь у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, то отдам ее тебе».

И я попросил: «Покажи», — но мать не согласилась, а потом я отвлекся мыслью о наслаждениях и не вспоминал о смерти сестры, так как был легкомыслен и хотел проводить целые ночи и дни у моей возлюбленной. И едва стемнело на улице, я отправился в сад и нашел эту женщину точно на горячих сковородках от долгого ожидания.

Она увидела меня и поспешила броситься мне на шею, спрашивая про дочь моего дяди. Я же ответил: «Она умерла, и мы устроили по ней поминанья и чтения Корана, а после ее смерти прошло уже четыре ночи, сегодня — пятая».

И, услышав это, она закричала, заплакала и воскликнула: «Не говорила ли я тебе, что ты убил ее! Если бы ты рассказал мне о своей сестре до ее смерти, я бы, наверное, вознаградила ее за милость, которую она мне сделала. Твоя сестра сослужила мне службу и привела тебя ко мне, и если бы не она, мы бы с тобой не встретились. Я боюсь, что тебя постигнет несчастье за грех, который ты совершил с нею».

«Она сняла с меня вину Перед смертью», — ответил я и поведал женщине о том, что сообщила мне мать. И тогда она воскликнула: «Ради Аллаха, когда пойдешь к твоей матери, узнай, что у нее за вещь!». И я рассказал ей о том условии, которое поставила Азиза перед матерью, и о поручении сказать возлюбленной на прощание: «Верность прекрасна, измена дурна». И женщина, услышав это, воскликнула: «Да помилует ее Аллах Великий! Она избавила тебя от меня, а ведь я задумала причинить тебе вред. Но теперь не стану вредить тебе и расстраивать тебя!». И я удивился и спросил: «Что же ты хотела раньше со мною сделать? Ведь между нами возникла любовь!». И она отвечала: «Ты влюблен в меня, но ты молод годами и прост. В твоем сердце нет обмана, так что ты не знаешь нашего коварства и козней. Будь она жива, она, наверное, была бы тебе помощницей, ведь именно она стала виновницей твоего спасения от гибели. А теперь я дам тебе наставление: не говори, не заговаривай ни с кем из подобных нам: ни со старой, ни с молодой. Берегись и еще раз берегись: ты простак и не знаешь козней женщин и их коварства! Та, что толковала тебе знаки, умерла, и я боюсь, что теперь ты попадешь в беду, и никто отныне не спасет тебя от нас, женщин, после смерти твоей сестры. О, печаль моя по дочери твоего дяди! О, если бы я знала ее раньше, до того как смерть похитила ее, я бы воздала ей за добро, которое она мне сделала! Я навещу ее могилу! Да помилует ее Аллах Великий! Она скрыла свою тайну и не выдала того, что знала, и если бы не она, ты бы никогда не достиг меня, — сказала женщина и добавила: — Я хочу от тебя одну вещь». «Какую?» — спросил я, и она ответила: «Приведи меня к ее могиле, чтобы я могла посетить ее гробницу, где она лежит, и написать на ней стихи». «Завтра, если захочет Аллах Великий», — был мой ответ.

И мы с нею пролежали ту ночь, и она через каждый час говорила мне: «О, если бы ты рассказал мне о дочери твоего дяди раньше ее смерти!». Я же ее спрашивал: «А что значат эти слова, которые она сказала: «Верность прекрасна, измена дурна»?» но она мне не ответила. А когда настало утро, возлюбленная моя поднялась и, взяв мешок с динарами, сказала: «Встань и покажи мне ее могилу, чтобы я могла написать на ней стихи. Я построю над могилой купол и призову на Азизу милость Аллаха, а эти деньги раздам как милостыню за ее душу». И отвечал я: «Слушаю и повинуюсь».

