У кого не спроси — это обычная и банальная житейская история, драма у кухонной плиты. Подумаешь, эка невидаль, бросил муж. А кого они сегодня не бросали? А сколько среди российских жеребцов таких — о которых только и молиться, чтобы бросили. А то пьют, распродавая по кускам и без того небогатое семейное имущество, и ставят синяки, чуть им скажешь слово. Но только не мой. Мой Сережка когда женился, сразу пообещал мне:

— Ты, Олька, знай. Отныне ты за мной как за этой… Стенкой.

— Болгарской, что ли? — усмехнулась я тогда. Но стены не получилось. Только если плетеный заборчик, покосившийся и немного облезлый. Жила я за ним, а через щели просвечивал весь мир. И вроде стоит, а двинь плечом или спичку поднеси…. Мы поженились в 1988 году. Мне тогда было восемнадцать, барышня в цвету.

— Ты, Оленька, последняя русская красавица, — говаривал мне Серега, прогуливая меня по Арбату. Очень он любил Арбат за его возможности. Ходишь как по музею, а платить ничего не надо. И до моего дома не так далеко. Сел на «Б-шку», троллейбус, крутившийся по Садовому Кольцу, и ты дома, на Покровке. О пробках мы тогда век не слыхали, не было чертям такой печали. Вот так он меня и соблазнял. Под творческие потуги местного бомонда.

— Как же ты Оль, хороша с косой. И глаза у тебя, как омуты. Гарна дивчина. Хоть и полненькая.

— Да уж, сокол, комплименты у тебя своеобразные. Разве же пристало говорить женщине о ее весе. И потом, всем известно, что мужики любят полненьких. — Я, конечно, обижалась, но не сильно. Знала, что хороша. С самого детства ото всех только и неслось:

— Что это за глазки, с ума сойти, огромные, серющие, пронзительные. А что за волосы! Густые, шелковые, — Еще все носились с моей непосредственностью, общительностью, забавностью… В общем, проблем с положительным отношением к себе у меня не было. Почему я выбрала его? Сейчас я конечно, думаю, что это была моя главная ошибка в жизни, но это потому что он меня бросил. А тогда… Тогда он был влюблен, горяч, заканчивал пищевой институт (что без сомнения доказывало его серьезность и взрослость), в отличие от меня, легкомысленной бабочки, порхающей на родительские деньги. Короче — ближе к ночи. Обаял. К слову сказать, папочка мой с мамочкой в восторге не были. Все-таки они у меня люди с положением, проработали всю жизнь в одном многоуважаемом советском министерстве. То есть, папа, конечно. Потому что мама исполняла долг любящей жены и матери. Они спросили меня, свою единственную и крайне любимую дочку:

— Детка, а ты не спешишь? Тебе же только восемнадцать. Может — присмотритесь?

— Он будет любить меня всю жизнь. Папочка, да он меня на руках носит!

— Но это у всех проходит со временем! — справедливо намекнула маман. Но в голове у меня гулял ветер и жажда познания половых радостей. И свадьба грянула. На свадьбу к нам прибыли солидные папины сослуживцы и жеманные мамины коллеги по брачно-министерскому цеху. Они вручали дорогие подарки, с сожалением и плохо скрытым разочарованием целовали меня в щеку и старались отойти подальше от шумной и вульгарной Сережкиной родни из Украины. Да, я забыла сказать, он был родом из Мариуполя. Поэтому жить мы стали у меня. И вот, прожив без малого двенадцать лет, расстались. Вернее не расстались, а он меня вероломно бросил. Причем, заметьте, бросил с двумя детьми на руках. Шурке десять, а Анюте вообще едва исполнилось четыре. Произошло сие знаменательное событие два дня назад, двадцать девятого декабря. Он пришел с работы раньше обычного и тихо присел на краешек стула в кухне. У него было такое бледное лицо, что я испугалась, не заболел ли соколик. Но нет. Соколик изрек:

— Ольчик, мне надо с тобой серьезно поговорить. Ты сядь. — Я изумилась. Последние десять лет вопросов серьезнее покупки колясок и санок мы не решали.

— ?! — спросила я.

— Нам надо расстаться.

— В каком смысле? У тебя что, командировка?

— Нет… — выдавил он из себя и предоставил мне самой выдумывать возможные варианты.

— Тебя кладут в больницу? Ты заболел? — он замотал головой и ею же поник. Тут до меня начало допирать.

— Ты что, нашел себе другую? Бабу, что ли? — тут он так утвердительно засопел, что я и вправду плюхнулась на стул и уставилась на него.

— Ты о чем?

— Я ухожу к другой. Совсем. Навсегда. — Выдавил он из себя. И героически побледнел.

— А как же я, я же без тебя не могу! — господи, как бы я много дала, чтобы пережить этот момент как-то подостойнее. Но, что выросло — то выросло. Я заплакала. А что мне оставалось, если хорошенько пораскинуть мозгами. Вот уже невероятное количество лет все мои дни и ночи подчинены неуловимому, но настойчивому ритму семейной жизни. Дети — муж, муж — дети. Магазины — готовка — прогулка — уроки. Деньги, энергия и много чего другого я черпала в этом незыблемом понятии — муж.

— Ты уж как-нибудь сама теперь. На всех меня не хватит.

— Но у нас же дети. Сереженька, может мы как-то можем по-другому все решить? Я же люблю тебя (Вот позор!). Не уходи. — Интересная версия, только с больной от шока головы я могла ляпнуть такое. Какой, интересно, другой выход?

— Все решено. Я был с вами много лет. Больше я не могу.

— Но чего? Чего ты не можешь? — возвела я руки к нему. Паралич воли настигал меня с невероятной скоростью. Хотелось включить перемотку назад и стереть все эти нелепые, невозможные кадры. Как это он уйдет? Все же кончится, время остановится, вода перестанет течь к океану. Наши дети никогда не вырастут.

— Да не могу я только и пахать, чтобы потом видеть тебя в одном и том же засаленном халате. Есть одни и те же макароны с сыром и слушать бред твоей маменьки.

— Но ведь девочки? — приперла я его к стенке.

— Тамара тоже ждет от меня ребенка. Сына. Я ее люблю и я ей нужнее. А ты просидела на моей шее двенадцать лет, растолстела так, что с тобой спать противно. Пора тебе уже самой отвечать за себя. — Тут я ахнула и схватилась за сердце. Он поспешно принялся паковать чемоданы, запихивая туда все ценные вещи, которые попадались ему на глаза.

— Что ты делаешь? Это же наши семейные драгоценности, — заорала я, хлебая по ходу дела валерианку. Этот момент я потом много раз крутила так и сяк в своей голове, но всегда приходила к одному и тому же выводу — я дура. Полная. И не просто полная, а очень полная и за тридцать. Мало ли, что человек много лет спал с тобой в одной кровати и давал деньги на еду. Как можно было заливать пол слезами и позволить ему в это время вынести из дома все те цацки, большинство из которых мне подарил…кто? Муженек? Ан нет, папочка.

— Киса, у меня сейчас очень сложный период. Нужны деньги для беременной женщины. А вы не пропадете. И я вам помогу, как только смогу. — Он собирался и говорил все быстрее, словно боялся, что я сейчас перестану падать в обморок и вызову милицию. Простая мысль, что у нас с девчонками теперь тоже начинается СЛОЖНЫЙ период, посетила мою голову в тот момент, когда я стояла босиком на лестничной клетке и смотрела, как кабина лифта увозит моего теперь бывшего и львиную долю всех наших семейных накоплений. Я чувствовала себя героем Стивена Кинга, которого на потребу жестокой публики поместили в виртуальную реальность. Герой оглядывается, а все вокруг начинает сползать, осыпаться, превращаться в дымку. Пока последние остатки реального мира не трансформируются в грязно серое ничто. Я упала в обморок, прямо там, у лифта, в пыль плохо помытого кафеля лестничной клетки. Было бы здорово, если бы Серый, осознав всю чудовищность своего решения, вернулся, нашел бы меня, полуголую и бездыханную. От прикрыл бы от ужаса рот рукой, словно заглушая невырвавшийся крик, подхватил бы меня на руки, открыл бы ногой дверь и… Дальше я поняла, что не могу больше лежать на кафеле. Сознание ко мне вернулась, а телу было весьма холодно. Ждать Сергея не было никакого смысла, так что я самостоятельно доковыляла до дому, до хаты и принялась обалдевать.

Прошло два дня. Сегодня, слава Богу, Новый Год, так что можно бы и радоваться. Праздник все-таки. Но я сижу у себя в комнате, реву, пью валерьянку с водкой, коктейль «Разведенка», и думаю о том, как хорошо, что папочка не дожил до этого дня. Или этих дней. Дочери периодически пытаются привести меня в чувство и тогда я реву еще горше. Иногда заходит моя драгоценная маменька и выдает что-нибудь навроде:

— Да, доченька, говорила я тебе, что он не пара тебе. Не послушалась меня, вот и получай по заслугам. Теперь узнаешь, как одной двух детей поднимать, — после этих комментариев прошлого и настоящего я наливала себе еще водки. Тогда моей умнице Шурке, старшенькой, пришла в голову гениальная идея пригласить на праздничный обед мою давнюю подружку Машку — Матильду. Полезностей от этого было две: во-первых, по крайней мере, будет кому со мной пить и принимать на себя мои пьяные стенания относительно того, что все мужики — козлы. Во-вторых, найдется тогда хоть кто-то, кто изготовит, наконец, праздничный стол. Шурик хотела праздника, хотела еды и устала плакать вместе со мной по безвременно ушедшему (от нас) папаше. Анюта же, тем более, крайне сильно рассчитывала и на Деда Мороза, и на кучу вкусностей. В результате часам к трем этого веселого миллениума в мою обширную трешку на Покровке прибыла Мотька вместе со всеми своими девяноста пятью килограммами, равномерно распределявшимися на ста восьмидесяти двух сантиметрах ее нехилой фигуры. Кстати, на фоне Матильды я всегда чувствовала себя Жизелью, хотя и сама всего чуть-чуть не добрала до восьмидесяти.

— Что же это он, подлец, делает, — с места в карьер бросилась Мотька. Я ответила ей честным воем. За слезами легко пряталась и безнадежность, и нежелание что-либо решать или понимать. Жалейте меня, утешайте. Я такая несчастная. Ни в чем не виноватая.

— И носит же земля таких подлецов, — Приступила к исполнению священного долга НАСТОЯЩЕЙ ПОДРУГИ Мотя. Я утвердительно выпила водки. В моих глазах Машка начала потихоньку раскачиваться. Девяносто килограммовый маятник, причем трезвый. Короче, новое тысячелетие мы справили примерно так: Анюта спала в кресле около грохочущего телевизора, Шурик поглощала все привезенные и изготовленные кулинарно-гениальной Мотькой блюда, бабушка всем читала нотации, а мы с уставшей от треволнение Машулей быстренько привели наши состояния к одному общему знаменателю и дальше уже душевно набирались, муссируя подробности негодяйского поступка моего супруга. Наутро у нас закономерно раскалывалась голова. Память обрывалась примерно в точке:

— А давай эту суку найдем и пристрелим.

— Ну нет, это скучно. Надо ее за ноги привязать к мосту над Яузой и оставить висеть.

— А можно подстеречь в подъезде и дать по голове монтировкой. Тогда у нее точно выкидыш случится.

— Тогда у нее может и выкидыш мозгов случиться. Между прочим, уголовно наказуемый. Хочешь в клетку?

— Ну и пусть, ну и отлично. Можно подумать, что кверху попой над Яузой она будет висеть абсолютно законно, — на этом все, что помнится. Возможно, что дальше мы придумали что-то еще более дельное, но голова решила остановиться на моменте монтировки и отключила у нас обеих функцию записи. На утро под колокольные удары мигрени в голову начали вползать неправильные мысли. Мы лежали на осиротевшем супружеском ложе и делились ими:

— Вот скажи, Мотька, я самая страшная на земле бабища?

— Да что ты. Есть и страшнее.

— Понятно. Но мало, — соглашалась я.

— Ты, Олечка, баба хоть куда. И глаза по-прежнему огромные, и коса до жопы. Только немного бы похудеть. — Не стала напрягаться по поводу тактичности она.

— Так это и тебе не мешало бы, — совершила я «алаверды». Она почему-то не обиделась

— Да уж. Но главное, надо халат сменить. И вообще, мужики, как выясняется в последнее время, любят личности.

— Да? — удивилась я, — а раньше они сами хотели ими быть.

— Нет, Олька, ты меряешь категориями прошлого тысячелетия.

— Однозначно, — не спорила я, помятуя о дате, так лихо отпразднованной вчера.

— Сейчас любят бизнес-леди, а ты кто?

— Домохозяйка, — вздохнула я. И было от чего. Я никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не работала. Сначала папа хотел, чтобы я нашла себе дело по душе. Потом, когда я нашла и оказалось, что это дело — Сергей, то уже он считал, что место жены — дома в ожидании мужа. Естественно, когда народились дети, их жаль было отдавать в сады. Вот так я и приехала. Из личности в усовершенствованный кухонный комбайн. Многопрофильный. Еще не старый. Никому не нужный.

— Мотька, а как же мне дальше жить?

— Как-как? На алименты. Ведь Серега-то у тебя парень с совестью, небось поможет собственным дочкам.

— Надеюсь, — неуверенно пробормотала я и напомнила, — только ты ведь помни, у него там тоже краля сыночка ждет.

— А вот это п….ц, — не постеснявшись бродившей как тень отца Гамлета мамочки, изрекла Матильда. Вчера, конечно, мы уже обсуждали фактор новоявленного отцовства моего милого. Но абстиненция — она и есть абстиненция, голова ничего не держит. Мотька выругалась, вспомнила все и как герой Шварцнеггера, довольно сильно загрустила. И была права. Все вокруг меня как правило оказываются правы в вопросах критики моей жизни. И хоть я сама понимала, что дальше будет плохо, а все ж таки от шока меня ничто не избавило. Обычно я, как нормальная замужняя женщина, брала деньги в тумбочке. Кто их туда клал, какой такой Дед Мороз, меня не интересовало. Теперь тумбочка давать наличность перестала. Однако выяснила я это не сразу, а только после того, как от денежных запасов нашей ампутированной на одну конечность семьи осталось тридцать долларов, а все общие знакомые сообщили, что понятия не имеют, где может быть Сергей. Когда же по номеру его родимой пиццерии, где он бизнесменил последние пять лет, сказали, что нет не только Сергея Анатольевича, но и самой пиццерии тоже больше нет, я поняла, что он имел в виду, говоря «Дальше как-нибудь сама». Тридцать долларов и двое голодных детей. Тридцать долларов и улюлюкание моей прародительницы:

— Я предупреждала, что твой Сереженька — подлец, каких поискать. И не могло бы по-другому получиться. — Это было непередаваемо. Плюс к этому я совершенно не представляла, где и как искать работу, которая сможет нас прокормить прямо сейчас. Пожалуй, в этот момент я бы простила Сереге все, что угодно, лишь бы он вернулся. Даже если бы он привел к нам жить свою брюхатую подругу. Только бы дал денег. Ау, люди! На что жить женщине без образования и какого бы то ни было жизненного опыта, но зато при куче комплексов личной неполноценности, как старых, так и вновь приобретенных. Наступил Новый, 2000 год. Миллениум. Занавес.

Сергей не вернулся, как я не молилась. Я, конечно, молилась не очень, больше гадала. Во тьме кофейной гуще подруги то видели моего благоверного, то не видели. То видели, но со стаей демонов под руку. Или самого, но с черными крыльями. Я перепугалась и переквалифицировалась на карты таро. Там тут же выпали несущие беду таинственные рухнувшие башни и какие-то еще старшие арканы (красивое слово) со всякими гадкими обещаниями. Я уже было совсем отчаялась и сделала бы приворот, о котором талдычила группа уже переживших разводы подруг. Но…приворот стоил пятьдесят баксов и я поняла, что не тяну помощь потустороннего мира. Тогда я по совету консилиума подруг во главе с Мотькой купила газету «Работа и Получка». Тот же консилиум вручил мне пачку истрепанных «Космополитенов», заверяя, что это феминистическое чтиво поможет мне осознать свою дремучесть, изжить комплексы и стать Женщиной, измениться до неузнаваемости. После этого, однозначно, Сергей должен будет приползти ко мне на коленях, вымаливая прощение и разрешение вернуться. Вот мудрость, которую я почерпнула из этой стопки в первые же полчаса чтения:

— Радуйся жизни, получай удовольствие от всего, что тебя окружает. — Я выдавила из себя улыбку и начала свой телефонный марафон. Первым местом, показавшимся мне достойным, оказалась вакансия секретаря в офис. А что, работа непыльная. Наверняка, там ценят исполнительность и аккуратность. Просто для меня.

— Алло, вы ищете секретаря? — спросила я у вежливой тишины с той стороны. Почему-то заколотило сильнее обычного сердце. Необъяснимо.

— Нет, уже нашли. Ту-ту-ту… — заТУкала трубка. Я растерялась. К такой скорости общения я не привыкла. Но объявление не было единственным. Собственно, секретари требовались чуть ли не половине Москвы, так что я продолжила.

— Алло, вы ищете секретаря?

— Нет. — И те же Ту-ту-ту. Обалдеть. Я в следующих трех все было примерно так же. Я совсем уже отчаялась что-либо словить, но вдруг:

— Да, требуется. Вас устроит оклад в сто долларов на испытательный срок?

— Конечно, — радостно заверила я ее, хотя это было совсем не так.

— Тогда пришлите ваше резюме на мейл нашей фирмы. Кадры собака промотера точка ру. — Тут я офигела и поняла, что в этой фирме мне не работать никогда. Во-первых, у меня нет резюме. А если бы и было, что там было написано? Возраст: не спрашивайте, все равно не отвечу. Профессия — домохозяйка. Опыт работы — ноль и даже меньше. Меньше, так как я даже не поняла, куда мне предложили отправить резюме. Позже меня еще два раза послали к собаке. Я осознала — чего-то я не секу. И в следующий раз при слове пришлите резюме на собаку я взмолилась:

— Девушка, милая, не вешайте трубку. Объясните, что это за собака. — Девушка удивилась. Потом вежливо сообщила, что раз я не знаю, в каком формате пишутся почтовые интернет-адреса, то им, скорее всего, не подойду. На всякий случай я у нее вызнала, что еще нужно знать секретарю. Оказалось, кучу всего. Плюс иностранный, плюс надо быть коммуникабельной и приятной в общении. Короче, ясно, что секретарем мне не быть. О коммуникабельности в Космо был целый тест, который показал, что я этим даром не обладаю вообще. Я скорее из закрытых и необщительных тупиц, которым не место в рядах эмансипированных девушек Космо. В общем, радоваться всему, что есть вокруг в тот день у меня не получилось. Я пошла в магазин, потратила двадцать из тридцати долларов, купив при этом только гречки, хлеба, сахара, курицу и молока. Из этого списка дорогой была только курица, но все равно деньги ушли все. Я всегда считал себя экономной хозяйкой, но тут я снова расплакалась, придя домой. Какие у нас в Москве, оказывается, цены. С ума сойти. Матильда пообещала подвезти долларов двадцать к концу недели. Мне стало легче, хотя читать лекции об оптимизме все равно не могла и легла спать. В конце концов — утро вечера мудренее.

На следующий день я умерила свои амбиции и решила охватить сектор розничной торговли, так как после долгого чтения списка рубрик я поняла, что везде требуются какие-то исходные данные. То ли опыт, то ли образование. В общем, что-то да потребуют. Страницы слились у меня в одну кашу, я тупо набирала номера.

— Вам требуется продавец?

— Да, у вас есть опыт работы?

— Нет.

— Ну, ничего. Пойдете стажером. А санитарная книжка?

— Нет.

— Тогда извините. Оформите и приходите.

— А где оформлять?

— В поликлинике по месту прописки. Примерно месяц-два. — Привычно и явно не в первый раз отвечала девушка на том конце провода. Да, продавцом стать я тоже не успевала. Деньги были мне нужны прямо сейчас, пару месяцев мои девочки без еды не перебьются. Господи, какая же это проблема для меня, решать серьезные вопросы так быстро. Я же по жизни плавная и неторопливая. Для того чтобы собраться и выйти из дома, мне требуется около часа. Я люблю долго и тщательно краситься, начищаю ботинки до блеска. Когда я глажу белье, то добиваюсь, чтобы ушли все-все складочки. Пусть медленно, зато в школе моя Шурка — чуть ли не главная модница. А тут — Алло, здрасте, до свидания. Идите к собаке. И заново, и так целый день. И Космо тоже пишет — сегодня главное — ритм жизни. Не нравится мне это. Единственная вакансия, оказавшаяся мне по плечу, называлась — менеджер по доставке. Черт его знает, что меня дернуло позвонить. Просто стало интересно, что это за хренота такая. Оказалось — курьер. И вот с утра, ни свет ни заря, я помчалась на край света, метро ВДНХ, на собеседование. От метро меня долго трясли на автобусе по Проспекту Мира в сторону платформы «Северянин». Там, неподалеку, в подвале жилого дома, притаилась экспедиторская контора. Два хмыря с помятыми физиономиями забросали меня разными дурацкими вопросами из серии:

— А удобно ли Вам до нас добираться?

— А устроит ли вас оплата сто рублей за поездку?

— А что вас к нам привело? — Я честно на все отвечала, ужу жалея, что вообще в это ввязалась, как вдруг…Они мне отказали! Вот это был крах так крах. Меня не приняли на работу курьера!

— Почему? — ошалела я.

— Вы красивая барышня в самом соку, к тому же так хорошо одеты. Вы не справитесь с этой работой. Нам нужно делать минимум десять концов в день. А вы явно еле сюда добрались. — Что же, они были правы. Даже больше, я и выбиралась с огромным трудом, тем более, январь не баловал условиями для дальних поездок. «Ну и слава Богу, что не взяли», подумала я, опадая в ванну. Что думает на эту тему Космополитен, меня не интересовало.

К концу недели копания в журнале желающих одарить меня рабочим местом только одна компания порадовала меня шикарными условиями работы, вежливостью и заинтересованностью. Фирма называлась «Травяная жизнь». Что делать и как получить место, мне по телефону не сказали, но зарплату пообещали в тысячу долларов минимум. Они — быстро развивающаяся корпорация с суперпопулярным и эксклюзивным товаром, так что я могла быть рада, что успела дозвониться. Я приоделась и еще раз побрела на собеседование. «Травяная жизнь» располагалась в солидном месте не так уж далеко от моего дома на Покровке. Примерно в районе Красных Ворот.

— Здравствуйте, здравствуйте. Проходите. Кто ваш консультант? — ласково спросила меня милейшая девушка в деловом костюме.

— Корпенко, — пробормотала я фамилию консультанта по телефону и тут же решила, что во что бы то ни стало, буду такой, как и эта девушка на входе. Такая умница, такая деловая и уверенная в себе.

— Тогда проходите в зал и садитесь, — что я и сделала. В довольно большом зале собралось около пятидесяти человек, и я приуныла. Вряд ли женщине с моими исходными данными удастся обойти такое количество конкуренток. Но мои сомнения были развеяны. Оказалось, что мы с ними и не конкуренты вовсе, а дружная сплоченная корпоративная семья.

— Дорогие наши вновь прибывшие друзья. Надеюсь, что со временем мы станем одной командой. — Заголосил со сцены молодой и чертовски симпатичный мужчина. — Уже сейчас вы имеете уникальный шанс просто потому, что вы здесь. Немногим повезло так, как вам. Продукция компании «Травяная жизнь», нашей с вами компании суперпопулярна в мире желающих похудеть. На всех не хватает, поэтому мы распространяем ее только через наших дилеров. И именно среди вас, я уверен, найдутся вскоре лучшие наши кадры. — Он был неотразим и убедителен. И потряс меня тем, какие возможности действительно дает жизнь. Я была очарована и компанией, и ее супервайзером (этим самым мужичком), и продукцией. Я уже была уверена, что сама смогу похудеть и измениться с ее помощью, и заработаю. Осталось дело за малым. Нужно было срочно выкупить промо-партию товара за пятьсот (всего!!! за пятьсот) долларов США. А продать за полторы тысячи. Невероятно! Я помчалась к богатой Матильде, которая трудилась кем-то навроде помеси психолога и экстрасенса. Короче, клиентов у нее было достаточно и я решила занять пятьсот баксов у нее. Ее реакция была неожиданной для меня.

— Ты что, совсем взбесилась? Тебе деньги девать не куда?! «Травяная жизнь», да ты хоть знаешь, что это за фирма? Стольких людей она надула!

— Но у них же натуральные препараты из Америки, — робко отпиралась я.

— Натуральное говно из Америки. Господи. Ты как из леса. Иди и забудь о них. Ищи себе нормальную работу!

— Нормальной нет, — пожаловалась я и побрела домой. Матильда жила не в ближнем свете от меня, на станции Медведково. Там около метро был роскошный продуктовый рынок, качественный и недорогой. Ну и я решила зайти туда и потратить выданные Мотькой двадцать баксов. Чего их экономить, когда ясно, что смерть близка.

Смурная бродила я среди рядов, шарахаясь от цен. В принципе, с ценами все было в порядке. А вот со мной нет. Надежда найти хоть какую-то работу оставила меня. Что может ожидать человека, которого не взяли даже в курьеры. Теперь только и остались вакансии уборщиц и различных менеджеров по продаже воздуха. С первоначальными вложениями. Как «Травяная Жизнь», будь она неладно. В общем и целом, перспектива напрягала и порождала желание спастись бегством. Я шла по рынку, пока не прочла засаленное и грязное объявление у выхода с рынка. «Трэбуется прадавищица цвэтов. Оплата сдэльно». Национальность писавшего встала передо мной со всей очевидностью, но степень моего отчаяния была такова, что я решилась.

— Подскажите, кому требуется продавец цветов, — спросила я девушку, стоящую под объявлением. Она помолчала, обдумала, достойна ли я ее ответа и крикнула:

— Вано, иди сюда. Насчет работы, — сделала мне одолжение и снова ушла в себя она.

— Тибэ чэго? — вынырнул из-за моей спины черненький и какой-то неразборчивый Вано.

— Мне работу.

— Зачэм? — удивился он. Видимо снова мой ухоженный и благополучный вид сбивал с толку.

— Очень надо! Муж бросил! С детьми! — он кажется понял, так как, помолчав, изрек:

— Завтра к дэвяти приходи. Найдешь мэня. Триста рублей в день, но можно нэмножко воровать. Как пойдет. — Он явно попытался меня приободрить, но я не догнала. Однако и триста рублей в день означали десять долларов в день или семьдесят долларов за семь дней. Я умножила одно на другое, другое на третье и воодушевилась.

— Ну что? Придешь?

— Приду, — улыбнулась я и отбыла на Покровку. Поднимаясь по эскалатору Китай-города, я поймала себя на мысли, что настроение мое улучшилось. Я шла по Маросейке, глядя на сверкающие огни витрин. Улыбалась встречным прохожим, не замечая тяжести сумок. И вообще, показалось, что самое страшное позади.

Дома из телевизора милая девушка, чем-то похожая на работницу «Травяной жизни», долго размахивала рукой около карты Москвы и области, вещая что-то про северный фронт и циклон. Подведя итог она наконец простым русским языком заявила что-то вроде этого:

— Ночью в Москве температура понизится до тридцати градусов ниже нуля, и останется таковой днем, прибавив к себе северный ветер с какими-то немыслимыми порывами. — Я в это время пила чай и не осознавала признаков катастрофы. Вся глубина пропасти открылась только на следующий день, когда Вано поставил меня на точку. В этот момент даже в его глазах читалось изрядное сомнение. Но я только вышла из теплого метро и была полна радужных планов. К обеду планы закончились. И все остальное закончилось. Терпение, жажда выжить, потребность в тепле. Я стояла около дороги со стойкой цветов. Внутри стойки горели свечи, так что цветам было вполне тепло, а вот мне… От холода я начала тихо завывать, прыгать вокруг будки и бубнить попсовые песенки себе под нос.

— Ой мороз, мороз, не морозь меня. — К обеду я захотела залезть внутрь к цветам, но не смогла из-за своих нецветочных габаритов. В перерыв я грелась у Пепси-стойки на выходе из «Медведково».

— Дайте мне очень горячий чай. — Гордо потребовала я, имея финансовую возможность только на него. Чай упал в обледенелые внутренности и моментально сам охладился до той же температуры. Остаток дня прошел в бреду. Я на автопилоте ввинчивала цветки в полиэтилен и совала их в руки теплых, выскочивших на секунду за букетом, автомобилистов и снова впадала в анабиоз. В одном мне повезло. Природная способность к устным расчетам и достаточная жировая прослойка на теле позволили мне выжить и отбыть домой с тремястами рублями зарплаты и лишней сотней.

— Это тэбэ прэмия за морозоустойчивость. — С трудом выговорил Вано, который никак не ожидал, что я додержусь. Всю следующую неделю я, не стесняясь, заворачивалась во все имеющиеся в доме носки, рейтузы и свитера, брала с собой одеяло, валенки и термос. А также освоила с помощью Вано житейскую приколку «Стальная гвоздика». Вано давал мне, гвоздички с отломанными головками, а я накрепко насаживала их на тонкую иголочку, верх в головку, а низ в стебель. Затем «Стальная гвоздика» умело маскировалась в большом букете и шла как целая. Таким образом, с каждого сварганенного цветка я получала пятьдесят рубликов сверху. Моя совесть молчала, видимо, на весь день отмороженная московской зимой. А вечером я заглушала ее стопочкой коньяку. Таким образом сохраняла нетронутой свою природную нравственность. Прошла пара недель, я измоталась, но в кармане зазвенели две сотни баксов, половина которых, к сожалению, нужна была на еду. Я запланировала взять неделю перерыва, тем более что изначально предполагалась работа неделя через неделю. И только я решила, что, пожалуй, все не так плохо, как случилось ЭТО.

Оглядываясь назад, я вдруг подмечаю, что в тот момент со стороны я была похожа на железобетонного робота, запрограммированного на выживание. Наверное, это мороз так отморозил всю мою душу, потому что, конечно, мне совсем не было безразлично все, что со мной стряслось. Не во всякий день вас бросает единственный и вполне любимый муж. И никогда не возможно оказаться к тому готовой. Мы можем хорохориться, демонстрируя наработанную годами защиту, но… Как-то ко мне подошла моя младшенькая Анютка, озорной ангелочек с похожими на блюдечки глазками и живым нравом. Она серьезно на меня посмотрела, потом погладила по голове малюсенькой ладошкой и сказала:

— Мамуля, хочешь, я буду тебе вместо папы? Я тоже буду просить ужин и давать тебе денежки. — Я разрыдалась. Как же точно она просекла суть наших отношений с мужем! А кто бы на моем месте не рыдал? И к своему стыду, признаюсь: если бы Серый обнаружил в этот момент свое местонахождение, я бы умоляла его вернуться. Мне было одиноко по ночам. Я утыкалась в его подушку и нюхала остаточный аромат мужика, понимая, что оригинал понюхать получится вряд ли. Тоска разбавлялась работой, холод сковывал сердце внутри и нос с конечностями снаружи. Мама начала пилить меня по-новому:

— Олечка, ты стала пить! Как ты можешь, ты же женщина.

— Легко, мама. Я могу пить легко и с удовольствием, — эпатировала я.

— Но не так же много. И потом, почему не вино, почему коньяк?

— А что ты торгуешься? Я за день так намерзнусь, что только коньяк мне и может помочь. Вино — это полумеры.

— А вот если бы ты нас с отцом слушалась, то не оказалась сейчас в таком немыслимом положении, — завершала она. Мотька, по-моему, была похожего мнения, хотя и не лепила его мне в такой прямой форме. Но чуть ли не ежедневно она звонила мне, чтобы рассказать очередную историю из своей психологической практики. По ее мнению, они могли быть мне полезны. Ха-ха! Вот эта, например:

— Короче, пришла баба, лет сорока. Живет с ним уже пятнадцать лет. Вместе выпивают, вместе дерутся, ну и спят. И вот, он ее избил, отобрал ее получку и ушел в неизвестном направлении. Я ей говорю — плюнь ты на него. А она уперлась — верни и все. Ну зачем он ей? Бросила бы пить, приоделась, нашла бы другого. Нестарая же еще. А? Каково? — я молчала, наливая себе свою законную стопку и думала, что понимаю эту бабу. Если бы он только захотел вернуться…

— Я совсем не рада этой возможности меняться. Я хочу, чтобы было как раньше.

— Ты дуреха. У тебя все еще впереди, — заверяла Мотька и была права. Все еще было только впереди. За цветочками неожиданно появились ягодки. ЭТО началось в первых числах февраля. Точнее, я могу назвать даже дату. Второе февраля, среда. Я вернулась с работы, усталая как собака Павлова. В смысле, я бросалась на еду, так как не ела весь день. За окном пурга, дома скучающие и дерущиеся дети, на которых пришлось наорать, чтобы заткнуть. Конечно, моя совесть бордовеет, когда с моих уст слетает громогласное:

— Быстро разбрелись по углам, гадюки. Ты, Шурка, к себе, и если через пять минут не приступишь к… уборке, например, я тебе отшибу все рога.

— Мама, у меня нет рогов! — возмущается та.

— Тогда буду бить прямо по твоей безрогой голове, — несусь я дальше. Анюта с восторгом смотрит, как изничтожают вражескую сестру. Я это вижу и свирепею уже в другую сторону.

— А ты что вылупилась. Марш мыть посуду!

— Я же еще малышечка! Я же твоя бедняжечка! — припоминает мне смышленый ребенок все эпитеты, которыми я награждала ее, оплакивая ее соломенное сиротство.

— Если немедленно не заткнетесь обе, то месяц без мультиков, год без шоколада. Маме надо отдохнуть. — Подвожу я окончательный итог, показывая безусловную власть силы. Но тут из своего логова выползает мамуля.

— Как ты можешь на них так кричать! Если ты упустила мужика, не срывайся на детях. Ах вы мои бедненькие, — бежит она их жалеть, но мои детки — не дурочки и от бабули, даже от доброй, кидаются мыть посуду и убираться. Они явно предпочитают злую меня. И вот в этот момент маман выдала мне письмо.

— Сегодня почтальон принес, прямо на дом. Заставил меня расписаться.

— Ты говоришь об этом так, словно тебе пришлось картошку ведрами таскать. А что за письмо? — я читала обратный адрес: Москва, Аптекарский переулок дом 3, ОАО АКБ «Национальный стандарт».

— От АКБ. Что за такое АКБ — я не знаю. — Пояснила она. Конверт не нес в себе никакой дополнительной информации и ей явно было интересно, что внутри.

— Адресовано мне. Ладно, чего гадать, тащи ножницы. — Велела я. Достала из него официальный бланк. Красивая бумага, отличное качество печати. Настоящее деловое письмо. Лучше бы я не вскрывала.

— Уважаемая Петрова О.Н., просим погасить задолженность по выплате кредита за декабрь и январь, включая штрафные санкции за просрочку платежа, в размере 300 (трехсот) долларов США. Просим впредь не пропускать согласованные сроки ежемесячных платежей. С уважением, администратор ОАО АКБ «Национальный стандарт» Потапова А.Н.

— Это что же за такое? — запричитала мать раньше, чем я успела понять. — Это кому ты там что должна.

— Я не знаю, мама, я ничего не платила. А тут написано про просрочку! Как можно просрочить то чего не было?

— Не иначе это дела твоего муженька. Он же все время темнил. Он же у тебя бандит. — Трепыхалась маменька.

— Прекрати. Сережка просто управлял пиццерией. Это мелкий бизнес, ничего особенного.

— Да? А что это? — тыкнула она в письмо.

— А это я узнаю, когда туда позвоню. — Уверенно сказала я, но у самой, что называется, тряслись поджилки. Неужели мне, как Скарлет О, Хара, надо будет отдаться кому-нибудь, чтобы выплатить долг. Моего горе-заработка еле хватает на еду. И вообще, я только-только стала брошенной, я не привыкла еще даже ходить на работу. Я не готова к каким-то новым треволнениям. Завтра найду эту АКБ и разнесу их там в пух и прах.

Сказать, что я и все мои родичи были в шоке — это сильно погрешить против истины. Шок — это всего лишь состояние, из которого можно вывести человека, дав ему звонкую пощечину. Но даже если бы мне и маменьке набили бы морды, наставив синяков на каждом глазу, свернув носы, а потом еще отходили бы батогами — и это не вывело бы нас из того состояния души, в котором мы пребывали.

— Подлец твой Серега. — Это было банально. Но Мотька как правило всегда была банальна.

— Этот сраный лимитчик недостоин, чтобы в него даже бомж плюнул. Мариупольский ублюдок. — Тоже так себе, если не брать в расчет, что слова «сраный» и «ублюдок», в ее устах — уже событие.

