Дух мой в те поры пребывал в унынии. Ощущал я себя убийцей младенцев безвинных, винил в смерти едва ли не тысячи детей во всяк божий день, кои от нерасторопности моей, от неумелости да бездельности, в чаду здешних домов заболели да сгинули. Глядя на какую молодку, лихо торгующуюся с рыбниками иль взахлёб злословящей с товарками своими, задавался я вопросом: сколь младенцев она схоронила по моей вине? Сколь ещё схоронит?

Уныние — грех смертный. Потому и тоску свою тщился я превратить в деяния, причину её устраняющие.

От сего происходило непрерывное самого себя подгоняние да похлёстывание. Всё задуманное да начатое мечталось исполнить в скорости, лучше бы — завтра. А наипаче — вчера.

Для такой моей беспокойности ещё две причины были.

Одна — тело моё полудетское. Ибо известно, что кровь молодая побуждает к действиям быстрым, поспешным. Сказано же о юнцах: «жаждут они всего и немедля».

Другая же — прежняя жизнь моя, где люди хоть и не стали думать скорее, но пространства преодолевались куда как быстрее и от того события всякие случалися чаще.

Подгоняемый сам, подгонял я и людей, и дела свои. Время же, как давно сказано — деньги. Торопишься — плати. Денег же взять было неоткуда — всё, что давала вотчина Рябиновская — там же и тратились. И завсегда было мало. А потерпеть, пождать… сил души моей на то не было.

Поход к Чернигову за «тайной княгиней», был, правду сказать, неудачен. «Золото княжны персиянской» забрать не вышло. Сиё приводило меня в бешенство: надобно тут, а оно там без толку валяется.

Теперь же понимаю: ангелы меня хранили. Кабы приволок я то золотишко, то и, ничтоже сумняшись, спустил бы его за пару лет, привыкши при всякой нужде в погреб лазать да очередную блестяшку на торг нести. А казна-то любая — не без дна. Вот бы она и кончилася. А у меня хозяйство раскручено, каждый день: «давай-давай». Навык-то из казны брать да давать — есть, а навыка казну наполнять — не было бы. А так-то у меня с самого, почитай, начала была нужда изыскивать всякие… возможности. Для своих потребностей.

Едва находил я надобное для одного своего дела, как подхлестываемый самим собою, начинал новое. Теперь и для него денег сыскать спешно требовалось. Оттого образовалась у меня привычка жить не от имеющегося, а от желаемого. И для желаемого — потребное каждый день изыскивать. Навык сей за время «Рябинского сидения» утвердился накрепко. Да и то сказать — по сю пору каждый год Русь бюджет с дефицитом составляет, а исполняет — с профицитом. От того и меняется Русь быстрее иных стран. А навык так жить — вот с тех, с Рябиновских времён.

Лежу себе, никого не трогаю, «примусы починяю». В смысле: размышляю над единственным числом в грамматической конструкции «одному Отцу и Духу». Вдруг — кричат. Кричит женщина, слезливо и ругательно.

Сколько раз я себе говорил:

— Ванька! Не лезь в туземные дела. От твоего сочувствия — люди дохнут.

Но… Святая Троица навеяла — пошёл доброго самаритянина изображать.

Рядом с нашей полянкой — овраг. По дну оврага идёт тропинка наверх. Добрые люди выложили её булыжником, чтобы вода не размывала.

Добрая женщина на таком добром булыжнике от добрых людей — добре навернулась. Сидит на земле, держится за ногу и описывает весь мир божий… в очень недобрых визгливых выражениях.

Я ещё весь в Святой Троице, в размышлениях о том, кто же конкретно так круто сам себя поимел на кресте. Поэтому выражаюсь миролюбиво:

— Что ж так, тётенька, неаккуратно. Под ноги надо смотреть. Ну, ничего, до свадьбы заживёт. Помочь чем?

— Ой, деточка, ой помоги старой да невдалой. Помоги встать-то, ручку-то подай.