Мы двинулись в путь, и я шел впереди нее, а она ступала вслед за мною и раздавала по дороге милостыню, приговаривая: «Это милостыня за душу Азизы, которая скрывала тайну, пока не выпила чашу гибели, но она не открыла тайны своей любви». И все время до самого кладбища она раздавала деньги из мешка, говоря: «За душу Азизы», — пока не вышло все, что было в мешке. А когда мы дошли до кладбища, женщина увидала могилу и заплакала, и бросилась на нее, затем вынула стальной резец и маленький молоточек и стала чертить тонким почерком по камню, лежавшему в изголовье гробницы. Так она вывела на камне стихи:

И потом ушла она, плача, и я последовал за нею в сад. Молвила тогда мне эта женщина: «Ради Аллаха, не удаляйся от меня никогда!». И я отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

Свое обещание я усердно исполнял, часто посещая ее и заходя к ней. И всякий раз, когда ночевал у нее, она была со мной добра, и оказывала мне почет, и спрашивала о словах, которые Азиза, дочь моего дяди, говорила моей матери перед смертью, а я повторял их ей. И так продолжалась моя жизнь — в достатке еды и питья, одежд изящных и объятий любимой — пока я не потолстел и не разжирел. И не было у меня ни заботы, ни печали, и скоро забыл я о своей двоюродной сестре.

И целый год длилось мое сладкое житье. А в начале года следующего отправился я в баню, и привел себя в порядок, и надел роскошное платье, а выйдя из бани, выпил кубок вина и стал нюхать благовоние моих одежд, облитых всевозможными духами. И было у меня на сердце легко, и не знал я обманчивости времени и превратностей случая. А когда пришло время ужина, захотел вдруг отправиться к той женщине, но я был пьян и не знал, куда идти. И я пошел к ней, и хмель увел меня в переулок, называемый переулком Начальника, проходя по которому я увидел старуху. Она шла и держала в одной руке горящую свечу, а в другой — свернутое письмо.

И я подошел к ней и увидел, что она плачет, говоря такие стихи:

Обратившись ко мне, она спросила: «О дитя мое, умеешь ли ты читать?». И я ответил ей по своей простоте и болтливости: «Да, старая тетушка». И она попросила: «Возьми это письмо и прочти мне его». И я взял письмо и развернул его, и прочитал ей. Оказалось, что в этом письме содержится привет любимым от отсутствующих.

Услышав это, старуха обрадовалась и развеселилась, и стала благословлять меня, говоря: «Да облегчит Аллах твою заботу, как ты облегчил мою!» — а затем она взяла письмо и прошла шага два. А мне приспело помочиться, и я сел на корточки, чтобы отлить воду, потом поднялся, обтерся, опустил полы платья и хотел идти, как вдруг старуха подошла ко мне и, наклонившись к моей «руке, поцеловала ее со словами: «О господин, да сделает господь приятной твою юность! Прошу тебя, пройди со мною несколько шагов до этих ворот. Я передала своим то, что ты прочел мне в письме, но они мне не поверили. Пройди же со мною два шага и прочти им сам из-за двери, и прими от меня праведную молитву». «А что это за письмо?» — спросил я. «О дитя мое, — отвечала старуха, — оно пришло от моего сына, которого нет со мной уже десять лет. Он уехал с товарами и долго пробыл на чужбине, так что мы перестали надеяться и думали, что он погиб. Но спустя долгое время к нам пришло от него это письмо. А у него есть сестра, которая плачет по нем в часы ночи и дня. Я сказала ей: “Он в добром здоровье”, — но она не поверила и сказала: “Обязательно приведи ко мне кого-нибудь, кто прочитает это письмо при мне, чтобы мое сердце уверилось и ум успокоился”. А ты знаешь, о дитя мое, что любящий склонен к подозрению. Сделай же милость, пойди со мной и прочти это письмо ей, стоя за занавеской. А я кликну его сестру, и она послушает из-за двери. Ты облегчишь наше горе и исполнишь нашу просьбу. Сказал ведь посланник Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!): “Кто облегчит огорченному одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах сотню горестей”. А другое изречение гласит: “Кто облегчит брату своему одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах семьдесят две горести из горестей дня воскресенья”. Я направилась к тебе, не обмани же моей надежды».