— Я жалею, что родилась. Лучше бы ты сделала аборт, — а этот хит вечера выдала я маме. Выдала и напилась в дым, вспоминая такого великолепного, но такого презрительно-недоступного банковского сердцееда. Интересно, он там был самый главный? Если нет, то как же должен выглядеть Самый?

Наутро стало ясно, что даже если я все три месяца проведу в тяжелейшем запое — мне это не поможет. Надо было делать выбор. Либо спиться уже окончательно, бросить семью и собирать по подворотням бутылки дрожащими руками всю оставшуюся жизнь. Определенный резон в этом был. По крайней мере, проблемы с банком с моей повестки тогда снимались. Но дочки! Либо искать бабки. Не имея сил решить дилемму, я ушла из дому погулять, проветрить похмельные мозги. Я гуляла весь день и, наверное, прогуляла бы и всю ночь, если бы любезный сотрудник милиции не предложил мне скоротать время в обезьяннике их отделения. И его можно было понять: бледная, расхлистанная, с всклокоченными волосами, торчащими из-под ошибочно напяленной мною старой маманиной шапки. В глазах безумие, на губах оскал. В кармане ни копейки, и, вдобавок ко всему, по лицу все время текут слезы. Это потому, что как только я вспоминала, что скоро меня попрут из родного дома, что муж меня бросил, что есть и одеваться нам не на что — как «Бац», слезы новыми потоками лились из глаз. Иногда я садилась на лавочки и ревела в голос. Ко мне подлетали прохожие, спрашивали — не плохо ли мне? Как будто по моему виду можно было подумать, что мне хорошо. В общем, я огрызалась и они уходили. Я вставала, и шла дальше, чтобы согреться. Я ходила и ходила, пока окончательно не запуталась в темноте незнакомых районов. Там-то меня и сцапал патрульный. Ночь, проведенная в обезьяннике, меня окончательно отвратила от варианта «спиться». Похабная матершина ментов, адресованная то мне, то соседям по временному приюту. Вонь такая, что выворачивает наизнанку и тянет блевать. Между прочим, многие и не сдержали порыва. Это я вам точно говорю. Следов плохой работы желудка было полный обезьянник. В общем, наутро приехала мама и подтвердила, что я Ольга Петрова, а не Чикатило и меня отпустили. Вот тут-то я и поняла, что буду любой ценой искать деньги. Где и как — непонятно, но уж конечно, не у кавказца Вано. Я оттерла следы моей прогулочки, отоспалась и поехала к Мотьке.

— Привет, что-то срочное? — спросила она, будто не понимала, зачем я. Видит бог, я не хотела это произносить, но пришлось.

— Скажи, Мотька, ты одолжишь мне денег?

— Сколько? — тупила она.

— Сколько сможешь. Все пятьдесят ты ведь не сможешь?

— Дурацкий вопрос. Понимаешь, Олечка. Я тебя очень люблю и все такое, но это! Одно дело, помочь тебе продержаться, чтобы ты с голоду не подохла. А совсем другое, выкупать из заклада твою квартиру. Я этого не потяну.

— Я, собственно, и не сомневалась. Но спросить я должна была.

— Я понимаю. — После этой эпохальной «встречи на Эльбе» я получила еще около десяти отказов. Потом я заметила, что на мои звонки не отвечают мобильники знакомых, причем на звонки из автомата они отвечали прекрасно. И, наконец, большинство моих знакомых сообщило мне, что собирается в командировку.

— Я уезжаю, сейчас ничего не могу сказать. Позвони через два месяца. — Я усмехалась. Моя проблема не исчезнет и через два месяца.

Общий итог дружеских чувств, обращенных ко мне, в денежном эквиваленте выглядел так: четыреста долларов плюс пара обещаний. Плюс один, но очень дельный совет, который дал мне знакомый Паша Васьков, художник-неудачник, промышляющий продажей пародий на Ренуара на Арбате. Денег он мне не дал, прямо объяснив, что они ему нужны и самому. Зато напоследок изрек:

— Олька, твоя проблема решается как минимум наполовину. Я бы оценил твою хату как немерянно дорогую. Центр, Китай-Город, Покровка, трешка, потолки три метра, выглядит подходяще для обедневших дворян! Сдай ее. Она должна потянуть на большие деньги.

— А как ее сдать? — я была готова расцеловать его за такой правильный совет. Это вам не четыреста долларов.

— Обратись в агентство. Сейчас в Москве самое большое и раскрученное агентство — «Инкорс». Куча филиалов по всему городу. Я точно помню об одном недалеко от вас. Если поедешь по бульвару в сторону Рождественки, то доедешь за пять минут. Прямо рядом с Моспочтамтом. — Вот это да! Если только он не врет и наша квартира в цене, можно решить половину проблемы. Я помчалась в этот «Инкорс».

Итак, мы переезжали. Трудно понять и правильно оценить все те эпитеты, которыми меня наградила маман, когда поняла, как и чем мы будем гасить долги моего мужа-лимитчика.

— Где была твоя голова, когда ты выходила замуж за этого мерзавца? — на этот вопрос ответ был очевиден. Там же, где и сейчас — на плечах. Но она видеть этого не желала

— Где была голова твоего отца, когда он отписал эту квартиру тебе! — по-моему, она как-раз была на самом правильном месте. С другой стороны, если бы папулино завещание одаряло квартирой маменьку, мы бы сейчас уж никак не оказались в таком жутком положении. Она бы по определению не дала бы взять ни копейки моему муженьку.

— Как я буду учиться в какой-то задрипанной школе в Медведково? Сними квартиру здесь. Рядом! — это Шурочка отреагировала на происходящее.

— Тогда нашей прибыли не хватит и на то, чтобы покрывать половину долга, детка.

— У меня здесь друзья. Я не поеду.

— Слава Богу, к подобным вопросам ты не можешь иметь отношения. Право голоса относительно обстоятельств нашей жизни есть только у меня и еще, может быть, у мамы.

— Я тебя ненавижу.

— Спасибо, детка. Надеюсь, что все же ко мне ты относишься чуть лучше, чем к отцу, который вынуждает нас на целых пять лет покинуть родные стены. — Это был, безусловно, удар ниже пояса. Шурка замолчала и проплакала весь вечер. Зато и возражений против переезда больше не высказывала.

Весь следующий месяц я провела словно бы в полубреду. Восемь часов февральско-мартовского мороза, приводящие меня в состояние угасания мозговой деятельности и атрофии нервных импульсов. Даже пошлые и однообразные словесные приставания Вано не раздражали меня. Скорее они были мелкой деталью фона. Дальше магазины, где я старалась не потратить все, что получала (а получала я не так много, как в начале. Отказав Вано в интимном взаимопонимании, я лишила себя всех премий и безголовых цветочков, так что уползала я строго с тремястами рублями) и галопом неслась домой. Там с болью и содроганием показывала квартиру гражданам или иностранной, или бандитской национальной направленности. Наконец после целого месяца утомительных и противных показов, один пожилой америкос, с трудом выуживая слова из разговорника, прошелестел:

— О-кей, я подходить этот аппартмент. Я дать ваш прайс. Йес?

— Йес! — завопила я и побежала поить валокордином мою мамулю. Мне прямо не верилось, что вот этот дядечка будет жить в моем доме и ежемесячно за эту радость отваливать мне заветный штукарь.

Нам дали неделю. Прямо при просмотре роскошная девушка из «Инкорса» сунула мне под нос бумаги, тыкая в них наманикюренным пальчиком.

— Это — ваш ежемесячный доход. Одна тысяча долларов ежемесячно. Сумма фиксируется на весь период. Это вам понятно? — обращалась она ко мне, словно я скудоумная.

— Ага, — шмыгала я еще красным от мороза носом. — А какой период?

— Год. Если всех все будет устраивать, продлите его сами простым дополнительным соглашением. Понятно?

— Ага, — что такое простое дополнительное соглашение, я представляла смутно, а уж тем более, как мы сами его продлим с не говорящим по-русски Джонсом, я не понимала. Я не понимала даже, Джонс — фамилия это или имя?

— Вы должны через неделю передать квартиру мистеру Джонсу вместе с пустой мебелью, исключая тот список, что мы с вами согласовывали. Он приколот к договору. Понятно? — говорила она все более ласково и медленно.

— Ага, — снова пробубнила я. Про список я помню. В нем то, что мы могли увести с собой. Нам удалось отбить один маленький телевизор, два огромных дорогущих ковра (а перебьется по моим персидским коврам шаркать!) и бытовую технику. Кроме плиты и стиральной машины. Что было ужасно, потому что стирать руками я разучилась еще тогда, когда и уметь-то не должна была по малолетству.

— Прямо сейчас мистер Джонс передает Вам одну тысячу долларов под расписку, а вы ее отдаете мне пятьсот под приходно-кассовый ордер в качестве оплаты вашей новой квартиры. Ага?

— Понятно, — сказала я, и через неделю мы оказались в обшарпанной двушке на Студеном проезде в Медведково. Здесь плохо было все, кроме того, что до Матильдиной улицы Грекова было всего пять минут ходу. И до моей горе-работы тоже было близко, всего минут десять пешком. Но больше нас здесь не радовало ничего.

— Мам, тут тараканы, я их боюсь — первое правдивое слово произнесла Анютка, которая сидела на чужом, видавшем виды диване в «большой» комнате и прижимала к себе своего любимого плюшевого медведя.

— Тараканы — фигня. Тут в серванте целая гора презервативов. О, с клубничным запахом. Ой, нет, со вкусом, — веселилась Шурик.

— Какая гадость! Откуда это могло здесь появиться? — сморщилась маменька.

— Дремучая ты, бабуль. Такие хаты обычно для проституток снимают. А для них презики — это как орудие производства!

— Замолчите немедленно, — не выдержала я. — Нам здесь придется очень долго жить, так что первое, что мы сделаем, это проведем генеральную уборку этого сарая.

— Тогда нам нужно купить много «Комбата» от тараканов, «Фейри!» и чего-нибудь дезинфицирующего, — разумно перечислила Шурка.

— Нет! Экономия во всем — вот наш девиз. Мне к тем пятистам баксам, что получаются с квартиры, надо прибавить еще триста десять неведомо откуда берущихся других. И еще на что-то жить. Так что единственное, на что я согласна — хлорка отечественного производства, там более, она ОЧЕНЬ эффективна. И хозяйственное мыло.

— Ну да. От отечественной хлорки дохнет все. Включая нас.

— Мы — нормальные российские мутанты, выдержим все. Шурик, я тут видела недалеко хозяйственный магазин. Марш в него.

В общем, через неделю житья выяснилось, что бачок в туалете не работает, на кухне течет кран, а душевой шланг — чистой воды бутафория. Да, и на стенах ванной комнаты какая-то то ли плесень, то ли грибок. Из паркета выпадают части и, видимо, уже давно, так как в прихожей из-за этого сформировалась целая яма. Такой небольшой провал до самой стяжки. Апофеозом этого грязевого потока новостей стало сообщение соседей о том, что эта квартира в прошлом году горела.

— Да… Не так, чтоб сильно горела…До нас не достала, слава Богу, хотя мы и примыкаем. Но вот балкон сгорел весь. Да…

— Какой кошмар! — ужаснулась я.

— В горелых квартирах навсегда остается плохая аура. Я не могу здесь жить, — откуда маман откопала паранормальное слова «аура» — мне неизвестно.

— Будешь. Второго переезда в ближайший год я не переживу. И больше ни слова! — я была непреклонна. Мама посмотрела на меня внимательно и передумала падать с сердечным приступом.

— Да… А еще, помню, выгорела вся проводка и окна. Проводку-то заменили, а вот на нормальные окна денег то у Кондратьевны не было. Она-то с пятиэтажки подрала, какие были и сюды поставила. Да… — продолжал откровенничать сосед.

— Как это — подрала. А жильцы что, так прям и отдали?

— А жильцов у нас тогда уже выселили. Вона видишь, дом новенький. Его на месте тех пятиэтжек недавно построили. В общем, с них Кондратьевна окна-то и содрала. И ничего, стоять до сих пор. Уже почитай два года! — поразился он. А я наконец поняла, почему это окна со стороны балкона так странно досками оббиты по периметру. И почему в квартире такие жуткие сквозняки. Ах блин, ну и Кондратьевна. Ведь ни слова не сказала, гадюка, когда годовой контракт подписывала. В общем, попали мы конкретно. Пришлось вызывать подмогу и переконопачивать окна заново. Хоть и конец зимы, а до весенней оттепели мы могли и не дотянуть.

И, наконец, после умопомрачительного месяца проживания в нашей хатке настал день, когда я снова отправилась к Джонсу за деньгами. Джонс был мил и любезен, пустил в квартиру, вернее, только в прихожую, сунул конверт и готовую расписку. Я пересчитала зеленые купюры, чиркнула подпись и оказалась на лестнице. Обалдело я смотрела на захлопнувшуюся дверь собственной квартиры. Вдруг мне стало тяжело дышать. Я села на ступеньки и заревела, утираясь шарфом.

— Ну неужели я должна буду жить в той халупе целых пять лет! Я не смогу. — Господи, как хотелось, чтобы сейчас как в детстве из лифта вышел папа, подошел ко мне, взволнованно погладил бы меня по голове и сказал:

— Ну что же ты, детка, расстраиваешься? Я все решу, тебя завтра же поселят обратно. Пойди, купи себе пирожное.

Эх, мечты, мечты. Папа уже много лет как покоится в колумбарии Ваганьковского кладбища, престижном месте последнего упокоения. И мне пришлось утереться и отправиться восвояси, то есть на Студеный проезд, где меня уже ожидала Кондратьевна. Мы с нею немного полаялись из-за всех деталей жилищного суррогата, который мы превратили в дом за свой многострадальный счет. Она степень своей вины осознавать отказалась, но согласилась на компромисс. Пятьдесят долларов из пятисот остались в моем кармане в качестве разовой компенсации за потрясение, остальные четыреста пятьдесят перекочевали в ее карман навсегда и мы мирно распрощались до следующего месяца. Приближалось первое мая — конец моей вожделенной банковской отсрочки. И я решила не ждать и поехать оплатить задолженность прямо на следующий день, пока у меня не украли деньги или пока я их не пропила. Чего ждать-то когда на дворе пятнадцатое апреля. Все равно ведь не отвертишься.

— Конечно, не очень-то порядочно было так вот просто на ровном месте бросить Вано на произвол судьбы. Бегом залетая в метро, я так и видела, как Вано разбирает и раскладывает цветочки, любовно поливая их водой с блеском. Вообще, все эти бойцы рыночного фронта, не так плохи, как нам — высокомерным столичным жителям — кажется. Во всяком случае, нам бы не помешала некоторая доля их работоспособности и умения тщательно отрабатывать каждую мелочь. Да и способность ценить каждый рубль у них в крови. Но вот их эротическое недержание вне комментариев. Нормальной бабе с ними рядом и полминуты не устоять. Именно из-за воспоминаний о нашей сексуальной борьбе, так измотавшей меня, я и не пошла к Вано попрощаться. Не сказала, что увольняюсь, предоставив ему сначала понять, что я опоздала, потом — что не пришла вообще. А где-то дня через три-четыре выяснить, что я, по-видимому, уволилась. Гадко, конечно, а что делать? Немыслимо было вытерпеть все его сальные уговоры остаться, с объятиями моей довольно обширной талии, слюнявые обещания большой зарплаты, после которых надо полчаса отмываться в рыночном туалете. Я ехала на Тургеневскую красивая, одетая в тщательно отглаженные брючки и блузку, накрашенная и причесанная. Так уж устроена жизнь. Я в пуховике и коричневом бабушкином платке — это для Вано и его рынка. Я в костюмчике и красивом весеннем пальто — для «Инкорса» или, если бы было возможно, для Руслана. Но для этого сначала придется укокошить его кукольную длинноножку.

— Следующая остановка — «Тургеневская», переход на станцию «Чистые пруды», — прогнусавила автоматическая женщина. Я дернулась. В полдевятого утра в московском метро не так-то просто пролезть к выходу, особенно, если двери уже «Закрываются».

— Женщина, что ж ты так толкаешься? Заранее надо готовиться?

— Заранее я готовлюсь только на свидание. Пропусти, будь человеком, — я выдавилась из толпы и поползла среди общей толпы к эскалатору. Что же останется от моей прически после такой зарядки?

Офис «Инкорса» спал. То есть, совершенно не подавал признаков жизни. Двери были плотно закрыты, говорилка на стене молчала. Я растерялась. Да, я пришла раньше на полчаса, и что? Мне мерзнуть тут под дверь, пока не придет какая-нибудь заспанная уборщица?

— Что вы хотели? — просипел вдруг домофон.

— Ничего, — от неожиданности отрапортовала я.

— А чего звонишь?

— А мне Быстрицкую.

— Кого?

— Может, вы меня сначала впустите.

— Мы еще не работаем. — Какой гад. Просто издевается над женщиной.

— А мне холодно. Я приехала на собеседование и обязательно расскажу, как вы обращаетесь с новыми сотрудниками!

— Заходите, — смилостивился он. Дверь запикала и я проникла внутрь. Однако мне пришлось еще долго подпирать стены в узком коридоре, по нелепости выполняющим роль приемной. Мы выяснили отношения с охранником, он оставил меня и ушел, пообещав вызвать из приемной сразу, как только в офис придет Быстрицкая. Но в девять Быстрицкая не пришла. В девять «Инкорс» был также тих спокоен, как и в восемь. Где-то в недрах помещения спал охранник. И все. Только к половине десятого пришлепала секретарша. Она нахмурилась, увидев меня.

— А вы что здесь делаете, женщина? У нас прием с десяти.

— Мне Быстрицкая сказала, что вы работаете с девяти. Мне на собеседование.

— С девяти у нас работает только дежурный отдел. Сегодня это Сокол. А Быстрицкая приходит обычно к одиннадцати. Что, кстати, нарушение той самой трудовой дисциплины, которой она всем плешь проела.

— А вы на нее донесите руководству, — ляпнула я. Да уж, язык мой, враг мой. Мозг подключается к процессу уже потом. Девушка нахмурилась и посмотрела на меня с подозрением.

— Я не стукачка. И это просто болтовня, — она стала избегать меня взглядом. Похоже, она испугалась, что это я побегу докладывать о ее словах руководству. Ну я прям молодец. Начала налаживать отношения в новом коллективе.

В тоске и изоляции я просидела до двенадцати часов. Как-то не очень спешила на работу эта Быстрицкая. Когда она меня наконец вызвала к себе, я уже была на сильном взводе.

— В отдел кадров кто?

— Я! Уже три часа как я.

— Извините, у меня было производственное совещание. — Лениво отмазалась от меня неравномерно полная женщина лет сорока с радикально молодежной гривой бордового цвета. Интересно, сколько хны и басмы она погубила, чтобы заполучить подобный колор.

— Ничего-ничего, — приторно просюсюкала я.

— Вы у нас хотите баллотироваться на стажера во вторичку?

— Я не очень понимаю, что значит — вторичка, — по правде говоря, слово баллотироваться сюда я бы тоже не применяла. Но на вкус и цвет…

— Это отдел вторичного жилья. — Можно подумать, что так понятнее.

— ?!

— Отдел, работающий… Короче, не с новостройками. Размены, купли-продажи, расселения. И все такое прочее.

— Спасибо. Звучит заманчиво.

— Да уж. — Мы пришли в ее кабинет, больше похожий на телефонную будку из-за своих габаритов.

— Присаживайтесь, — сказала она. Я попыталась присесть, что далось мне с трудом, поскольку я была задумана Создателем явно для других помещений.

— Представьтесь, пожалуйста, — поджала губки и вошла в официальную роль она.

— Ольга Николаевна.

— Фамилия?

— Петрова.

— Очень приятно, — сказала она так, что было понятно, что знакомство со мной ей совсем не приятно. И даже наоборот.

— Эльвира, простите, не знаю вашего отчества, позвольте спросить, что именно нужно, чтобы стать маклером-стажером?

— Меня можно называть просто Эльвира. — Ну конечно, ведь при такой прическе она считает себя примерно двадцатилетней. Зачем в таком возрасте отчества?

— Окей, — в конце концов, мне без разницы. Эльвира так Эльвира. Да хоть Глюкоза, только бы проблем мне не создавала в дальнейшем. На всякий случай я по-доброму улыбнулась и посмотрела на нее одним из своих фирменных пронизывающих взглядов. Она прониклась и уткнулась в свои бумажки. Сколько волосы не крась, таких серых и глубоких глаз как мои не купить нигде. И мой вес, хоть и стремится к восьмидесяти, но плавно распределен по ста семидесяти пяти сантиметрам роста. Поэтому делает меня женственной и вполне стройной женщиной с круглой симпатичной попой, высокой грудью, но с талией и почти плоским животом. А уж длинные ровные ноги, округлые бедра… В общем, ей с ее висящим животом давно и безнадежно беременной женщины, с ее толстыми руками и висящими грудями, с ее жалкими попытками компенсировать рост и возраст огненной гривой — было очень далеко до меня.

— Вы будете стажером при опытном маклере. В ваши обязанности будет входить исполнение его поручений, помощь в его сделках и все, что он еще скажет. Он будет вас учить и объяснять, зачем вы делаете то или другое. — Она явно скучала.

— А кто мне будет платить? И сколько?

— Он и будет. То есть, конечно, платить вам станет агентство, но из его договоров.

— Ага. Понятно! — но на самом деле мне мало что было понятно. А где собеседование, где проверка моего соответствия высокому статусу менеджера? Если я правильно поняла, для того, чтобы получить это место, мне хватило моего общегражданского паспорта. В таком случае, в чем наколка, как говорят в народе?

— А вы что, на эти места всех подряд берете?

— Почему? — потеряв всю свою официальность, оторопела она.

— Ну как. Вы у меня ничего не спросили кроме паспорта. Странно как-то.

— А, это? Ну в общем-то вы правы. Места стажеров всегда свободны. Работа это тяжелая, из десяти-пятнадцати стажеров в маклерские группы переводят одного. А там из десяти переведенных реально с клиентами общий язык находит один. А ведь этому не научишь. Ну, документы и прочее вам ваш куратор в голову вложит, если вы будете любознательны. Оценка и подбор — это все по базам. А вот будут с вами работать люди или нет — это от Бога.

— Поэтому вы берете всех подряд? — разочарованно протянула я.

— Как бы да. Нужно только российское гражданство, чтобы не иметь проблем с КЗОТом. А в остальном все зависит от вас. Ваш куратор — Александр Лукин.

— Он хороший маклер? — поинтересовалась я.

— Очень. По-крайней мере, показатели отличные, план всегда перевыполняет. Можете подождать его в отделе. Я вас провожу. И еще, попозже сделайте копию паспорта для меня. Через несколько дней я подготовлю договор с вами.

В отделе, несколько более просторном помещении, нежели будка Эльвиры, стояла тишина. За компьютером, стоящим в углу, сидела одетая в трикотажный костюм девушка с пышным конским хвостом волос. На мое появление она не прореагировала никак, а больше в отделе никого не было. Лукина тоже не было, очевидно, в этой фирме никто не напрягался насчет трудовой дисциплины. Время-то уже было под час дня. А может они просто сразу пошли все обедать? А что, хорошая привычка. Выспался, неторопливо собрался, оделся, спокойно доехал, дошел до конторы, заглядывая по пути в магазинчики. Пришел и сразу в столовую. Если хорошо посидеть, можно досидеть до вечера. Только как-то все это не вяжется со сдельной оплатой в процентах, которая здесь у всех, как мне объяснили.

— Добрый день! — решила я таки наладить контакт в коллективе и обратилась к изваянию у компьютера.

— Угу, — последовала какая-то нулевая реакция.

— Я новичок, стажер к Лукину. Меня зовут Ольга.

— …..

— А вас?

— ….. Света.

— Я вас отвлекаю? Извините.

— Ничего. Просто дождитесь Лукина и отвлекайте его. А у меня много дел, — пробубнила она. Я заткнулась. Доброжелательностью тут и не пахнет. Интересно, у них все такие? Ладно, переживет девушка Света, если я ее еще разок дерну.

— Милая девушка, извините, что отрываю вас от немеряно важных дел, но, поскольку обратиться тут больше не к кому, придется к вам. Придется, и поверьте, для меня это также неприятно, как и для вас! — Вот черт, что это я несу? Ну конечно, она вытаращилась, как будто увидела привидение.

— Видите ли, я никогда в жизни не видела Александра Лукина, поэтому не смогу его сама опознать. И чтобы мне не просидеть здесь впустую до завтра, не могли бы вы мне помочь его узнать? Если вас, конечно, не затруднит. Но если затруднит, только скажите, и я пойду доставать кого-нибудь другого. Найду в коридоре. Или здесь только избранные знают господина Лукина в лицо? — Да… Остапа несло. Девушка покраснела. Кажется сейчас, Киса, нас будут бить по лицу.

— Извините. Я не хотела вас задеть. Просто стажеров у Лукина перебывало много. И всегда, когда его нет, они достают меня.

— Понимаю вас. — Надо же, не дерется. Интересно, какая именно часть моего грубиянского монолога ее так проняла, что она вдруг заговорила по-человечески.

— Он придет после двух. Он высокий и полноватый.

— Как я? — не удержалась и опять съязвила я. Девушка Света хихикнула.

— Он похож на Олега Табакова.

— Так талантлив?

— Нет, просто такой же рыхлый и круглый. Но гораздо противнее.

— А мне сказали, он прекрасный маклер.

— Ха! Ну, я не хочу сплетничать. Показатели у него хорошие, только это не главное.

— Почему?

— В чем главная задача маклера?

— Не знаю. Я же новенькая.

— А вы вообще что-нибудь про эту работу знаете? Зачем вы сюда пришли?

— Чтобы не работать на рынке, — честно ответила я.

— Вы работали на рынке? — с недоверием осмотрела меня с ног до головы Светик.

— Да, но только из-за крайне тяжелых жизненных обстоятельств. Вовсе не по велению сердца.

— Понятно. Да, крайние обстоятельства бывают у всех. Что, муж бросил? — о господи, на мне что, это написано? Кошмар!

— Как вы догадались? Это что, так заметно?

— Просто только эти двуногие козлы без сердца могут подставить приличную женщину так, что она пойдет работать на рынок. — Света явно знала, о чем говорит. Я вдруг прониклась к ней каким-то теплым чувством.

— Скажите, чем так плох Лукин?

— Ой, Оля. Вот как раз и он. Знакомьтесь. Это ваш куратор. Саша, это Ольга, твой новый стажер.

— Очень приятно, — кивнул в мою сторону действительно очень рыхлый, щекастый и круглозадый молодой человек в явно дорогом костюме. Кивнул и тут же выкинул меня из головы. Около десяти минут он оживленно обсуждал с кем-то в мобильной трубке какую-то квартиру. Потом сел за компьютер и застыл, щелкая кнопками. Я подошла к нему.

— Простите, я ваш новый стажер.

— Да-да, очень мило. Это очень кстати.

— Мне сказали, что вы будете меня учить.

— Но не сегодня. У меня очень много дел. А вы можете пока сделать доверенность. Завтра вы отправитесь в ЖЕК.

— Я? — вот это круто. С места в карьер. — А что я там буду делать?

— Как что? Справки брать? — он обернулся и изучил меня как насекомое.

— Какие?

— Господи, вы что, вообще не понимаете ничего.

— Ни-че-го-шень-ки. — Подтвердила я.

— Ладно. Все не так плохо. В ЖЭКе вы возьмете те справки, которые я вам напишу. Главное там — отстоять очередь. Вы справитесь. Сейчас с паспортом идите в пятый кабинет, там сидит нотариус. Пусть он сделает вам доверенность. Вот адрес и данные.

— ???

— Идите! — он начал раздражаться. Я пошла, лишь бы он отстал. Потыркалась по кабинетам и нашла нотариуса. Я лично была уверена, что нотариус — персона очень важная и недоступная. А тут вокруг щуплого дяденьки моих лет крутились маклеры и секретарши, все чего-то у него спрашивали, спорили с ним. А он только потирал лоб и пытался их всех перекричать.

— Вам чего? — наткнулся он на меня взглядом.

— Мне доверенность.

— Давайте.

— Чего?

— В какой смысле?

— Чего давать?

— О боже! Давайте паспорт. Не видите — у меня сделка идет. — Я сунула ему паспорт и листок с чьими-то неведомыми адресами и фамилиями и откланялась. Так вот как выглядит сделка! Больше похоже на дурдом. Пойду подостаю Лукина, может еще чего интересного узнаю.

Чтобы работать в Инкорсе, еще весной мне пришлось продать кольцо, подаренное папочкой на свадьбу. Кольцо было большим, увесистым, с красивым переливчатым бриллиантом. Конечно, было бы правильнее, если бы подобный знак внимания, больше похожий на помолвку, мне оказал мой украинский любимый. Но у него к моменту свадьбы не было ничего, кроме маниакальной эротической привязанности к моей косе и больших амбиций. Тогда папа решил порадовать дочку. Отдавая кольцо оценщику, я плакала, размазывая тушь по щекам. Но выбора не было, только оно — кольцо — могло помочь мне продержаться. И только оно одно-единственное из нашего скарба стоило по-настоящему дорого. Так что я решила — если для меня утратила всякий смысл та свадьба, то и подарок на нее мне больше не нужен. Деньги пригодятся больше. И вот, к октябрю я наконец получила возможность выплачивать кредит и жить в относительной сытости на собственные заработки. Лукин, которого тоже не обошли вниманием в эту осень, стал начальником нашего дикого и недружелюбного отдела вместо вялой и вечно болеющей Станиславы Прохоровой, с которой я пересеклась за все лето и весну всего раз пять. Итак, Саша Лукин занял руководящий пост, но так и не утратил привычки все мало-мальски трудоемкое переваливать на мои плечи. Обзвоны, отчеты, докладные записки, сводки по отделу. Поругаться с секретарем, принять клиентов. Собрать справки, съездить в БТИ. От этого всего мне перепадало долларов двести-триста в месяц. Но к ним прибавились надежда на мои собственные договора. С начала осени, практически с первого сентября, я имела честь два раза в неделю в обществе угрюмых коллег по отделу, не очень жалующих меня за дружбу с начальством, сидеть напротив рекламного телефона и тупо ждать, когда раздастся звонок. Тогда я, вкладывая в интонации всю нежность и открытость, на которую только была способна, мурлыкала:

— Агентство Инкорс, менеджер Ольга Петрова. Чем могу помочь?

— Ольга, могу я узнать, как продать квартиру? — Да, это был самый редкий и самый приятный для меня вопрос. За все мои дежурства в сентябре, я этот вопрос услышала два раза. Оба раза я заключила договор на продажу. Клиенты действительно велись на мои по-матерински заботливые нотки.

— Олечка, спасибо за подробную консультацию.

— Ну что вы, это же моя работа. Я очень надеюсь увидеть Вас в числе наших клиентов.

— Мы подумаем и перезвоним, — э, нет. Шалишь. Когда клиент говорит, что перезвонит, можешь не сомневаться. Никогда.

— Давайте договоримся так. Помнить о нашем разговоре и держать вас в курсе происходящего — это моя работа. Вы подумайте и все. А я сама вам перезвоню в то время, которое вы мне укажете. — Вот такая я заботливая, думали они. Вот теперь вы от меня не уйдете, думала я. И они не уходили. Они привыкали ко мне, к моим звонкам, так резко отличавшимся от стандартного ленивого лая большинства других маклеров.

— Продажа стоит две тысячи долларов. Подъезжайте с паспортом и документами.

— А можно с копиями?

— НЕТ! И со всеми собственниками. А то потом выяснится, что они не согласны, я за вами замучаюсь бегать. — Когда я услышала подобную консультацию из уст моего сокамерника, вернее, коллеги Костика Афанасьева, мне чуть плохо не стало. Но Костик стабильно выполнял план и плевал на то, что клиентам нравится, а что нет. Мне же до плана было далеко и я клиентов любила почти искренне, почти как родственников. Когда за месяц я подписала два договора на продажу и три на обмен, секретарь света сказала мне:

— Если у тебя так пойдет, ты будешь скоро по дому в платиновых тапках ходить.

— Что-то даже Лукин в платине не купается.

— А Мерседес? А костюмы?

— У меня кредит и дети, которые периодически орут: Хочу ролики, хочу барбичку, купи новый мультик. И в магазинах прилипают к прилавкам с колбасой и мясом. А у меня денег только на пельмени. Уже полгода — пельмени. Так что у меня до Мерседеса дело нескоро дойдет.

— Да уж, вот так и рожай. Но договора у тебя пойдут, это видно.

— Да уж. Лишь бы были нормальные звонки. — Действительно, последнюю неделю я стойко отвечала на въедливые вопросы разнокалиберных старушек. Продавать или менять они ничего не собирались, но очень быстро усвоили, что в агентствах дают бесплатные консультации. Я, правда, не знаю, с чего они решили, что эти консультации будут профессиональными, ведь всякий знает, где лежит бесплатный сыр. Однако весьма часто бабули портили мне день подобными вопросами:

— А какая точно оплата электричества в домах с газовой колонкой, — я судорожно рылась в Интернете и выдавала ответ. Но бабули тут же усложняли условия задачи:

— А если я инвалид труда и одинокий пенсионер? — тут я отпадала и несла чушь про то, что эту информацию выдает служба 09. Врать нехорошо, а что делать?

— А как льготу оформлять? Какие документы нужны? Куды идтить? — наступала бабка, и я безнадежно проигрывала этот бой. Еще хуже бывало, если из трубки раздавался тихий вкрадчивый голос, предлагавший мне выкупить военный сертификат. Когда мне предложили это впервые, я полностью показала всю степень моей непрофессиональности.

— А что это такое? Лотерея? — мужчина тут же отключился. Однажды какая-то ушлая бабенка из вредности доставала меня вопросами:

— Назовите порог необлагаемого налогом имущества?

— Миллион, — говорила я подслушанную от других цифру. Но мадам не останавливалась.

— На всех или на одного?

— На одного, — отвечала я, холодея. Я ни на каплю не была уверена в правильности моего ответа. Но лицо фирмы надо сохранять любой ценой, а бить будут потом.

— А что написано про это в новом законопроекте? Он лежит в думе!

— Не знаю, — признавалась я.

— Что же вы за эксперт. Вы должны владеть всеми законопроектами вплоть до первого чтения. — Тоном победителя спартакиады подводила она итог. — Обращусь в Миель, там все знают.

— Успехов, — отвечала я. С такой, как ты, я и сама не хочу работать. Я выбрасывала ее из головы после того, как на всякий случай выясняла все про нашу кривую и необъяснимую систему налогообложения сделок с недвижимостью. От моих вопросов пухла голова штатного юриста и он начинал обходить коридор, примыкающий к нашему кабинету десятой дорогой. Пускай-пускай. Раз Инкорс платит этому оболтусу с коркой МГУ большой и приятный оклад, стерпит он и меня и мои вопросы. Зато потом я смогу сказать клиентам при случае:

— Что вы, даже приватизация не дает стопроцентной гарантии юридической чистоты квартиры. Только профессиональный маклер определит степень риска точно, — подразумевалось, что этот маклер — я. Людям нравилось. Я чувствовала себя врушкой, но деньги не пахнут. В октябре я продала первую свою личную квартиру. В смысле, квартиру своего личного клиента, и получила одним махом шестьсот баксов. Два месяца платежей. Два месяца для того, чтобы заработать что-то еще.

Лукин меня полюбил. Не знаю как, не знаю когда, но полюбил. Наверное, еще когда я только начала работать на него, а он выступал в качестве Себастьяна Перейры, торговца черным деревом (в смысле, стажерами), началось его большое и светлое чувство. Оно проявлялось поначалу в его полнейшем доверии ко мне. То есть, практически все, что только могло делаться без его участия, он передавал мне. А потом, когда он попривык, то, думается мне, начал очень положительно относиться к моему почтению и уважению его опыта и знаний. Любил он со мной поговорить в свободные часы.

— Ольга, хотите, расскажу, как дурят головы простых клиентов риэлтеры из…..(в каждом случае звучали разные названия)?

— Конечно, Саша, расскажите, — по-пионерски отвечала я, отсматривая столбцы газетных объявлений.

— Да хоть вот, в их отделении на Королева ввели новую услугу.

— Какую?

— Страхование сделки.

— В смысле? Они страхуют?

— Ну типа того. В общем, ты получаешь красивую бумажку с кучей печатей и штампов. Тебе говорят, что твоя квартира юридически не просто чиста, она стерильна!

— Ну и что, все счастливы?

— Даже больше. Они обещают тебе, что в течение десяти лет с даты сделки ты под защитой их сети.

— Круто. То есть, если квартира пропадет, они вернут деньги?

— А вот тут начинается самое интересное. Когда агенты об этой услуге рассказывают, получается примерно так. Тем более что за такую дополнительную гарантию с бумажкой они берут две или три тысячи долларов.