Тут следом за мной из кустов вываливается мой неразлучный Сухан. Со своей неразлучной рогатиной.

Тётка сразу замолкла, глядит опасливо, пятится, да с первого же шага об корзинку свою споткнулась и на задницу села.

— Не, не… спасибо вам люди добрые… идите себе куда шли… я и сама дойду… мне тута недалече… за мною подруженьки идут, с ними слуги сильные, у них ножи булатные…

Ну — «нет», так — «нет». Солнце уже высоко, пойду-ка я съем чего-нибудь. Обходим тётку спуститься к нашему постою. Тут она, уже в спины нам, и спрашивает:

— А вы чьих будете? Что-то мне обличье ваше незнакомо.

Так-то господа попаданцы! Любые надежды на приватность и анонимность в «Святой Руси» — глупость и наивность. Я это умозрительно понимал. Но чтобы вот так, прямо в каком-то проулке, первая попавшаяся женщина во втором по размеру в стране городе беглым взглядом определила неместного…

Она уверена, что всех городских жителей в лицо знает. И абсолютно уверена, что человек сам по себе не бывает: «чьих будете»…

Что радует — я здесь уже полтора года и могу квалифицированно сформулировать свой «ай-ди»:

— Смоленского столбового боярина Акима Яновича Рябины сын Иван. Это — слуга мой. А ты кто?

— Рябины сын? Какого Акима? Который сотником был? Славных стрелков смоленских? Живой он?

— А что ему сделается? Вон там, полста шагов, на постое сидит, бражку, поди, дует. Давай, тётя, мы тебя доведём. Посидишь, отдохнёшь, со старым знакомцем перемолвишься. Ножка твоя отдохнёт. А там Аким Яныч и коня запрячь велит — довезут тебя до дома как боярыню.

Тётка хромает, на каждом шаге отрывая мне плечо. И молотит без перерыва.

А я из ощущения собственной благостности — вот, добровольно и чистосердечно помог человеку — перехожу в стояние злобной радости: экую я Акиму подлянку нашёл!

Баба-то вздорная, глупая да надоедливая. Из прилипчивых сплетниц, «переносчивая». Эта-то Акиму плешь проест, будет «рòдный батюшка» знать, что с людьми надо по-хорошему.

Под «людями» я, естественно, подразумеваю себя любимого.

Только Аким и сам не пень трухлявый. Лишь углядел бабёнку — велел бражки подать, нашей фирменной, которая княжьим не продалась, да меня за стол посадил:

— Посиди, дитятко, послушай — чего люди бывалые вспоминают, на ус наматывай, ума-разума набирайся.

Вот же жучара! Теперь и мне придётся бабский глупый трёп слушать!

Послать? Да запросто! Но не в присутствии городской сплетницы. Иначе завтра на торгах кумушки местные в крик кричать будут, что «Рябина с рябинёнкам ножами булатными за обедом режутся!».

Сижу-терплю-слушаю как гостья четверть века назад с молодыми стрелками кусты задницей мяла, да что Аким тогда высказал.

Колебания воздуха — мимо, лицо — внимательно-уважительно, в голове — как бы построить поддув в кузнечный горн. Обычная здесь схема мне не нравиться, вот и пытаюсь изобрести чего-то новенькое, хотя всем известно: надо ставить мехи кузнечные и качать ими воздух. «Как с дедов-прадедов бысть есть».

Тут молотилка зацепилась. По ключевым словам: Анна, вдова, гробница.

Ничего не напоминает? — Правильно. Мольер, «Дон Жуан». В варианте «Каменный гость», А.С. Пушкин.

Только статуи командора нет. Поскольку статуй на «Святой Руси» нет вообще.

«Не сотвори себе кумира» — старинное еврейское правило. Со времён Исхода и «золотого тельца».