«Слушаю и повинуюсь, ступай вперед», — ответил я. И она пошла впереди меня, а я пошел за нею, и мы подошли к красивому большому дому, ворота которого были выложены полосами красной меди. Я остановился за воротами, а старуха крикнула по-иноземному, и не успел я очнуться, как прибежала какая-то женщина с легкостью и живостью. И платье ее было подобрано до колен, и я увидел пару ног, смущающих мысли и взор. И была она такова, как сказал поэт:

И ноги ее, подобные двум мраморным столбам, были украшены золотыми браслетами, усыпанными драгоценными камнями. А женщина засучила рукава до подмышек и обнажила руки так, что я увидел ее белые запястья, и была на руках ее пара браслетов на замках с большими жемчужинами, на шее — ожерелье из дорогих камней. И в ушах ее была пара жемчужных серег, а на голове — платок из полосатой парчи, окаймленный дорогими камнями. Она заткнула концы рубашки за пояс, как будто бы только что работала.

Увидав ее, я был ошеломлен, так как она походила на сияющее солнце. Она же сказала нежным и ясным голосом, слаще которого я не слышал: «О матушка, это он пришел читать письмо?». «Да», — отвечала старуха. И тогда девушка протянула мне руку с письмом, а между нею и дверью было с полшеста[40] расстояния. Я тоже вытянул руку, желая взять у нее письмо, но просунул в дверь голову и плечи, чтобы приблизиться к ней и прочесть письмо. Но не успел и очнуться, как старуха уперлась головой мне в спину и втолкнула меня внутрь дома (а письмо уже было у меня в руке). Я и сам не знаю как, но мгновенно очутился посреди дома, оказавшись в проходе. Старуха же вошла быстрее разящей молнии, и у нее только и было дела, что запереть ворота.

Женщина же, увидев, что я внутри дома, подошла ко мне и прижала к своей груди, и опрокинула на землю, и села на меня верхом, так сжав мой живот руками, что я обмер. Затем она обхватила меня руками, и я не мог от нее освободиться — так сильно она меня сжала. И она повела меня в глубь дома. Старуха шла впереди с зажженной свечой, и мы миновали семь проходов, после чего вышли в большую комнату с четырьмя портиками, под которыми всадники могли бы играть в мяч. Тогда она отпустила меня и сказала: «Открой глаза!».

И я открыл глаза, ошеломленный оттого, что она меня так сильно сжимала и давила, и увидал, что комната целиком построена из прекраснейшего мрамора, и вся устлана шелком и парчой, и подушки и сиденья в ней такие же. И были в комнате две скамейки из желтой меди, и ложе из червонного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и сиденья. Истинно, был это дом благоденствия, подходящий лишь для такого царя, как ты, о владыка.

«О Азиз, — спросила меня женщина, — что тебе любезнее, смерть или жизнь?». И я ответил: «Жизнь».

Тогда она сказала: «Если жизнь тебе любезнее, женись на мне», — а я воскликнул: «Мне отвратительно жениться на такой, как ты». Тогда она молвила: «Если ты на мне женишься, то спасешься от дочери Далилы-Хитрицы». «А кто такая дочь Далилы-Хитрицы?» — спросил я, а она, смеясь, воскликнула: «Это та, с кем ты дружишь до сегодняшнего дня год и четыре месяца, да погубит ее Аллах Великий и да пошлет ей того, кто сильнее ее! Клянусь Аллахом, не найдется никого коварнее ее! Сколько людей она убила до тебя и сколько натворила дел! Как это ты спасся от нее, дружа с нею все это время, и как она не убила тебя и не причинила тебе горя?!»

Услышав ее слова, я до крайности удивился и воскликнул: «О госпожа моя, от кого ты узнала о ней?». И женщина ответила: «Я знаю ее так, как время знает свои несчастья, но мне хочется, чтобы ты рассказал мне все, что у тебя с ней случилось, и я могла бы узнать, почему ты от нее спасся».