— Некисло.

— Вот именно. А я попросил у тех, кто мне про это рассказал, показать этот пресловутый сертификат.

— И что? Все вранье?

— Не совсем. Но денег никаких они конечно не вернут. И страховкой этот документ никак назвать нельзя.

— Почему? — разговоры подобного рода всегда меня интересовали, так как можно было потом, при случае тоже блеснуть эрудицией. И я развешивала уши, преданно смотрела в глаза Лукина, в его голубенькие глаза на пухлом лице. От этого он распалялся и вещал, вещал, вещал…

— Ну догадайся?

— Нет страховой суммы?

— Не-а.

— А что?

— Да они вообще не имеют права выдавать страховку! Страховать имеют право только страховые компании, а они — агентство! В этом-то и вся наколка! — смеялся, брызгая слюной, он.

— А может, они из своих капиталов платят?

— Ну ты даешь, наивная. Ты не знаешь, как регистрируются все эти ЗАО и ООО? Да там уставной капитал — пять — десять тысяч деревянных у. е. И чем они должны платить, когда все остальное — черный нал?

— А зачем вообще тогда этот сертификат? — не понимала я.

— А он красивый, и там много красивых слов типа «Будем защищать ваши интересы в судебных инстанциях», или «предоставим помощь профессионального юриста». По сути, это единственное, что обещают эти бумажки. Вот теперь посчитай. Комиссия агентства увеличивается на две-три тысячи, а риск наступления последствий не очень велик. Верно?

— Точно. Все-таки, как никак квартиры везде проверяют на чистоту.

— Да, но только везде совершенно одинаково. И тем более, что неизвестно, не развалится то самое ООО или ЗАО к моменту появления претензий.

— Слушай, так наверное, проще эти деньги в случае чего напрямую адвокату заплатить.

— Наверное. А еще лучше, покупать наименее рискованную квартиру. А то захотят купить дешевую хатку с паленым наследством, да еще и по доверенности. Им бы надо было сказать честно — бегите, ребята. Но эти страхерители им говорят — окей, доплатите нам и мы возьмем все риски на себя. И все счастливы.

— Надо же как тебя это задевает. Ты никогда не страдал от избытка сочувствия к клиентам, — поддела его я.

— Не в этом дело. Клиенты — все бараны, в основном. И наша задача — взять все, до чего только сможем дотянуться.

— Тогда эта схема тебе должна понравиться.

— А она мне и нравится. Мне только не нравится, что это делается не у нас. Почему это они должны рубить комиссию на ровном месте? Чем мы хуже?

— Ну ты-то при своем интересе, чего дергаешься?

— Да, я умею отследить свое. Тебя подвезти? — подобное страстное внимание к его историям не оставалось безответным. А с тех пор, как его назначили начальником нашего отдела, он стал периодически подвозить меня домой, так как жил недалеко, около Свиблово, в новеньком доме неизвестной науке планировке. И зеленого цвета, к тому же. Правда, подвозы до дому на Мерседесе случались нечасто. Но однажды, каюсь, все кончилось вполне закономерно. Лукин меня полюбил. Не то чтобы страстно, не то, чтобы всей душой, а как-то так, по-простому. Как можно полюбить мать двух малолетних детей с кучей долгов. Безо всяких серьезных намерений, короче. Мы ехали с ним на просмотр квартиры его знакомого, который на период продажи отдал Лукину ключики. Это все от лени. Большая, дорогая квартира в центре города. Дом прямо нависает над метро Белорусская. И как-то по солидному сер и монолитен. Отличной совминовской застройки, предназначенной для руководящих работников выше средней руки. В общем, от избытка чувств Саша Лукин решил оказать мне честь и поручит фактическую реализацию мне. И повез показывать хату. Показать товар лицом. И предприимчиво прихватил с собой бутылочку мартини литрового разлива и немудреную ореховую закусь. Все это я выяснила, когда оказалась с ним один на один в полумраке огромной цековской квартиры, пустой, сияющей идеально ровными крашенными в белый цвет стенами. Прохаживаясь по безликим, ожидающим хозяина бесконечным комнатам, я оценила мягкость ворса ковролина. В окнах переливалась и сияла помесь автомобильной пробки, перемигивающейся огнями стоп-фар и яркой иллюминации Белорусского вокзала. Этаж восьмой, так что вид открывался прекрасный. А рядом нежный и ласковый, бродил Лукин, опутывая меня своими историями. И я не устояла. Еще раз каюсь, но я не отказалась от мартини. А что? Роскошный мужик с машиной и квартирой. Не самые плохие манеры, и потом, у нас так много общих интересов. Подумаешь, не люблю?! А если еще тяпнуть? А если тяпнуть прямо сидя на этом вот роскошном подоконнике. И вот так, мало помалу, я оказалась на ковролине. Оказалось, что для голого и елозящего туда — сюда тела он вовсе не такой мягкий.

— Детка, ты так хороша! Какие бедра!

— Ты тоже супер, супер, — на всякий случай поддакивала я. Вдруг пригодится.

— Повернись. О, как хорошо. ООООО!!!!

— АХ, АХ….

— Хочешь еще мартини?

— Давай, — господи, я же не предохраняюсь. Мне что, еще недостает парочки детей? Скорее домой, принимать экстренные дозы гормонов.

— Тебе хорошо?

— Никогда не было лучше. Ты такой…. — какой он, какой? Да обычный, самый что ни на есть. Что же делать?

— Ты какая-то деревянная. Что-нибудь не так?

— Что ты, все хорошо! Просто прекрасно!

— Иди ко мне. Ты такая теплая, — нормальный комплимент. Нет, чтобы сказать, что у меня невероятно тонкая талия. Какие мокрые губы. Нет, спать с начальством не очень приятно. А что поделать. Надо!

— Тебе хорошо?

— ОООО!!!!! — интересно, мама додумается покормить детей? Кажется, я буду поздно.

Весь ноябрь я загружала себя делами, только чтобы не думать, что происходит с моим договором с Ириной.

— Мама, я хочу гулять! — обычно на эту просьбу я отвечала Анютке категорическим отказом.

— Конечно доченька, пойдем. — Я перла дочек, санки, совки и лопатки и с увлечением истерика-параноика играла с ними в куличики, пока они не начинали меня умолять пойти домой.

— Дочка, мне Марья Степановна обещала бесплатно отдать гриб. Он невероятно хорошо растет, а напиток получается просто невероятно полезным. Витамины, очитка организма. Мы будем его пить два раза в день…

— И станем жить вечно… — добавляла я, но без возражений неслась на Пражскую к заядлой любительнице натуральных исцеляющих препаратов Марье Степановне. Я делала все, чтобы оправдать в своих глазах свои еженедельные звонки Ирине.

— Добрый вечер, Ирина.

— А, это вы, Олечка! Ну как наши дела? Что-нибудь изменилось? — господи, скотина Лукин оказался прав, Ирина с таким доверием относилась к тому, что я говорю, что не проверила ни разу

— Нет, Ира, к сожалению, нет желающих. Вчера было два звонка. Но они сразу сказали, что это дорого.

— Может, нам еще опустить цену, — черт, черт, черт. Что мне делать со своей совестью, когда она сама подталкивает меня ее кинуть.

— У нас стоит пятьдесят. Давайте попробуем поставить за сорок восемь.

— Конечно. Делайте как надо, Олечка. Мы подождем.

— Отлично. Если будут просмотры, я перезвоню. — Ага, как же. Перезвоню я, когда у меня покупатели уже копытом бьют и спрашивают, как наши дела.

— Ольга, извините, что мы вас отвлекаем, — вежливо и корректно появлялись они в моих телефонах как минимум раз в неделю.

— Ничего-ничего.

— Как наши дела? Ваши клиенты еще не выбрали себе квартиру? Не подумайте, что мы вас торопим, но ведь вам еще проходить опеку.

— Все будет нормально. Я вам гарантирую, что мы уложимся в сроки. Они уже отсмотрели несколько вариантов. И один нам в принципе понравился. Так что, мы еще немного подумаем и будем решаться, — мурлыкала я. Хрена лысого там они смотрели. Они даже не знают, что за их квартиру принят аванс. Если бы кто-то оказался настолько беспардонным, чтобы побеседовать друг с другом напрямую, я в секунду была бы поймана на лжи. Все равно кто — Ирина или эти многодетные покупатели — интеллигенты. Чего сложного зайти как-нибудь вечерком по адресу квартиры и спросить Ирину, не нужно ли ей помощи, все ли ей нравится в тех квартирах, что она смотрит. Или просто попросить еще раз осмотреть квартиру, которую предстоит вскоре купить. И все, я была бы поймана, а Лукин был бы оплеван. Но и Ирина, и ее покупатели были людьми интеллигентными и общались только через меня, тем более что, как это ни прискорбно, я им обоим нравилась, они считали меня доброй и искренней. Ирина так и говорила:

— Какое счастье, что я попала на вас. С вами, Оля так легко и приятно работать! — знала бы она, как она на самом деле попала. Так прошел ноябрь. В районе двадцать восьмого числа Ирина согласилась продать квартиру за сорок тысяч. Я пришла в ужас и, ничего не говоря Лукину, переиграла ситуацию на цифру сорок пять. Оказалось, что Ирина так сильно хочет переехать, что готова чуть ли вообще обойтись без доплаты. Я не понимала, почему. Это ж такая дурость. В общем, я ей сказала:

— Ира, я поставила клиенту ультиматум. Только сорок пять, ни копейки меньше. Он согласился. А вы согласны?

— Да, конечно. Что бы я без вас делала, Оленька. Спасибо вам огромное. Как хорошо, что они согласились! — она так радовалась, что я готова была расплакаться. Какая же я гадина. Но впереди активно замаячили дивиденды в шесть тысяч баксов и моя совесть практически атрофировалась. Мы начали выбирать квартиру. Начали второго декабря, а закончили пятого. Закончили потому, что Ирина и Оксана, соизволившая поехать на просмотр вместе с матерью, дали согласие на первый же вариант.

— Ира, зачем так спешить? Давайте посмотрим что-нибудь еще! — горячилась я.

— Оля, понимаете, квартира хорошая, просторная. И кухня большая.

— Но там же газовая колонка!

— Так это же хорошо. Не придется летом сидеть без горячей воды.

— Она там старая, чадит. Это очень вредно! — мне хотелось выбрать для них самое лучшее. Я хотела хоть чем-то отплатить за то, что она все еще не поймала меня за руку и даже не пытается это сделать.

— Ничего, мы из доплаты купим новую. Зато там не нужно делать капитального ремонта. Вполне приличное состояние.

— Обоям уже лет десять.

— Но они не ободранные и наклеены хорошо.

— Ладно, раз уж вам так нравится. Но я сначала проверю юридическую чистоту. А то вдруг там кто-то сидит в тюрьме.

— Это конечно. Я в этом вам, Оля, полностью доверяю. — Лучше бы ты поменьше доверяла людям, Ирина. Я, конечно, очень дружелюбна и приятна в общении. Но у меня могут быть свои обстоятельства. Ты об этом должна подозревать. Проверка моя заняла ровно пять минут. В этой Мытищинской двушке уже двадцать лет была прописана одна и та же одинокая женщина. Старая дева, учительница русского языка и литературы. Она же пять лет назад приватизировала эту квартиру на себя. И сама лично, без посредников по доверенности теперь ее продает. Таким образом придираться мне было больше не к чему и я внесла за нее аванс. Счастливы были все. И учительница, которая переезжала к сестре, и покупатели, теперь успокоившиеся насчет подбора квартиры, и сама Ирина. И даже я начала радоваться происходящему. В самом деле, если все будут счастливы, то ничего страшного, если и я стану немного богаче, чем раньше. Мы с Ириной начали готовить документы к сделке. Это было не совсем просто, так как наличествовала Оксана, достигшая зрелости половой, но не достигшая зрелости юридической. Все сделки, в которых участвуют несовершеннолетние, проводится с письменного согласия органов опеки и попечительства. Это такие гадкие органы, которые представлены обычно одной старой (или молодой) грымзой, сидящей в муниципалитете района и треплющей нервы несчастным родителям. Они — эти грымзы — по определению ненавидят всех посетителей, требуют несуразную кучу документов, заявлений. А, получив их, тянут время до последнего, надеясь все-таки сорвать сделку. Зачем им это нужно, непонятно, но делают они это всегда. И единственный способ ускорить ее телодвижения и добиться благосклонности — прозаичен и весьма традиционен для России. Деньги в конвертик, конвертик в коробку конфет. Туда же шампанское, все это в пакетик. Пакетик случайно оставляем на стуле, а на полный возмущения вопрос:

— Что это? Заберите немедленно! — отвечаешь:

— Это вам. За потраченное время. Вы ТААК хорошо работаете, что мы просто не можем сдержать порыв благодарности. Спасибо вам.

— Ну что вы. Это совсем не обязательно.

— Но мы не можем обойти вниманием ТАКОГО великолепного сотрудника муниципалитета. Побольше бы таких как вы! — после этого, и после осмотра содержимого этого ларца с уткой, в утке селезень, в селезне яйцо, в яйце баксов ста пятьдесят — двести, дама величественно вещала:

— Ну раз уж вам так срочно, подходите послезавтра. Я постараюсь подготовить распоряжение. — Это было уже обещанием. Можно было с облегчением потирать руки. Вот примерно так все получилось с Ириной. Только все же было немного тяжелее. Мы приехали в Муниципалитет с пачкой собранных мною по Жекам и БТИ документов, и приволокли с собой упирающуюся Оксану, поскольку как девочка большая, она тоже должна была подписывать заявления и бумажки. Процесс шел неплохо, я помахивала заранее изготовленным пакетиком с благами, чтобы дама не кобенилась сразу. Но она все же исполняла служебный долг, а в него входили обязанности получить согласие родителей. Не матери, а именно родителей. Обоих.

— А где заявление от папы?

— У нас нет папы. — Тихо, отвернувшись от Оксаны, прошептала Ира.

— Как это нет? А Комкин О.М. кто?

— Но он с нами не живет.

— А это не важно!

— Он не живет с нами с тех пор, как Ксюше исполнилось два года. Я понятия не имею, где он и чем занимается.

— А отцовских прав вы его не лишали?

— Нет.

— Он алименты платил?

— Я не подавала на алименты, — растерялась побледневшая Ирина. — Как раз не хотела, чтобы он имел к нам хоть какое-то отношение.

— Ну тогда извините, ничем помочь не могу. Отец имеет право одобрять или не одобрять крупные сделки несовершеннолетнего. Придется его найти.

— Это невозможно, — глаза Ирины налились слезами. Я вывела ее в коридор, а сама вернулась в кабинет и принялась умасливать опекуншу. В результате получения пакета и обещания присовокупить к нему еще один такой же, с такой же суммой, она прониклась ситуацией и разрешила принести заявление от отца дополнительно.

— Нотариальное?

— Лучше бы конечно, — начала она было, но наткнулась на мой трепещущий взгляд и сыграла в обратку.

— Ладно, если не получится нотариально заверить, пусть напишет от руки и распишется. Оно нам нужно, просто чтобы лежало в деле. Не думаю, что он будет возражать, если он родной дочерью не интересовался пятнадцать лет.

— Естественно, — поддакнула я. Воистину иногда деньги способны превратить в человека даже гремучую змею.

В коридоре сидела вылетевшая в астрал Ирина. Ксюша с отсутствующим видом пялилась в окно. Затем обернулась и как-то по злому безнадежно бросила матери:

— Ничего у нас не получится. Так и буду я там жить, пока не повешусь. — Бросила и ушла, оставив Ирину. Та зарыдала. Я растерялась. Они поругались так быстро, что я не успела сообщить, что обо всем договорилась. Напишу от имени их отца заявление, надо только из базы данных в офисе скачать его паспортные данные. Но Ира уже рыдала навзрыд и всем своим видом давала понять, что легко сорвется в истерический припадок. Ее такой я не видела не разу. Надо было срочно эвакуировать ее подальше от кабинета опекунши, которая могла как-нибудь по своему протрактовать этот рев. Я взяла ее за плечи и вывела на улицу. Было очень холодно, все-таки середина декабря. Кругом валялись грязно-белые городские сугробы снега. Свинцовое небо наваливалось прямо на голову. Ветер гнал поземку, запихивал ее под полы пальто и курток. Ирина шла, расстегнутая и без шапки и ревела. Мои заверения, что все будет чики-пуки почему-то никакого действия на нее не оказывали.

— Ира, вы вообще чего плачете? Из-за отца Ксюши? Вы его так любили?

— Да пошел он к свиням собачьим, дерьмо бесполезное. Кучу лет его не видела и еще кучу проживу, не вспоминая.

— А что же с вами тогда? — Мы дошкандыбали до придорожного кафе и, распугивая посетителей своим антисоциальным видом, заняли самый дальний столик, прямо около заиндевевшего пластикового полиэтилена стены, имитировавшей непрозрачное окно. В воздухе болталась взвесь сигаретного дыма, пара от чая, который все пили из пластиковых стаканчиков. Пахло прогорклым маслом, несвежей курятиной и водкой. Самое место для разговора по душам, а Ирина явно в нем нуждалась. Долгое время я наблюдала, как за мнимым спокойствием она прячет какой-то свой личный надрыв, говорить о котором не может и не хочет. Значит, подошел край, и молчать у нее больше нет мил. Что ж, я готова снова бесплатно провести сеанс психоанализа, тем более для нее. Для нее — что угодно.

— Ира, что с вами? Вам плохо?

— Да Ольга, мне очень плохо. Очень.

— Расскажите, — выдала очередную банальность я, — легче станет.

— Ох, боюсь, что легче мне не станет. Ведь это все я ради Ксюши делаю. Вы слышали, что она сказала, когда уходила.

— Ну, слышала. Не надо придавать значение всему, что говорит экзальтированный подросток в переходном возрасте.

— Переходный возраст тут не причем. Нам надо срочно уехать из этого района, любой ценой. Я очень рада, что вы договорились об отце. Ксюша больше не продержится.

— Да что с ней такое? Я видела надпись у вас на стене. Она опозорила себя чем-то? Вы из-за этого хотите сменить район? Поймите, дети ведут себя так, как ведут. От района это не зависит.

— Что вы несете. Она ничем себя не позорила! — ну конечно, еще бы мать это признала.

— Ее изнасиловали! Год назад она возвращалась из школы с одноклассником. Они вроде дружили, он сын богатых родителей. И неоднократно говорил Ксюше, как она ему нравится. В доме у нас бывал. Они шли и он предложил ей пойти с ним послушать, как его знакомые ребята играют на гитарах. Она пошла. Это что, преступление?

— Нет-нет, что вы. Я же ничего не знала.

— В подвале сидело пять молодых обкуренных лбов. Поймите правильно, Ксюша на самом деле хорошая девочка. Она сказала им, что они ей противны. Она пыталась убежать. Но, скорее всего, эти сволочи все подстроили заранее. И этот Витечка — одноклассник, был организатором. В общем, они не выпустили мою девочку… — слезы лили ручьем по землисто-серому лицу Ирины.

— Они ее покалечили? Какой ужас?

— Они ее били, держали в подвале больше пяти часов. Она еле дошла до дома. Но самое страшное началось потом.

— Как это?

— А вы не знаете, как работает наше правосудие? Я до сих пор не могу простить себе, что тогда вызвала милицию.

— Не можете простить? То есть было бы лучше не вызывать?

— Вот именно. Эти сволочи сначала вообще не хотели заводить уголовное дело. Говорили, что девочка сама виновата, раз пошла в подвал. Но ведь она пошла туда с одноклассником, которого хорошо знала. Пошла послушать музыку. Он ее просто заманил.

— Конечно. И она абсолютно не виновата.

— Еще бы. Ее повезли на освидетельствование. Она билась в истерике, ей нужна была помощь психолога, а с нее брали отпечатки пальцев. В ее ног, с попы, со всего тела. Пробы из влагалища, какие-то еще анализы. Это было ужасно но необходимо. Экспертиза все подтвердила. Начали дело. Ее вызывали на допросы, устраивали очные ставки. Виктору Перепеленко и его дружкам, которых она опознала, предъявили обвинение. Кстати, дружки его учились в ПТУ напротив нашей школы. Наркоманы и придурки.

— Интересно, что у них общего с сынком богатых родителей?

— Богатых и беспринципных родителей. Когда началось следствие, они начали на всех углах кричать, что история про изнасилование — клевета. Что Ксюшенька сама…Ой, не могу, что-то голова кружится.

— Выпейте воды. Вот. Если тяжело, можете не продолжать. Простите меня, я не понимала, что говорила. Бедная девочка.

— Ничего, я лучше расскажу. Вы, Оля, сможете правильно понять, я уверена. Они нашли свидетелей, которые подтвердили, что Ксюша всегда была девочкой распущенной. Вступала в половые сношения с кем попало, выпивала. А с недавних пор стала преследовать Виктора своими чувствами, предлагала себя, ничего не стыдясь. В тот день, по их словам, она уже была в подвале, когда Перепеленко туда пришел. Да, он иногда заходил послушать музыку, но очень редко. В тот раз, как он сказал на суде, он пришел и увидел, как она, смеясь, голая, занимается сексом со всеми парнями по очереди. Она, якобы, была выпивши, звала его. Он отказался и оттолкнул ее от себя (отсюда и отпечатки его пальцев). И ее никто не насиловал, она это придумала, чтобы опорочить хорошего мальчика.

— Невероятно. Но ведь экспертиза!

— Тут сделали ход родители Перепеленко. На суде выяснилось, что в экспертизе нет ни слова о том, что в теле Ксюши нашли и его сперму. Эти скоты выкупили у ментов данные. Все остальные были, но ни слова про Перепеленко. И данные о следах от побоев тоже исчезли.

— Вы не смогли доказать фальсификацию?

— Нет. Эксперты отводили глаза и говорили, что не помнят ничего. Читайте бумаги, если мы будем помнить каждое изнасилование, то сойдем с ума.

— И что суд?

— Это было ужасно. Перепеленко из обвиняемых перевели в свидетели. Остальных осудили условно за хулиганство. А про мою деточку такие слухи пустили по району, что ей по улице даже ходить стало невозможно. Каждый норовит теперь пальцем ткнуть.

— Так вы поэтому переезжаете?

— Конечно. Иначе зачем менять хорошую квартиру?

— Но почему в Подмосковье?

— Ксюша хочет поступить в МГУ. Хочет стать юристом. Она у меня очень умненькая, все предметы сама учит. И в школу при МГУ пойдет с сентября. Но в МГУ без взятки таких как мы не берут. Один шанс из тысяч, вот я и хочу своей девочке расчистить путь в жизнь. Она этого заслужила. А Мытищи — хороший тихий городок. И в Москву ездить удобно.

— Но разве вам хватит доплаты на взятку? Все-таки МГУ — место очень дорогое.

— Конечно, я рассчитывала на пятнадцать тысяч. Но и так получается около двенадцать. Не будем делать ремонт, и курсы не оплатим. Все направим на взятку. Она у меня очень способная, сама все выучит. И сейчас она все время только и делает, что учебники зубрит. Она по-английски говорит так, будто это ее родной. — Ирина улыбнулась. Она радовалась, что ее дочь хочет учиться, что после такого испытания она вообще еще чего-то хочет.

— Вы просто герои с ней. Теперь я поняла, почему она так вам сказала.

— Да уж. Для нее каждый лишний день — пытка. Ладно, Оля, уже поздно. Я поеду, посижу с Ксюшей. Значит, я могу быть уверена, что все будет хорошо?

— В смысле?

— Я про заявление от отца. Вы этот вопрос точно решили?

— Точно, — кивнула я и долго смотрела, как она, ссутулившись, идет к метро. Господи, какой ужас им пришлось пережить! А теперь я пытаюсь нажиться на их трагедии. И обеспечить еще один костюм с иголочки для паскудного Лукина. Да эта девочка должна получить все, что ей причитается, до копеечки. Я приехала домой, зацеловала дочек и прорыдала в ванной весь вечер. Что же мне делать? Что делать? Если я сейчас разрушу сделку — то Ирина станет только еще более несчастна. Нет. Сделку надо сделать любой ценой. И любой ценой добиться того, чтобы эта презренная десятка досталась Ирине. Мои проблемы всем скопом меркнут перед тем, что пережили они.

— Нет, девочки. Что ни говори, шесть штук — это аргумент, — разводила я сопли через пару дней после эпохальной посиделки в азерботском кафе. Матильда вытащила меня в сауну, предложив совместить полезную для наших жирненьких тел процедуру обработки-гриль с психологическим заседанием боевых подруг. Имелись в виду, во-первых, сама Мотька, психолог, по ее личной шкале давно перемахнувший планку гениальности, затем Юлька Крохина, аналитик семейных отношений, худущая субтильная девочкообразная палка, непрерывно сосущая сигарету за сигаретой, разводя их крепкими отварами кофе. Есть она не ела вообще и зачем ей нужны были пото-жирогонные процедуры — непонятно. И замыкала этот список спасателей изящная Диана Воротникова, высокая красивая женщина с обалденной улыбкой. Она оккупировала детскую психику. Если она видела с пределах досягаемости какой-нибудь детский рисунок, то немедленно самозабвенно принималась его трактовать, рассказывая смущенным родителям о всех тех невосполнимых пробелах в воспитании, которые они преступно допустили и, конечно, еще допустят. Сегодня они собрались в нереальную психокоманду, чтобы прочистить мозги мне. А я, будучи полностью деморализованной, согласилась на этот сеанс препарирования в надежде, что ответственность за решение подобной ситуации кто-нибудь возьмет на себя. Но первое, что я услышала еще до того, как успела раздеться, было следующее:

— Ты должна прежде всего сама точно решить, что для тебя важнее — деньги или спокойная совесть.

— Хорошенькое дело! Если бы я могла это решить сама, я бы сюда не пришла.

— Ты пойми, только ты можешь взять ответственность за свое решение.

— А я не могу. У меня нет никакого решения. Я боюсь Лукина! Я не хочу потерять работу. У меня банк, в конце концов.

— Ну тогда ни о чем не думай, иди и возьми эти деньги. В конце концов, тебя тоже кинули.

— В смысле?

— В смысле, твой Сереженька разлюбезный, — как интересно, об этом козле в обличии мужчины я вообще не вспомнила. Если я о ком и тоскую по ночам, то только по недостижимому Руслану, который скорее является для меня символом другой жизни, а не реальным объектом воздыханий.

— Он сволочь, конечно, но кто же мог знать?

— Я всегда предполагала! Еще на свадьбе я тебя предупреждала, — процедила Юлька. Если я правильно помню, на моей свадьбе она напилась до неприличия и приставала к жениху. А когда мой красивый и влюбленный лимитчик ее отверг, посоветовав вдогонку ей больше закусывать, Крохина взбесилась и, гремя костями и дымя сигаретами, принялась обещать мне скорейший и неизбежный семейный крах.

— Ты про всех и всегда предупреждаешь, что все кончится плохо. Удивительно, как к тебе еще на прием хоть какие-то семейные пары приходят. — Не без удовольствия высказалась Мотька. В способности Крохиной решать кризисные семейные проблемы она не верила никогда, хотя бы потому, что жадный и недружелюбный Крохинский муж с регулярностью раз в год — полтора уходил к другой, и еще ни разу знания брачной психологии не спасли Юлю от этого.

— Девочки, не ссорьтесь. Там сауна нагрелась, у меня есть эвкалипт. Бежим?

— Ой, надо натереться солью.

— А у меня есть мед. Отличное средство от целлюлита.

— Да откуда у тебя целлюлит? Тебе бы что-нибудь отбеливающее.

— Зачем?

— Вывести с кожи никотин с кофеином.

— Вы просто мне завидуете, жирные коровы. — Если бы я слушала все это со стороны, я бы предположила, что сейчас все мы подеремся. Ан нет. Мы лениво поперебрасывались фразами, намазались кто чем и пошли жариться. Саунный жар прекрасно расслаблял, у меня уже начало пропадать желание решать ту проблему, из-за которой мы здесь собрались. Но не такова была Мотька, чтобы позволить мне просто расслабиться. Сначала она насильно запихнула всех нас в корыто с ледяной водой, мотивируя невероятной полезностью контрастных температур. Затем, полностью обессилевших нас разложила по диванам и лавкам и начала домогаться моей души.

— Скажи, Олечка, что ты чувствуешь к своей клиентке.

— Чувствую, что я гадюка.

— Нет, скажи, она тебе нравится?

— В каком смысле?

— В любом. Она вызывает у тебя положительные эмоции?

— Не знаю, — почти засыпая бормотала я.

— Или она тебя раздражает? Бесит? Тебе хочется дать ей кулаком в нос?

— Она вызывает у меня жалость. Но шесть штук — это аргумент.

— Еще бы. Ты можешь продать свою душу за шесть штук. Хочешь? — неужели это мне говорит Дина. Она же такая нежная барышня!

— Неужели, Оля, ты отнимешь кровные деньги у несчастной матери? — подхватила Юлька.

— Это же жуткое пятно на душе!

— Ты никогда не отмоешься от этих денег.

— Помни, что грязные деньги никому еще не приносили пользы. — Они сверлили мне мозг, они догоняли меня, если я пряталась на полатях сауны. Они ныряли за мной в ледяную воду, они не давали мне дремать.

— Вы все уже решили. Вы решили, что для меня будет лучше отказаться от этих денег, потерять работу, лишиться квартиры. Конечно, это же не у вас, а у меня есть шанс заработать одним махом шесть штук и остаться на месте, где эти шансы случаются с завидной регулярностью! — Да они же просто завистливые жабы!

— Как ты смеешь. Мы честно зарабатываем, помогаем людям.

— Если так, как мне, то я не верю, что вы хоть кому-то помогли. Мотька, а тебе не приходило в голову хотя бы задуматься, как сильно мне помогут эти деньги. Что у меня огромный долг, из-за которого я не могу жить в своем доме!

— Ты просто истеричка. Ты ничего не поняла. Грязные деньги в любом случае…

— Деньги в любом случае вещь грязная. Они ходят по рукам. Сегодня я держу в руках сто рублей, которые вчера мусолил больной раком или СПИДом, потом из отдали торговцу с Кавказа, переспавшему со всеми гонорейными шлюхами рынка. А завтра эту купюру отдадут тебе. И оттого что ты здесь несешь, она не станет чище. Только грязнее.

— Это ерунда, жонглирование словами.

— Ты права. Но если я и захочу отдать эти деньги Ирине, то только потому, что точно, однозначно решу, что они ей нужнее. Что она имеет на них больше прав. А вовсе не за тем, чтобы быть белой и пушистой в твоих глазах.

— Не очень-то и хотелось.

— Напомню тебе, что когда меня бросил Сергей, ты не нашла возможным одолжить мне сумму, больше двадцати долларов. Не открыла мне своих тугих закромов. Потому что, очевидно, была убеждена, что имеешь больше прав на эти деньги, чем я. Может, ты вообще считала, что я все это заслужила. Ведь сидела же я все эти годы в теплом обеспеченном доме, пока ты корячилась в поисках клиентов.

— Именно.

— И я, — добавила Юлька.

— Ну и что вы тогда мне сейчас лопотамию делаете?

— А что ты от нас хочешь? — вдруг как-то спокойно и по-доброму спросила Динка.

— Да чтобы вы сейчас сюда притащили водки, она наверняка есть у банщика. Выпьем, попоем песен, пожаримся в сауне. А потом я пойду домой, высплюсь и буду решать свои проблемы сама.

— Окей. Нажраться — это тоже вариант, — кивнула подруга. Что мы и сделали, не мудрствуя лукаво. В конце концов, в сауне надо расслабляться. Конечно, правильнее обойтись без спиртного, но что поделаешь, если душа просит. Однако выходные закончились, и в понедельник я получила на руки распоряжение опекунского совета. То есть, все, что было нужно к сделке, уже было готово, а я не приняла никакого решения. Я томилась и мучилась, мечтая, чтобы все решилось как-нибудь само. Но… Лукин бил копытом и торопил меня.

— Ты отдала документы нотариусу? Число назначила?

— Нет.

— Почему?

— Саша!

— Что?

— Может не будем, — выдавила я наконец из себя.

— Что? Ты чего несешь?

— Понимаешь, Ирина очень несчастная женщина, у нее большие проблемы с дочерью.

— И что? — навис надо мной он.

— Она очень нуждается в деньгах.

— Я тоже. Я тоже нуждаюсь в деньгах. И ты, между прочим, если я ничего не путаю.

— Да, но это несправедливо!

— Что? Откуда ты вытащила свои представления о справедливости? Вспомнила дедушку Ленина. Так он устарел и валяется на мраморной помойке.

— Не кричи! — испугалась я.

— Это ты перестань нести ерунду. Сделку задумала сорвать. Так я не позволю. А про справедливость запомни — мы живем в волчье время и справедливость у нас тоже волчья. Каждый берет то, до чего дотянется. И каждый имеет право защищаться.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что твоя жалостливая Ирина имела все шансы защищаться. Но не стала. Она могла звонить и проверять, как идут продажи, что мы отвечаем. Могла потребовать личной встречи с покупателем. Могла потребовать копии договоров с покупателем. И они тоже могли.

— Но не потребовали, потому что очень порядочные и доверчивые люди.

— Так именно в этом их проблема. А я выигрываю, потому что умею предугадывать их реакцию. И раз я это умею, почему бы мне не получить за это деньги.

— Это твоя справедливость.

— Да. И Ирина твоя в следующий раз умнее будет. Не станет слепо доверять людям только потому, что они выглядят порядочно.

— Ты прав, конечно. Но именно Ирина пережила такое, что имеет право на чуточку удачи.

— Послушай, детка!

— Не зови меня деткой!

— Послушай, я понимаю, ты вымоталась. Устала, готовя столько договоров сразу. И тебе страшно, что тебя поймают за руку. Давай сделаем так. Я закончу этот договор сам. Ты поедешь домой и заболеешь. Заболеешь очень сильно. И как минимум на неделю.

— Я не хочу.

— Придется. Сорвать сделку я тебе не позволю.

— Мне придется помочь Ирине, даже если ты мне не позволишь.

— Ты мне угрожаешь? Ты?!

— Я просто тебя информирую. Эти деньги не достанутся тебе. Они принадлежат Ирине. Или Оксане.

— Ах ты дрянь. Ты уволена. С этого момента. И все твои договора я изымаю. Пошла вон.

— Ты сам пошел вон. Я доложу начальству, что ты тут затеял!

— Иди, хоть бегом, хоть вприпрыжку! Или ты думаешь, что такие вещи делаются без ведома начальства. Ты просто дура, и очень правильно тебя бросил твой муж. Из-за таких как ты в мире одни только проблемы.

— Так не может быть, чтобы таким как ты было позволено все, — я плакала, и судорожно собирала вещи. Оказывается, за уже почти год работы я натащила сюда кучу всякой ерунды. Не хочется ничего здесь оставлять, а возможно, что я здесь сегодня в последний раз. Все-таки я дура набитая. Реву, теряю все — место, интересную работу, зарплату. Меня увольняют со скандалом, а все ради женщины, которой мой порыв, может быть и не нужен. И, скорее всего, никак не поможет. Лукин все равно своего добьется, даже если я открою правду. Такова Ирина. Стоит на нее надавить, и она пойдет на попятный. Отдаст эти десять штук, лишь бы переехать. Какая же все-таки я дурында.

— Ты еще здесь?

— Отвали. Я буду собираться столько, сколько захочу! Хоть насильно меня выталкивай. Или тебе жаль отдавать мне мои бумажечки и книжечки?

— Да собирайся, сколько влезет. Только имей в виду, у меня руки длинные. Если будешь нарываться, проблем не оберешься!

— И что ты сделаешь? Убьешь меня?

— Зачем? Да и не те деньги. Но покалечу точно! — я похолодела, глядя в его бешеные глаза. Он был в ярости, жадность и угроза потерять большую сумму денег привела его в исступление. Я скоренько побросала в пакеты барахло, чашки, ложки, фотки и книжки и спаслась бегством. И все же надо успеть помочь Ирине, раз уж я все равно так по дурацки расхерачила все, что создавала весь год. Я набрала ее номер и напросилась к ней в гости. Она была рада меня видеть. Я не была рада, но решила, что начатое надо доводить до конца.

— Ира, скажите, вам из офиса не звонили?

— Нет. А что, что-нибудь случилось? Почему вы с пакетами? У вас такое расстроенное лицо.

— Да, случилось. Ирина, мне нужно с вами серьезно поговорить. Только обещайте, что выслушаете спокойно.

— Да конечно, о чем речь? Пойдемте, я сделаю вам чаю.

— Меня уволили с работы. Не надо чаю.

— Уволили? Почему? Вы в чем-то провинились?

— Можно сказать и так, — горько усмехнулась я.