Российское правительство в начале 21 века подарило Иерусалиму статую царя Давида. Умники поставили её около тамошней иешивы. Тут будущие раввины толпами ходят, «не сотвори себе…» в обраввиненные мозги забивают, а тут голый идол стоит… Вот его и… деформировали.

Можно сказать: «акт вандализма», можно: «защита традиционных ценностей».

Почему кусок камня, в котором наше воображение при определённом освещении, находит сходство с человеческим телом или животным — «нельзя» — грех идолопоклонничества, а доску с пятнами разных оттенков, в которых наши фантазии видят чего-то типа трёх мужиков со стаканом — «можно» — святая икона?

Здесь — не Мольер: статуи нет, вместо командора-покойника — покойник-кречетник.

Ну что тут непонятного?! Есть — соколы, есть — кречеты. Их и в «Слове о полку Игореве» вспоминают. Есть княжеская соколиная охота — важный элемент придворного образа жизни.

Нет ещё лучших кречетов — исландских белых, за которым датские короли ежегодно специально посылали корабль. Нет «красных кречетов», которых Московским государям будут под особой охраной привозить с Русского Севера.

Такого размаха, как при Алексее Михайловиче Тишайшем, который был просто фанатом этого дела, у которого было две сотни сокольничих, причём каждому давалось и немаленькое поместье с деревенькой, и очень неплохой оклад, раз в 10–20 выше стрелецкого, и освобождение от налогов и повинностей, у Смоленских князей в 12 веке — нет.

Но, честно говоря, когда над замкнутым, обозримым здесь, в отличие от Киева, простором Днепровской долины, под удивительно синим небом, вдруг раздаётся хриплое «кьяк-кьяк-кьяк», и кречет падает из поднебесья на клин уток, превращаясь из точки в пятнышко, в пятно, в различимого красивого охотника… В смерть летящую. И бьёт какую-нибудь крякву клювом в затылок… От утки летят перья. Комок, только что бывший большой птицей, кувыркаясь летит вниз. А кречет вдруг, внезапно, распахивает крылья, крутым виражом уходит в сторону и, поймав восходящий поток воздуха, начинает снова набирать высоту, «возлетеша подъ синие небеса позвонять своими позлачеными колокольца»… дух захватывает. У людей на лицах — радость, восторг и… зависть. Радостная, восторженная зависть к невозможному. К свободному полёту в поднебесье.

Ростик это занятие любил, и толк в нём понимал.

В сокольничие брали молодых людей незнатного происхождения со специфическими талантами. Здесь говорят: «понимать язык птиц и зверей».

Специально для попаданцев: дрессировщик пернатых хищников в «Святой Руси» — очень востребованная специальность. Условия найма — вполне приличные.

И этот кречетник служил-служил да и выслужил. Князь пожаловал боярство, вотчину, усадьбу в городе и жену молодую. Тринадцатилетнюю девчушку из древнего, но захудалого рода выдали за пятидесятилетнего княжьего ближника.

Молодые жили… прилично. Кречетник пропадал на своём птичнике, девчушка гуляла по усадьбе, хозяйство боярское как-то функционировало.

Вскоре после той свадьбы, три года назад, Ростик перешёл в Киев.

А Благочестник к соколиной охоте… Не благолепие, однако. Иисус-то с соколами не охотился…

Соколиную службу не то чтобы ликвидировали — Ростик бы не одобрил, а просто забросили. Новых птиц не ловили, молодёжь отправили в Киев, содержание подсократили.

Кречетник от безделья загрустил, заболел и через два года помер. Вотчину князь отдал каким-то двоюродным племянникам умершего, а городская усадьба отошла к молодой, просто юной — 15 лет, вдовице.

Немедленно сыскалось великое множество разного рода кандидатов в утешители. И — в имения управители. Но… год карантина.

В православной традиции вдова не может выйти замуж раньше, чем через год. А для вятших да ещё в этом, столь благочестивым князем управляемом, городе… Кому-то охота вызвать неудовольствие местечкового монарха?