И я рассказал ей обо всем, что произошло у меня с той женщиной и с дочерью моего дяди, и она призвала на мою двоюродную сестру милость Аллаха, и глаза ее прослезились. Услышав о смерти Азизы, она ударила рукой об руку и воскликнула: «На пути Аллаха погибла ее юность! Да воздаст тебе Аллах за нее добром! Клянусь Аллахом, о Азиз, она умерла, а между тем она — виновница твоего спасения от дочери Далилы-Хитрицы, и если бы не она, ты бы уже, наверное, погиб. Я боюсь за тебя из-за ее коварства, но мой рот закрыт, и я не могу говорить». И ответил я: «Да, клянусь Аллахом, все это случилось». И она покачала головой и воскликнула: «Не найдется теперь такой, как дочь твоего дяди!». «А перед смертью, — сказал я, — она завещала мне сказать той женщине два слова: «Верность прекрасна, измена дурна».

Услышав это, женщина вскричала: «Клянусь Аллахом, о Азиз, эти два слова и спасли тебя от убиения ее рукой! Теперь мое сердце успокоилось за тебя: теперь она не причинит тебе зла. Твоя двоюродная сестра выручила тебя — и живая, и мертвая. Клянусь Аллахом, я желала тебя день за днем, но не могла овладеть тобою раньше, чем теперь, Когда схитрила с тобою и хитрость удалась. Ты пока еще простак и не знаешь коварства женщин да хитрости старух». «Нет, клянусь Аллахом!» — отвечал я. И она сказала: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Мертвый успокоен, а живому будет милость! Ты — красивый юноша, и я хочу иметь тебя только по установлениям Аллаха и его посланника (да благословит его Аллах и да приветствует!). Чего ты ни захочешь из денег или тканей, все быстро к тебе явится, а я не буду ничем утруждать тебя. И хлеб у меня всегда испечен, и вода — в кувшине. Я только хочу от тебя, чтобы ты делал со мною то, что делает петух». И это удивило меня, и я спросил: «А что делает петух?».

И вдруг она засмеялась и захлопала в ладоши. И смеялась так сильно, что упала навзничь, а потом села прямо и воскликнула: «О свет моих глаз, разве ты не знаешь ремесла петуха?». «Нет, клянусь Аллахом, я не знаю ремесла петуха», — честно ответил я. И она сказала: «Ешь, пей и топчи — вот ремесло петуха!».

И я смутился от ее слов, а потом спросил: «Это ремесло петуха?» — и она ответила: «Да, и теперь я хочу от тебя, чтобы ты затянул пояс, укрепил решимость и любил меня изо всей мочи, — а после этих слов хлопнула в ладоши и крикнула: — О матушка, приведи тех, кто у тебя находится».

И явилась старуха с четырьмя правомочными свидетелями, неся кусок шелковой материи, и зажгла она четыре свечи, а свидетели, войдя, приветствовали меня и сели. Тогда женщина встала, закрылась плащом и уполномочила одного из свидетелей заключить брачный договор. И они сделали запись, а женщина засвидетельствовала, что получила все приданое, предварительное и последующее, и что на ее ответственности десять тысяч дирхемов моих денег. Затем она дала свидетелям их плату, и они ушли туда, откуда пришли.

После этого женщина ушла и, сняв с себя платье, пришла в тонкой рубашке, обшитой золотой каймой. Она взяла меня за руку и поднялась со мной на ложе, говоря: «В дозволенном нет срама».

И мы проспали до утра. А следующим днем я хотел выйти, но вдруг она подошла и сказала, смеясь: «Ой, ой! Ты думаешь, что входят в баню так же, как выходят из нее[41]? И, наверное, считаешь меня такой же, как дочь Далилы-Хитрицы? Берегись таких мыслей! Ты ведь мой муж по писанию и установлению, и если ты пьян, то отрезвись и образумься! Этот дом, где ты находишься, открывается лишь на один день в году. Встань и посмотри на большие ворота».