— А как же мы, что будет с нашей сделкой.

— Вот об этом я и хочу поговорить. Собственно, я из-за нее и уволилась.

— Из-за нас?

— Да. Мое начальство настаивало на том, чтобы нажиться на вашем варианте больше, чем предусмотрено комиссией. Это такая обычная практика в Инкорсе. Я не могла отказаться, тем более моя ситуация не такая, чтобы отказываться от денег. Меня уговорили, но это ничего не меняет. Я во всем виновата сама.

— Подождите, я ничего не понимаю. Нажиться? На нас? О чем вы?

— Десять тысяч. Вашу квартиру на самом деле продают за пятьдесят пять тысяч. Но вам говорят, что за сорок пять. За нее взяли аванс еще в ноябре. В начале.

— Как? — застыла она, растерянно смотря куда-то сквозь меня.

— Это правда. Мне очень стыдно, что я на это согласилась, но это факт.

— Но Оля, разве так можно?

— Я только начинаю. Сама я работаю всего несколько месяцев. Мне сказали, что так делают всегда. Что только так настоящие деньги и делаются. А у меня ситуация, что… Неважно.

— Какой кошмар. То есть?

— То есть все это время я вам врала.

— Оля…

— Я надеюсь, что еще не поздно. Потребуйте встречи с покупателями, возьмите копии авансовых договоров. Требуйте, чтобы все деньги закладывались только в ячейку на ваше имя и только в вашем присутствии.

— Оля!

— Что? — Я еле остановилась, так мне хотелось открыть ей все тайны и побыстрее исчезнуть с ее глаз.

— Я не могу без вас. Не бросайте меня. То, что вы так пришли, только подтверждает, что вы порядочный человек.

— Да, я надеюсь, что я порядочный человек. Но я не могу вести больше ваш договор. Меня уволили.

— Из-за нас?

— Из-за меня. Я все равно так не смогла бы.

— А давайте, я вас отдельно найму. Это же я могу. Никто не может мне запретить везде ходить только с вами. И Оксана к вам привыкла! — она смотрела так ласково, так понимающе, что я чуть не расплакалась.

— Но у вас и так мало денег.

— А вы вообще остались без денег.

— Давайте так, — сказала я. — Я буду с вами, и проведу сделку до конца. Но в качестве вашего консультанта.

— Юриста!

— Например. Если мне удастся вытащить из Инкорса эти десять тысяч, я получу с них столько, сколько вы сочтете возможным. Если нет…

— Я уверена, что у вас, Оля, получится все. — И тут я не выдержала и все ей рассказала. И про мужа, и про деньги, и про Лукина.

— Вы, Олечка, еще далеко пойдете, потому что на вашей стороне будут люди. Вы понимаете? — заверила она меня, прослушав мой сбивчивый рассказ.

— Спасибо, Ира.

— Что спасибо? Я много видела на свете, давно живу. Это очень трудно, признаться в собственных ошибках, особенно такой ценой. Я уверена, что таких людей на свете единицы.

— Не говорите ерунды. Лучше давайте разработаем с вами план действий. — Мы провели боевое совещание, в процессе которого я поняла, что была права. Останься Ирина с Лукиным один на один — она сдаст свои позиции в один миг. И ни в чем она не была уверена, кроме того, что ей надо переехать. Но я настояла, чтобы она встретилась с покупателями. Я, слава богу, имела все их телефоны, и утром следующего дня мы с Ириной уже сидели у них дома, рассказывая всю сложившуюся ситуацию. Они обалдели.

— Как же так? Мы честно покупаем вашу квартиру за пятьдесят пять тысяч. Кидать никого не хотим.

— А по плану именно на вас и на ваших риэлтеров потом свалят недостачу.

— Что же делать?

— Да на самом деле все просто! Вы сейчас подпишите с нами соглашение, где подтвердите свои слова. Ну, про пятьдесят пять тысяч.

— Вы не против? — неуверенно лепетала Ирина, — вас не затруднит?

— Что вы! Напротив, мы заинтересованы в квартире, в чистоте сделки. Нам не надо, чтобы вас кинули.

— Отлично, — продолжала я. Мы сделаем копии с ваших экземпляров договора аванса и приложим к этому соглашению. Дальше вы должны потребовать присутствия продавца лично на всех этапах сделки. И при передаче денег, и при подписании договора.

— Нет проблем.

— А дальше дело техники. Мы сейчас поедем в головной офис к руководству, которое стоит над Лукиным, и спросим, нужен ли им скандал. Покажем наши соглашения и копии. А также копии Ирининого договора, где четко прописана комиссия агентства.

— А она там прописана?

— Там есть пункт, что они получают комиссию от цены продажи. А у нас цена — пятьдесят пять штук.

— Понятно, — хотя по их виду нельзя было сказать, что им все понятно. Взъерошенные, взволнованные.

— И посмотрим, что они скажут. Если будут давить, заведем уголовное дело, расторгнем все договора и продадим вам квартиру напрямую, без их комиссии.

— И вам выйдет скидка.

— Но я думаю, они не станут доводить дело до скандала с милицией.

— Хорошо придумано.

— Давайте попробуем! — И мы попробовали. Я боялась ужасно, и даже больше из-за этого поехала в другой офис. Только бы не встречаться с Лукиным. Не могу сказать, чтобы нам там были сильно рады. То есть, рады нам не были совсем. Наоборот, смотрели на меня так, словно сейчас сожрут. Документы приняли, а когда я потребовала письменно подтвердить принятие заявления и копий, ушли и не возвращались около полутора часов. Мы с Ириной все прям извелись. Но дальше все было просто и приятно. Приятно, потому что постоянно чувствовалась победа, ее вкус, ее аромат. Инкорсовский старший менеджер помаялся, потянул резину, но после моего обещания обеспечить уголовное дело и расторжение всего договора, сменил гнев на милость и перестал валять дурочку. Он признал наличие некоторых существенных нарушений договора, пообещал разобраться с агентом на месте, то есть с Лукиным. И милостиво соизволил разрешить проведение сделки с соблюдением всех выгод Ирины. Двадцать восьмого декабря мы заложили под испепеляющие взгляды Лукина в банковские ячейки тридцать пять тысяч продавцам квартиры в Мытищах, а на Иринино имя положили доплату — двадцать три тысячи зеленых долларов США. Жалкие три тысячи мы все-таки оставили Инкорсу, так как ничего не могли поделать. Как ни крути, это их комиссия. Договор прошел без сучка без задоринки. Ирина сияла от счастья и даже Ксюша стала держаться со мной попроще. После подписания все разъехались по домам, чтобы ждать регистрацию договоров. Она длится две недели и только после нее можно уже получить деньги. Я гадала, сколько мне заплатит Ирина, так как всю оставшуюся наличность я отнесли в банк, предчувствуя, что в январе у меня вряд ли получится чего-нибудь заработать. Отличная перспектива — прошел год и я опять сижу без работы, без денег и при огромных долгах. Просто какой-то порочный круг. Вот и гадай — правильно ли я поступила, если теперь мне придется организовывать новогодний стол и подарки моим троглодиткам на сумму, с трудом приближающуюся к пятидесяти баксам. А в январе придется снова обивать пороги в поиске подходящего места для риэлтера с небольшим, но скандальным опытом. Да и возьмут ли меня куда-нибудь, если я планирую у всех заранее спрашивать, не собираются ли они заставлять меня кидать людей. Мне нужна фирма, где работает принцип «Клиент всегда прав».

С пургой у меня своеобразные отношения. Ну и что, что за окном летает какая-то мелкая ледяная гадость, если я сижу дома, в тепле и уюте родных стен. Мягкий свет торшера около большого мягкого кресла. Пушистый ковер под ногами, на коленях в меру колючий старенький плед в клетку. Чашка чуть кислящего лимоном чая. Что еще? Ах да, скоро Новый Год. Пурга и Новый Год — это как Жеглов и Шарапов. Вроде бы ничего общего, а как-то вместе воспринимаются. Значит так — пурга, кресло, ковер, Новый Год. Если бы. Только не в этот, 2001 год, который, по сути, и является началом пресловутого тысячелетия. В этом году вместо того, чтобы еще в начале декабря отослать муженька за шампанским и конфетами и неторопливо готовиться к празднику, я ношусь как буйно помешанная по депозитариям, офисам, квартирам. Уговариваю, принуждаю, грожу. Я напоминаю себе мальчишку в коротких штанишках, который сел на деревянную палку с головой коняшки на конце и, размахивая сабелькой над головой, помчался по кругу. Мчится, орет «Ура!» и не может остановиться, пока кто-нибудь его не схватит за вихор и не отшлепает. За вихры меня обычно дергает мамуля. Это ее прерогатива со дня моего рождения, ибо только она знает, как воспитать из меня настоящего человека. Маман с настороженность наблюдала за моими вихреобразными перемещениями весь декабрь. Двадцать девятого декабря я спала почти весь день, приходя в себя после сумасшедшей сделки. Тридцатого декабря она задергалась. В доме шаром покати, дочь только что из-за собственной дури потеряла хорошую работу и дрыхнет. С этим надо было разобраться. Не разобраться она не могла.

— Олечка, скажи на милость, ты собираешься все праздники так проспать?

— А почему нет? — поинтересовалась я.

— Потому что могла бы пожилой матери немного и помочь!

— В чем? — тупила я.

— В чем? Новый Год уже завтра, а у нас в холодильнике кроме пельменей ничего нет.

— Еще три яйца!

— Какие три яйца? Те, что твои дочери смолотили вчера на ужин?

— Съели, да?

— А что же им было делать?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Не смей грубить матери! — села наконец она на любимый конек.

— Я не грублю. Я одергиваю, — я вполне была готова немного размяться.

— Кто давал тебе право мать! Одергивать! Думаешь, самая умная?

— Нет.

— Именно. Ты вообще ни о чем не думаешь! Ни о детях, ни обо мне. А я тебя, между прочим, вырастила.

— А по-моему, ты это делала на папины денежки.

— Да как ты смеешь! Я всю душу в тебя вложила, неблагодарная.

— Ага, а папуля просто рядом постоял. Просто забыл презерватив надеть.

— Что??? — захлебнулась мамуся и выпучила на меня глаза. Да, простой юмор подворотен ей недоступен. Но перевес явно оказался на моей стороне. Она замолчала.

— Чего ты хочешь? Говори, мам, и не надо этих нравоучений. У меня и без тебя сейчас не самый лучший период.

— Ты сама виновата. Зачем было терять такую хорошую работу?

— То есть ты, такая вся правильная и умная, искренне сожалеешь, что я отказалась кинуть на деньги мать — одиночку? Так?

— Не так. Но поверь мне, у меня большой жизненный опыт. Ей наплевать, что ты сделала это ценой потери работы. Заплатит тебе в лучшем случае пятьсот долларов. Или вообще решит, что ты перебьешься без денег.

— Мам, нельзя так откровенно источать жадность. Не ты ли меня учила, что не все измеряется на деньги. Что главное — чистая совесть.

— Ты сделала больше, чем надо. Жертвовать хорошей работой…

— Да чем же она была так хороша, эта работа? — возмутилась я. — Ведь если бы я там осталась, мне бы все время пришлось применять в жизнь эти кидальные схемы. А я не хочу. И я тебя уверяю, есть и другие фирмы.

— Так тебя и возьмут.

— Наверняка возьмут. Я риэлтер с опытом…

— Ха! — скривилась она. — Опыт по ЖЭКам в очередях стоять.

— Хотя бы. Вот пройдут праздники, я возьму газету и устроюсь, не боись. А ты лучше давай, помоги мне придумать, как на наши остатки соорудить праздничный стол и что мы нашим клушкам подарим.

— Шурик хочет коньки.

— Это нереально. Ей придется перебиться.

— Похоже, нам всем придется перебиться. Почему у тебя совсем не осталось денег?

— Я заплатила в банке за два месяца вперед.

— Зачем?

— Чтобы иметь два месяца на раскрутку в другой компании. Чтобы не пришлось снова продать что-нибудь из папиных подарков.

— Да уж… — протянула мама. — Есть у меня двести долларов.

— Неужели? И ты молчала? — поразилась я.

— А что ты предлагала? Отдать тебе, а потом пропадать с голоду?

— Мама!

— Ладно. Я знаю, как ты стараешься. Я куплю Шурке коньки сама. Прямо сейчас поеду в Ашан и куплю, они там стоят всего семьдесят долларов. И Нютке куплю кукол. Слава богу, в пять лет еще не оцениваешь подарки соразмерно их стоимости. А ты, дорогая, купи еды и приготовься завтра нести вахту у плиты. — Итак, мама все-таки нашла аргумент, с помощью которого полностью подчинила меня себе. Дала мне взятку, а я за деньги последнее время готова на все, даже подчиниться любимой мамочке. Но как она умудрилась раздобыть двести баксов — ума не приложу. Наверное, весь год пенсию откладывала.

— Ты еще здесь?

— Бегу — бегу, мамочка, — засуетилась я. Пусть командует, зато мне не придется делать непринужденное лицо, когда мои обделенные дети будут в слезах и истерике кататься по полу. Я поскакала на рынок, потом еще раз, потом в магазин, во второй, в третий. Сначала я поняла, что у меня отваливаются руки, потом, к обеду у меня отказались ходить ноги. Денег мало, поэтому основные порции радостей жизни я закупала на дешевейшей Мытищинской ярмарке, оттопывая каждый раз по нескольку километров. Так что часам к пяти у меня упало все. И все опустилось. Как раз вовремя, так как пришла от подружек Шурка, волочащая за собой на аркане упирающуюся и отказывающуюся подчиняться грубой диктатуре силы Анютку. Они осмотрели дом, меня, сумки. Но решили, что мало мне на свете кар небесных. Что надо добавить, вот поросюги.

— Мам, а что, елки у нас так и не будет?

— Чего? А вы почему не нарядили до сих пор? — как это я не заметила полное отсутствие зеленого атрибута смены нумерации года!

— Так нечего наряжать!

— Достаньте с антресолей…

— Ага, — выразительно посмотрела на меня Шурище. — Здесь прям море антресолей и на каждой по елке. Але, мать? Ты переработала.

— О, господи!

— Вот именно! — она торжествовала. Еще одна проблема как минимум, мне обеспечена! Елочка, моя хорошенькая аккуратненькая искусственная елочка с искусственным снегом, которую мы с Серым купили лет пять назад, и очень удачно, осталась в квартире на Покровке. Кошмар, и игрушки там же. Катастрофа! Я бросилась звонить своему Джонсу, который после долгих интернациональных усилий, направленных на достижение понимания, выдавил из себя:

— О, Йес. Отшен хоуроушая йолошка. Мы наряжал ее вместе с май фриенд. — Ту часть фразы, из которой следовало, что я эту отшен хоуроушую йолошку хочу забрать, он со свойственным американцам цинизмом и следуя двойным стандартам, понимать отказался. На совсем исчезающем русском пожелал мне счастья и на этом беседу оборвал. И не поручусь, что все это он проделал трезвым. В общем, проблему пришлось решать по-другому. На негнущихся ногах снова выпираться в пургу и тащить домой облезлое зеленое чудовище, изначально бывшее отростком сосны, но по нелепости, продаваемое за копейки в качестве любимицы детворы — елочки. У нее были хлесткие ветки с жесткими иголками, колючий жирный ствол. И при этом она выглядела ужасно лысой и кособокой. Все-таки есть резон в искусственном товаре, он однозначно красивее. Впрочем, один плюс все-таки был. В нашем съемном домике вдруг все запахло сосной. Не самый плохой аромат, на самом деле. Что же касается игрушек, то я наотрез отказалась тратить драгоценные деньги на дорогущие шары и висюльки. Мы пошли радикальнее. Накупили около двух кило разнообразных, преимущественно все же шоколадных, конфет, и все их навесили на сосну, привязав нитками. Сверху навалили ваты и залакировали все дешевым, но красивым дождиком. Процедуру закончили часа так в два ночи, причем мама и Анютка отвалились раньше, но отряд, то есть мы с Шуряком, не заметил потери бойцов. А чего плохого, если мы под это дело так наелись конфет, что от избытка сладкого в организме стали добрыми и на все согласными. Утром, которое у нас началось около часу, да и то только стараниями маменьки, я заступила на кулинарную вахту. Все-таки как хорошо иметь одиннадцатилетнюю дочь. Всегда можно сказать:

— Шурик, почисть картошку, я порежу.

— Шур, яйца поставь варить.

— Киса, там Анька орет. Как ты думаешь, по какому вопросу?

— По вопросу еды. Все-таки уже четыре часа, а она еще не завтракала.

— Но ты уже большая девочка, придумай, чем заткнуть любимую сестру. — Шурик шла с парой вареных картофелин и яйцом, и в квартире наступала блаженная тишина. Пока я не начинала снова орать:

— Шуренок, порежь укроп.

— У меня руки грязные, потри свеклу.

— Шур, ты не видела сыр?

— Нет!

— Найди!

— Не знаю где.

— Ты же большая девочка, найдешь, — и она находила. И она приходила, и она резала. Вот какая зайка. А это многого стоит. Пусть даже этот козлина меня бросил, зато каких детей он, как дурак, оставил мне. За них и кредит можно выплатить. Не переплатишь, это точно. В общем, поскольку у меня такие хорошие дети, такая хорошая мама, и такая интересная жизнь, чем дальше, тем интереснее, я решила в этом году искупить все промахи прошлого. Все-таки не хочу, чтобы мои дети помнили только то, что мать может напиваться до состояния доползания до туалета. Пусть знают, что я еще и очень любящая мать и отличный кулинар.

— Мам, куда столько еды? — вопрошала измученная Шурик.

— Но у нас же праздник.

— Тебе нельзя столько есть даже на праздник. Станешь похожа на корову.

— Спасибо тебе, дитя. А я хотела порадовать тебя.

— Спасибо, конечно, но это не очень хорошо — радовать меня моими руками. — Она была права, часам к десяти мы с нею валились с ног. Гостей не ожидалось, поэтому мы не стали натягивать вечерние платья и штукатурить лица. Честно отсидев до двух часов ночи, не имея сил даже напиться, так как все наелись до состояния полного заполнения свободного пространства, мы попадали в кровати. И когда проснулись, в доме было еще очень много еды и бухла, и второго, и третьего числа. Так что Новый Год однозначно удался. Есть поверье, что как ты Новый Год встретишь, так его и проведешь. Судя по всему, мне в этот год предстоит поправиться килограмм на пятьдесят. Похоже, я только и буду, что есть да пить. Ну и пусть. Тоже неплохо.

В качестве новогоднего подарка я преподнесла себе стопку газет. «Из рук в руки», «Работа сегодня», «Работа и зарплата». Несколько дней, начиная с пятого января, я обзванивала объявления агентств недвижимости, благо обзвон чего-либо стал для меня уже привычной рутиной. Мне сонными голосами отвечали совершенно обесточенные праздником дежурные менеджеры. Выяснилось следующее. Во-первых, маклеры в отделы вторичного жилья нужны всем и всегда. Даже пятого января, что не могло не порадовать. Во-вторых, требований к ним практически никто не предъявляет, из чего можно заключить, что везде на эти роли набирают всякого разного народу, преимущественно из тех, кто не может найти себе более подходящей работы. Это меня огорчило. Все-таки хотелось верить, что существуют фирмы, где работают профессионалы. И пусть мне не светит пока туда устроиться, но, по крайней мере, меня бы грел тот факт, что они есть. В общем, из всего многообразия предложений я решила выбрать самое большое. В смысле, самую большую фирму. Такую, чтобы, как и Инкорс, сияла на рекламных площадках города, занимала первые полосы газет. И чтобы был большой офис, лучше много. И чтобы кидать народ не заставляли. В общем, утопия. Но несколько агентств на первый взгляд соответствовали. Из них я выбрала то, которое лучше всего располагалось по отношению к моей медведковской трущобе. Что может быть лучше, чем метро Сухаревская? Всего двадцать минут аттракциона «Подземный поезд», а потом… Самый центр, красота старинных улиц, очень эстетичный фасад Склифа, куча палаток и магазинчиков, глядя на витрины которых так приятно мечтать. Мечтать о настоящем, подлинном, нетленном. О тонкой рыженькой блузке, отлично подчеркивающей грудь, о теплых ботиночках Саламандер. О водостойкой туши Эвон для моих немерянно привлекательных глаз. И вот, пройдя пару-тройку магазинов моей мечты, я оказалась у порожка изящного отреставрированного особнячка на Сретенке, где среди прочих вывесок значился указатель Агентства Недвижимости САИН. Сложное название, поставившее все мое семейство в тупик.

— Деточка, как же можно идти работать в фирму, которая ТАК называется? — полюбопытствовала маман.

— А что, может это название имеет какую-то красивую и профильную расшифровку.

— А вдруг это Сообщество Аморальных Иррациональных Наглецов? Как вариант, — выдала Шурятина.

— Господи, откуда моя дочь знает такие слова? — поразилась я.

— Это из физики, наверно, — предположила мама. Мы предприняли еще несколько попыток, но перевести правильно нам оказалось не под силу. Тогда, чтобы успокоить нервы мы попытались сравнить его с другими. Я предложила к рассмотрению МИЭЛЬ, АВЕРС ГРАНД, ИНВЕКОН, МЦБН, МГСН…Народ призадумался.

— Видимо это просто такая мода, укладывать в громоздкие названия столько смысла, чтобы его суть перестала быть доступна общей массе потребителей.

— Они думают, что так солиднее. Бредятина.

— Ну и что. Значит САИН ничем не хуже других. — Обрадовалась я и поехала на собеседование. Итак, Стретенка. Не так и далеко от Инкорса. Разница всего в одну остановку, но какая! Огромная. Меня пропустили в красивейшее здание с новенькими скоростными бесшумными лифтами. Под ногами дорогой кафель, на стенах светильники и зеркала. На нужном этаже за красивой стойкой мне радостно улыбалась красивая девушка — секретарь. Когда я шла по великолепному, выполненному в теплых тонах просторному офису, то поняла, что здесь могла бы проработать много лет в полнейшей гармонии и счастье. На собеседовании выяснилось, что здесь истинно все для людей. Есть спрятанный в глубине офиса буфет, столовая, чтобы сотрудники могли перекусить. Выделенная линия интернета в каждом отделе. Специальная служба показов квартир и сбора документов, чтобы риэлтеры не носились по ЖЭКам. Рай земной. Но все же кое-что я была выяснить обязана.

— Я имела печальный опыт работы в Инкорсе. Там не очень чистоплотная политика по отношению к клиентам. Мне не хотелось бы снова оказаться в тупике из-за этого.

— Что именно вы имеете в виду? — переспросила вежливая и внимательная менеджериха по персоналу.

— Они накручивают деньги сверх комиссии. Обманывают клиентов. Мне это противно, я, собственно, только из-за этого и уволилась.

— Кошмар. Там так прям открыто это делают? — поразилась она, впрочем, довольно фальшиво.

— Именно.

— Нет, у нас такого нет. Наоборот, мы всячески приветствуем честность и трудолюбие. Особенно инициативность и стремление к новым достижениям. В нашей компании поощряются образование, повышение своего личного потенциала.

— Звучит красиво. А что вы предлагаете тем, кто все это реализует. Его место будет отличаться от места рядового агента?

— Конечно. У нас огромные возможности для карьерного роста. Вы можете стать начальником отдела, можете возглавить новое направление. Можете освоить другие специальности. Если будете хорошо работать, вас непременно заметят.

— Когда приступать?

— Вы можете приступить хоть завтра. Я сейчас познакомлю вас с вашим начальником, его зовут Павел Николаевич Сенокосов. Очень хороший начальник и просто хороший человек. Вам очень повезло, что у него есть вакансия.

— Спасибо, — умилилась я такой заботе о моей персоне. Павел Николаевич Сенокосов оказался приятным молодым человеком стандартной наружности, подвижным и дружелюбным. Про такого можно было бы сказать — он не низок, не высок, он не тонок, не широк. А еще — не ярок, не бледен; не правдив, не лжив; не рыба, не мясо. Впрочем, меня он принял вполне радушно, велел звать его просто Пашей, чем, честно говоря, сразу себя дискредитировал. Еще он успел показать мне мой стол и стул и объяснил порядок пользования компьютерами, коих в отделе было два. Затем представил меня двум спящим у стены сотрудницам его отдела, тяжело сочетавшим необходимость и пить и работать сразу. Праздники прокатились катком по их лицам, оставив характерные рытвины морщин и кляксы синяков под глазами.

— Познакомьтесь, это Ольга, наш новый маклер. Перешла из Инкорса, — он взмахнул рукой, визуально иллюстрируя мой переход. Имелось в виду, что я, как и все в будущем, поняла, насколько САИН лучше Инкорса и вообще всех.

— Оч пр-но. — Выдавили из себя сотрудницы. Тут раздался звонок и одна из спящих, Катя, как-то резко оживилась и бросилась к телефону. Я так поняла, что поступила заявка, так как она бодренько начала вещать в трубку о ценах и услугах. Вторая, Людмила, снова погрузилась в анабиоз и отключилась. А Сенокосов, подмигивая и краснея, предложил мне совместить отмечание Нового Года, Рождества и нового места работы.

— А не отметить ли нам это все. У нас тут есть немного. Осталось от празднования отдела. — Скромненько отрекомендовал он полбутылки коньяку. Я поняла, что в этом отделе мне работать понравится. Через полчаса я была уже вполне своей. Коньяк кончился, девушки уснули, Сенокосов огорчился и предложил сходить за догоном, но я отказалась и поехала домой. Я, конечно, выпить люблю, и вообще редко ломаюсь, когда есть шанс посидеть в хорошей кампании. Но сегодня было восьмое января, а это значило, что завтра я с самого утра буду заниматься получением из депозитария денег для Ирины и заканчивать злополучную сделку с Лукиным. Где-то в глубине души теплилась надежда поправить свое материальное положение, хотя никаких конкретных договоренностей у нас с Ириной не было. Однако тут меня ждал большой сюрприз. Сделку мы закончили, документы получили и, что особенно нас порадовало, все это без намека на Лукина. Он уехал то ли в отпуск, то ли в ссылку от греха подальше. Вместо него нам выдавала документы неопределенного статуса маклерша, которую мы видели в первый и последний раз. Ирина, немного волнуясь, отправилась за деньгами. А когда она оттуда вышла, то расплакалась и осыпала меня благодарностями.

— Олечка, вы не представляете, как мы с Ксюшей счастливы. Спасибо вам за все.

— Ну что вы.

— Без вас ничего бы не получилось. И нам так нравится новая квартира. Тихая, уютная, светлая! И автобус останавливается прямо рядом с домом. Мы сможем туда переехать уже к субботе. Нам ключи отдадут завтра. И все благодаря вам.

— Да бросьте, — кивала я и уже начинала подумывать о том, чтобы намекнуть, что вполне готова удовольствоваться небольшой суммой вместо таких витиеватых комплиментов. Долларов пятьсот — шестьсот окупят все мои усилия!

— Вот, это вам, — сунула она мне в руки конверт. Я облегченно вздохнула. Все-таки я была права, нельзя обворовывать такую чудесную женщину. Интересно, сколько она там положила моих милых дорогих американских президентов.

— Ой, Олечка, давайте вы откроете дома.

— Хорошо, — автоматически кивнула я и запихнула конверт в сумку. Может она что, боится, что я попрошу больше?

— Мы вас обязательно пригласим на новоселье.

— Вы, главное, сейчас довезите деньги до дома. Не дай бог чего случится.

— Ох, я вообще так боюсь с ними ехать. Кошмар какой, такие деньжищи хранить.

— А вы оставьте их здесь.

— Но вы же знаете, Олечка, как банки разоряются.

— Это точно. Разоряются, как кролики размножаются. Но депозитарии вам не банки. Это ж просто ящик, который вы снимаете. Может вы в нем деньги храните, а может яблоки моченные. Никто не знает. И никто не может вам их не отдать или пересчитать и не выплатить.

— А вы правы. Тут риск меньше чем дома, это точно. Я так и сделаю. Вот видите, действительно, без вас я бы пропала. — И она поскакала к стойке депозитария. Я кивнула и пошла к выходу. По крайней мере, здесь я оставила после себя хорошие воспоминания. Это главное. Я выбралась на улицу и не смогла удержаться. Полезла в сумку и на ощупь попыталась пересчитать денежки. На ощупь я ничего понять не смогла. Купюр было явно больше. Я подумала, что, может там вообще рубли. Так тогда их совсем немного. Короче, начала я нервничать, но доставать конверт посреди улицы не решилась, мало ли что. Поперлась домой, изнывая от неизвестности. Дома я не раздеваясь влетела на кухню и вытряхнула на стол содержимое конверта.

— Вот это да, — очень точно описала увиденное Шурка.

— Ты что, ограбила эту свою Ирину? — не усомнилась в моей способности к воровству мамуля.

— Обалдеть, — выдохнула я. Передо мной лежало пять тысяч долларов и записка. Пять тысяч, какое счастье. Пять тысяч при совершенно чистой совести. И я уже имею другую работу. Господи, жизнь прекрасна и удивительна! Да, а что там в записке? «Олечка, большое вам спасибо за все. Мы с Ксюшей решили, что раз уж эти десять тысяч нам достались через вас, а вы потеряли из-за нас работу, то вы имеете полное право на половину этих денег. А у нас останется достаточно, чтобы исполнить все, что мы собрались. Надеюсь, что эти деньги вам помогут. С уважением, Ирина.»

— Вот это да, — снова запричитала Шурка.

— Вот, деточка, бери пример с мамы. Будь доброй и честной девочкой, и это обязательно окупится! — решила не упустить момент для реализации педагогических задач мама.

— Да уж. — Не стала возражать деточка.

— И что мы будем делать с такими деньжищами? — поинтересовались все.

— Что значит мы? Что я с ними буду делать, вы хотели спросить?

— Но…

— Никаких но. Слава богу, нам не надо влезать в долги. Но эти деньги — наш жизненный резерв.

— Мам, так нельзя. Нельзя получить пять тысяч только затем, чтобы запереть их на ключ.

— Ага, а ты предлагаешь их выкинуть на ветер?

— Мам. Давай хоть что-нибудь крутое придумаем. Отложи половину. Или там, две трети. Но остальное — потрать на что-нибудь клевое.

— На что, например? — задумалась я. Шуренок-то по сути права. Нельзя себе запретить все и навсегда. Надо что-то для себя любимой сделать. И тут мне вспомнился Лукин. И я тут же поняла, чего я на самом деле хочу. Я хочу машину. Пусть не такую, как у этого недочеловека. Пусть маленькую и отечественную. Пусть не новую. Но хочу! Хочу ездить на работу на машине, хочу выносить с рынка пакеты и класть их в багажник вместо того, чтобы переть их по морозу домой, оттягивая себе все руки. Хочу, в конце концов, приехать в Национальный стандарт на очередной сеанс расставания с кровными деньгами на машине. Лихо подрулить к подъезду и на глазах великолепного и недостижимого полумужчины-полубога Руслана выйти из чистенькой маленькой машинки в красивой, подходящей моменту одежде. Подойти к дверям и, не замечая его обалдевшего и восхищенного взгляда, с полуразворота блямкнуть сигнализацией. Впрочем, не факт, что он прямо-таки обалдеет и восхитится, но все равно будет круто.

— Ты права, доченька. Я куплю себе машину.

— Какую? Стиральную?

— Нет. Автомобиль. Автомобильчик. Непременно красненький.

— Ты с ума сошла. Ты даже не представляешь, сколько это принесет проблем! — тут же обнадежила меня мамуся.

— Это почему? У папочки была машина, но от нее не было никаких проблем. Одни удовольствия.

— Да, потому что у нас был шофер и гараж при министерстве, где все эти проблемы решали.

— Так. Послушай, мама. Я чудом заработала эту чудесную кучку денег. И я куплю себе машину, даже если ты и вообще все будете против.

— Делай что хочешь. Но попомнишь ты мои слова.

— Это почему же?

— А вот с муженьком твоим так и вышло. Я предупреждала — ты не послушалась. И что получилось? — Я подумала, обижаться или нет? Но на фоне пяти штук баксов все мои обиды таяли как снег в Сахаре.

— Ну и ладно. Значит, у тебя будет повод еще меня попилить. С другой стороны, чем ты станешь заниматься, если я перестану давать тебе эти поводы? — мама как-то вся закипела, забулькала и ушла в комнату. Я сгребла денежки и запрятала их среди своих вещей. Уверена, что моим дорогим близким все-таки в голову не придет самовольно взять мои деньги. А грабители не лазят в такие нищие съемные хаты. Единственное, что надо сделать, это накупить вкусностей и сладостей. Всего того, что каждый из нас любит. Устроим еще один праздник. Пусть и девятого января, неважно. Пригласим Мотьку, да что там, и Динку с Юлькой, пусть пополощут нам всем тут мозги. Запечем какого-нибудь индюка-переростка. Напьемся. Все будет хорошо. И пусть нам станет всем хорошо уже прямо сейчас.

Мне порой хочется расхохотаться, когда я смотрю на себя со стороны. Неужели это я, Олька Петрова, красивая и бесполезная для общества папенькина доченька, бегаю с важным видом по отремонтированным залам САИНа и провожу какие-то переговоры. Люди у меня что-то спрашивают, а я, порой совершенно не шаря, отвечаю им, надеясь на удачу и на свою природную логику. А между тем я, оказывается, произвожу впечатление крепкого профессионала. Хотя бы потому, что в первый же день самостоятельно, без подсказок включила компьютер и нашла там базу данных квартир. А что, с ней я основательно ознакомилась, когда батрачила на Лукина. Теперь только и осталось, что выпендриваться полученными знаниями, набивая себе цену. Я никому тут не обмолвилась, ни словечка, ни полвздоха, но про себя решила — хочу расти. Карьеры хочу. Раз уж я теперь одинокая не слишком молодая женщина, хотя с этим можно поспорить. Это для Мотьки тридцать один год — уже повод собирать документы для оформления пенсии. Но по российскому законодательству я уйду на пенсию годам так к семидесяти, если ничего не путаю, значит сейчас я практически вступила в пору трудовой и половой зрелости. И вполне могу рассчитывать на неослабевающий к себе интерес по крайней мере некоторых особей мужеского полу. В любом случае, на вечера «кому за тридцать», на которых старые импотенты выбирают старых дев, чтобы еще раз испробовать многообещающую виагру, мне идти еще рано. Лучше я построю глазки начальнику своего отдела.

— Скажи мне Паша, — это я ему, так как уже к концу первой недели работы мы с ним были не разлей вода. Кажется, у меня судьба получать себе в руководители мужиков, ценящих упругую налитую грудь и шарообразно-притягательную задницу. Так вот…

— Скажи мне Паша, что это у нас в компьютере за ярлычок? — а тон у меня, как у лисы Алисы из знакового кино про деревянного Буратино.

— Какой ярлычок? — замурлыкал Сенокосов в ответ и нежно склонился надо мной. Очень эротично.

— А вот этот. САИН — база данных.

— А это наша глобальная база данных. Там можно получать данные из законов, какие-то новости фирмы. Там куча всякой информации. Черт ногу там сломит. Не забивай свою милую головку.

— Окей. Но, если я там поброжу, это не будет нарушением регламента?

— Нет. Только авторизовывайся под своим паролем.

— Без проблем, — кивнула я и уткнулась в компьютер.

— А может, пойдем, кофейку жахнем, — разочарованно протянул он. Сенокосов любил поговорить по душам. Он очень проникся мной как новой перспективной сотрудницей и стал очень любезен и разговорчив. К слову, моими талантами проникся только он один. Остальная масса нашего отдела воспринимала меня очень отрицательно, обливала холодом и презрением. Девять лиц разного пола сквозь зубы бросали мне:

— Здрасти… — и дальше старательно делали вид, что меня в отделе не существует. Такой летучий голландец от риэлтерства. И связано это было с одним единственным фактом. Я заключала договора. Наверное, сработал эффект казино, в смысле — новичкам везет. Но за первую неделю работы я заключила сразу два договора, а в последующие три недели еще четыре. Это если не считать тех, кто был на подходе. При этом я имела наглость проигнорировать традиционную процедуру утверждения себя в коллективе. То есть я не лебезила перед всеми подряд, пытаясь уверить, что я тут просто постоять пришла. Что они тут — стадо гениев, а я так — плебей — самоучка. Наоборот, еще не проставившись ни единой бутылкой (а с какой радости, если после Нового Года всех и так от спиртного до сих пор колбасит), я уже всем твердо дала понять, что пришла именно зарабатывать деньги. И если у меня получится их выдернуть из-под кого-то из-за их лени, нерадивости или просто так, просто получится, то я это непременно сделаю, не постесняюсь. В общем, меня приняли плохо, но теперь, особенно после сцены, устроенной мне Матильдой я уже относилась к этому гораздо спокойнее. Хорошо уже, что меня так мило принял Сенокосов. Но вот только спать я с ним не буду. Не вижу резонов. Теперь только по любви. Не обязательно по большой, можно и по маленькой. Или по средненькой, но только не из любви к служебному положению.