Конечно, есть и через-постельные пути. Но верховая дворня друг за другом следит и никого к боярыньскому телу не пускает. Заняли круговую оборону по всем азимутам. Поскольку хозяина им никакого ненадобно, с такой-то хозяйкой — лучше не бывает.

Племяннички покойного прикидывают, как бы вдовицу к себе переманить, да и забрать усадьбу. Церковники, для которых вдовы да сироты — лакомый кусок со времён Петра и Павла, набивают девчонке мозг религиозным туманом, имея в виду перспективу ну очень большого вклада на ну очень благие дела.

Ситуация — штатная. Называется — «вынужденно отложенный передел имущества».

Девчушка эта, Аннушка, попала замуж дитя-дитём, на мужа своего смотрела раскрыв рот — он ей в деды годился, а старших надо уважать.

Как часто бывает, вскоре после похорон, когда память о бытовых мелочах и неурядицах стёрлась, уважение перешло в поклонение. Этому немало способствовал и усадебный иеромонах.

Я уже говорил, что большинство боярских усадеб имеют собственные церкви или часовни. Здесь тоже довольно приличная часовенка.

Хотя в часовнях нет алтарей, а уважаемых людей в православии хоронят именно под алтарями, но… упокоившегося кречетника положили в каменном гробу в подвале часовни: «последняя воля покойного».

В часовнях нет постоянного попа, службы служатся нерегулярно, часть ритуалов вообще произведена быть не может. Но когда речь идёт о таком куске движимого и недвижимого… Попа прислали.

Рассказчица наша раскраснелась, платок уже распустила, говорит всё громче, жестикуляция всё шире.

Как известно: «Молчащий мужчина — думающий мужчина. Молчащая женщина — злая женщина». Наша гостья была совсем незлой. Просто очень злоязычной.

Аким морщится в сторонку, но терпит.

А я уже в повествовании всей душой: ну как же?! — Классика же! Мольер же с Пушкиным же! Интересно же!

— А он-то чего…? Да ну…! А та-то как на это…?

И потихоньку ей кружку с бражкой — к руке поудобнее.

Объясняю: покойник был не командором, а кречетником, я его не убивал. И вообще: я — «ходок», а не «донжуан» — тратить время на совращение вдовы…

Какая лень?! Что я — Онегин?! Некогда мне — у меня ещё «дерижополь» не полетел.

Но уж очень мне нравится расположение недвижимости этой… «доны Анны». Её усадьбу от нас видно: чуть левее на самом краю долины висит заплот из уже потемневших брёвен. Башенка там какая-то, с двух сторон овраги поднимаются…

Аким не стерпел — велел уже и коня для гостьи запрягать, а тётка никак из-за стола вставать не хочет. Всё молотит и молотит. А я подливаю да помогаю:

— А вот на дорожку. А вот на посошок. А вот стремянную… Извиняюсь — «тележную». В смысле — чтоб конь не спотыкался, и телега не ломалась. А вот, Ходыновна, ты давеча сказывала будто ключница ваша…

«Ходыновна» — это её прозвание. По покойному мужу. Мне, почему-то, Ходынку напоминает. Тоже — начиналось шумно да весело…

Ходыновна — тоже вдова, только давнишняя. Этой Аннушке — троюродная тётка. Живёт в приживалках. Таких там с десяток. Между ними идёт непрерывная грызня за милость боярыни. И — за доброе отношение верховых слуг. Которые реально и дела делают. Где спать, что есть-одевать — они решают. Ходыновну это бесит, это ж она сама — самая-самая…

— А они-то… — злыдни да злопыхатели… а я-то этой Аньке, бывалоча, и сопли вытирала и крапивой по попке… а теперь она… из себя невесть что строит… а сама-то как была… эти-то все перед ею… а за спиной-то… а поп — вообще… тащат и тащат… а дурында эта и слушать не хочет… без моего-то присмотра всё бы прахом пошло…

Аким уже выпроваживает, уже чуть не в спину выпихивает. А я ей ещё полкружечки:

— За доброе здоровье, тётя Ходыновна.