И я подошел к большим воротам и увидел, что они заперты и заколочены гвоздями, а вернувшись, изумленный, я рассказал о том, что видел, а она сказала: «О Азиз, у нас хватит муки, крупы, плодов, гранатов, сахару, мяса, баранины, кур и прочего на много лет, и с этой минуты ворота откроются только через год. Я знаю, что ты увидишь себя выходящим отсюда не раньше чем через год». «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!» — воскликнул я. Тогда она спросила: «А чем же здесь тебе плохо, если ты знаешь ремесло петуха, о котором я тебе говорила?» — и засмеялась, и я засмеялся! И послушался ее, и сделал, как она сказала — стал у нее жить и исполнял ремесло петуха: ел, пил и любил, пока не прошел год — двенадцать месяцев. А когда год исполнился, она понесла от меня, и я получил через нее сына.

В начале следующего года я услышал, что открывают ворота, и увидел, что люди внесли хлебцы, муку и сахар. Я захотел выйти, но она сказала мне: «Потерпи до вечерней поры, и как вошел, так и выйди». И я прождал до вечерней поры и хотел выйти, испуганный и устрашенный, как вдруг она говорит: «Клянусь Аллахом, я не дам тебе выйти, пока не возьму с тебя клятву, что ты вернешься сегодня ночью — раньше, чем запрут ворота».

Я согласился, и она взяла с меня верные клятвы мечом, священным списком и разводом, что вернусь к ней до закрытия ворот. Потом я вышел от нее и отправился в тот сад, где встретился с дочерью Далилы-Хитрицы. Ворота его были открыты, как всегда, и я рассердился и сказал про себя: «Целый год я отсутствовал и вот внезапно пришел и вижу, что здесь открыто, как прежде. Обязательно войду и погляжу, прежде чем пойду к своей матери. Теперь ведь время вечернее». И я вошел в сад и шел, пока не пришел в ту комнату, а там увидел, что дочь Далилы-Хитрицы сидит, положив голову на колени, и цвет ее лица изменился, и глаза впали. Когда я вошел, она сказала: «Слава Аллаху за спасение!» — и хотела подняться, но упала от радости.

Тогда я устыдился ее и опустил голову, а потом подошел к ней, поцеловал и спросил: «Как ты узнала, что я приду к тебе сегодня вечером?». А она ответила: «Я не знала об этом. Клянусь Аллахом, вот уж год, как я не ведаю вкуса сна и не вкушаю его! Каждую ночь я бодрствую в ожидании тебя, и это со мною случилось с того дня, как я дала тебе платье из новой ткани и ты обещал, что сходишь в баню и придешь, но не вернулся. Я просидела, ожидая тебя, первую ночь и вторую ночь, и третью ночь, а ты пришел только сейчас — после такого долгого времени. Я постоянно жду твоего прихода, таково уж дело влюбленных. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, почему ты отсутствовал весь этот год».

И я рассказал ей. И когда она узнала, что я женился, ее лицо пожелтело. А потом я сказал: «Я пришел к тебе сегодня вечером и уйду раньше, чем взойдет день». И она воскликнула: «Недостаточно ей того, что она устроила с тобой хитрость и вышла за тебя замуж, заточив у себя на целый год! Она еще взяла с тебя клятву разводом, что ты вернешься к ней этой ночью, раньше наступления дня, и ее душа не позволяет тебе повеселиться у твоей матери или у меня! Ей нелегко принять, что ты проведешь у кого-нибудь из нас одну ночь, вдали от нее! Так каково же той, от кого ты ушел на целый год, хотя я узнала тебя раньше, чем она. Но да помилует Аллах дочь твоего дяди, Азизу! С ней случилось то, что не случилось ни с кем, и она вынесла то, что никто не вынес, и умерла обиженная тобою. А это она защитила тебя от меня. Я думала, что ты меня любишь, и отпустила тебя, хотя могла не дать тебе уйти целым и с жирком. Я была в силах тебя заточить и погубить».

И она горько заплакала, и разгневалась, и, ощетинившись, посмотрела на меня гневным взором. Когда я увидел ее такою, у меня затряслись поджилки. А потом она сказала: «Нет мне больше от тебя проку, после того как ты женился и у тебя появился ребенок! Ты не годишься для дружбы со мною, так как мне будет польза только от холостого, женатый же мужчина не приносит нам никакой пользы. Ты продал меня за этот вонючий пучок цветов! Клянусь Аллахом, я опечалю через тебя ту распутницу, и ты не достанешься ни мне, ни ей!».