Мне, откровенно, совсем некогда заводить романы и заниматься глобальным позиционированием себя в среде конкурентов. Я учусь водить автомобиль. Вот уже месяц как я начала этот марафон на свою голову. Теперь бегаю между офисом, курсами, магазинами и клиентами. Дурдом. Но все-таки ничего хуже, чем автомобиль, человечество еще не придумало. Весь минувший месяц, вплоть до середины февраля я, как пионер-герой после работы и посещения рынка, увешавшись сумками, перлась на занятия по теории вождения. И только мечты о том счастливом дне, когда эти сумки и заодно меня потащит железный конь, гнали меня три раза в неделю на эти занятия. Хотя, в принципе, там было интересно. Преподаватель, обтрепанный мужик лет пятидесяти, из тех, кто с удовольствием посвящает выходные продуванию карбюратора (процедура, смысл и технология которой недоступны моему простому женскому разуму) и замене свечей. Поскольку свечи для меня — исключительно церковный атрибут, то к процедуре их замены я тоже отнеслась с трепетом. Наш первый урок этот профессиональный автолюбитель начал примерно так:

— Знаю, что все вы, здесь собравшиеся, надеетесь, что ваш путь водителей будет устлан розами. На это отвечу — ежегодно в российские тюрьмы сажают около тридцати тысяч водителей, ставших убийцами на дорогах. Так что ваши шансы еще пожить на свободе снижаются практически с каждым занятием.

— И еще, знание правил дорожного движения — это, конечно, полезный и необходимый навык. Но мы здесь будем заниматься исключительно подготовкой к сдаче экзамена в ГИБДД. Всем все понятно?

— Не очень, — забубнили мы.

— Не удивлен. Ваша сверхзадача на сегодняшний день — просто выучить экзаменационные билеты, их около пятидесяти и они не меняются.

— А понимать мы их не должны? — съязвил кто-то с галерки. Но препод не смутился ничуть.

— Нет. Понимает ли обезьяна, почему если нажать на красную кнопку, то появится банан, а если на синюю — то побьют палкой?

— То есть мы обезьяны? — решила обидеться я.

— Именно. И моя задача — натренировать вас так, чтобы около компьютера в ГАИ вы жали только на красные кнопки. Задача вполне реальная, если вы, как хорошие мальчики и девочки, будете меня слушаться. Если же особо настырные захотят что-либо понять — милости просим. Ответов найдется сколько угодно. Вопросы?

— Когда начнутся практические занятия?

— Ага, вам не терпится начать портить жизнь пешеходам. Но я вас разочарую. Только после сдачи внутреннего экзамена по теории вы приметесь давить на педаль сцепления, что обязательно доставит вам массу запоминающихся минут. Гарантирую.

— Зачем вы нас запугиваете?

— Я? Запугиваю? Я вас уверяю, что реальность еще хуже. — После этого мы раскрывали журналы с красивыми, но сложными и непонятными картинками и как профессиональные дешифровщики, разгадывали смысл хитрых дорожных знаков, типа реверсивного движения. А наш гений-мистификатор старательно ставил нам ловушки и как дитя радовался, когда мы в них попадали.

— Нус, мадам Петрова, как вы скажете, допустимо ли разворачиваться на трамвайных путях так, как изображено на тридцатой странице?

— Я полагаю… — я всматривалась в картинку. За и против было поровну, и я тянула наудачу, — я думаю, нельзя.

— Как интересно, обоснуйте.

— А что, можно? — сразу сдавала назад я.

— А что, вы так неуверенны в ответе?

— Почему, я очень уверена. Просто…

— Просто ваша уверенность зиждется на признаках, о которых мы можем только догадываться. Кто поправит мадам Петрову? Нет желающих? Гениально! В ГИБДД все придут в восторг от ваших ответов.

— Но ведь в ГИБДД нам не придется мотивировать ответ, — злорадно вставлял какой-то умник из толпы.

— Верно. Только нажать нужную кнопку. Действительно, что я с вами тут разговариваю, как с людьми. Все берем в руки картинку на тридцатой странице и запоминаем. Правильный вариант: да, разворот разрешен.

— Почему?

— А это неважно. Вам же не надо мотивировать ответ. Просто жмите кнопку — и банан (то есть права) ваш. — Вот в таком ключе я наслаждалась вплоть до середины февраля.

Я скатывалась в пучину благополучия, словно лыжа, щедро смазанная сливочным маслом. Клондайк, обнаруженный мною в глубинах базы агентства, я тщательно оберегала и скрывала от коллег. Зачем мне надо, чтобы они последовали моему примеру. Своя рубашка ближе к телу. Деньги начали представлять для меня самоцель, истину из истин. Смысл и обоснование. Не в том смысле, что я шла ради денег на все. Нет, совесть моя оставалась невинной и девственной. По-прежнему, самым тяжким грузом на ней оставалось написание в третьем классе ругательного письма в адрес классной руководительницы, с использованием страшно ненормативной лексики типа «дура», «козлиха» и «сволочь недоделанная». Моей личной гордостью было добавление в этот коктейль термина «проститутка», за который мои родители были вынуждены обеспечить этой самой козлихе путевку в хороший совминовский санаторий в Юрмале. Правда, мне до сих пор так и не стало стыдно, так как училка и вправду отвечала всем предложенным эпитетам. Она заставляла нас зазубривать дословно ее путаные уроки и щедро бодрила нас двойками и подробными описаниями наших прегрешений в дневнике. И если бы я тогда владела тем словарным запасом, что доступен мне сейчас, я, безусловно, не ограничилась бы жалкой проституткой. Но вернусь к совести. Совесть моя спала спокойно. Как я поняла, она начинала вопить и скукоживаться только в том случае, если я норовила кинуть подлянку тому, кто хорошо относится ко мне. Если же этой составляющей не было, совесть умолкала и даже как-то по-своему поощряла все мои номера. Например, против того, чтобы ловко, но тихо перехватить чужую заявку, она не возражала вовсе. Конкуренты, устраивавшие мне китайскую дружбу до первого промаха, вызывали только желание переплюнуть, перерасти, перещеголять. Идеально было стать их непосредственной начальницей, но для этого пришлось бы подсидеть Сенокосова, а он как раз был человеком, тепло и по-дружески относившемся ко мне. Так что он был в безопасности. Однако я чувствовала, что почва под моим благополучием прямо на глазах утекала в небытие.

— Слушай, Петрова, откуда ты берешь столько клиентов?

— Секрет фирмы, — стабильно отвечала я настырным сослуживцам.

— Ты их явно как-то нарываешь в компьютере.

— В том числе. Но пусть это будет моя маленькая тайна, — кокетливо улыбалась я, но понимала, что скоро моей халяве придет конец. Причем не факт, что эти шакалы окажутся способными добиться таких результатов, как я. Все-таки, это особое искусство проникнуть в душу клиента через холодный почтовый канал. Тут никак не хватит прямого и тупого:

— Уважаемые господа, мы самые лучшие, мы круче всех. Обратитесь к нам, и вы задорого получите то, о чем всю жизнь мечтали. Спешите, а то у нас очереди. — Нет, таким образом можно только получить по мордам. А ведь в основном у нас именно так выглядит вся официальная почта. Такое ощущение, что никто никогда не читал Дейла Карнеги с его универсальной системой правильного и действенного сверления мозгов. Там доступно написано, что надо писать только о том, что интересует клиента. А интересует его одно — он сам и еще раз он — любимый. Так что мои послания в среднем выглядели так:

— Простите, что отрываю от невероятно сложных, интересных и почетных дел. При вашем уме и крутизне вам может потребоваться кто-то, кто готов правильно оценить всю глубину вашего великолепия. И я могу гарантировать, что если Вы (сам ВЫ!) выберете меня, обещаю быть благодарной до гробовой доски и восхищаться каждым вашим вздохом. — Это приносило свои плоды, но вот дерево скоро могли срубить, и я поняла, что надо что-то думать. Если нельзя подсидеть Сенокосова (жаль, что у меня такая белоручка — совесть, не может потерпеть), то правильнее будет создать свой отдел. И раз уж так получилось, что у меня определенные таланты к сетевым играм, то почему бы не пробить отдел по работе с клиентами из Интернета.

— Паш, как ты думаешь, если я предложу создать отдел по работе с клиентами из сети, это может иметь перспективы? — решила я начать согласование с начальства на местах.

— Не понял?

— Ну, буду массовым порядком поставлять Нашей Великолепной Корпорации клиентов из Интернета.

— Звучит круто, — загорелся идеей добрейший Сенокосов.

— А ты не мог бы узнать поточнее, это начинание будет приветствоваться? А то я начну сейчас пахать, а это окажется никому не нужно.

— Конечно. Для тебя — все, что угодно, — что мне в нем больше всего нравилось, так это способность ценить меня без секса. Просто за природные данные и хорошую работу. Все-таки он редкий человек, хоть и размазня. Через полчаса я сидела в кабинете начальника Сухаревского отделения САИНа Алины Борисовны Телковой. С фамилией ей, конечно, крупно повезло. Но самое интересное, что она и внешне походила на телка. Или скорее на бычка — толстая, равномерно обросшая жиром на щеках, плечах, подбородке, спине, животе и каждом из бедер. При этом шеи у нее как будто не было вообще, так что голова, лысенькая из-за коротеньких, выжженных многократными попытками трансформации в блондинку, волос, сидела прямо на массивной плечевой конструкции, мягко и ненавязчиво перетекавшей в грудь. Алина Телкова была столь очевидно страшна, что, очевидно, наполучала себе в этой связи груду женских комплексов. И все свои силы она отдавала САИНу, реализуя карьеру там, где не получилось личной жизни.

— Тебе очень повезло, что ты работаешь в такой прогрессивной корпорации, где ценят стремление к новому, — обрадовала она меня, стоило мне только переступить порог ее просторного кабинета, вызывавшего уважение и трепет. Огромный стол располагался так, что мне приходилось привставать и замирать, чтобы услышать, что она говорит.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Громче. Я не слышу.

— Спа-си-бо, — продекламировала я так же, как недавно в саду у Нюты кричала:

— Дед Мороз, Дед Мороз! Снегурочка! — В общем, идиотизм, но детям нравится.

— Итак, Паша сказал, что у вас есть какая-то новая идея.

— Да. Я не знаю, насколько она новая.

— Ну, в двух словах?

— Я хочу попробовать увеличить эффективность использования возможностей Интернета.

— Чудесно. А как именно?

— В сети есть много людей, которые ищут возможности получить консультацию по недвижимости. Но контингент там специфический, его надо правильно раскручивать.

— И как?

— Я пока не готова все сформулировать, мне нужно время. Но суть такая. Есть зона официального сайта САИНа, где в день, если ориентироваться по счетчику посетителей, проходит около нескольких сотен посетителей. На почтовые ящики фирмы в день приходит около двадцати-тридцати писем разнонаправленной тематики. В поисковых системах типа Яндекса в день около пяти тысяч человек формируют запросы, связанные с недвижимостью. А реальных живых контактов с нашим агентством в сети Интернета практически нет. Я и хочу восполнить этот пробел, — Телкова молча моргала, переваривая услышанное.

— Звучит заманчиво, — процедила она. По ее напряженным складкам жира на лбу можно было понять, что она вообще плохо поняла, что я сказала.

— Это все из области высоких технологий. Оля все подробно и понятно напишет в докладной записке. — Выручил меня Сенокосов. Лапочка.

— Да? Отлично, так будет лучше всего, — вздохнула с облегчением Алина Борисовна. Видимо, возможность спокойно и в одиночестве разобраться с тем, что я тут наваляла, ее порадовала куда больше необходимости поддерживать со мной высокотехнологичную беседу.

— Но мне необходимо знать, насколько Нашей Великой Корпорации в принципе интересны разработки в этой области.

— Ну, нам интересны любые новые идеи.

— Извините меня, но я не готова потратить кучу времени на то, что ляжет под сукно и там умрет.

— Я ничего не могу вам обещать. Но рассмотреть — рассмотрю со всем вниманием. Это я гарантирую.

— И на том спасибо, — буркнула я. Сенокосов умоляюще смотрел на меня. Я решила не нарываться сразу и все-таки проявить некое почтение к чину.

— Алина Борисовна, спасибо, что уделили мне время. Надеюсь, что моя идея окажется полезной для САИНа.

— Да, дорогая, именно это важно. Только это. Благополучия корпорации превыше всего, — ее пафос был бы смешным, если бы не поддерживался большой зарплатой руководителя отделения. Если честно, мне был неприятен высокомерный тон дамы, которая ни слова не поняла из того, что я говорила. Я провела часы, дни, недели в Интернете, чтоб разобраться в тамошних порядках. И я напрягала свои девичьи мозги, чтобы потом принести денег этой долбаной корпорации, на которую реально мне было наплевать. Я хотела компенсации за те дни, когда мне казалось, что под ресницы мне насыпали колючего песка, только этот песок не вымывался, сколько я не лила на глаза воды. В Нашей Великой Корпорации не считалось нужным держать безопасные мониторы. У нас стояли огромные выпуклые гробы, выдававшие всю гамму вредоносного излучения. А те сны, которые мне снились после блужданий по сети? Эти полубредовые кошмары, в которых страницы сменяли страницы и это не кончалось, пока я утром не открывала глаза.

— Да уж, конечно. Но я могу рассчитывать на место руководителя этого направления, если оно окажется, как я предполагаю, перспективным.

— Конечно же, определенные надежды иметь вы можете. У нас всегда ценят тех, кто себя проявит.

— Вот и отлично.

— Да-да. Идите и приносите предложение. Удачи, — Телкова уткнула свою куцую головенку в бумаги, давая понять, что монаршая аудиенция окончена. Ну и славненько.

— Ладно, придется потрудиться, — сказала я Пашке, когда мы сидели в отделе.

— Ты пойми, Телкова не главная инстанция. Если мы ее заинтересуем, она поведет тебя выше. А там умные люди и они сразу поймут, что к чему.

— Конечно. Просто как-то она не по-доброму отреагировала.

— Ну а что ты хочешь, если ты там что-то такое загнула, что она вообще не поняла. А вдруг ты умнее ее?

— Ну да, это же недопустимое нарушение субординации. Хотя так бывает сплошь и рядом.

— Слушай, ну ее на фиг. Лучше расскажи, как там твои успехи в вождении.

— О, это болезненная тема, — рассмеялась я. Болезненная — не то слово.

— Когда ты к нам на работу приедешь на авто? — подсела выпендрюшка Людмила, наш крепкий середнячек, не дотягивающий до плана обычно всего сто-двести долларов.

— Никогда, наверное, — покаялась я народу.

— Почему?

— Это так страшно, ездить на нем. Ходить ногами гораздо безопаснее. И потом, я никогда не знаю, что этот агрегат выкинет в следующий момент. Вот он едет прямо и ровно, а тут бац! Попал на кочку и норовит уйти влево.

— Ну так ты рули.

— Я рулю. Но ты понимаешь, вокруг слишком много машин. И они меня не любят и рулить не дают. Мне для выхода из пике нужно всего пара метров свободного пространства по контурам моей тачки. А они не понимают. Бибикают как чумные, орут и крутят пальцами у виска. Очень неприятно.

— Н-да. Но до магазина ты доезжаешь?

— Пару раз получалось ночью. По-крайней мере, ночью никто не орет, если я на протяжении ста метров три раза заглохну.

— А чего этот ты глохнешь все время?

— А того… Педаль сцепления придумали садисты-извращенцы. Договориться с нею, чтобы одновременно и она отжалась, и передача переключилась, и я ни во что не въехала — задача невозможная. Я хорошо выжимаю сцепление только если смотрю на педаль и ногу. Но тогда я ничего не вижу на дороге.

— Идиотизм.

— Точно, — согласилась я.

— А еще мне все время кажется, что в меня кто-нибудь въедет. Вот прямо сейчас все кто есть на дороге все бросят и будут меня таранить, как камикадзе вражеский корабль. Нервная система ни к черту. — Жалость и сострадание переполняли меня. Бедная я, бедная.

— А еще у меня, оказывается, не работает датчик топлива. Выяснили опытным путем, когда просто встали намертво посреди дороги. И только через сорок минут какой-то добрый человек сообщил, что обычно машины без бензина ездить не могут, даже если их очень попросить. С общем, пришлось ехать с ним на заправку, в баллон из-под Колы наливать бензин и заправляться прямо посреди шоссе.

— А чего машину на обочину не откатили?

— Я прям так и вижу как наша Оля катит самолично машину к обочине. Ты чего несешь?

— А что, она у нас женщина мощная! — съязвила Людка.

— Перестань. Да, тяжела доля автолюбителя.

— Да не то слово. Я пока вообще не поняла, зачем мне все это было нужно. Столько мучений! — А вот тут я лукавила. Одна заветная цель осталась, и мое терпение было уже практически на исходе. Я должна подъезжать к Национальному Стандарту на машине. И нельзя тянуть дольше. Через несколько дней шарахнет первое июля — срок очередного платежа и упустить такой шанс выпендриться я не могла. На дворе лето, можно подъехать на чистенькой машинке практически полуголой. Есть у меня один очень правильный сарафанчик — легкий, воздушный, из бежевого шелка. Высокая и объемистая грудь в нем подхватывается и поддерживается целым сонмом шнурочков. Талия поднята до этих самых шнурков под грудью, и свободно развевающийся подол умело декорирует мои неэстетичные окорока бедер и попы. Создается иллюзия стройной, налитой словно спелая вишня, барышни. Прибавим сюда вырез на спине в области лопаток, матовая полупрозрачность, легкие удобные босоножки на каблучках, правильный макияж, улыбку беззаботной женщины. И кто против этого устоит? И как, спрашивается, я смогу произвести подобный фурор, скажем, осенью. Так что я посвятила остаток месяца исключительно тренировкам.

— Слушай, тебе не надоело пугать несчастных прохожих своей неадекватной ездой, — ехидничала мама.

— Нет, мам. Это их проблемы, что после одиннадцати они все еще не дома. Всем известно, что ночь — время маньяков.

— Да уж, ты, мам, действительно как маньяк. — Добавляла добрая девочка Шура.

— Ну и что. У меня нет времени на реверансы.

— Ты что, всерьез надеешься, что тебе удастся без последствий добраться на машине до Бауманской? — ужасались они все. Вот глупые!

— Ну конечно же доберусь. Это не сложнее, чем добраться до магазина. Я же доехала до магазина вчера. Прогресс налицо. Просто надо заранее разработать маршрут с учетом развязок. Я купила специальную карту.

— Но ведь тебе придется там парковаться! У магазина ты ни разу не запарковалась.

— Что за недоверие? Выберу место побольше и пошире и воткнусь.

— Ага. То-то будет цирк.

— Молчать! И вообще, надо же когда-то начинать? Почему бы не сейчас?

— Знаешь, мам, есть люди, которым лучше не начинать никогда.

— Глупости. Наши женщины способны на все, — обрезала их я и отправилась на очередную ночную борьбу с прогрессом. И мои усилия не прошли бесследно. Первого июля я, отпросившись с работы, привела себя в состояние полной эротической боеготовности и вышла на солнечную теплую улицу, чтобы победить. Машину я вымыла еще вчера. А для придания ей светского лоска я старательно натерла красные борта бесцветным кремом для обуви. Если уж от него блестят самые завалящие старые ботинки, почему бы от него не заблестеть машинке? Эффект потрясал. И я, и машина сияли. Поистине, день обещал быть судьбоносным. Машина тронулась и выехала из двора, ни разу не заглохнув.

— Хорошая примета, — улыбнулась я самой себе в зеркало заднего вида и покатила. Через десять минут я достигла уровня метро Бабушкинская и начала тихо трястись в ужасе от обступивших меня со всех сторон крутых машин.

— Только бы ни в кого не въехать. Только бы не в Мерседес. Не приведи Господь, — исступленно молилась я под свист и бибиканье. Моя способность быстро трогаться на светофоре была развита только на уровне эмбриона, так что перекрестки я переезжала раза так с третьего. Около ВДНХ я чуть не сошла с ума, пытаясь взъехать вверх по пригорку. Ну не по пригорку, а по дороге с небольшим уклоном вверх, какая разница. Мне никогда не удавалась эстакада. Как я влетела на возвышенность на экзамене — тайна милосердного провидения! Но больше мне это не удавалось ни разу, так как в Медведкове не было таких подлых светофоров на уклоне.

— Девушка, вам бы вместо машины начать с велосипеда! — проорал стоящий за мной шоферюга. Я гордо промолчала и попробовала еще раз. Но в результате я откатилась назад почти на метр, до дрожи напугав этого хама. Он как-то молча и быстро вырулил на соседний ряд и скрылся. Успеха в преодолении препятствий я достигла через полчаса, когда кто-то очень сердобольный напомнил мне о том, что для решения задачи недостаточно только отпустить сцепление и отрубить ручник.

— Подруга, еще надо жать на газ. Имей в виду. — Донеслось до меня из окна веселящейся волги.

— И как я могла забыть? Конечно! Сцепление, ручник, газ! — воскликнула я. Прогресс был очевидный, на гору я въехала. Относительно неплохо все было на протяжении Проспекта Мира, если не считать того, что вид проносящихся по бокам с бешеной скоростью автомобилей каждый раз вызывал в моем умном организме правильную реакцию на смертельную угрозу — выброс неконтролируемых объемов адреналина. А вот сложная комбинация съезда с проспекта и поворота на Рижскую эстакаду далась мне, наверное, несколькими седыми волосами. Дело в том, что когда я поворачиваю налево, то практически не представляю, чем это кончится. Аккуратно вписаться направо — это еще как-то возможно. Но левые повороты — это просто проклятие какое-то. В итоге, к Бауманской я подъезжала в депрессивном состоянии. Мысль, что мне предстоит еще и обратный путь, приводила меня в полную негодность. Но на этом, как выяснилось мои беды только начинались. На последнем левом повороте, за которым оставалась всего одна стометровая дистанция до банка, машина вдруг затряслась, зашипела и вдруг умерла. Из-под капота повалили клубы дыма. Я выползла наружу в полном шоке. Вариант выхода машины из строя я не рассматривала вообще.

— Что же делать, — причитала я, бегая вокруг кузова. — А вдруг она сейчас взорвется?

— Девушка, вы же закипели. Что же вы не открываете? — около меня с бутылкой пива в руке стоял доброволец. Он явно никуда не спешил и был готов поучить меня жизни.

— Еще бы тут закипишь, когда с машиной неизвестно что, — согласилась с ним я.

— Что? — непонятно почему расхохотался он.

— А что?

— Да не вы закипели, барышня, а машина. Дайте-ка я капот открою, — он залез в кабину пилота, что-то там дернул. Потом распахнул внутренности Боливара, которые я видела в последний раз в марте, при его покупке. Нутро дымило и воняло.

— Что, никогда раньше не закипали?

— Почему, моя мама доведет до кипения кого хочешь, — пошутила я. Мужику понравилось.

— У тебя есть отвертка?

— Не знаю, — я задумалась. Хрен его знает, чего у меня есть. Может, и отвертка. Машина большая.

— Открой багажник. — Я послушалась. Он нашел что-то, что его устроило как специалиста, после чего нырнул в клуб дыма.

— Иди сюда

— Я?

— Ну а кто?

— Хорошо, — не стала кобениться я. Правда непонятно, чем я ему могу помочь.

— Видишь, у тебя тут термостат полетел. Гоняет тосол по малому кругу.

— Кха, кха, что? — преспросила я.

— Что-что? Я говорю, тосол только по малому кругу ходит. Так и будешь все лето закипать. — Я охренела. У меня тосол ходит по малому кругу. Круто. Чего только не узнаешь!

— И что мне с ним делать?

— Чинить. Надо новый термостат.

— И он пойдет по другому кругу? — уточнила я.

— Кто?

— Ну этот, кто по малому. — Мужик захрюкал.

— Вот зачем вам — бабам только права дают? Иди, помоги отвинтить патрубок.

— Сию секунду, — процесс начал меня увлекать. Я снова нырнула в чуть побелевшие клубы дыма и начала что-то там держать и подкручивать, в результате чего мужик вложил мне в руки какой-то грязный обрубок пластмассы. Сам он продолжил что-то там ковырять, периодически требуя от меня помощи.

— Ну-ка, подлезь под карбюратор, подержи болт.

— Вот этот шланг притяни на себя, я датчик скручу. — Я делала. Потом он потребовал скрепку.

— Дай-ка скрепку.

— Откуда я ее возьму?

— А что, у тебя нет? — удивился он так, словно баба без скрепки была полным абсурдом и мистификацией.

— Нет, — растерялась я. Но он вынырнул из запчастей, подошел к месту водителя, нырнул внутрь салона и, основательно там покопавшись, достал скрепку.

— Вот чудеса, — не удержалась я.

— Всегда вози с собой скрепку. Пригодится, — посоветовал он и нырнул под капот.

— Вот и все. Я тебе термостат замкнул на вентилятор. Будет работать все время. Постоишь пару часов и можешь ехать, — я радостно заулыбалась.

— Но только до автосервиса. Пусть регулируют тосол. — Строго добавил он, взял протянутые сто рублей и отбыл. Я стояла посреди Бауманской улицы, грязная как свинья, с черными руками, со скрепкой внутри автомобиля и обалдевала. И вот тут, именно тут и сбылась моя мечта.

— Это вы, Ольга? Я вас еле узнал! — я обернулась на голос и чуть не заплакала от досады. Это был именно он.

— Руслан? А я тут хотела заехать заплатить кредит. Но вот, закипела.

— Да, наши машины закипают, — вежливо поддержал он беседу. Но сам-то он вышел вовсе не из нашей машины. Судя по дорогому серебристому виду, его тачка тянула на львиную долю моего недовыплаченного кредита.

— Ну у вас-то иномарка. Или она тоже закипает?

— Нет, тойоты пока у нас не закипают. И что же вы намерены делать?

— Остыну и поеду домой, — гордо ответила я. Сейчас он кивнет и уйдет. А потом будет со смехом рассказывать про замарашку Ольгу Петрову, которая не может справиться с собственным автомобилем.

— А что тут наковырял этот любитель с пивом? — тьфу ты, значит, он видел больше, чем я предполагала.

— Он сказал, что я доеду только до автосервиса, — честно призналась я.

— Невесело, — сказал Руслан и улыбнулся мне такой улыбкой, что я забыла, что выгляжу помелом, и принялась судорожно строить глазки.

— Веселого мало. Но я не думаю, что доеду даже до сервиса.

— Почему?

— Да так. Я и на нормальной машине передвигаюсь пока с большими проблемами. А на неисправной я вообще не двинусь с места.

— Вы такая забавная! — ухмыльнулся он. Вот гад!

— Ага, цирк с дрессированными макаками.

— Не обижайтесь. Я просто умиляюсь. Не каждый день встретишь женщину в таком чудесном платье и в таком сложном положении. — Ага, значит, сарафан все же действует, даже заляпанный.

— Знаете что, — вдруг решительно взял меня за руку (о, потрясающий момент) он. — Я не могу вас так просто тут оставить погибать. Давайте-ка поедем и поищем вам сервис.

— Давайте, — пролепетала я, не веря своему счастью. Весь остаток дня мы провели вместе. Сначала он ловко переправил мой драндулет в какой-то местный автосервис, где мастера на удивление подтвердили версию моего пивного ангела про куда-то не туда гуляющий тосол. Мы поехали и купили каких-то непостижимых деталей, за которые я заплатила сама, отметая протесты прекрасного принца Руслана. Потом на его божественной тойоте эти запчасти доставили до автосервиса, потом он сопровождал меня до дома. Машина больше не закипала, но Руслан сказал, что не успокоится, пока не убедится, что машина надежно запаркована. И мы поехали. Каждый раз, когда я глохла, он надежно прикрывал меня собой от лающих автолюбителей. И хотя мне было ужасно стыдно из-за моей фатальной неуклюжести, он был само понимание и терпение. Мы добрались до дома, и только тогда он счел возможным уехать. Очень жаль, так как я однозначно была готова на большее. На гораздо большее.

— Может, вы не откажетесь выпить чашечку кофе? — хваталась я за соломинку.

— Я не пью кофе на ночь, Оля. И, честно говоря, немного устал. Раз с вами все в порядке, я, пожалуй, поеду.

— Конечно, — обреченно кивнула я.

— Может быть, вы оставите мне телефон? — спросил он. Я воспряла.

— Конечно.

— Я могу посмотреть в вашем деле, но…

— Пишите, Руслан, — поспешила я. Лучше лично увидеть, как он занесет мой номер в память своего мобильного. Тогда есть хоть какой-то шанс, что перезвонит. А что, наткнется случайно, вспомнит меня, да и наберет номер.

— Отлично. До встречи, Оля.

— Ой, Руслан. Я же так и не внесла платеж.

— Действительно. Как-то мы про платеж забыли. Привезите завтра. Я скажу, чтобы не начисляли пени. Только приезжайте на метро, ладно?

— Спасибо, — прошептала я, глядя, как он размещает свое великолепное, облаченное в светлый льняной костюм, тело внутри искрящегося изысканными неоновыми огоньками серебристого иноходца.

— Только позвони, — прошептала я, когда тойота скрылась за поворотом. Да, день однозначно удался, решила я. Правда, когда я увидела в большом домашнем зеркале, на что похожа, то несколько усомнилась, что Руслан мог испытать какие-то сексуальные чувства к такой замарашке с торчащими дыбом серыми от сажи волосами. Нос, один глаз и обе щеки в каких-то грязно-коричневых разводах. О сарафане нет и речи. Правильно говорил мой инструктор по вождению. Машина — грязное дело. Но все равно, это был один из самых лучших дней в моей жизни. И он позвонит. Обязательно позвонит. Такое чудо, как я, так просто не забудешь.

Все лето прошло под знаком удачи. Правда, Руслан мне так и не позвонил, но я пережила это. Не сказать, чтобы легко, но пережила. Слава Богу, он не бросал меня с долгами и детьми. Так что ничего страшного. Поначалу я размечталась, расставила в моей мечте все по своим местам: Руслана одесную меня в роскошном доме, детей в дорогих шмотках и под присмотром своры гувернеров. При этом детки отдают нам честь и ежевечерне докладывают о проделанной работе и достигнутых успехах. И мама. Мама, счастливо коротающая дни на Лазурном побережье. Далеко, очень далеко от меня. На разработку деталей ушла пара недель. Еще пару недель я урезала желаемое до формата возможного. Еще через месяц меня бы сделала счастливой чашка кофе в обществе Руслана. К концу лета я поняла, что губу придется закатать. Заведу с кем-нибудь роман и все забуду. Видимо, он не смог пережить моего безнадежно испорченного вида в тот день. Но, как говориться, не везет в любви, повезет в работе.

Телкова серьезно заинтересовалась моей идеей покорения кибер-пространства Интернета. Я заглушала тоску по женскому изготовлением сочинения на заданную тему и когда, примерно в конце июня я положила на ее стол манускрипт с изложением аргументов, она была даже обрадована.

— А я уж подумала, что ты совсем сдулась. — Сделала она мне комплимент.

— Я не сдулась. Просто это не так просто.

— Каламбур. Ну показывай.

— Вот. — Выложила я на стол и подтолкнула к ней стопку скрепленных листков.

— Так, я почитаю, осмыслю, подумаю, что тут надо еще доработать и тебя вызову. Идет?

— Конечно. Если вам что-то надо будет разъяснить, то я…

— Я тебе позвоню. Ты ведь в офисе?

— Да, — как-то странно мы разговаривали. Она мне тыкала, а я ей выкала. Я ушла, но ненадолго, так как Алина не стала откладывать меня в долгий ящик. И вообще, трактат ее явно тронул, так как уже через пару часов я снова сидела в том же кабинете.

— Да, Ольга Петрова. Ты, прямо-таки молодец. Прямо целое исследование начала! Скажи, вот ты тут называешь разные цифры.

— Да. А как же. Все должно иметь обоснование.

— И они верные? Просто это очень серьезно — сотни пропущенных обращений клиентов в день.

— Это не совсем так. Не все обратившиеся к сайту действительно могут являться потенциальными клиентами. Но какая-то часть наверняка.

— Но почему же они не звонят нам напрямую? Чего они там ползают по этой сети?

— Они звонят. Но не факт, что нам. Они заходят в Интернет, чтобы получить какие-то ответы на какие-то вопросы. И они перезвонят туда, где эти ответы найдут. В этом и суть.

— Да, я поняла. Ты будешь сидеть в сети и живым образом с ними там разбираться.

— Примерно, — улыбнулась я. Телкова в свое время, как мне поведал Сенокосов, была очень неплохим маклером из серии шумных и обещающих золотые горы шарлатанов. Народ у нас такие персонажи любит, тем более, после нескольких лет работы Телкова научилась маскировать свою дремучесть. В руководители она попала, так как была безопасна в смысле подсиживания. Руководить технической боеготовностью отделения через секретарей и начальников отделов — в этом был ее жизненный предел. Таким образом, она являла собой, некоторым образом, компромисс между стоящими выше. Однако на самом деле она совсем не была чужда подковерным играм и некоей житейской хитрости.

— А сколько тебе нужно людей и денег?

— Не думаю, что много. Я изучила структуру Нашей Великой Корпорации. У нас есть штатные программисты, которые в рамках служебных обязанностей могут создать ссылки на консультации с живыми специалистами.

— А вот по работе с почтой?

— Там вообще ничего не надо, кроме того, чтобы найти подходящих для этой работы маклеров из числа имеющихся.

— Это хорошо, — еще бы. Коммерческий проект, не требующий вложений, что может быть лучше?

— А вот над разделом конкуренции в баннерной сети — тут ты недоработала. — Надо же, и откуда она слова-то эти знает. Или наугад сказала? Я пошла в отдел прорабатывать конкуренцию, а Алина вызвала к себе Пашу. Все-таки Сенокосов у нас прям какая-то общественная жилетка. Всех выслушает, всем поможет. А его за это все любят и не обижают. За это и за то, что он тоже в принципе безопасен. Он мог бы быть опаснее, если бы был амбициознее. Но для него рискнуть хоть одним долларом или одними хорошими отношениями — проблема, соизмеримая по значимости с глобальным потеплением. В общем, я сидела и играла в пасьянс-солитер, так как реально раздел конкуренции в сети был мною проработан хорошо и ничего нового я делать не хотела. А так как я нечасто себе позволяла зациклить мозг на карточной дуэли с машиной, то сейчас я проигрывала. Я смотрела на колонки карт, запутанных по всем правилам шпионской школы и злилась. Тут вернулся мой шеф и, дергаясь и напрягаясь, позвал меня поболтать.

— Пойдем выйдем? Надо поболтать. — Сказал он так, словно собирался сообщить мне о начале Великой Отечественной Войны.

— Пошли-пошли, — не стала упираться я. Интересно, похоже, что сейчас посредством Сенокосова состоятся переговоры между мною и руководством.

— Я сейчас говорил с Алиной, ты знаешь.

— И что она тебе такого велела мне передать, что у нее язык не повернулся сказать самой? Меня не увольняют?

— Нет, ты что? Наоборот.

— Интересно, — мы интимно заперлись в переговорной. И почему у нас тут возникает ощущение конфиденциальности, если все знают, что стены утыканы микрофонами?

— Она просто хотела посоветоваться, что с тобой делать. Ты хоть понимаешь, что никому не уперлось проталкивать кого-то вперед?

— Как интересно! А декларируется совсем другое.

— Алина смекнула, что, проталкивая твой проект, может заработать пару лишних баллов себе. Но она хочет быть уверенной, что ты будешь играть с нею в одни ворота.

— Конкретнее, пожалуйста.

— Я не знаю, что она имеет в виду. В целом, она хочет, чтобы вы с ней выступили одной командой. Тогда потом она протолкнет и тебя.

— То есть, ей желательно на уровне начальства присвоить авторство идеи себе. Я правильно поняла? — Пашка замолчал. Он как настоящий либерал, очень не любил острых углов. А здесь угол становился определенно колюще-режущим.

— В целом — да.

— А почему бы ей прямо сразу не пойти с моим докладом наверх? Без меня?

— Ну пойми…

— Дай-ка, я угадаю. Она не сможет ответить ни на один дополнительный вопрос. Не приведет ни одного аргумента.

— И без тебя ей не обойтись.

— Слушай, а я без нее обойтись не смогу? Запишусь на прием к Парламентову, генеральному всего САИНа, поговорю с ним. Ты сам говорил, что там сидят люди умные.

— Да тебя Телкова растопчет. Ты будешь увалена раньше, чем дойдешь от Парламентова до отдела.

— А может, он не даст ей меня уволить? — фантазировала я.