Выскочили на крылечко.

— Э-э-э… Ванятка, а где тут у вас… кустики?

— А вон — нужник стоит.

Она к характерному строению пошла, а я негромко мужикам командую:

— Коня — распрячь.

— Чегой-то?

— На переднем колесе обод с трещиной.

— Гдей-то?! Да целый он! Помстилось те, боярич.

— Тебе моего слова мало? Я при тебе о вытяжке Хохряковичу рассказывал? Хочешь попробовать? Бегом! Теперь… Ивашко, как тебе эта бабёнка?

— Дык… ну… баба как баба.

— Выгоняй из зимней избы кто там есть, стели постель. Встречаешь нашу гостью из сортира. Рассказываешь про колёсный обод с трещиной. Типа: слуги исправят, а пока — отдохнуть. Ведёшь… на постелю. Она хромает — ногу на тропинке потянула. Разминаешь болезной ножку. И — между. Она нынче пьяненькая — сильно дёргаться не будет. Ублажаешь ласково.

— Дык… У нас же по этому делу… ну, по бабам — Чарджи.

— Чарджи против неё вдвое моложе. А ты по её понятиям — муж добрый. Тебе она скорее даст. Как кончишь — громко скажешь… «аллилуя» скажешь. Тут и мы войдём.

Опять фанфик? — Да, «Опасные связи» Шодерло де Лакло, но не по оригиналу, а в киношном варианте.

Разница… Как между французской аристократией 18 века и нашими представлениями о ней.

В оригинале:

«Вы знаете моего егеря… ему назначено ухаживать за горничной… Он только что открыл, что госпожа де Турвель поручила одному из своих людей собирать сведения о моем поведении и даже следить за каждым моим шагом…».

Форма: лёгкая интрига на фоне любовных приключений слуг, информация получена из болтовни сексуально удовлетворённой служанки. Егерь — милый ходок, горничная — милая болтушка, маркиз — милый бонвиван. Все — мило играют в любовь. Такой аристократический стиль жизни: лямур, гламур, «секшен революшен».

Через семь лет — уже настоящая революция, Французская. Якобинский террор, гильотина, гражданская война, иностранная интервенция… Доигрались.

В фильме строится сцена жёсткого шантажа горничной, застуканной в постели с этим егерем.

Милый слуга-пройдоха, «персонаж из комедии», превращается в подлеца-провокатора. Легкомысленная служанка-болтушка — во внедрённого информатора. Функционирующего на поводке страха: угроза доноса работодательнице и последующей неизбежной потери места в силу «твёрдых моральных принципов» госпожи. Цена молчанию маркиза: перлюстрация частной переписки.

Это технология вербовки агента на шантаже, «взлома», а не сбора лёгкого трёпа на фоне любовных приключений.

Я уже говорил: представления о норме, о допустимом, в разные эпохи — разные. Наше, в 21 веке — после-гильотинное. И — сильно неоднократно.

Мне ближе киношный вариант. Поэтому мы стоим под стенкой и ждём. Оконных стёкол здесь нет, а через открытый душник всё очень хорошо слышно. По ключевому слову — топаем внутрь и видим…

Разница с французской горничной — существенная. Я не только про габариты и формы…

Ходыновна, затуманенная хмелем и сексом, замедленно поводит глазами, нецеленаправленно шевелит руками, пытается найти одеяло, свою одежду. Потом, утомившись, просто закрывает глаза.

«А поговорить? — Иди отсюда мальчик, тёте не до тебя».

Ну уж нет уж!

— Хохрякович! Промежду ног побрить, перевернуть, повторить.

— А чего повторить-то?

— Того самого. По-николаевски.