Потом она издала громкий крик, и не успел я очнуться, как пришли десять невольниц и бросили меня на землю. Когда же я оказался у них в руках, она поднялась, взяла нож и воскликнула: «Я зарежу тебя, как режут козлов, и это будет тебе самым малым наказанием за то, что ты сделал со мною и с дочерью твоего дяди раньше меня».

И был я в руках ее невольниц, и щеки мои были испачканы пылью, и точили рабыни нож — и все это уверило меня в неминуемой смерти, тогда воззвал я к этой женщине о помощи, но она стала лишь еще более жестока и приказала невольницам скрутить меня. И те скрутили меня и, бросив на спину, сели мне на живот и схватили меня за голову. Две из них сели мне на колени, а две другие взяли за руки. Сама же она встала с двумя невольницами и приказала им бить меня. И они били меня, пока память не покинула меня и пока не ослаб мой голос. Когда же я очнулся, то сказал про себя: «Поистине умереть зарезанным лучше и легче, чем эти побои!» Тогда вспомнились мне слова дочери моего дяди, которая говорила: «Да избавит тебя Аллах от ее зла!». И стал я кричать и плакать, пока не прервался мой голос и не осталось у меня ни звука, ни дыхания. Потом женщина наточила нож и сказала невольницам: «Обнажите его!».

Вдруг владыка небесный внушил мне произнести те слова, которые завещала мне дочь моего дяди, и я воскликнул: «О госпожа, разве ты не знаешь, что верность прекрасна, а измена дурна?».

Услышав это, она воскликнула: «Да помилуй тебя Аллах, о Азиза! Да воздаст тебе Аллах за юность раем! Клянусь Аллахом, твоя сестра была тебе полезна и при жизни и после смерти и спасла тебя от моих рук при помощи этих слов. Но я не могу отпустить тебя просто так и непременно должна оставить на тебе след, чтобы причинить горе этой распутнице и срамнице, которая отобрала тебя у меня», — и она крикнула невольницам, велев им связать мне ноги веревкой, после чего приказала: «Сядьте на него верхом!». И они это сделали, а она ушла и вернулась с медной сковородкой. И подвесила ее над жаровней с огнем, и налила туда масла, и поджарила в нем серу. Потом подошла ко мне, а я был без чувств, и распустила на мне одежду, и перевязала мои срамные части веревкой и подала ее двум невольницам, сказав: «Тяните!». И они потянули, а я потерял сознание. От сильной боли я оказался в другом, нездешнем мире, а она пришла с железной бритвой и оскопила меня, и стал я точно женщина. Потом она прижгла место отреза и натерла его порошком. Я же все время был без памяти, а когда пришел в себя, кровь уже остановилась.

И женщина велела невольницам развязать меня и дала мне выпить кубок вина, а потом сказала: «Иди теперь к той, на которой ты женился и которая поскупилась отдать мне одну ночь! Да помилует Аллах дочь твоего дяди, которая была виновницей твоего спасения и не открыла своей тайны. Если бы ты не произнес ее слов, я, наверное, зарезала бы тебя! Уходи сейчас же к кому хочешь! Мне нужно было от тебя только то, что я у тебя отрезала. Теперь же у тебя не осталось для меня ничего. Мне нет до тебя охоты, и ты мне не нужен! Поднимайся, пригладь себе волосы и призови милость Аллаха на дочь твоего дяди!»

И она пихнула меня ногой, и я встал, но не мог идти, и потому шел понемногу, пока не дошел до дому. И увидев, что ворота открыты, я свалился возле них и исчез из мира.

Тогда моя жена вышла и подняла меня, а внеся в комнату, она увидела, что я стал как женщина. А я погрузился в сон от боли и, проснувшись, увидал себя брошенным у ворот сада. И я поднялся, стеная и охая, и шел, пока не пришел к жилищу своих родителей, а войдя в него, нашел мою мать плачущей по мне. Она лила слезы и причитала: «Узнаю ли я, дитя мое, в какой ты земле?».