— Ну да. Станет кто-то рушить структуру фирмы ради твоих распрекрасных глаз.

— Это ты прав. — С грустью согласилась я. Какие гадкие вещи — субординация и иерархия.

— Ладно, скажи ей, что я согласна выступать с нею одной командой. Что делать? Лишь бы проект выжил.

— Ведь проект-то хороший. Одно жаль.

— Чего?

— Уйдешь ты из моего отдела. Прямо я тут сам себе яму копаю и лишаю себя лучшего маклера.

— Да брось ты.

— Никто так как ты мне план не делает. — Я промолчала. Что делать, если я действительно чувствую в себе силы для чего-то большего, нежели работа на Сенокосова. И хочу большего, чем пятисотдолларовый доход. Смешно конечно это слышать от женщины, которая не так давно продавала сломанные гвоздики, скрепляя их иголками. Но что поделаешь. Оказывается, мне Господь Бог отвесил приличное количество амбиций, которые спокойно дремали, пока я считала, что жизнь создана мужчинами для мужчин. И только когда поняла, что за свою жизнь придется отвечать собой, удосужилась спросить себя — а чего ты, милая моя разлюбезная Оля Петрова, на самом деле хочешь? И вот тут оказалось, что я хочу как-то много всего. Квартиру мою на Покровке хочу обратно, машину хочу как у Руслана, и хочу, наконец, самого Руслана.

— Оля, только не думай, что на этом свете так легко пробиться. Может, еще и не выйдет ничего. — Попытался застолбить пути к отступлению Сенокосов.

— Я буду здесь расти…. или…или тоже буду расти, — уверенно сказала я. В конце концов, прошел всего месяц с момента моего позорного вояжа в банк, а я уже уверенно доезжаю до Мытищинской ярмарки и с первого раза паркуюсь перед продуктовой оптовкой. Значит для меня нет практически ничего невозможного.

Определенно, конец года для меня — традиционно период возникновения трудностей и проблем. Как так, еще летом все было так хорошо, я мечтала о хорошей должности, о романе с роскошным мужчиной, о деньгах и уважении родственников, а теперь сижу в тоске и скуке, и не знаю куда себя деть. Куда спрятаться от чувства, что я дура набитая, которая ни на что не способна, никому не нужна и ничего не может. Машина у меня плохая, только и делает, что жрет деньги. Не прошло и полгода, как она снова начала выдавать мне сюрпризы. Да какие там на фиг полгода? Десятого октября машина наотрез отказалась заводиться. Я перегородила полосу на светофоре около склифа и битый час слушала ругань издерганных пробкой водил.

— Что растопырилась, коза?

— Вали отсюда.

— Накупят себе помоек, потом мешают людям ездить. — Я не обращала внимания. Ругаться могут все, а вот взять и отбуксировать меня до сервиса рискнул только один. И тот за триста рублей, хотя ехали мы от силы пятнадцать минут. Оказалось, что в машине поврежден датчик впрыска топлива, поэтому она переливает бензин и глохнет. Полдня я искала по магазинам хренулечку размером с булавку, а стоимостью с брильянт.

— Вам, девушка, надо бы и масло поменять.

— Зачем?

— Стучит движок.

— Он же новый!

— А если на таких свечах ездить, то и новый застучит. — Утешил он меня. Нет, чудеса отечественного автопрома не для меня. Что делать, я уже привыкла ездить на рынок на колесах, но по хорошему от такого помощника надо было избавляться, и чем быстрее, тем лучше.

В конце октября в офисе нам объявили радостную новость.

— В связи с изменением рыночной ситуации и расширением клиентской базы руководство приняло решение увеличить минимальный план маклера в отделах вторичного жилья. С отметки в пять тысяч за квартал до отметки в семь. — Вот это был удар. Наше общество единоличников забурлило, сплотилось и попыталось бастовать, так как и план в пять штук тянули далеко не все. А вытянуть из москвичей, жаждущих жилищных перемен, семь тысяч могли вообще единицы. Я оставалась в стороне, так как в последнем квартале била все возможные рекорды. К моей обычной норме в шесть-семь тысяч к Новому Году добавлялся договор о расселении большой коммунальной квартиры. Если все сложится, а на благополучный исход указывали и наличие покупателя, и наличие квартир для переезда коммунальщиков, и наличие огромного всепобеждающего желания с их стороны больше никогда не видеть осточертевшие лица друг друга. К тому же все они меня любили, поили чаем и уговаривали не тянуть, а дать им квартиры попроще. В таких условиях было бы странно не завершить дело победой. А в этом случае мой план взлетит до суммы чуть ли не в пятнадцать тысяч, ведь комиссия за расселение составляла около десяти тысяч.

— Хорошо тебе, Олька. Такие бабары срубишь, — страдали сослуживцы и молили милосердного Бога обломать мне рога и развалить договор.

— Хорошо, — соглашалась я, но про себя повторяла:

— Чур меня, чур. От кого пришло, на того ушло. — Так что повышение плана меня лично не обломало, но в целом рабочая атмосфера затянулась туманом уныния и неверия в себя. Многие начали подумывать о другой работе.

— Зачем они так делают? Ведь поувольняется народ!

— Ну и что? Как будто это кого-нибудь трогает. Наберут других и все у них будет пучком.

— Да они же ни бельмеса не понимают! Новичков же надо учить потом год.

— И что? Зато им не надо будет много платить.

— Вы тут все трепыхаетесь, кудахчете, а дело в том, что САИНу выгодно именно, чтобы вы план завалили. — Брякнула я. И что меня вечно за язык дергает?

— Почему? У них же доход падает? — удивился и уставился на меня народ.

— Это у тебя, Костик, все падает от работы, а у них только растет. Посуди сам. Вот ты выполнил план и агентство вынуждено тебя любить и наблюдать, как ты на их денежки будешь девушек по ресторанам водить, а потом пялить их в домах культурного отдыха Подмосковья.

— Але, ты что, перегрелась? — обиделся на мое вульгарное заявление Костик Бакунин, маклер параллельного отдела, известный, на самом деле, бабник.

— И вот они план повышают. Что делаешь ты?

— Увольняюсь?

— В большинстве случаев напряженно работаешь, чтобы этот новый план выполнить. Но, опять же в большинстве случаев, не выполняешь. И тогда за ту же хорошую работу тебе заплатят вдвое меньше.

— А если все напрягутся?

— Тогда туалеты сломаются, если все. А на самом деле есть объективная реальность, и она такова, что восемьдесят процентов агентов способны принести только пятитысячный план. Но они получают тридцать процентов. И Наша Великая Корпорация делает ход конем и увеличивает доход фирмы на огромные цифры путем снижения зарплаты вдвое всем восьмидесяти процентам сотрудников.

— Нас просто используют как мусор.

— Козлы, — подвел кто-то итог моей подрывной речи. Воцарилась тишина. А в самом деле, не свинство ли? Но для меня лично все свинство было только впереди. Как-то в ноябре, отдыхая от непрекращающихся бесед с моими коммунальщиками, я ковырялась в Интернете. Ничего серьезного, читала новости, сплетни о знаменитостях и всякую прочую муру. Как вдруг в мерцающей глубине рекламного баннера, появившегося на странице с новостями из мира новостроек Москвы, на меня упали слова:

— Только в Агентстве Недвижимости САИН вы сможете получить консультацию по любому вопросу из мира недвижимости не отходя от монитора. Живые люди по ту сторону сети ждут ваших вопросов в режиме он-лайн, — это был мой текст. Я лично забивала его именно в этот баннер, когда работала с САИНовскими программистами. И дизайн этого мерцающего прямоугольника придумала я. Двигая мышкой скорее автоматически, нежели сознательно, я нажала на рекламную страничку. И дальше, словно в фильме про дежавю, я попала на наш сайт, на сайт САИНа, только страницы были мои, мною от начала до конца сделанные, продуманные, высчитанные. И по этим моим страницам, судя по счетчику посетителей, бродили люди, толпы людей. Сверху страницы сыпались в открытом доступе вопросы и ответы, кто-то из САИНа сидел и отвечал моим клиентам, тем, кто должен был быть моим клиентом. Мой проект запустили в работу, причем никаких изменений в него не внесли, скоты. Никто не собирался их вносить.

— Да что я в самом деле? Проект был отличный и у меня его просто-напросто украли! — воскликнула я.

— Сволочи, а меня кормили сказками о сыром материале. Меня кинули! — бурлил мой разум возмущенный. И я пошла на смертный бой. К Телковой.

— Где Телкова, — громко и по-хамски распахнув дверь, потребовала я ее к барьеру. На мое счастье, ее не было на месте и меня не уволили в ту же секунду. Конечно, секретарша все ей передала, и то, как Пашка Сенокосов за руки уводил меня из зоны дирекции, а я брыкалась и упиралась.

— Что ты вцепился? Уходи, придурок. Я не позволю об себя ноги вытирать! — кричала я.

— Тише, успокойся и потихонечку отползай, — тянул он меня к выходу, оглядываясь по сторонам и фиксируя лица наблюдающих.

— Что за сцена? — шипела секретарша.

— А ты чего сидишь и молчишь? Тут всех кидают, каждого по своему, а вы все терпите. Отцепись, ты мне рукав порвешь!

— Лучше я тебе рукав порву, чем оставлю здесь, — прохрипел, задыхающийся от натуги Сенокосов и таки вытащил меня наружу. Потом он заставил меня спуститься в кафе внизу и там, наконец, позволил мне биться в истерике.

— Как они могли? Это же прямая кража! Они что, не могли все сделать по-человечески?

— Я все узнаю. Может быть, это какая-то ошибка. — Но это не было ошибкой. На следующий день Сенокосов подошел ко мне и, умоляя не орать и не бить стекла, сказал.

— Да, ты права. Тебя именно кинули. Они сказали, что никто никогда не докажет, что это твоя идея. Да и идея не та, чтобы ты в суд отправилась. А доверять руководство таким амбициозным карьеристкам, как ты, они точно не собираются.

— Великолепно, — обалдела я от такой откровенной прозы жизни.

— И еще. Они действительно делают все в точности так, как ты написала. Набирают отдел и организуют круглосуточные он-лайн дежурства по Интернету. Начальником отдела интернет-продаж назначили Иру Спиридонову из отдела Шуковской. Ты ее знаешь.

— Да. Она же дура.

— Вот и именно. Именно…

— А я не дура.

— Я не знаю, что еще тебе сказать. Это просто свинство.

— Я жалею, что я им так просто отдала все.

— У тебя не было выбора.

— Паш, а ты не хочешь отсюда уволиться?

— Ты что, уйдешь?

— Я закончу квартал и уйду. Мир агентств большой. Пойду в БЕСТ, говорят, там очень хорошо. Пойдем со мной. И вообще, откроем собственное агентство? Я не верю больше, что где-то будет хорошо кому-то кроме владельцев.

— Я не пойду… — Сказал он и замолчал. Я и не сомневалась. Он все-таки размазня, хоть и хороший парень. Но именно поэтому у него в САИНе много, очень много шансов, в отличие от меня. Но я тоже не дура, и себя в обиду больше не дам. Я выпрямила плечи, аккуратно уложила косу и пошла в отдел. Хрен бы с ним, мне надо окончить то, что начала. Пусть все думают, что я смирилась. У меня в руках еще есть один козырь. И теперь я его разыграю, ничего мне моя совесть не скажет.

На Новый Год, дабы не тосковать в обществе мамули, культивирующей во мне комплекс соломенной вдовы и рогоносицы, я пригласила Динку с Юлькой. Не то чтобы мы были таким уж бравыми подругами, но все-таки они легко пережили появление у меня (у меня, а не у них) битой капризной машины. И по-прежнему периодически вытаскивали меня в бани-сауны, чтобы устроить консилиум на какую-нибудь общую тему. Про похудеть, про выйти замуж, про заработать денег. Про то, как эти недоросли отличаются от нас — просветленных и мудрых, от природы получивших в дар право называться женщинами. Одно то, что мы способны из своих недр дать земле новых людей, стоит всех этих жалких мужских игр. В общем, нам было хорошо, они не настаивали на присутствии Мотьки, которую я по-прежнему на дух не переваривала, и поэтому я решила справить Новый Год в их чудной компании. Мы сели за стол, подняли бокалы, сожрали бумажки с желаниями и начали трендеть. Кстати о желаниях, это Шуркина идейка, записать на клочке бумаги три желания, непременно и точно после успокоительно-обнадеживающего сеанса гипноза от президента подпалить эти клочки, пепел разместить в бокале шампанского и выпить, пока не оттрубили куранты. Эта сложная и трудоемкая процедура далась нам большой ценой. Юлька обожгла пальцы и уронила обугленный клочок. Ей, чтобы не потерять желания, пришлось ползать по полу и собирать остатки сажи вперемешку с песком и естественной пылью. Естественной для квартиры, в которой убираются раз в месяц и то, протирая для вида только те поверхности, которые очевидно поросли мхом. Но, видимо, Юлькины желания были ей дороги, поэтому она не моргнув, заглотила шампанское с песком и желаниями. Динка, очевидно, загадала что-нибудь вроде: хочу выйти замуж за Билла Гейтса, так как своим желанием она подавилась. В прямом смысле этого слова. Влила в себя писчебумажный коктейль и принялась закатывать глаза, хвататься за горло и судорожно кашлять. Маман в желаниях была скромна, и потом, она же не первый день на свете. Умная пенсионерка накорябала желание на кусочке, еле различимом невооруженным глазом, так что употребилось оно так быстро, что у нее даже хватило времени с воодушевлением стучать по спине задыхающейся от амбиций Динки. У меня же все прошло без сучка без задоринки. Я написала:

1. Хочу Руслана

2. Хочу денег

3. Хочу домой

И сожгла. И выпила. И выбросила из головы. Мне нужно было вытянуть из умных голов подруг побольше идей. Нужна свежая идея, без нее никак было не обойтись. В моих руках сосредоточилось богатство в двенадцать скопленных и уворованных тысяч долларов и все шансы мира были моими. Но из всех надо было выбрать один наилучший. Я никогда в жизни не генерировала идей. Впрочем, нет. В САИНе генерировала. Но все равно, посоветоваться с подругами было очень кстати.

— Скажите, девки, это очень глупо — попытаться раскрутить собственное дело? — умасливая их шампанским, начала подкрадываться я.

— Почему? Все что-то открывают постоянно. Почему бы не ты?

— А тогда что открыть? Чтобы не прогореть?

— Открой точку и торгуй шмотками. В Турции заодно набываешься до полного насыщения.

— Я хочу открыть агентство недвижимости. Как вы считаете?

— А что? — пьяно махнула рукой Динка. — Неплохо. Только много бабар нужно.

— Ну, много-немного, а у меня есть чуть-чуть.

— Ну и тогда дерзай!

— У меня нет идеи.

— Чего?

— Какой-нибудь оригинальной идеи, чтобы чем-то выделиться из общей массы агентств.

— Зачем? Хочешь быть белой вороной? Сиди себе и молоти.

— Хорошо бы, только без огромной рекламной подпитки и серьезного пиара я не привлеку к себе клиентов.

— Почему? — удивилась Юлька, налегая на селедку.

— По кочану. В Москве больших агентств хоть попой кушай, а уж маленьких и, тем более, крошечных — как сена в стоге сена! И что я в такой куче смогу словить без оригинальной идеи? — каюсь, ничего оригинального в тот вечер мы не придумали. И в пару следующих дней тоже. Мы погрязли в беспробудном женском алкоголизме и лени. Разъехались по домам только к четвертому января, подгоняемые пинками вымоченной в белом, красном и прочем вине мамы. А я решила не заморачиваться на умном, а начать с самого простого и с самого неприятного. Самым простым было зарегистрировать фирму. Оказалось, что ничего кроме пятисот долларов, для этого не надо.

— А как быть с тем, что у меня нет офиса? — поинтересовалась я у девушки, торгующей регистрациями юридических лиц.

— А и фиг бы с ним, — спокойно и не напрягаясь уверила меня она.

— А адрес какой будет указан?

— У нас есть адреса. Выберете район и получите ящик. — В общем, и с адресом все оказалось просто. А вообще это забавно. Ты можешь вести дела, имея в качестве адреса пребывания только мифический юридический адрес. А на практике тебя не найдет никто. И это вполне законно. А вот с самым неприятным все обстояло сложнее. Чтобы затевать авантюру с кодовым названием «Оля Петрова — владелец фирмы», надо было договориться с банком Национальный стандарт об отсрочке выплаты остальной части долга. Я тут, может быть, разорюсь на фиг и что? Терять родную папину квартиру? На это я была однозначно не готова, поэтому решилась просить заморозить счета. Но просить у клерков за банковским станком было бессмысленно, и все мои надежды я возлагала на Руслана, тем более, он был первым номером в списке приоритетов. Я извлекла из коробочки с самыми дорогими и важными вещами нашей семьи — драгоценностями, фотографиями папы и девочек — визитку Руслана, тот самый переливающийся сложными полиграфическими эффектами кусок картона, который он мне сунул еще год назад.

— Алло, добрый день, можно пригласить к телефону Руслана Пригорина?

— А это он и есть. — Деловито отрапортовал голос с той стороны и моя кровь забурлила с интенсивностью ныряльщика, превысившего допустимую скорость погружения во много раз.

— Это вас беспокоит Ольга Петрова. Вы меня наверное не помните…

— Ну что вы, Оля. Разве можно забыть столь колоритную ситуацию. У вас, если я правильно все помню, тогда тосол закипел.

— Совершенно верно, — подтвердила я. Неужели же в тот чудесный день не было больше ничего достойного запоминания, кроме жалкого тосола?

— Отлично. Что-то случилось?

— Да, в целом. Если бы вы оказали мне любезность и согласились выслушать?

— Как все сложно. Я уже вас слушаю, как мне кажется.

— Нет, не по телефону. По телефону я не смогу передать всю степень трагизма, — зачем-то ляпнула я.

— Ого, я уже заинтригован. Тогда предлагаю пообедать. Вы обедаете днем?

— В смысле? — не поняла вопроса я.

— Сегодня днем вы планировали прием пищи?

— Да, — на всякий случай подтвердила я, но на самом деле после наших новогодних безумств мне бы хорошо было не принимать никакой пищи, кроме духовной, до февраля, как минимум.

— Тогда я предлагаю нам встретиться в три-четыре часа дня на Бауманской. Я встречу вас у метро.

— Не надо, вы дайте адрес, куда подъехать. Я сама доеду.

— На личном транспорте? — изумился он.

— Вы знаете, Руслан, уже прошло довольно много времени. Я уже несколько увереннее чувствую себя за рулем, — обиделась я.

— Да бросьте. Если уж на то пошло, я и не против повторить то наше приключение. Но закипать в январе не так приятно, как летом.

— Ага, и несколько сложнее, не правда ли? — огрызнулась я и сама себя одернула. Что ж ты, дурища, делаешь? И ты хочешь после этих препирательств просить у него денег? Ну, не денег ну отсрочки, какая разница?

— Подъезжайте на Спартаковский переулок. Там маленькое кафе в бюргерском стиле. Моя машина будет около него.

— Окей, — сказала я, с трудом удержавшись от того, чтобы добавить «Целую». До Бауманской я добралась за полтора часа, пробуравившись через проспект и Сущевский вал. Можно было и быстрее, но меня запутали кирпичи, натыканные на Бауманской и окрестностях, словно поганки в дождливом болотистом лесу. Я пока еще абсолютно законопослушна, двигаюсь исключительно с разрешенной скоростью. Когда я пыталась увеличить порог личного ограничения скорости, у меня появилось ощущение, что я пилотирую свихнувшийся реактивный самолет, который летит из чистого одолжение, но при этом вес трясется и глючится. Вот-вот рассыпется на части, оставив меня лежать на асфальте и покорно ждать судмедэкспертов. Мертвой, что очевидно. После этого я решила, что восемьдесят километров в час для меня — скорость, применяемая только при доставке какой-нибудь роженицы в роддом. А шестьдесят километров — рабочая скорость, с которой я добираюсь до роддома без роженицы. Помимо скорости, я соблюдаю распоряжения извращенцев, расставлявших дорожные знаки. Я поворачиваю, куда мне не надо, если езда вперед запрещена. Я часами паркуюсь, проезжая мимо указателей «Парковка запрещена» и с тоской смотрю, как более нормальные водители забивают на эти знаки и решают свои проблемы в пять минут. Белый же брикет пломбира на красном фоне я уважаю больше всех, зная по опыту, что за ним прячется волшебник со своей волшебной полосатой палочкой. И всех, кто мелькнет на его пути, от заколдовывает. Они послушно открывают кошельки и отдают злому колдуну деньги, иногда все, что есть. Только бы отпустил. Так что задачу подъезда у переулку, который с трех прилегающих дорог из четырех обложен кирпичами, я решала около тридцати минут. Я опоздала.

— Вы опоздали, — возмутился упакованный в чудную темно-синюю дубленку Руслан.

— Я нечаянно. Я не могла продраться через кирпичи.

— Ничего. — Смягчился Руслан. И, кажется, он вообще не злился.

— Я искуплю.

— Вы уже искупили. Вы так лихо въехали во двор и так вальяжно бросили вашего игривого коня, что я просто залюбовался вами, — надо же, как интересно. Не думала, что произвожу впечатление лихой наездницы.

— Мы прямо здесь поговорим? — я оглядела серый от грязи двор, — все-таки не май месяц.

— Пойдемте обедать. Мы же договорились

— Сюда? — Оглядела я отлично декорированное кафе, которое скорее являлось роскошным рестораном. Нет, на него мне денег точно жаль.

— Да не волнуйтесь вы, я приглашаю, — все-таки наши отношения трудно назвать официально-формальными. Он улыбается, шутит, собирается кормить. Я бы могла допустить, что нравлюсь ему, но почему он тогда не позвонил летом? Мы прошли в ресторанчик, приятно отличавшийся от всех размножавшихся на глазах заведений быстрого кормления типа Макдональдса или Ростикаса, где поток поставлен таким же образом, как у свиней на фермах. Побольше, попроще, пожирнее и чтобы доходы росли и множились. А здесь людей именно кормили. Как кормит любящая жена мужа, пришедшего с тяжелой работы, как заботливая мать, принимающая в гостях своего выросшего сына. Я в таких местах бывала только когда еще Серый был на коне и позволял себе красоваться и петушиться передо мной. Еще до того, как он стал это проделывать перед своей любовницей.

— Оля, о чем вы задумались? Вы так пристально на меня смотрите и молчите. И ничего не едите, почему?

— Не хочется. — Воспоминания о Сергее меня расстроили. Почему я теперь должна просить милости у Руслана, почему я все время должна выглядеть жалко в его глазах? Я чуть не расплакалась.

— О Господи, да что с вами такое? Только не надо плакать? Вы не можете платить? — он подсел ко мне на диванчик, обнял и начал как-то так хорошо успокаивать, что я и в самом деле разрыдалась и принялась комкая и путаясь, излагать ему все мои злоключения.

— И в Инкорсе меня обидели и увалили. В САИНе украли идею и не хотели заплатить. Все только и норовят укусить побольнее. И с Мотькой я разругалась, а ведь мы дружили с третьего класса!

— Ш-ш-ш, — укачивал и баюкал меня Руслан.

— И Вы мне не позвонили. А я ждала, как дура, — брякнула я. Никогда я ничего не могу хорошего сказать о моем языке. Одни от него сплошные подставы.

— Я вам звонил. Не застал. А потом, с весны у меня шел тяжелый развод с женой. И летом, после того, как она отсудила себе мою квартиру, которую я заработал тяжким трудом, мое стремление звонить кому бы то ни было пропало.

— А почему отсудила? Она поймала вас на измене?

— Откуда вы взяли, — засмеялся он. — Это в Америке имеет значение причина развода. У нас достаточно нахождение в зоне законных отношений и все — дели имущество пополам. Мало того, что я десять лет пер ее, оплачивая ее фитнесс-клубы, солярии и массажи. А она за это не удосужилась мне даже ребенка родить. Я ей предложил нормальный вариант, но она затеяла суд, наняла адвокатов и откусила себе все, что только было возможно.

— Да, после такого я бы ограничилась резиновой куклой.

— Вы потрясающая, — расхохотался он. — И вы правда ждали моего звонка?

— Нет, конечно, — улыбнулась я. — Разве может приличная девушка думать о таких глупостях? Тем более, приличная девушка с такими долгами!

— А кстати, что вы от меня хотели. Ведь не только выслушать оду моей хваткой женушке?

— Я хотела просить вас приостановить платежи. На год, хотя бы, а лучше на три.

— Зачем?

— Я открываю фирму. И все имеющиеся у меня деньги, включая те, что идут от аренды, нужны для раскрутки.

— Забавно… А я так понял, что у вас все плохо. Вы же только что рыдали на эту тему.

— Я рыдала на тему «Как неправильно устроен мир». А у меня все неплохо. Я скопила двенадцать тысяч. Вот и решила, что раз уж так получилось, что у меня есть мозги на плечах, то не стоит больше позволять пользоваться этими мозгами кому попало.

— Двенадцать тысяч! Вот это да, — восхищенно присвистнул Руслан. Я покраснела от удовольствия.

— И как вам это удалось?

— Очень просто, — хихикнула я и рассказала, как именно просто. Все-все, и как украла, и как задумала. И почему тоже. С особым удовольствием передала сцену с Молотовой у меня дома.

— Ну вы даете. А говорить, что мир устроен не правильно. На самом деле просто в мире есть совсем немного людей, способных самостоятельно решать, что им принадлежит, а что нет. И похоже, что вы из них.

— Спасибо, конечно, но меня интересует только одно. Вы дадите мне отсрочку? — действительно, мне с его комплиментов не воду пить.

— Даже не сомневайтесь. Прямо сейчас поедем в банк и подпишем соглашение. Давно меня так никто не восхищал. Однако мы это сделаем, если вы примете мое приглашение.

— Какое? — заинтересовалась я.

— У меня дома живет очаровательный котик. Я хочу непременно вас с ним познакомить. Он тоже должен посмотреть на женщину, так спокойно кинувшую крупнейшую корпорацию по недвижимости.

— Какой котик? — растерялась я. — У вас есть друг?

— Ну да.

— Котик? — Боже, а вдруг он голубой? Это многое бы объяснило. А может, он предлагает групповуху?

— Именно. Такой пушистый персидский котик. Серый и очень добрый.

— А как зовут, — дезориентировалась окончательно я.

— Марсик.

— Вы что, меня зазываете к себе домой таким способом? — доперло до меня.

— Только чтобы познакомить вас с котом! — честно и серьезно сказал он, но глаза его смеялись. Просто хохотали эти его синющие глаза. Да, я так понимаю, он согласился дать мне рассрочку при условии вступления в интимные отношения. Вот глупенький, да в интимные отношения я с ним вступила бы и даром. А при определенных обстоятельствах еще и доплатила бы.

— Ну конечно, давайте познакомимся. Я обожаю котов, — отрапортовала я и мы поехали в банк.

На следующий день я отдала деньги за фирму. Мне досталось чудо с названием «Ковчег». Почему? Не спрашивайте, не отвечу. Это необъяснимо. Чтобы выбрать название самой, пришлось бы ждать регистрации месяц, а у готовых фирм, где недоставало только записи о хозяине, все названия были такими, что Ковчег показался мне оптимальным. Названия ООО «Консервант», ООО «Стройкомп», ООО «Игруша» меня не могли устроить однозначно. И кто только там их выдумывает. Впрочем, фирма — однодневка вполне может просуществовать под именем «Игруша». А вообще, после той посиделки в кабаке мои дела сдвинулись с мертвой точки. Как будто Руслан был точкой отсчета моих удач. Примерно в конце января мне позвонили неизвестные мне люди, сказали, что они от Ирины, той, которую я переселила в Мытищи. Они получили самые лестные рекомендации и хотят через меня продать свою квартиру. Я приехала к ним с документами моего новенького Ковчега и подписала обалденный договор. Квартира была большая, трехкомнатная, на Тишинке. Красивый дом желтого кирпича, раньше там на первом этаже располагалась престижная березка. При самых скромных процентах за продажу я получала там пять тысяч.

— Вас устроит такая комиссия? В больших агентствах будут брать больше.

— Мы в курсе, как работают большие агентства. И эти пять возьмут и пятнадцать сверху укроют.

— Именно так. Я вам гарантирую полную прозрачность расчетов. Любые контакты с покупателем, все, что захотите. Мне достаточно только оговоренных денег, тем более, они тоже весьма большие.

— В принципе, да, — не заспорили клиенты.

— И за них вы имеете право на самый лучший сервис. — На этом мы и сошлись. Я им лучший сервис, они мне пять штук. Я воспряла духом и дала объявление о наборе маклеров на работу. В принципе, мне нужен был всего один маклер, а точнее, человек, который решится стать мне правой рукой, ногой и прочими внутренними органами. Тот, кто возьмет на себя работы по созданию того самого сервиса в то время как я буду всеми правдами и неправдами искать нам клиентов. А пока этот человек-загадка еще не нашелся, я принялась искать офис. Мне нужен был не просто офис, а сочетание качеств, лучше всего описанное в Мэри Поппинс. Самый лучший офис самого небольшого размера в самом проходном месте в самом центре города за самые небольшие деньги. В конечном счете, мне нужно вызывать доверие у клиентов, не все будут такими заранее влюбленными как Иринины друзья. А что будет чувствовать клиент, если ему придется ехать на встречу со мной куда-то в Медведково или еще в какое-нибудь Южное Бутово. Рекламы офисов в газетах было море. Поначалу я обрадовалась и вздохнула с облегчением. Однако через пару дней я поняла, что разговоры:

— Здравствуйте, мне нужен офис. У вас есть?

— А как же. Большой или…

— Или… Лучше всего из двух очень маленьких комнат на первом этаже в центре.

— Есть. Подъезжайте. — Я наподъезжалась за день просто до отвала. Оказалось, что им от меня надо только сто-двести баксов и все. Никаких офисов у них не было, они совали мне в руки длинный путаный список каких — то организаций, половины из которых не было вообще, а вторая половина либо все уже сдала триста лет назад, либо ласково предлагала мне офисы метров так трехсот общей площади всего за …Дальше шло невообразимое. Я разочарованно бросилась обратно к коллегам-риэлтерам из офисной недвижимости, выдавшим мне за мои деньги эту липу. Они и бровью не повели, забрали у меня этот список и дали другой, такой же, но с другими адресами. Я попыталась было возбухнуть.

— Мне не нужны ваши списки. Верните мои деньги, вы мне ничего не можете подобрать.

— А мы вам и не обещали ничего подобрать!

— Это как? — возмутилась я и принялась трясти договором.

— А вы внимательно читали договор? — злорадствовала коллега.

— Я его подписывала с ваших слов.

— Вы должны читать. Там написано, что мы обязаны предоставить вам данные из общегородской базы данных об офисной недвижимости. Мы вам их предоставили?

— Кого?

— Данные!

— Да разве это данные? Там же ничего нет!

— А мы не несем ответственности за то, что содержится в базе. Не мы ее создаем, — тут я взбесилась. Что ж такое? Куда не ткнешься, пытаются нагреть!

— Верните деньги.

— Нет.

— Тогда подберите офис, подходящий параметрам. Вы же говорили, что я посмотрю варианты. Я готова снять любой офис, хоть минимально отвечающий моим запросам.

— Подбор офиса стоит от трех тысяч долларов.

— Так, ну-ка, детка, веди сюда старшего менеджера. Можете накалывать продавцов сгущенки и обувных мастеров. Но я немного знакома с законом о защите прав потребителей и то, что я тут употребила, никак ему не соответствует. А не захотите отдать мои деньги миром, будет вам в ближайшее время что-то типа контрольной закупки. Я с нее еще больше заработаю, — всю эту тираду я выдала спокойно и тихо, переписывая со стенок данные о фирме, ее счете, фамилиях директора.

— Да, кстати, а Ваша фамилия как? — спросила я у девушки. Она растерялась. Я решила добавить.

— А почему мои денежки взяли долларами и без кассового аппарата? — после этого мне молча отдали мои двести баксов, отобрали договор и велели кланяться. Тут я поняла, что когда Сергей говорил мне:

— Олечка, зачем же ты пойдешь работать? Там все нервные, норовят друг друга подсидеть. Будут на тебя давить, ты разнервничаешься, ты же такая мягкая, не можешь никогда настоять на своем. Лучше сиди дома и отдавай себя детям. — Он был неправ. Дети — дело хорошее, но давить и добиваться своего у меня получается даже лучше, чем у него. И освоить законы бизнеса не труднее, чем шахматы. Не верь, не бойся, не проси. Просто и гениально. Чем дальше я лезла, тем больше мне нравилось.

Руслан не требовал исполнения взятых на себя (на меня) обещаний. Он не требовал их исполнения до самого февраля. Он звонил, мы болтали, я рассказывала ему о своих успехах, особенно в сфере отъема у народа прибылей. Он смеялся и давал дельные советы. Он сказал, например:

— Оля, а почему ты ничего не хочешь делать в Интернете? Ты так хорошо и со знанием дела рассказывала о своих исследованиях.

— Но это же уже делает САИН.

— И что? Идея-то твоя, а они наверняка без тебя ее запорют. Если бы они там были умными руководителями, заботящимися о развитии своей фирмы, то знали бы, что исключив из дела креатив, они его убивают. Это закон. На креативе все держится.

— Они там заботятся только о себе.

— Тогда тем более ты можешь создавать что-то подобное. Наверняка пойдет, надо только сайт раскрутить. А там, глядишь, придумаешь что-нибудь еще. С тебя станется. — В общем, его советы действительно были ценными хотя бы потому что он так откровенно в меня верил, что я тоже проникалась этой уверенностью. Однако с котиком он меня не знакомил, водил по ресторанам и целовал в щечку раз в неделю. Я уже начала звереть от его любви к стандартным методам, когда он наконец разродился предложением посетить его дом.

— Как ты смотришь на то, чтобы отведать моей фирменной домашней кухни? — спросил он меня напряженным голосом. Я почувствовала прилив невероятного счастья оттого, что он все же хочет меня как женщину. И оттого, что он такой прекрасный человек, так красиво и необычно ухаживает за мной. Это вам не сальные обжимания в Арбатских подворотнях и быстрый секс на даче у друзей. Передо мной первый раз в жизни настоящий принц, который старается не спугнуть меня слишком быстрым напором. Как будто московскую женщину моего возраста и статуса можно испугать быстрым напором. Особенно, если учесть сроки моего вынужденного полового воздержания.

— Я смотрю положительно. И я так много слышу про твоего безобразника-кота, что уже изнываю от желания…. — тут я специально сделала двусмысленную паузу, — с ним познакомиться. — По-моему, исчерпывающе. И он тоже это понял, заехал за мной на своей теплой и чистой, пахнущей одеколоном больших мальчиков машине, и повез меня навстречу блаженству.

— Вот тут я и кукую в одиночестве, — развел он руками, стоя посреди двадцати метрового холла квартиры, таящей в себе еще непонятно сколько комнат. Холл-гостиная сиял простотой и хорошим вкусом. Бежевые стены с пятнами изящных авангардистских картин, стойка домашнего кинотеатра с колоннами рассредоточенных динамиков, светло-бежевый кожаный диван, в который хотелось провалиться навсегда. Зеркало шкафа-купе бликовало, визуально еще больше увеличивая пространство. Около широких окон (их было почему-то два подряд) высилась роскошная зеленая пальма.

— Прошу, раздевайся, присаживайся. Что-нибудь налить.

— Да, — выдохнула я. В такой обстановке я готова находиться только пьяной. Иначе я откажусь отсюда уходить и опозорю себя навсегда. Пока Руслан бестолково носился по квартире, пытаясь изобразить из себя кулинара, я набиралась. Мне было предложено многое.

— Вот вино, красное или белое? — я молчала и смотрела на барную тележку, из которой торчала куча разнокалиберных горлышек.

— А может, тут где-нибудь прячется мартини?

— Конечно. Вот, держи. — Он протянул мне бутылку.

— Спасибо, — я оглянулась, прикидывая, есть ли тут бокал или мне можно и из горла.

— Извини, — смутился он, побежал за бокалом, вынул из моей руки бутылку и налил.

— А сока нет?

— Есть тоник, — обрадовался он. Интересно, он полагал, я стану квасить мартини, не разбавляя? Через некоторое время он расслабился, принял на грудь для пущей смелости и накормил меня недопеченным переперченным мясом. В качестве гарнира мне была предложена консервированная кукуруза. Я жевала этот не перемолотый тар-тар и старательно контролировала выражение абсолютного счастья на лице. В конце концов, ради этого мужчины я готова на все, а не только на то, чтобы слопать сырое мясо. И под хорошую выпивку оно вовсе не так плохо идет.

— Тебе нравится?

— Очень. Просто невероятно вкусно. Никогда такого не пробовала.