Во время гигиенических процедур Ходыновна начала похрапывать. Но когда Хохрякович, вспомнив наглядные уроки Николая, вздумал «над нею восторжествовать»… Противоестественным, как здесь думают, и довольно болезненным, без подготовки-то, способом… Пришлось дуре пасть заткнуть.

Есть в физики понятие «импульс». Он — передаётся. В жёстких системах без деформации — передаётся без потерь. Классическая демонстрация: вешают несколько металлических шариков на нитях. По крайнему стукают, все — висят неподвижно. Кроме последнего, которые, получив по цепи соседей импульс — подскакивает.

Ходыновна, при толчках Хохряковича, несколько деформируется. Но импульс — передаётся. Отвисшие груди её… как крайний шарик в той демонстрации. Но… демонстративнее.

Как не познавательно это зрелище с точки зрения школьной физики, но у меня задача информационная — пришлось кляп вынимать.

Баба — не француженка: начала наезжать.

— Я на вас…! Самому князю…! Владыко Мануил вас всех…!

— Ходыновна, ты — дура. Ты только мявкнешь — тебе со двора сгонят. И не важно — будет твоим словам вера или нет. Княжий суд, епископский… Всяк судия тебе подол задерёт да на бритый срам поглядит. И тебе в усадьбе больше не жить. А больше тебе жить негде. Дошло?

Замолчала. Только охает от Хохряковича да взвизгивает от моего дрючка — я им по разным местам похлопываю. По болтающимся. Тут такая волна идёт… По ягодицам, по жировым складкам на боках, по второму подбородку… Жаль, я с гидродинамикой мало знаком — очень интересные солитоны возникают.

Баба вся ушла в «последнее задание Золушки» — познаёт самоё себя. В разных местах. Поэтому ответы на мои вопросы идут из глубины души… Ну, или где там у неё мысли сосредоточены. Уровень достоверности получаемой информации несколько выше обычного.

Темы для вопросов я почерпнул из предшествующей застольной беседы, теперь пошли уточнение и детализация.

Получается, что усадьба Аннушки закрыта практически наглухо. Вход — только по явному приглашению через одни жёстко контролируемые ворота. Посторонних — не бывает, сама со двора — не выходит.

Дону Жуану было легче: он встретил дону Анну в публичном месте — на кладбище. Незнакомый мужчина может там хотя бы учтиво поклониться. Обратить на себя внимание. А здесь как? За забором хоть закланяйся — не увидит.

Хохрякович рапортует: «процесс закончил». Как говориться в древних арабских книгах: «и на её ягодицах расцвели алые розы любви». Мда… Мыть придётся.

— Ещё хочешь? Тут у нас на подворье 18 мужиков и дед-хозяин.

— Не-не-не…! Ребятки миленькие! Родненькие-хорошенькие…

— Жаль. А то вон у меня сколько молодцев. Застоявшихся. Но, так и быть — отпущу тебя. И даже помогу. И до дому добраться, и в дому устроиться. А ты мне сослужишь службу. Сослужишь?

— Сослужу-сослужу! Всё что хошь сделаю! Только отпустите! И никому не сказывайте. А я уж расстараюсь, я уж ужом вывернуся! Чтобы тебе, Иван Акимович отслужить-пригодиться!

— Сделаем так. Нынче среда — постный день. Племяшка твоя нынче вечером пойдёт в часовню, к гробу мужа своего, на всю ночь молится. Как ты говорила: в простом рубище, простоволосая, ложиться она ничком на землю в подземелье, где гроб стоит, и, раскинув руки крестом, лежит так до самого утра. Слуг же прогоняет, дабы не мешали молиться о ниспослании милости божьей душе покойного мужа ея?

— Так. В точности так! Вот кажную середу и пяток она туда идёт…

— Помолчи. Этой ночью и ты туда пойдёшь. С такой-то задницей… не проспишь. Тихонько спустишься в подземелье, чтобы никто не видал. Анна, полагаю я, или спит, или в моления свои глубоко погружена. Подойдёшь тихохонько. Вот эту штуку положишь ей на шею. Вот так повернёшь до щелчка. И уберёшься, чтобы никто и не видал.