Я подошел и кинулся к ней, а она подняла глаза и, узнав меня, увидала, что я нездоров и что лицо мое стало желтым и черным. А я вспомнил о дочери моего дяди и о том добре, которое та мне сделала, и уверился, что она меня любила, и заплакал. И моя мать тоже заплакала, сказав: «О дитя мое, твой отец умер». И я расстроился еще сильнее и так зарыдал, что лишился чувств, а очнувшись, посмотрел на то место, где сиживала дочь моего дяди, и снова едва не лишился чувств от сильного плача. И до самой полуночи слезы и рыдания душили меня. А потом моя мать сказала: «Твой отец уже десять дней как умер», — а я ответил ей: «Не стану никогда ни о ком думать, кроме дочери моего дяди! Я заслужил все то, что со мной случилось, раз я пренебрег ею, хотя она меня любила». И мать спросила меня: «Что же с тобой случилось?». И я рассказал ей, что со мной произошло, и она немного поплакала, а затем она принесла мне кое-чего съестного.

Я поел немного и выпил, и повторил ей свою повесть, рассказав обо всем, что выпало на мою горькую долю. И мать воскликнула: «Слава Аллаху, что с тобой случилось только это и что дочь Далилы-Хитрицы тебя не зарезала!».

Потом родительница принялась меня лечить и поить лекарствами, пока я не исцелился и не стал вполне здоров, а тогда она сказала мне: «О дитя мое, теперь я вынесу тебе то, что твоя двоюродная сестра отдала мне на сохранение. Эта вещь принадлежит тебе, и Азиза взяла с меня клятву, что я не покажу тебе ее раньше, чем увижу, что ты вспоминаешь свою двоюродную сестру и плачешь о ней и что разорвана твоя связь с другою. Теперь я знаю, что эти условия исполнились».

Мать встала и, открыв сундук, вынула оттуда лоскут с вышитым изображением этой газели (а ведь этот лоскут я подарил Азизе!). Взяв его, я увидел, что на нем написаны такие стихи:

Прочитав эти стихи, я горько заплакал и стал бить себя по щекам. Потом развернул бумажку, и из нее выпала другая записка. Я открыл ее и увидел, что там написано:

«Знай, о сын моего дяди, я освободила тебя от ответа за мою кровь и надеюсь, что Аллах поможет тебе соединиться с той, кого ты любишь. Если же с тобой случится дурное из-за дочери Далилы-Хитрицы, не ходи опять к ней и ни к какой другой женщине. Терпи свою беду. Не будь твой срок долгим, ты бы, наверное, давно погиб. Но слава Аллаху, который назначил мой день раньше твоего. Привет мой тебе. Береги лоскут, на котором изображение газели! Не оставляй его и не расставайся с ним: этот рисунок развлекал меня, когда тебя со мной не было. Заклинаю тебя Аллахом, если ты овладеешь той, что нарисовала газель, держись от нее вдали, не давай к тебе приблизиться и не женись на ней. Если же она не достанется тебе и ты не сможешь овладеть ею, не найдя к ней доступа, не приближайся после нее ни к одной женщине. Знай, обладательница этой газели рисует одну газель ежегодно и посылает ее в отдаленнейшие страны, чтобы распространилась весть о ней и о прекрасной ее работе, которую бессильны исполнить другие жители земли.

Когда же эта газель попала к твоей возлюбленной, дочери Далилы-Хитрицы, она стала поражать ею людей и показывать ее, говоря: “У меня есть сестра, которая это вышивает”. А она лгунья! И раз говорит это, разорви Аллах ее покров!

Вот тебе мое завещание, и я оставляю его тебе, лишь потому что знаю: мир будет для тебя тесен после моей смерти. И, может быть, ты удалишься из-за этого на чужбину и станешь ходить по странам и услышишь о той, что вышила этот образ. Тогда твоя душа пожелает узнать ее, и ты вспомнишь меня, но от этого не будет тебе пользы, и ты узнаешь мне цену только после моей смерти. Знай, что владелица этой газели — дочь царя Камфарных островов и госпожа благородных».