— Что же ты не скажешь, что оно не получилось, — откинулся на диване и расхохотался он.

— А я люблю чуть-чуть недожаренное. С кровью.

— Ах ты, хищница, — вдруг подскочил он ко мне и обняв, развернул к себе. Он держал мое лицо в своих руках и смотрел в глаза. Я постаралась придать взгляду глубину и таинственность, изобразив то, что описывают термином «с поволокой». Но сердце застучало, все женские органы завибрировали. Первородный инстинкт закричал внутри — это он, ты никого никогда не видела лучше. Давай, давай! Таким только и можно давать!

— Я тебе нравлюсь? — прошептала я, не отрывая глаз.

— Очень. Ты такая…

— Какая?

— Теплая, родная. Глаза просто фантастика. Так и хочется схватить тебя в охапку и утащить за собой. — Он поцеловал меня. Он поцеловал меня, ура. Я опять целуюсь, и притом с мужчиной, звонков от которого я жду целыми днями. Я дергаюсь от каждого звонка, как малолетняя дурочка, влюбленная в учителя физкультуры, и бегу к телефону, сшибая кривящуюся Шурку, считающую, что любовь в моем возрасте — это извращение.

— М-м-м. Поцелуй еще, — мурлыкала я и он прижал меня к себе. Он целовал шею, губы, нос, перебирал руками волосы.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. Скажи, тебе так приятно или это просто много мартини?

— Хорошо, — шелестела я и тянула к нему руки. С ума сойти, мы целовались и обнимались, наверное, весь вечер. Я содрала с него рубашку и безостановочно водила ладонью по его груди, восторженно пища:

— Какой ты большой, какой сильный. Я просто не верю.

— Сему не веришь, — игриво спросил он и запустил руку мне под блузку. Я была довольно сложно одета, потратив весь день на создание наилучшего ракурса меня как одетой, так и разной степени раздетости. А это было не так просто. И в чулках, заканчивающихся на бедрах ажурной резинкой, было бы довольно холодно, если бы не его автомобиль. Но зато теперь мне было не стыдно за грудь, которая легла к нему в руки. Он целовал меня и гладил грудь, перемещаясь с нее периодически на уже обнаженную спину.

— Какая у тебя великолепная грудь, — прорычал он, посасывая мой розовый сосок. Что правда — то правда. Грудь знатная, высокая, полная, с маленькими розовыми сосками. Самой нравится. Но его плечи, его руки, огромные, с небольшой порослью волос. Я теряла рассудок, у меня кружилась голова. Руслан потихоньку стащил с меня юбку и я сполна насладилась эффектом ажурных чулок.

— Вот это да. Как же такая потрясающая женщина могла оказаться свободной. — Я всегда знала, что стремление женщин во что бы то ни стало исхудать лишено смысла. Руслан ощупывал мои окорока так, словно не бывало на свете занятия приятнее. Однако я в результате его активных телодвижение уже практически полностью потеряла контроль над собой.

— Я хочу тебя! — раздалось около моего слухового аппарата. Я затрепетала и на полном серьезе ответила взаимностью. Остатки одежды слетели с меня и я принялась отдирать от Руслана намертво приросшие к нему брюки. Нет, не умею я находить взаимопонимание с мужскими ширинками. Слава Богу, он справился сам, не отрывая взгляда от меня, старающейся прикрыть все, что он нараздевал. Ему так откровенно нравилось то, что он видел, что я краснела и возбуждалась.

— Какой ты красивый!

— Ну, конечно. Обычный мужик, просто большой.

— Прекрати меня дразнить. Тебе наверняка это всю жизнь твердят.

— Моя бывшая жена твердила, что я лишь чуть-чуть лучше, чем орангутанг.

— Да она у тебя дура.

— Это точно, — он подхватил меня на руки и куда-то потащил. Не скажу, что ему было легко. Все-таки почти восемьдесят кило.

— Куда мы идем? — тихонько поинтересовалась я.

— В этом доме есть отличная спальня. Там гораздо удобнее заниматься тем, чем мы с тобой планируем.

— А чем мы планируем?

— Мы планируем… Я планирую отнести тебя в кровать и трахать до самого утра.

— Я за.

— Это радует, так как я не сторонник насилия. — Его глаза мерцали, он дрожал. Я так давно не находилась в объятиях огромного и совершенно голого мужчины с упирающимся мне в бок членом, что от радости даже рассмеялась.

— У меня есть презервативы, — вдруг сказал он. — Ты не против?

— Нет, — как я могла быть против. Он абсолютно прав. Он не знает, что я не спала ни с кем уже больше года. Я про него знаю только, что он развелся. Но вот его любовницы оставались за бортом моей осведомленности. Однако использование презерватива мне предлагали впервые. Ни Серый, ни Лукин такими мелочами не напрягались. Я вдруг как-то растеряла половину возбуждения. Мои попытки его реанимировать разбивались о картину Руслана, натягивавшего явно маленькую липкую скользкую штуку себе на член. Судя по увиденному, его инструмент тоже не одобрял процедуры. Я тут же бросила думать о себе и принялась помогать Руслану всем, чем только могла. И далее мы несколько часов пытались за уши притянуть друг к другу желание, презерватив и половой акт. К нашему прискорбию, этого так и не получилось. Руслан, обессиленный борьбой за свое здоровье, перестал хотеть что-либо вообще. Смотреть мне в глаза от избегал. И даже после того, как я предложила сделать перерыв, ничего не изменилось.

— Давай сделаем перерыв?

— Давай перекусим?

— Давай выпьем?

— Давай потанцуем? — все это Руслан воспринимал с заинтересованностью олигофрена. И вот наконец он изрек.

— Не могу. Я десять лет спал только с этой стервой и, видать, разучился пользоваться этой резиной.

— По-моему, она не того размера.

— Я уже совсем как старый больной импотент, — раздался крик его раненой мужской души.

— Вовсе нет, я же видела, что с потенцией у тебя полный порядок. — Попыталась я его утешить. Но утешений, тем более от меня, свидетельницы его позора, он не жаждал.

— Да брось, давай просто отдохнем и повторим все без резинки. Я не спала ни с кем уже год. А до этого спала только с мужем. Шанс, что я больна — минимален, — это было глупо. Но мне так не хотелось завершить такой прекрасный вечер таким обломом, что я ляпала всякие глупости. Руслан странно так на меня посмотрел и подвел итог:

— Хватит. Ничего не получится. Давай я провожу тебя домой, — я обреченно начала одеваться. Сейчас он войдет со мной в лифт, галантно подержит дверцу автомобиля, довезет до дома в медведково и больше никогда не наберет мой номер. Хотелось рыдать.

— Прости, что все так вышло, — сказал он после того, как проделал все вышеописанное.

— Ничего же страшного не произошло.

— Конечно, — согласился он, а я прямо увидела, как он стирает мой номер телефона изо всех книжек.

— Руслан, я хочу, чтоб ты знал. Я очень, очень, очень хочу чтобы ты позвонил мне снова. Пожалуйста. Я буду очень ждать.

— Конечно, Оля, обязательно, — сказал он так, что я поняла — все, конец. Я закрыла дверь и в слезах смотрела с балкона, как он отъезжает от дома и исчезает за поворотом.

Моя дорогая мамуля с удовольствием наблюдала весь февраль, как я страдаю от неразделенной любви. Я выслушивала от нее:

— А что ты хотела? В твоем возрасте не так просто завязать длительные отношения.

— В каком таком моем возрасте? — интересовалась я.

— Женщины под сорок… — тут я взвивалась. Мне нет еще и тридцати пяти, но моей мамочке хотелось бы, чтобы я состарилась как-нибудь в скоростном режиме и присоединилась к ней. Мы бы вместе мазались бесполезными кремами от морщин, повышая самооценку, пили бы бальзамы от всех болезней и щебетали целыми днями.

— Ой, что-то сегодня у меня давление скачет.

— А у меня что-то нервишки пошаливают.

— И суставы крутит.

— Говорят, завезли новое лекарство от печени. Поедем, купим? Можем устроить маленький праздник: бульон, ферменты для пищеварения, в качестве аперитива бальзам из алтайского гербария на спирту, на закуску гепатопротекторов. И коктейль от давления, от бляшек, для повышения иммунитета.

— Прекрати издеваться, — кричала моя мать, когда слышал от меня подобное. Каюсь, на фоне личной драмы я становилась все более зловредной и ехидной. Меня вполне устраивало, что даже после самого насыщенного рабочего дня, лишенная еды, испытывающая постоянный стресс, я засыпал через пять минут после того, как снимала сапоги, ела за двоих и не толстела сверх положенных мне природой восьмидесяти кило. А еще, я вообще не понимала значение слов — магнитные бури, боли на погоду, женские недомогания. До климакса было далеко, настроение было боевое. Все это деморализовывало мою маму. Она любила болеть и жаловаться, но еще больше она любила, жалеть и лечить. И вот, после многомесячного ожидания: ну, когда же я наконец нажрусь таблеток из-за неразделенной любви и она примется меня героически откачивать, она поняла — не дождется. Работа — лучшее лекарство, когда хочется выть. Руслан не звонит? Пойди и составь из пяти чужих договоров на услуги один свой и, считай, минус пять-шесть часов есть. Вспомнила, с каким лицом он вез тебя домой? Пойди и дай рекламу в шесть-семь печатных изданий, расположенных в разных концах города. Вдруг подумалось, что не иначе, как из-за твоих постаревших жировых складок случился эротический облом Руслана? Хочется покопаться в себе? Пойди и покопайся в бухгалтерской документации. Вот поистине сфера, исцеляющая все. Как можно страдать, если после проведения одной простой операции типа оплаты рекламного места я должна была изготовить незнакомые мне накладные, фактуры, отчеты… Или получить, а не изготовить? А если получить, то что в них проверить? А еще мне в аудиторской консультации сказали завести книгу покупок и продаж, непонятно чего. И еще вести непонятный баланс. Да, Я не спорю, все это — работа бухгалтера, но у меня его не было. Я искала его, а пока использовала бумажную тмутаракань для релаксации. И маме это совсем не нравилось. Тогда она решила наехать на мою работу.

— Сколько можно работать, если мы все равно живем в помойке.

— Почему? — не поняла я.

— Я хочу вернуться на Покровку. Ты столько работаешь, что должна зарабатывать достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для выплаты кредита.

— О чем ты? Пока фирма не выйдет на нормальные обороты, я не желаю слышать о Покровке.

— А я ничего не желаю слышать о твоей дурацкой работе.

— Ах так? Но деньги мои ты берешь с удовольствием.

— А я сижу с твоими детьми. Я их кормлю.

— А я отвожу Аньку в школу и таскаю сумки с продуктами.

— На машине.

— Которая ломается через раз!

— Ты не участвуешь в домашних делах.

— Я?

— Да! Вспомни, когда ты последний раз убиралась? Оглянись вокруг — мы живем в пещере циклопа! — я оглянулась. Квартира, и без того не представлявшая из себя чудесного пристанища усталого путника, действительно как-то сильно заросла.

— А почему вам не приходит в голову разобраться немного? — я заинтересовалась происходящим.

— А почему в детской все валяется на полу? Одежда? Она больше Шурке не нужна? — поддела я ногой ее лучшую блузку.

— Нужна. Но у них упала стенка в шкафу. И полка упала.

— Это что же они такое делали, если у них развалился шкаф?

— Почему сразу они, — занервничала мама. — Может, он сам развалился, от старости.

— Ага. И проломился посередине двери он сам. — Я пошла дальше.

— А почему у нас вообще весь дом в руинах?

— А потому что ты ничего не видишь, кроме своей работы. — Она была права. Я, честно говоря, не люблю, когда маман права. Как-то это неправильно.

— А вы не могли хоть немного держать себя в руках? Кто теперь шкаф чинить будет? — спросила я, но понимала, что некому. Никто, кроме меня. И я подумала, если мой дом, который не совсем, правда, мой, будет разрушаться на глазах, то к концу аренды я останусь должна не только за свои проблемы с любителем пиццы Серым, но и за эту ущербную хатку. Подобное развитие событий меня не устраивало совершенно.

— Знаешь, маман, я готова исполнить одну твою мечту и лично привести в порядок этот сарай, в котором вы барахтаетесь. Но прошу помнить следующее — я не несу ответственности за то, что могу там повыбрасывать или покалечить.

— Да выкидывай хоть все, — одобрила покладистая мать мой порыв.

— И лекарства, имей в виду.

— Лекарства выкидывать нельзя!

— Я не гарантирую. Я не говорю, что обязательно выкину, но могу. Это понятно? Что нужно попрятать особо любимые таблетки.

— Я больной человек, как ты так можешь? — оскорбилась она.

— Вот я и говорю, прячь дозняк. А то может и не достаться. И, между прочим, наркоманы тоже больные люди. И тоже сидят на колесах.

— Прекрати, — заорала она. Я, довольная эффектом, продолжила.

— Требование второе. Я не желаю таскать пылесос под твои вопли, что я тебе мешаю … что-нибудь там важное делать. И музыку я тише делать не буду. Так что, если ты желаешь уборку а-ля Оля Петрова — завтра, прямо с утра ты эвакуируешься и возвращаешься только после обеда, чтобы забрать с продленки Шурку и пойти за Анькой.

— А я и так к Марине Степановне собиралась, — заверила меня довольная мать.

— И детей предупреди, чтоб раньше времени не сунулись.

— Хорошо — хорошо, — умиленно щебетала мама. Уж она-то знает, что такое эти мои стихийные уборки. Стихийные не потому, что случаются в непредсказуемый момент, а потому что похожи на цунами. Тайфун «Ольга Петрова» начался двенадцатого марта, во вторник, в девять часов утра. Я хотела бы запечатлеть это число в своей памяти навсегда. Но в то утро я, ни о чем не подозревая, сплавила мамашу с детьми в места лишения свободы (школа, сад, Марина Степанова, с которой мамочка на брудершафт будет набираться здоровьем и силами, попивая спиртовые эликсиры радости). Обычно я убираюсь медленно и неторопливо, раскладывая вещи на места, разбираясь и никуда не торопясь. А куда торопиться, если можно потом закончить, перенести часть дел на завтра? Но не теперь. На завтра у меня была запланирована куча дел. И собеседование с секретарем, он нужен он нам был давно, но надежда на то, что мы потянем его зарплату, появилась только теперь. И переговоры о расселении, и составить проект одного договора купли-продажи для сделки. А еще мне заплатили за юридическую проверку квартиры, как настоящему юристу, так что упасть в грязь лицом было никак нельзя. И, если честно, я и сегодня не больно-то была свободна. Но я решила — уж если я не могу навести порядок в собственном доме, то о каком порядке в делах можно вести речь. Так что, на все про все у меня было буквально несколько часов. Я собралась, вдохнула поглубже и приступила.

— Логично предположить, что все, лежащее на полу никому не нужно, — и я щеткой на длинной ручке принялась выметать изо всех углов и из под кроватей все, что там есть. В квартире гремело Лав-радио, слезные баллады сменялись ритмичными опусами о том, как именно, в какой позе, с кем, или с чем… А диджеи призывали любить всех без разбора, любить просто во имя любви, чтобы настал мир во всем мире.

— Господи, неужели же это все — никому не нужно? — поразилась я. Куча выметенного заняла весь коридор.

— Нет, не правильно, — задумалась я. — Надо все-таки отделить вещи от грязи.

— А можно свалить все тряпки, имеющие право называться чистыми (ну хоть условно, у нас же есть преступники, осужденные условно), на кровать. Грязное — в ванну, замочить все вместе, заодно от порошка и ванна подчистится. Можно ливануть хлорки, все побелеет.

— Ага, — ответила я сама себе. Все побелеет, включая все Шуркины блузки и… ой, откуда тут мои трусы? А лифчик? Нет, хлорку не надо. — Я заскакала по квартире. Уборка, как приступ эпилептического припадка, начинала управлять мной, вместо того, чтобы, что я управляла ею. Почему-то я решила не ограничиваться подметанием и протиранием пыли.

— Надо разобрать вещи в шкафах, — зачем-то приперло мне, и я вытряхнула на кровать скомканные и сваленные в кучи вещи из шкафов. Да, неужели это я такая свинья? Полочная разделительная полоса между бельем, колготками, свитерами и брюками стерлась, как будто ее и не было. Грязные вещи перемешались с чистыми.

— Вот почему я ношу только два костюма! — поняла вдруг я. Я просто боюсь лезть на полку с вещами и стираю прямо с себя! Позор, это же ведь я, воспитанная так, чтобы одни колготки не носить два дня подряд!

— Это все из-за отсутствия стиральной машины, — парировала я себе, извлекая из-под упавшей с плечиков дубленки колготки, которые я упаковала валяться, не вынимая из них трусов.

— Фу, как ты могла?

— Я устаю, — обиделась на придирчивую совесть я. — Я пашу, как лошадь.

— Это твои проблемы. Иди и стирай теперь все.

— Хорошо… И пусть все окрасится и я все выкину. — Я побросала в ванну еще порцию вещей, не тянувших даже на звание очень условно чистых. Это все были отъявленные рецидивисты.

— Да что же это за дом, — поразилась я, когда поняла, что вместе с тряпками, игрушками и очистками от жвачки, мандаринов (зимние солнышки, которых я накупала достаточно, чтобы эти бесполезные в бытовом применении существа — мои дочери, усеяли их очистками все занимаемое нами пространство в пятьдесят квадратных метров), конфет, сырков… По-моему, они за весь период зимовки не выкинули ни одного клочка чего-либо, всю эту честь оставили мне. Но ничего, чем хуже, тем лучше. Злее буду. Так вот, я поняла, что вместе с этим хламом я вымела часть субстанции, именуемой «паркетная доска», и к этому я готова не была. Пол в детской сиял черными дырами. Справедливости ради — все же в основном под лакированными дощечками была основа — широкая шершавая доска. Но в паре мест зазияли и ямы до самой стяжки, прямо как в прихожей.

— Что ж за умелец клал сей верх полового искусство. Паркет самораспаковыващийся! Самоисчезающее половое покрытие! А как, спрашиваю я вас, я буду пылесосить? А мыть? К концу моего аврала мы можем остаться и вовсе без пола. — Я разгорячилась. Трудности меня последнее время не пугали, а воодушевляли. Я прикрыла кучу условно чистого шмотья на кровати парадной скатеркой, белой и в цветочек, и принялась утыкивать паркетины обратно. Мне стало жарко и я разоблачилась до трусов и походно-полевого лифчика. Все мое белье можно разделить на две неравномерные части. Первая часть — парадные комплекты — куплены в очень дикой орхидее. Бешеные деньги, особенно если измерять по весу, так как весу у комплектов не было никакого. При этом прозрачные кружевные тесемки несли мою грудь, словно Атланты — небо. Тяжело, конечно, но ни шагу назад. Позади Москва. А трусы, при их полном визуальном отсутствии, подчеркивали округлость попы и скрывали под обильными кружевами складку живота. Я долго после двух родов мечтала от нее избавиться, но повторить подвиг Ларисы Долиной и прочих небесных жителей не смогла. Я предпочла ежедневному изнасилованию себя на тренажерах декорирующие кружевные трусы. Так вот, этих мегатрусов и мегалифчиков у меня было всего числом три. При этом, один комплект, матово-бежевый, под загар, полностью дискредитировал себя при Руслане. Я его больше не могла одеть, так что реально два. А вот остальная, более объемистая часть моего ящичка для исподнего занимали хлопковые трусы — недельки. Они смотрелись как Тара после нашествия Янки на Джорджию, зато не кололи попу кружевами и были теплыми. Лифчики под мою грудь все как на подбор походили на комплект из двух половников без ручек. Вот именно во втором, походно-полевом варианте я и продолжила напольные работы. Правда, елозить по полу в одних трусах, пусть даже и просторных, было неправильно. Я поняла, что так сотру себе коленки.

— Как посмотрят на женщину за тридцать, если у нее коленки замазаны зеленкой? — подумала я и одела мамины панталоны. Пусть занозы впиваются в этот образец чулочно-бетонного производства отечественных фабрик. Тут не то, что занозы, тут и швейная игла могёт и поломаться. В общем, процесс пошел. Я налепила на канцелярский клей все найденные паркетины. Пусть подержатся хоть день. Меня в их опадании уже никто не сможет обвинить. Я перекинулась на белье.

— Всех рецидивистов — к расстрелу! — объявила я приговор и включила кран. В ванной набралось вещей так на пять-шесть стирок в машине при полной загрузке. Между прочим, моя полная загрузка стиралки — это вам не хрен собачий. Я запихиваю в барабан пару спальных комплектов. Щели протыкиваю детским бельем. А сверху допихиваю вдогон пару маминых ночных рубашек и тройку своих пижам. Чтобы конструкция закрылась, ее рекомендуется пару минут с силой трамбовать ногой, упирая руки в край бака. И это все будет соответствовать рекомендации изготовителей машины — максимальная загрузка — пять кило. А много ли весит сухое белье? В общем, пока все обходилось. И сейчас объем лежащего в ванной барахла превышал описанный выше раз в пять-шесть. Я включила воду, отрегулировала температуру и равномерно присыпала залежи стиральным порошком.

— Теперь пылесосить. А потом разложу чистые вещи с кровати по шкафам, — я ухватилась за пылесос.

— Ой, надо музыку сделать погромче, — решила я. Ведь пылесос — вещь громогласная, особенно мой. А я люблю скакать по квартире под музыку. Радиола загрохотала.

— «Ай-нэ-нэ-нэ-нэ, а я красавица, Ой нэ-нэ-нэ-нэ, коса до пояса», — очень правильная песня. Прямо про меня. Я скакала и перлась от процесса, уже начавшего меня радовать, но тут мое ухо поняло, что его что-то напрягает. Я недовольно отключила пылесос и сделала оглушительность музыки поменьше.

— Так и есть — звонок! — не иначе, соседи пришли ругаться. Ну нет, не дамся. Я в своем праве, до одиннадцати часов вечера могу тут хоть лезгинку изучать под барабаны!

— Что надо? — распахнула я дверь и остекленела.

— Здесь не проживает?… — на автопилоте проговорил Руслан и присоединился ко мне. В смысле, тоже остекленел. Немая сцена «к нам едет ревизор» — отдыхала.

— Что ты здесь?…. — я не смогла закончить.

— Я ….я…э… — Он смотрел на меня так, словно я походила на начавшееся землетрясение.

— Зайдешь? — решила я проявить вежливость.

— Здравствуй, Оля, — как-то сипло пробурчал он и опал на стену. Он держался рукой за дверной косяк и не отрывал от меня глаз. На лице застыло выражение измученности и неземной усталости.

— Здравствуй, Руслан, — шепнула я и впала в истерику. Еще бы, он в шоке. Да при виде меня птицы бы умирали на лету от разрыва сердца! Голая, в авоськообразном лифчике и маминых панталонах, красная, вместо косы — сход ведьм у лысой горы, с руками в стиральном порошке. Ой, я стою с пылесосом в руках.

— Ну зачем я пошла открывать дверь! Лучше бы я умерла! — в ужасе прошипела я. Это же надо, чтобы так не везло!

— Я так тебе отвратителен? — отпрянул Руслан.

— НЕТ! Стой! Проходи! Чашечку кофе? Может, выпьешь что-нибудь? — бормотала я, пытаясь заманить мое видение внутрь.

— Я бы выпил, — внезапно согласился он и зашел внутрь. Я заметалась. Срочно надо нарыть с недрах разбомбленной мною квартиры бухла. Любого, пока он не ушел.

— Можно просто воды, — каким-то охрипшим голосом сказал он.

— Ты что, болен? — Испугалась я. — У тебя нет температуры? Я сейчас измерю, ложись. Я сделаю чаю.

— Не бегай, я не болен, — он схватил меня за руку.

— Но ты весь красный, — уточнила я мотивы своего поведения.

— Ты тоже. Красная и голая. Ты всегда так открываешь дверь? Или ты кого-то ждала?

— Кого? Разве что остальную группу бабок-ежек. У меня тут слет. Временно исполняю роль Лысой горы.

— Я без тебя жить не могу, — внезапно ляпнул он и принялся сдирать с меня лифчик. Я против не была, но не понимала, как технически можно что-либо продолжить после моей уборки. Но он не стал привередничать.

— Я не могу без тебя. М-м-м. — Мы целуемся, ура! Целуемся прямо с пылесосом в руках. Прямо на приклеенном паркете.

— Как я мог тебя упустить. Твоя грудь, — да-да. Это мы уже проходили.

— Руслан, пойдем. Руслан, Руслан. Как хорошо, что ты пришел. У меня нет никакой еды, И выпить нет, но это не важно.

— Помолчи, глупая женщина. Ты хоть понимаешь, как меня извела?

— Я? — Поразилась я.

— А кто? Господи, я так тебя искал, и вот ты встречаешь меня абсолютно голой. Невероятно!

— Ну, не совсем, — попыталась восстановить справедливость я. Но не успела, так как в этот момент, как оказалось, мы уже занимались любовью. За поцелуями, за теплотой его рук, за жаром его прикосновений я не заметила, как оказалась прямо поверх всей кучи условно чистых вещей рядом с наполовину (нижнюю) голым Русланом. И тут он вонзил своего огнегривого коня. Или как там принято говорить. И чувствовать. А проще говоря, он навалился на меня всей своей двухметровой сытно кормленной мужской массой, соединился со мной единственно возможным со дня сотворения мира способом и сделал меня своей женщиной. Отчего последние остатки разумных мыслей покинули мою бестолковую голову и в ближайший час не возвращались. На этот час я потеряла право называться Homo Sapiens, так как способность мыслить разумно у меня исчезла. Я плыла в облаке ощущений. Мне тяжело дышать, это прекрасно, потому что мне из-за него тяжело дышать, из-за его тяжести, однозначно и навсегда подчинившей меня себе. Я ничего не вижу, кроме его глаз, обжигающих меня и приказывающих мне подчиниться. Я подчиняюсь и восторг охватывает меня. Я чувствую запах его кожи, он пахнет пряной травой из маминого запаса, не помню, как она называется. Запах чуть с кислинкой, но меня он завораживает. Я, как пчела, иду к источнику, зная, что там нектар и нахожу его там. Я ощущаю на своем теле его руки, жадно ощупывающие свое вновь приобретенное богатство. Он делает все, как хозяин, и я не возражаю.

— Я так долго тебя ждала.

— В следующий раз, если я не звоню тебе, вспомни, дорогая, что и у тебя тоже есть пальцы.

— Я не могла.

— И я не мог. — Он замолкает и целует меня. Он целует меня всю, прикасаясь губами к моим изгибам. Я лежу зажмурившись, я боюсь открывать глаза. И с закрытыми глазами я прекрасно вижу его растрепанные волосы, его бледное напряженное лицо, погруженное глубоко в себя. Он идет по дороге наслаждения один, двигаясь быстрее и быстрее. Ритм и силу ударов он назначает сам, делая меня лишь инструментом его воли, лишь источником его наслаждения. Глаза его закрыты, он смотрит внутрь себя. Мышцы лица сводит судорога, челюсти напрягаются, его руки с силой впиваются мне в бедра, заставляя еще глубже открываться перед ним, еще покорнее подчинять себя его пульсации. Он не видит меня, не слышит, не знает. И мне было бы до одурения обидно, что он не видит меня, если бы я не знала, что там, глубоко внутри него живу тоже я, и он преклоняется передо мной, перед моей властью подарить ему то, чего ни один другой смертный подарить не в состоянии. И что, когда он открывает глаза и падает обессилено рядом, то тянет руки ко мне, губы ко мне и шепчет:

— Оля, какое счастье, что я тебя нашел. — И потом, потом, он сделает все, чтобы отправить меня моей дорогой наслаждения, раз уж наши пути пока не пересекаются, и примется смотреть и любоваться, как я уходя вглубь себя, нахожу там его. И возвращаясь, шепчу:

— Руслан, какое счастье, что ты меня искал.

— Оля….

— Оля!

— ОЛЯ! Проснись, там кто-то звонит.

— Что?

— В дверь звонят. Мы можем не открывать?

— Угу. У мамы есть ключи, если что.

— Иди ко мне, — прошептал сказочный голос сказочного Руслана. Как хорошо, что это все же не сон.

— Что? Звонят? Кто? А сколько времени? — способность мыслить вернулась мгновенно, лишь только было помянуть всуе имя мамочки. И как сообщения мобильного, включенного после долгого перерыва, мысли посыпались из камеры «Отсрочено» сразу пачками.

— Три часа.

— Боже. Скоро придет мамуля!

— Там в дверь звонят.

— До сих пор? — удивилась я. Интересно, у меня что, от эротических переживаний слух временно отшибло, если я сама не слышу, что наш звонок ошалел уже дергаться и вибрировать высокими частотами. Я побежала открывать. То есть, конечно, натянула панталоны и лифчик, замоталась в скатерть и только после этого пошла открывать. Как будто такой вид намного приличнее голого. Интересно, что на этот раз таки сбылась моя первая версия. На пороге стояли взбешенные соседи. Стояли, орали и пялились на меня в скатерти и на Руслана в…. Не пойму, что-то ужасно похоже на мамин халат. Точно, Руслан стянул с кровати мамин халат, большой и махровый. Розовый. Это он маме большой, а Руслану по колено. По его волосатое колено его длинной ноги, а из декольте выпирает невмещаемая туда волосатая мужицкая грудь. М-м-м, как хорошо!

— Вы что, с ума посходили? — сразу зашлась фальцетом моя соседка снизу.

— В каком смысле? — удивилась я. Руслан подошел сзади и прижался ко мне.

— Какие проблемы? — удивительно радостным и счастливым голосом спросил он.

— А я не с вами разговариваю, — ругнулась опасливо соседка. Посылать подальше двухметрового, хоть бы даже и счастливого, мужика было страшновато.

— Ну, в чем дело. Я же уже выключила музыку.

— Да ты сдурела, мать? Дотрахалась?

— Да как ты смеешь? — заорала я и скинула в аджиотаже скатерку.

— Да ты меня залила! У меня потоп, я тебе сейчас покажу, кто тут хозяин! — брызгала она слюной.

— Веди себя прилично, а то милицию позову, — отбивала я шар. Руслан пытался натянуть на меня обратно скатерть и хохотал.

— Да пусти ты, лярва, — толкнула меня в плечо соседка и вперлась в мой Сталинград после боя.

— Что же это вы такое с домом сделали, — поразилась они, глядя на мою уборку. Потом она, словно крыса, оббежала всю квартиру, особенно принюхиваясь к кухне. А вот потом…

— Да что ж это такое, люди добрые? Да ты, стерва, залила, поди, уже три этажа? Да что ж теперь будет? — заголосила она, словно на похоронах. Я была готова к ней присоединиться. Дело в том, что когда она открыла дверь в ванну, оттуда ливанула вода. До этого времени она терпела и не переливалась из-за достаточно герметичного примыкания двери к полу. А еще из-за того, что ей (воде) было проще литься по плохо герметизированным трубам стояка и по щелям стяжки к ней, моей соседке.

— Кошмар! — взвизгнула я и принялась бесцельно скакать по озеру ванны. Я закрутила кран и ошалело смотрела на гору пены, взбитой из щедро насыпанного мною порошка. Из ванны на пол лили мыльная вода, стоявшая уже на десять-пятнадцать см.

— Делайте что-нибудь, — орала соседка, уже несущая с кухни совок, веник и кастрюлю. Руслан хохотал.

— Олечка, милая, с тобой не соскучишься никогда. То тосол, то ты мясо сырое ешь словно ничего вкуснее не встречала, то затопляешь весь дом, трахаясь со мной.

— Очень весело, — прокомментировала я, ритмично махая совком. Вдруг он на меня набросился и стал целовать.

— Только не меняйся!

— Дурак, я вся промокла!

— Да было бы чему мокнуть! Этому набору дуэньи!

— Ольга, уйми мужика! — вставила соседка и тоже расхохоталась. Руслан, не переставая делать попытки обниматься и целоваться, принялся нам помогать, собирая воду маминым, очень влаговпитывающим халатом. И тут…

— Олечка, что тут такое? — похоже, сегодня такой день — день дурацких немых сцен. На пороге ванной стояла маман в пальто и смотрела на меня, мокрую и в панталонах и лифчике; на одетую соседку с кастрюлей, и на голого мужика, невесть откуда заведшегося в нашей квартирке, целующегося со мной и вывозякивающего ее любимый халат в мутной жиже. Слов нет, одни слюни.

— Мама, позволь тебе представить — это Руслан.

— Очень приятно, — промямлила моя мама.

— Мы затопили соседей. — Радостно разъяснил ей ситуацию он и слова начал хвататься за мои бока.

— Да, вы нас затопили. Вам придется за это платить, вы в курсе? Согласны, или мне ЖЭК вызывать? — после предложения за что-то заплатить моя мама, неуверенно тряхнув головой, ретировалась в детскую и там затихла.

— А сколько? — поинтересовалась я.

— Я не знаю. Но много. Не меньше пятисот долларов, у меня в ванной потолки все только что заменили, — я знала, что она врет.

— Какая прелесть, — веселился Руслан. — Мы проспали потоп.

— Постыдились бы! — решилась все-таки прокомментировать наш разврат соседка. Но Руслан приволок свои брюки, вытянул двумя пальцами кошелек и сунул обалдевшей соседке некоторый объем интерденег. Сколько там было — я не поняла. Но соседке хватило, чтобы та счастливо отвалила. И то, только после того, как помогла нам с Русланом досуха вытереть пол.

— Сколько ты ей дал?

— Не знаю! Иди ко мне! — прошептал он. Однако наличие в непосредственной близости заряженной ядерной боеголовкой скандала маменьки сбивало меня с игривого лада.

— Там мама.

— Да, я знаю. Мы уже познакомились!

— Это ты так думаешь!

— Ну и что все это значит? — выползла из комнаты она, почуяв отсутствие соседки. Что ты тут вытворяешь?

— Все улажено! — попробовал было утешить ее Руслан.

— Что улажено? Что я в приличном доме должна смотреть на голого мужика, которого таскает сюда моя бессовестная дочь?

— О чем ты? Руслан не…

— Да замолчи! А если бы я пришла с Шуркой?

— Мам, я… успокойся, — но мамусю понесло. Она грохотала, тыкая пальцем в груду мокрого тряпья в ванной. Она билась в истерике, глядя на то, как из ее кровати сотворили сексодром.

— Вон! — требовала она, чтобы убрались вон, то ли Руслан, то ли мы оба.

— Мам, он уйдет отсюда только когда захочет.

— Это еще почему?

— Я без него жить не могу, — серьезно сказала я. — Если он уйдет только потому, что увидел и испугался тебя, я проплачу всю оставшуюся жизнь.

— Где твоя гордость? — взвилась мать, но Руслан прижал меня к себе и зашептал:

— Я тебя люблю. Господи, какой же я был дурак. — Мы стояли посреди еще мокрого коридора, шептались, целовались и как-то даже забыли про маман. Я только через какое-то время отметила краем глаза, что она стоит на кухне, смотрит на нас и пьет бальзам Биттнера. Для релаксации.

Весь апрель и май я переживала то удивительное состояние души, при котором, все, что тебя окружает, прекрасно. Все тебе улыбаются. Продавщицы тебе кричат:

— Девушка, заберите сдачу, вы забыли. — А мама утром спрашивает:

— Ты придешь ночевать или останешься у Руслана? — и при этом не выливает ни капли яда. Таксисты с первого раза дают сдачу, мой кроваво-красный Боливар ломается только так, что я спокойно доезжаю до сервиса и меняю одну фитюльку за сто рублей. И конечно, Руслан. Прекрасный и непередаваемый, хотя, как оказалось, довольно ревнивый. Да что там — довольно. Совершенно невыносимо ревнивый.

— Ты сегодня пойдешь на работу?

— Конечно.

— Зачем?

— У меня переговоры по договору из Интернета. Ты же знаешь, я в них всегда участвую лично.

— Да… Тогда я приеду и мы вместе пообедаем. — Не знаю, может эта странная женщина, его бывшая жена, и не любила подобное внимание, но я только наслаждалась этими ежедневными совместными обедами в ресторанах. Этими забираниями меня из офиса вечером под предлогом:

— На улицах темно, а машина у тебя ненадежная. Лучше мы доедем на моей, — я знаю, на самом деле он боялся, почему-то каждый раз боялся, что на своей коняшке я домчусь только и исключительно до своего дома. А на его сверкающем красавце мы доезжали только до его дома. Он жил не в центре, как положено банкиру. Но район Сокола традиционно считался одним из лучших и дорогих в Москве. Там было красиво, тихо, зелено. Хорошая экология на фоне красиво застроенных кирпичных домов. Однако великолепие его четырехкомнатной квартиры было лишь обломком его брачного имущества. По его рассказам, этой странной женщине, выбравшей жизнь без Руслана, достались загородный особняк, круглая сумма денег в качестве компенсации ее права на участие в делах банка, и котик Марсик. Тот самый, с помощью которого меня впервые заманивал к себе Руслан. К моменту моего визита его бывшая мадам вспомнила, что котик породистый и забрала его себе. В особняк. Не понимаю, зачем проводить долгие подмосковные ночи, в одиночестве лобызаясь с котом, когда у нее был шанс делать это с Русланом. Нет, она точно чокнутая. А мне пришлось довольствоваться Русланом в оригинале и котом в виде фотографии. Меня это устроило. Руслана, по-моему, тоже. И хрен бы с ней. На повестке дня стояла моя работа, точнее, ее неприятие мужчиной моих грез. Для поддержания контроля за моими передвижениями этот образец мужественности всучил мне мобильный аппарат. Притворился, что хочет порадовать меня, но сам так по-детски радовался, когда заимел возможность трендеть со мной по двадцать раз на дню.