— Ой! А… А что это?

— Ошейник. Видишь — написано «рябинино». И лист рябины процарапан. Сделавши это, тихонько вернёшься на своё место в усадьбе. И про деяние своё — забудешь. Понятно?

— Ой. А ну как проснётся? Учует, закричит… Не, я лучше не на шею — на крышку гроба. Ну, прям перед ею. Как подымет глаза — а оно вот.

Не так эффектно. Но и не так рискованно.

Насколько можно верить этой брехушке? — Ни насколько. Дело она сделает — из страха огласки. А потом сама же и оповестит мир. «По секрету всему свету». «Самозакладушка».

Она готова болтать даже против своих интересов, себе во вред. Это про таких сказано: «слово — не воробей, вылетит — не поймаешь».

У неё «не-воробьи» — стаями по любому поводу. Она обязательно перескажет эту историю, просто потому что знает её.

Сплетничать, хвастать и жаловаться — вредные для здоровья привычки. Но… очень хочется.

Есть только слабенькая надежда: фактор времени и форма воздействия.

Анальный секс и интимная брижка на «Святой Руси» воспринимаются не только как нечто стыдное, позорное, но и как что-то невиданное. А новизна, смотри выше «Палею», есть бесовщина.

Боль в заду придержит её язык на день, страх позора — ещё день. И страх Сатаны — ещё сутки. Три дня молчания — максимум.

Потом надо или — убивать, или — выбивать. Выбивать «информационный повод» более сильным. Как выбивали из мирового информационного пространства «минет Левински» — бомбёжками Белграда.

Подают возок и, постанывающую на каждом шаге Ходыновну, увозят к постоянному месту жительства.

А я предупреждаю Акима:

— Может статься, тебя завтра в гости позовут. К хозяйке усадьбы, откуда эта брехушка. Ты поломайся да не отказывайся. И меня с собой прихвати.

Я ожидал гостей прямо с рассвета. Но солнце уже высоко поднялось, а гонца не гонят. Или Ходыновна испугалась, или не сложилось, или попалась…

Другие дела внимание занимают — надо для возможных «добровольцев» лодейку прикупить. Сходил на пристань, потолковал с лодейщиками… такие дела не враз делаются.

Возвращаюсь, слышу издалека — Аким на мате разговаривает. У ворот — телега с запряжённым конём, из ворот вылетает чей-то слуга. Следом летит шапка и Акимовы слова:

— Ещё сунешься сюда — голову оторву!

Возчик по конику вдарил, слуга уже на ходу запрыгнул, только пыль по улице.

— Аким, а чего это было?

— Ты глянь, Ванька! Ты смотри какие тут всякие…! Ни стыда, ни совести! Мне! Стольному боярину! На телеге ехать! Да за такое бесчестье…!

Точно — из Анькиной усадьбы слуга был. А насчёт «бесчестья» мне объяснили: ехать на телеге для вятшего — позор. Так только в ссылку везут. И откуда такие заморочки знать попаданцу? Хотя, если подумать…

Часа через два подкатывает уже приличный возок тройкой. Слуга другой и одет дороже.

— Не соизволит ли славный сотник храбрых смоленских стрелков, достопочтенный боярин Аким Янович Рябина посетить бедную вдовицу боярыню Анну Дормидонтовну в её убогом жилище по её скромной просьбе за-ради великой ея нужды и для доброго совета?

Аким поломался для приличия, две тройки у нас уже наготове стоят. Погрузились да толпой и покатились.

Мне толпа не сколько для «силовой поддержки», хотя… «бережёного бог бережёт» — наша народная мудрость. Мы с народом насчёт мудрости — всегда заодно! Да и купленные кольчуги надо «обносить».