— Это я. Привет.

— Здравствуй Рустан. Как ты (нежно)?

— Скучаю.

— Ты на работе?

— Ага. А чем занимаешься ты?

— Да так, разным? — тут он озверевал.

— То есть?

— Ну… Готовлюсь к переговорам.

— С кем?

— С клиентами.

— А во сколько?

— (злее) В три.

— А как долго ты будешь занята? — все ласковее выспрашивает он.

— (очень зло) Не знаю!!!! Я перезвоню!!! Ко мне пришли!!! — и почему ему неймется? Ведь каждой ночью убеждается, что я хуже, чем влюбленная кошка. Однако я чуть лучше поняла его, когда однажды услышала в трубке ласковое:

— Птичка, я сегодня еду к другу.

— Мы не встретимся?

— Боюсь, что я буду очень поздно. Если хочешь, возьми ключи и езжай ко мне, — ключи, вот как! Это хороший знак, конечно, но я их не взяла. Надо же иметь какую-то гордость. А когда однажды я за неделю увидела его один лишь раз, как в песне поется, то поняла, что начинаю любить работу несколько меньше. Неделя, в течении которой мой ненаглядный Руслан присутствовал в моей жизни только в виде телефонных звонков и долгих разговоров ни о чем. И все это по уважительным причинам. И еще потому, что я имела-таки эту долбаную гордость. И если он не назначал свидание, я не настаивала. Работы же у меня становилось все больше. К началу июня в Интернете вовсю молотило Агентство Ковчег. Консультировало прямо в сети, через сеть заключало договора, через сайт предлагало лучших менеджеров города (так заявлялось нами, хотя это, безусловно, спорный вопрос), продавая их по всем принципам работорговли. В офисе у нас завелся дежурный маклер из числа вновь нанятых. А Алекс лихо регулировал процессы стыковки сделок и договоров с тем, чтобы нас с ним никто не кидал. Так мы и жили, обеспечивая друг друга работой и хорошим отношением. Ведь на самом деле, если в мыслях Руслан занимал почетное наиглавнейшее и наиважнейшее место, то на практике я все возможное время жизни проводила именно в обществе длинно-худющего Алекса. И это рождало определенное родство душ, определенное взаимопонимание. Мы срастались, словно сиамские близнецы, и этот процесс не нравился Руслану.

— Как ты можешь тратить сорок минут на бесполезный треп с твоим этим Алексом, когда мы так редко видимся, — спрашивал он. Он оттаскивал меня от телефона насильно, затаскивая в койку. Я упиралась, и не потому, что мне не хотелось в койку, а потому, что развивающееся предприятие вдруг начало занимать и интересовать меня не меньше, чем какие бы то ни было мужчины. Пусть даже самые лучшие. Пусть даже Руслан.

— Ты одержима этой своей работой.

— А ты, ты не был одержим работой, когда твой банк только набирал обороты?

— И что из этого вышло хорошего? Да если разобраться, весь мой брак порушился из-за того, что я так много работал.

— Я в этом месяце смогла отбить все расходы, получить прибыли и сверх нее еще полторы штуки, которые снесла к тебе в банк.

— А я не знаю, зачем ты это сделала. Я тебе говорил, что ты больше ничего никому не должна.

— Я сама знаю, что должна. И сама решила постараться все оплатить. Что в этом плохого?

— Ничего, — буркал он. Я целовала его и ехала на работу. И почему ему так важно выстроить наши отношения так, чтобы я от него полностью зависела. Я ведь знаю, сначала он будет просто счастлив, что может в любой момент прийти к себе домой и там, на теплом диване найти такую же теплую и влюбленную в него женщину. Но потом, потом-то он забудет о том, что сам заставил меня принять этот дар. Он вспомнит, что я живу на его деньги и поэтому перетерплю….что? Любовницу, пьянки, дружков, работу, поездки в Швейцарию без меня якобы по делам. После таких мыслей я неслась в каморку на Белорусской и разрабатывала план развития фирмы, фиксировала неохваченные сферы, выбивала новые возможности из рекламы. Контролировала работу подчиненных. Даже уволила одну маклершу, которая грубо разговаривала с клиентами. Уволила специалиста, которых у меня и без того кот наплакал… Сердце щемило, но я решила — стиль есть стиль. И пошла еще дальше. На сайте в Интернете описала ситуацию с увольнением и предложила клиентам обращаться ко мне лично, если их что-то не устроит в работе клиентов. Маклеры обиделись, но начали работать лучше.

Я молила Господа о прорыве, и вот, после полугода бешеной гонки он состоялся. В середине июля ко мне обратились по Интернету застройщики одного нового дома где-то на Юго-Западе Москвы.

— Уважаемая Ольга Николаевна. Имеем относительно вас самые лестные рекомендации. Хотим начать сотрудничество по реализации имеющихся у нас объемов новостроек. — Я рысью отписала им ответ. Мол, я на все готова, пользуйтесь, как сочтете нужным. Только свистите. Я прибегу. Они просвистели. И вечером следующего дня я бурно радовалась и горячилась, видя равнодушное лицо Руслана.

— Ты понимаешь, что за договор я подписала?

— А что в нем такое?

— Да это же эксклюзив. Мне поручают продать целый новый дом. Весь! Каждую квартиру!

— И что?

— Нет, ты невозможен! Ты хоть понимаешь, сколько там денег?

— Мне это не интересно. Избавь меня от описания барышей.

— Тебе неинтересно? — я взбесилась.

— Нет, неинтересно.

— Тебе было бы интереснее, если бы я сидела в твоем дома голая и ждала тебя.

— Да. Ты знаешь, мне было бы интереснее именно это.

— А мне неинтересно ждать, когда тебе надоест игрушка под названием Оля Петрова и ты меня выкинешь.

— Я тебя никогда не выкину. Как ты можешь так говорить? — он по настоящему обижался.

— Я это уже слышала.

— Да, но не от меня.

— Все мужики одинаковы. На все готовы, чтобы получить конфетку.

— Зачем ты так?

— Как? — чуть не рыдала я. Что он от меня хочет. У меня тут договор с какими — то летними Дедами Морозами, по которому я могу заработать денег на всю оставшуюся жизнь. До пятисот тысяч долларов, да у меня никогда не было такого шанса.

— Киска, а ты знаешь, как опасно делать большие дела с незнакомыми людьми?

— Они по рекомендации.

— Да, это аргумент. И что, ты теперь круглосуточно примешься работать. И у нас будут отношения из серии «трахать будешь — не буди»?

— Да почему?

— Да потому что я знаю, какой ценой даются большие деньги! — Так мы препирались три раза в неделю. Эти сцены нам чуть ли не заменяли саму любовь. Я не понимала, что мне делать. Когда в ответ на предложение поехать и развеяться, я услышала в очередной раз, что развеиваюсь я только на работе, я поехала домой. Я нечасто приезжала домой так рано в последнее время. Либо работа, либо Руслан. Девочки видели меня по выходным. Они, конечно, возражали, но в одном Руслан был безусловно прав. Большой бизнес затягивает без остатка. Не оставляет места ни детям, ни жизни.

— Скажи мне, мама. Оно мне надо? — спросила я у матери, которая молча подсовывала пьяной мне закуски и излучала недовольство.

— Что надо?

— Деньги?

— А у нас что, есть деньги?

— Есть. — Пьяно кивнула я и принялась рыдать.

— А почему тогда мы по-прежнему живем тут? — поинтересовалась логичная Шурка.

— Мне надо выплатить кредит. Но я думаю, что до конца года мы вернемся домой, — заявила я и сама себе поразилась. Неужели действительно мы сможем вернуться на Покровку? И что делать, если мне хочется вернуться на Усиевича, на Сокол?

— Что у вас с Русланом стряслось? — мама присела рядом и принялась за любимое дело — допрос.

— Все отлично.

— Я вижу. Ты от радости глушишь…Что ты глушишь?

— Кампари. С тоником.

— Вот. От счастья, не иначе.

— Мама, мамуля! Ты понимаешь, у нас конфликт интересов. Ты хочешь на Покровку, я хочу машину новую, черную и красивую. А Руслан хочет, чтобы я сидела и ждала его с работы.

— И что? Это нормальная мужская позиция.

— А я в гробу видала их нормальную мужскую реакцию. Почему он не хочет понять, что я работаю столько — сколько нужно?

— А сколько ты работаешь? По-моему, ты работаешь все время.

— У меня договор с новостройками.

— Знаешь, дочка, ты полная дура.

— Думаешь? — заинтересовалась я ее выводом. — Совсем полная?

— Ага. У тебя в кои-то веки появился достойный мужчина. Да ты должна от радости плясать, что он хочет сделать тебя хозяйкой своего дома.

— И что же, по-твоему, мне делать?

— Бросай этот договор свои и начинай печь Руслану пироги.

— ПИРОГИ? — расхохоталась я. — Я — пироги? Опять? А ты представляешь, с какими долгами и проблемами меня может оставить господин Пригорин, если даже бездарность Серый поставил на пятьдесят штук. И так ни разу и не объявился. Выкинул и меня, и девчонок, как полный мусор. Нет уж, я сохраню этот договор любой ценой. И даже ценой потери Руслана Пригорина, если он такой дурак, что не может таких простых вещей понять. — Я стукнула стаканом по столу и отправилась спать. Но даже импортная вкусная анестезия не помешала мне рыдать всю ночь.

Да, для меня действительно стыки лет, разделенные разметкой декабря судьбоносны. Ну не могу я совершить какой-нибудь жизненный переворот, скажем, в апреле. Это не катит. Мне надо все забацать непременно в декабре. Чтобы муж уходил в пургу, чтобы с работы выгоняли на мороз. Красть деньги у меня получалось тоже под завывание ледяного ветра. Такова моя планида. Но этот декабрь! Этот декабрь! Слов нет. Весь сезон, с самого сентября нам сыпали манну небесную, да так, чтобы мы и продохнуть не могли.

— Оля, я не могу принимать пятьдесят тысяч наличкой под приходный кассовый ордер. Ты хоть понимаешь, что это безумие! — стонал Алекс.

— Тогда пусть платят еще два процента и вносят на счет.

— Я не хочу таскать наличные. Я боюсь, у меня нервы, — не унимался он. За последние четыре месяца он только и делал, что переводил деньги со счета на счет, возил в сумках пухлые пачки взяток и откатов, бодался с регистрационной палатой об ускорении условной регистрации договоров наших клиентов. Когда какой-нибудь из наших маклеров, висящих на сайте, завершал очередной договор, Алекс готов был его растерзать.

— Нашли время расселяться! У меня пять квартир в одном доме на оформлении! На котловане! А вы мне тут с комиссией в четыре тысячи, — возмущался мой замчик, на что я разумно заявляла.

— Быстро похвали человека. Нам повезло, но они (маклеры) — наше будущее. Они работают с настоящими живыми людьми.

— Раз ты добрая, то сама делай сделку.

— Да они сами сделают сделку, ты им только добро дай. — Утешала его я. Он давал добро, принимал деньги, возил чемоданы и вообще, делал все, что нужно. Он мог ворчать часами, но правда заключалась в том, что незаменимой тут на самом деле была только я, и он это понимал. А я за это понимание и умение успевать все, что я не отнесла к зоне моих обязанностей, я платила ему тридцать процентов от доходов фирмы.

— Мы похожи на загнанных лошадей, — сказал он мне как-то в конце ноября.

— Не спорю, — согласилась я, — а что делать?

— Ты хоть теоретически представляешь, сколько мы заработали?

— Смотря как считать. Если учесть весь ожидаемый план продаж декабря, то это одно…

— Да ладно, что там осталось-то уже? Считай то, что уже наше? С новостроек.

— А что такое?

— Я вчера переводил застройщикам с Новых Черемушек деньги за три последние квартиры. У нас на счету денег лежит около двухсот тысяч. Их надо обналичить и убрать, а то неровен час, кто спросит — а что это за денежки. Конец года, все-таки.

— Сколько? — задохнулась я.

— Двести штук остатков. Твоих там около ста тридцати. Ну и мне семьдесят, если ты не против.

— Я за… — зачарованно пробормотала я. У меня в депозитарии лежало семьдесят тысяч долларов. Кредит был выплачен полностью. Квартиру на Покровке Джонс нам вернул, мы запустили туда молдавских тружеников сверла и стамески, они делали нам косметический ремонт, так как после Джонсовой развеселой жизни квартира потеряла человеческий облик. Жалко было уничтожать следы еще папиных усилий по водворению уюта и тепла в доме, но что делать…. Там все устарело. А Джонс все годы жил, не сомневаясь, что после него все починят и залатают. У них в Штатах так все делают — перекрашивают и перестилают ковролин после каждых жильцов.

— До свидания. Рад был познакомиться. Прекрасный дом, — на вполне членораздельном русском сказал он мне на прощанье. Я с умилением проводила его до лифта. Что ни говори, а без его милых купюр я не продержалась бы эти абсурдные и невероятные три года. И вот я сижу двадцать третьего декабря две тысячи второго года в своем офисе на Белорусской, который разросся до формата четырех комнат и обзавелся вывеской и осознаю, что в моем ящичке в депозитарном хранилище завтра появится сумма в двести тысяч долларов. И она не последняя, что туда, вероятно, ляжет. То есть, я Ольга Николаевна Петрова — успешная богатая женщина.

— Обалдеть! — сказала я, когда мы с Алексом делили опечатанные банковские пачки, привезенные нами от черного обнальщика в банк. Было третье декабря, мы сидели в переговорной подвала депозитария и восторженно трещали счетной машинкой.

— Может, надо было брать доллары все? Что-то рублей как-то совсем много.

— Я помню, как мне говорил Руслан. Если деньги большие, разбей на равномерные части и храни. Треть — рубли, треть — доллары, а треть — евро. И не прогадаешь. Часть сохранить удастся.

— А может, купить квартиру?

— Тебе что, жить негде? — удивилась я, старательно трамбуя пачки в чемодане банковского сейфа.

— Да нет, не мне.

— А кому?

— Нам.

— Нам с тобой? Ты с ума сошел? У меня Руслан. И потом, ты же для меня дитя! — возмутилась я.

— Нет, ну ты раненая. Зачем всем этим деньгам тут куковать? Выкупим пару-тройку однушек на стадии котлована и потом перепродадим.

— Точно! — обрадовалась я. — Это лучше всего. И ненаказуемо, если продавать до регистрации квартир в собственность.

— Договорились. Процент тот же. Тридцать на семьдесят. Берем три квартиры. Завтра я их застолблю.

— Столби на средних этажах и с хорошим видом. — Мы вынули из чемоданов часть денег обратно.

— А я куплю себе хорошую машину, — вдруг решила я. — Сколько можно ездить на помойке.

— Только не спеши! — предупредил хорошо знающий мою порывистую натуру Алекс. Но его увещевания пролетели мимо моей головы, забитой другой мыслью. Я так привыкла за эти годы терпеть лишения и преодолевать препятствия, что совершенно не думала, что мое положение женщины с деньгами может доставить мне массу приятных минут. Я прикинула, что тысяч тридцати должно хватить на покупку машины моей мечты, от которой заткнется любой сноб и ненавистник женской независимости. Имелся в виду Руслан, конечно.

— Это безумие, — орал Алекс, вынужденный таскаться со мной по автосалонам весь следующий день. И еще один следующий тоже. К третьему дню метаний между работой и автомагазинами он уже смирился с моей дурацкой одержимостью и покорно ездил и рассказывал все, что он знает об импортном автопроме. Но мое сердце покорилось только искрящейся и сияющей черной, похожей на дельфина машине, большой и тонированной. Фольксваген — Пассат, огромный самолет, летящей по земле в бескрайнюю черноту ночи. Сильный и самоуверенный зверь, мчащийся по дикому лесу в поисках добычи. Все это великолепие стало в три минуты моим. За двадцать семь условных долларовых единиц. Поскольку я выложила деньги наличными, мне тут же оформили номера, добрый и толстый гаишник за сто лишних баксов не поленился сразу же выдать паспорт транспортного средства. А уж сигнализация, музыка и кучи искрящихся огней были в ней и так. Мой Боливар ушел на пенсию. Я отдалась этому плавному кораблю, в котором не было педали сцепления, не было коробки передач в моем однобоком понимании слова. Я утонула в ортопедическом кресле, я растворилась в велюре обивки, я погрузилась в волны музыки и покатила по улицам города. Алекс восхищенно присвистывал, глядя, как я лениво и вальяжно одним пальцем кручу руль, усиленный какой-то невероятной гидравликой.

— Вот оно — счастья, — шептала я.

— Да! Пожалуй, я тоже прикуплю себе что-нибудь подобное, пусть будет в жизни радость. — Алекс лукавил. Его прагматичный мужской мозг наверняка сначала затребует данных о соотношении цен на рынке, потом выберет наиболее рентабельные марки, произведет анализ, сравнит характеристики и остановится на такой же удобной, но вдвое дешевле стоящей корейской птице-синице. Она будет также искриться и переливаться, также лихо катиться по дорогам и это будет оправданный и разумный выбор. Ну и что? Зато мне нравится. Пассат. Что-то ветреное, страстное, несдержанное.

— Да… Подруга, ты в такой тачке смотришься просто паршиво! — вдруг все опошлил он.

— Что? Да как ты смеешь?

— Да кто же ездит в таких штуках, напялив на себя пуховик и ботинки-грязедавы.

— Да в них просто удобнее по стройкам ходить.

— Теперь ты по стройкам будешь ездить, а тебе через стекло кофий подавать. Купи шубу, что ли. А то не директор, а позорище лесное. И как я мог раньше не замечать? — продолжал опускать меня он и в итоге мы на первом же повороте с надписью «Меха» — ха-ха-ха — купили мне шубу на те три оставшиеся тысячи, что были с собой.

— Караул! Я выкинула на ветер столько денег, что становлюсь сама себе противна!

— Не ври! У тебя на лице написано немерянное наслаждение собой!

— Верно. А имею право!

— Точно. Кто ж спорит. И на переговоры тебя такую не стыдно отпускать. И маклеров с тобой путать перестанут, наконец. А то так и норовят все принять тебя за секретаршу и послать за кофе.

— Это почему же? — деланно надулась я.

— А как же еще при такой заднице и с такими глазищами? «А твои, твои глазища, твое имя на заборе…» — запел вдруг счастливый Алекс.

— Главное нам с тобой не растратить в эйфории все заработанные капиталы, — посерьезнела я.

— Ага, и ты этому правилу сами следуешь просто фантастично.

— Я больше не буду, — сюсюкнула я.

— Да брось ты. После нового года начнем спекулировать. Всю прибыль, которая будет резервной, в новостройки. А вдруг они подорожают?

— А что мы будем делать с такими деньгами?

— Как что? Жить! Ты детей будешь содержать и учить. Обеспечишь их квартирами, отдашь в престижные вузы. Маму свою отправишь в пансионат на вечное поселение. Пусть здоровье поправляет и кого-нибудь другого подвампиривает.

— И откуда ты, Алекс, так хорошо меня знаешь?

— Мы ж с тобой уже год как вместе. Вот мой дом, стой. Куда ты едешь, бестолочь. Совсем от счастья рога поотшибало?

— Не хами.

— Да я любя, — улыбнулся он и ушел. Я не могла оторваться от коня. И не могла отказать себе в удовольствии поделиться радостью с Русланом. Я набрала его номер. Я давно этого не делала, все как-то дела… Но все же именно он, а не Алекс был моим любимым мужчиной, хоть и переставшим обрывать невидимые провода моих телефонов, и я захотела в этот великий момент услышать именно его голос.

— Алло, это ты? — прошептал он сонно. Я посмотрела на часы. Одиннадцать вечера, вашу мамашу.

— Ты спишь? Прости, я не хотела тебя будить.

— Нет-нет. Я не сплю. Ты соскучилась? Ты поэтому звонишь?

— Ну, да, в общем, — неуверенно сказала я. Как-то на скуку у меня времени точно не было.

— Понятно, значит, нет. И что ты хотела?

— Я хотела тебе рассказать…

— Если снова что-нибудь о работе, то уволь. Я уже не могу больше часами слушать, какие вы с Алексом молодцы.

— А что, тебе неприятно, что мы так хорошо справляемся? — завелась я. Именно из-за этого его дурацкого отношения к моей работе я и не звонила ему лишний раз. Зачем нарываться?

— Мне? Мне неприятно? Да я счастлив, что у тебя все хорошо. Только не хочу говорить о твоей работе. Неужели нам не о чем больше поговорить?

— Ты предпочел бы, чтобы я вечно жила в трущобе и ждала от тебя редких подарков судьбы в виде звонков и встреч? И чтобы за каждый потраченный на меня доллар была благодарна? Да? Так было бы лучше?

— Ты спятила! Я никогда ничем тебя не попрекал, ни разу!

— Потому что никогда ничего я от тебя ТАКОГО и не принимала. Все сама сделала. Но ты, как и Мотька, не способен просто радоваться моим успехам.

— Да чему мне радоваться, если я вижу тебя раз в месяц, и тогда тоже твой мобильник разрывается от дурацких звонков. Тебе твой Алекс ближе, чем я.

— Да. Да, он мне ближе. Он понимает, зачем я так пашу. Зачем мне нужно обеспечить дочерей, зачем мне нужно вернуться домой. Но все равно, заметь, я с ним не сплю.

— Ты и со мной не спишь, — устало заметил он.

— Я купила машину, — зачем-то уже не к месту сообщила ему я.

— Поздравляю, — равнодушно бросил он.

— Спасибо. Большой черный фольксваген-пассат, такой, как ты мне рассказывал. — Он действительно рассказывал однажды, что до тойоты у него был роскошный черный пассат, который тоже при разводе достался жене.

— Чудесно, — ядовито выдавил он.

— Ты был прав. Это удивительно комфортная машина. В ней словно дома. Я хотела тебе рассказать, как счастлива. Но теперь не совсем уверена, что счастлива.

— Приезжай ко мне?

— Зачем? Чтобы дальше ругаться? И потом, меня дочери ждут. — Почему я не хочу ехать к нему, не понимаю?

— Ладно, если что звони.

— Ты тоже. А давай на выходные махнем в пансионат? — предложила я.

— Ты хоть помнишь, что мы не виделись уже месяц? — вдруг зачем-то спросил он.

— Как месяц? Не может быть!

— Именно. Последний раз мы были вместе аж двадцатого ноября. Были выходные. А больше у нас времени не нашлось.

— Много работы.

— Да.

— И у тебя тоже

— Конечно. Ладно, спокойной ночи, Оля. Мне завтра рано вставать, — холодно закончил он и бросил трубку. Как все-таки тяжело с ним. Ну да ничего. Вот сейчас заработаю еще немного денег, стану посвободнее и постараюсь наладить наши отношения. Но внутри заворочался какой-то червяк.

— А вдруг будет поздно? Что ты тогда будешь делать?

Я очень устала от всех треволнений, измучилась, названивая ему и не дозваниваясь. Мне надоели муки совести, к ним я совсем не была приучена. И все же, глядя на него, мое сердце замирало от счастья.

— Как ты прекрасен, — прошептала я. Достаточно громко, надеясь, что он проснется. Но он не проснулся и я принялась целовать его прекрасные черные с проседью волосы.

— Господи, как я могла жить, не целуя тебя? Я сошла с ума! — он зашевелил губами.

— Ты так красив, что просто ослепляешь. Я люблю тебя! — уже в голос говорила ему я, целуя плечи, обхватывая его лицо ладонями и целуя глаза и щеки.

— М-м-м, — сказал он мне в ответ и лег на пол. На свой идеально ровный утепленный пол. Я подумала-подумала, да и сделала то же самое. Только одеяло принесла. А что? Зачем будить человека, если можно не будить. Зато, когда он проснется, я буду рядом. Нарисуюсь — не сотрешь. Мозги, отравленные экстремальной передозировкой спиртного и бешеным телефонным марафоном, отключились практически сразу, как только мой нос уткнулся в мерно поднимающуюся и опускающуюся Русланову грудь. Я уснула. Я спала, как младенец. Я чувствовала, что он рядом, снизу меня подогревал на медленном огне его дорогой ламинат, сверху укрывал пушистый плед — мне было так хорошо, как не было уже очень давно.

— Оля? ТЫ? Что ты здесь делаешь?

— А? Что? Кто? — не поняла ничего я. Увидела сидящего на полу Руслана и потянулась к нему.

— Как ты здесь оказалась? — я была слишком заспанной для бурных сцен.

— Ты не брал трубку. Я и приехала.

— Отличный ответ. Вчера я наблюдаю, как моя, как я думал, женщина ползает по полу в офисе вместе со своим якобы заместителем, а утром я нахожу ее спящей уже на моем полу. Ты думаешь, меня это может устроить? — вот черт, он мне все-таки не померещился. Черт! Черт! О Господи, причем здесь Черт! О, Помоги мне Бог!

— Я не помню, чтобы ты там был!

— Именно. Сколько я не пытался достучаться до твоего разума, ты только падала, ползла и кричала: Алекс, где этот долбаный мобильник? А вдруг это важно? Подумать только, что даже в таком состоянии ты думаешь только о работе!

— Я о ней больше не хочу думать никогда.

— Почему это?

— Я хочу думать только о тебе?

— И ты хочешь чтобы я в это поверил? — Боже, как он прекрасен такой растрепанный и помятый.

— Да. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты в это поверил.

— А что изменилось?

— Ничего. Я и любила тебя все это время!

— Ты отлично это скрывала.

— Я просто очень боялась.

— ЧЕГО? — закричал он.

— ЧТО ТЫ МЕНЯ БРОСИШЬ!

— Я?

— ТЫ? ТАКЖЕ КАК И СЕРЫЙ БРОСИЛ, КАК ТОЛЬКО Я ЕМУ НАДОЕЛА!

— ХВАТИТ КРИЧАТЬ! Я не глухой. Я не понял, с чего ты решила, что я тебя непременно брошу?

— Ну а как же? Сначала вы все уговариваете меня не работать, не учиться, не жить своей жизнью. Потом я рожаю детей, вы перестаете давать мне денег. А потом бросаете с долгами в пятьдесят штук прямо под Новый Год.

— Это не я, — ошалело смотрел мне в глаза взбешенный Руслан. — Это не я все это с тобой проделал. Я бы отдал тебе все свои деньги, чтобы ты была спокойна. Я дал бы тебе заниматься чем ты только бы захотела. И работой в том числе!

— Я теперь знаю… — грустно подтвердила я.

— Да что ты знаешь? Знаешь, как я радовался, глядя, как ты делаешь свои смешные первые шажочки в бизнесе? Да у меня сердце замирало от восхищения! А как мне нравилось слушать о твоих планах и прожектах. Но ты вдруг взяла и сделала из меня врага. Завела себе этого щеголя Алекса и принялась строить крепость.

— Я такая дура.

— Это уж точно, — не стал спорить раскрасневшийся от возмущения Руслан.

— Прости. — Но он словно не слышал.

— Я говорю — пойдем, пообедаем, милая рыбка. А мне — я занята. У меня деловая встреча. Хорошо. Я готов понимать это. Тогда пойдем вечером в ресторан или театр. Ты что, у меня дети. Позвони в выходные. Я звоню, ты не хочешь говорить. Ты кричишь, что я специально мешаю тебе работать. Я предлагаю — звони сама. Но ты не звонишь вообще! И ты хочешь сказать, что любишь меня?

— Да!

— Ха-ха! — он вышел в кухню и зазвенел там какими-то бутылками. И в этом весь он — ругается со мной, злится, но несет в руке два бокала с вином и один протягивает мне. Какая же я безмозглая идиотка!

— Какая же я безмозглая идиотка! Я решила, что ты ни за что не желаешь мне успеха. И что готов любить меня только в старом халате и около плиты.

— Я что-то не понял? За тот год, что мы знакомы достаточно близко, ты что, хоть раз стояла у плиты?

— Можно, я тебя поцелую, — сказала я, так как все остальные аргументы кончились.

— Не знаю. Честно, я не знаю, что от тебя ждать. Ты можешь делать так больно, мягкая и родная Оля Петрова.

— Только не говори, что твоя любовь не выдержала испытания Эшли Уилксом.

— Что? — ошарашено переспросил он.

— Ну, не говори как этот дурак Ретт Батлер, что твоя любовь перегорела, пока я гонялась за деньгами, как Скарлетт за Эшли Уилксом. Я этого не переживу.

— Что за бред, — оторопело переспросил он. Да, с классикой американского кино мы знакомы плохо.

— Я больше не буду никогда. — Наверное, так будет понятнее.

— Ты можешь объяснить, что случилось?

— Я поняла, откуда взялся мой первый контракт на новостройки. Я узнала, что ты пытался помочь мне встать на ноги. Я же ведь без тебя ничего бы не смогла.

— Да брось ты, ничего особенного я не сделал. Мне это совсем ничего не стоило.

— Стоило. Если бы ты был таким, как Сергей, ты никогда бы мне не помог стать такой, какой я стала.

— Почему?

— Потому что такие, как он, боятся, что жена может в какой-то момент стать круче мужа. А это в системе их ценностей недопустимо. Так что проще им вообще не давать шанса.

— Это же бред.

— Только ты, ты единственный из всего света, что я знаю, так думаешь. Так что поэтому я тебя люблю, никуда отсюда не пойду, делай со мной все, что хочешь. Пока я верю, что хоть на мизинчик тебе нужна — я буду с тобой. Если захочешь — брошу работу.

— Да нет. Зачем? Хорошее дело. И отзывы о тебе прекрасные. Только бы ты не уходила так далеко от меня.

— Никогда, — сказала я и принялась раздеваться. Он замер и смотрел, как я покорно и стыдливо стягиваю с себя кофточку, платье, белье. Как я стою, совершенно обнаженная посреди его гостиной и протягиваю к нему руки, умоляя не отказываться от меня.

— Оля, что ж ты делаешь? — замотал из стороны в сторону головой Руслан, славно маленький бычок. Он бросился ко мне и поднял на руки. Его уютная спальня приняла нас в свои мягкие перины облаков и не выпускала целый день. Мы смотрели друг на друга заново. Словно впервые в жизни видели себя в отражении новых мыслей себя. Я видела его — Руслана, удивительно любящего, сильного, понимающего и восхищенного. Он видел меня — Олю родную, признавшуюся в любви и страхе, открытую для его любви и верящую, что он никогда не ударит. Такое нас охватило чувство, что мы не просто спим вместе, а плывем по реке любви, купаясь в ее подлинных волнах доверия и надежды. Готовности быть рядом и никогда не предать. И верить, до самого конца, до последнего вздоха верить, что не предадут и тебя. Мы плавали в его дорогущей бурлящей ванной, намыливая тела друг друга и наслаждаясь ощущением влажной гладкой кожи под ладонью. Мы целовались, не отрывая губ часами, не расплетая рук. Он входил и заполнял меня, а я заполнялась им. И это было прекрасно. Какое все-таки счастье, что я успела. Успела до того, как все разрушила.

— Оля, ты спишь?

— Я сплю и вижу сон про тебя, — улыбнулась я.

— И что там про меня?

— Что ты со мной спишь.

— Хороший сон. Слушай, там мобильник разрывается.

— У тебя есть помойка?

— И что? — усмехнулся он.

— Выкинь, — я повернулась и уткнулась в его плечо. — Не хочу, не хочу, не хочу.

— Понимаешь, я бы и рад, но сегодня же двадцать восьмое число. Тебя наверное, все ищут.

— Ой, как двадцать восьмое?

— Оля, ау! Уже десять утра!

— Мы прокувыркались всю ночь?

— Как ты это интересно называешь, — заулыбался мой слоник. Я прошлепала к сумке и достала телефон.

— Это маман. Ты помнишь ее.

— Да уж. Как ты думаешь, я ей тогда понравился? — заинтересовался Руслан.

— Тогда вряд ли. Она не очень жалует голых незнакомых мужиков в своем доме.

— А теперь?

— О, теперь гораздо лучше. Она, кстати, советовала мне бросить все и печь тебе пироги.

— Неплохая мысль.

— Алло, Алекс? — спросила я трубку. Трубка подтвердила. — Алекс, тебе придется для меня кое-что сделать. Что? А, да, помирились.

— А мы и не ссорились, — прошипел мне в ухо Руслан.

— Так вот. Там маман моя рвет и мечет. Строители должны были ей отдать вчера ключи. Она, наверное, хочет переезжать в родные пенаты. А я, вот те крест, не готова сейчас принимать опять бразды руководства процессом. …Ага…Ага….Сделаешь? Прекрати пошлить. И что? Что естественно, то не безобразно.

— Ты прекрасна! — Руслан опустился на колени и принялся целовать мне живот и нежно гладить попу. Я расслабилась и принялась стонать и мурлыкать в трубку. Алекс плюнул и отключился. В общем, стонала и мурлыкала я до тридцать первого. Мамуля, конечно, пыталась заставить меня покинуть Русланово ложе в Руслановом доме, но я отказалась наотрез и пригрозила, что в случае войны отключу телефон вообще. Утром тридцать первого декабря Руслан так как-то между прочим предложил мне руку и сердце. Между одним половым актом и другим, жадно потягивая кока-колу из привезенной разносчиками пиццы двухлитровой бутылки, он вдруг брякнул.

— Слушай, а когда мы поженимся?

— Чего?

— Ну, раз ты таки поняла, что меня любишь, может поженимся?

— Конечно, — не стала ломаться я.

— А когда?

— Как только разведемся, — совершенно по-дурацки отреагировала я.

— А что, ты еще до сих пор не развелась с этим психом? — обалдел он. — То есть я тут сплю уже третий день подряд с чужой женой?

— Уже год подряд, — Уточнила я.

— Отлично. Так, что же делать? Оля, дай мне на тумбочке телефон.

— Зачем? — поинтересовалась я.

— У меня есть один очень хороший адвокат по разводам. Вел мой развод, правда со стороны жены. Но все равно, дядька отличный. Просто работает на того, кто первый заплатит.

— Ты с ума сошел. Зачем мне адвокат?

— Ты, все-таки, дурочка. Во-первых, сама ты будешь разводиться годами. И пока разведешься, уже передумаешь за меня замуж идти. Во-вторых, у тебя какая-никакая, а фирма. А это — имущество. Квартира у тебя откуда?

— Наследство.

— Это не считается. Значит фирма.

— Да, — подтвердила я. — Давай-ка твоего адвоката.

— Окей, — сказал он в трубку, поговорив о непонятных мне исковых заявлениях и претензиях.

— Все в порядке?

— Однозначно. Заплатим судье, разведет через неделю. К рождеству будешь свободна. Тебе проще, он оставил тебя с малолетними детьми. И не появляется уже три года. Так что плевое дело. Кстати о детях. Ты точно решила, что пойдешь ко мне в жены?

— Абсолютно. Побегу. Прогонять станешь — в ноги вцеплюсь.

— А венчаться пойдешь?

— С ума сошел?

— Почему? Я, например, очень даже не против. Обвенчаться пожениться, приковать тебя голой к батарее и кормить манной кашей и ананасами. А в перерывах — иметь, иметь, иметь!

— Развратник! — ахнула я.

— Да брось ты! — хохотал он, отбиваясь от меня подушкой.

— А идея с батареей мне нравится, — развеселилась и я.

— Ну а раз так, надо вспомнить, что Новый Год — праздник семейный. Негоже тут валяться, когда там дочери твои один на один против мамы. Они же еще дети.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к ним? — загрустила я.

— Я хочу, чтобы МЫ поехали к ним. Ты не возражаешь?

— Нет. — Облегченно выдохнула я. Оторваться от него хоть на час мне казалось пыткой.

— Тогда собирайся.

— Надо позвонить Алексу и узнать, куда нам ехать. Интересно, на этот Новый Год у нас совсем не будет еды?

— Почему?

— А я же не приготовила. Маман принципиально не станет. Она лучше таблеток налопается и элексиром каким-нибудь запьет и уснет.

— Нормалек. Все будет, — рулил восхитительный, уверенный в себе и счастливый Руслан. Как хорошо, что все так хорошо.