Но важнее «информационная поддержка» — пусть ребята посмотрят усадьбу изнутри. С людьми поговорят, заборы пощупают… А то мне одному не разорваться.

В усадьбе на воротах предсказуемый хай:

— Эт что?! Мы одного боярина звали, а тута орда припёрлася…

Аким рычит как КАМАЗ на прогреве:

— Вашумать! Итить всех растудыть! Таких приглашальщиков в гробу в белых тапках…! Ванька, подвинься, поехали с отсюдова!

Был бы только возок боярыни — пришлось бы Акиму домой пешком идти. Это… не по вежеству. Причина поговорить-послушать-поторговаться. Но у нас и свои тройки есть, мы пересели, и «гуд бай, бэби». Или по батьке Махно: «Хрен догонишь».

Аборигены туда-сюда бегают, меж собой грызутся. Наконец, пустили.

Всё, ребятки, хана вам пришла! Пустить меня во двор… Злого, раззадоренного… Хорошо, если только без штанов останетесь…

Ведут в господский терем, заводят в залу. Помещение… десять на двенадцать, потолки — метр семьдесят, освещение — три дырки в стенах, лампадка перед иконкой да пара свечей. Вдоль стен — лавки, на лавках — народец. Человек 20, две трети — бабки. Все в тёмном, чёрном или коричневом. Все — пожилые. У мужиков бороды либо уже седые, либо ещё пегие. Шушукаются, сморкаются, подкашливают, шуршат. У торцевой стены на крытой чёрной тканью лавке — «дона Анна». Вся в чёрном от пола и пальцев до макушки. Только нос торчит. Нос опухший, глазки красные. Наплакавши.

Рядом стоит бабища — «змея двухметроворостая». Это характеристика здешней ключницы от Ходыновны в формулировке от Маяковского. Под такими потолками… ну точно — кобра, изогнувшаяся перед броском. С другой стороны — попик козлиной бородкой трясёт. «Хорёк вонючий» — по народному.

Бабища головой мотнула — слуги скамейку принесли. Размером с табуреточку. Посередь зала поставили:

— Не изволишь ли присесть, боярин Аким Янович?

А я? А остальные? Не ребята, мудрость народная гласит: «в ногах правды нет».

Мне лжа противопоказана — пошёл к краю лавки, что вдоль стены, посмотрел в глаза бабульке, которая там сидела, дрючком своим… так это, махнул в сторону. Она подвинулась, Якова посадил, она ещё… они все ещё…

Я про «импульс» из школьной физики рассказывал? — Ну вот, импульс у меня — мощный. На том краю кто-то и с лавки слетел.

Наконец, расселись. Следующий шаг — ритуал здоровканья. «Дона Анна» дрожащим голоском вопрошает:

— Как дошли-доехали? Как спали-почивали?

Аким добросовестно отрабатывает свою часть и задаёт аналогичные встречные вопросы. «Здоров ли твой скот?».

Бли-и-ин! Столько народу бездарно тратит столько времени! И так — всё средневековье!

Может быть, успехи древних Рима и Греции есть следствие отсутствия в этих социумах, на ранних стадиях развития, изощрённой культуры столь любимого разными около-историческими авторами этикета? Сложнейшие византийские и китайские цырли-мырли съедали столько времени, что на полезную деятельность его не оставалось? Поэтому буржуины победили феодалов, протестанты — католиков, а демократы — коммунистов?

О, пошло осмысленное. Это уже поп с подготовленной версией описания событий.

— …в нынешнюю же середу, ночью, госпожа боярыня Анна пошла ко гробу мужа своего, дабы вознести…

Что не ново. А вот подробности интересны.

— … пришедшие служанки были весьма испуганны увиденным. Ибо крест медный, прибитый ко входной двери часовни, был сбит и лежал на земле. Cама же дверь была перекошена и так туго вбита в раму свою, что вдовица и не открыла бы её. Внутри же обнаружились упавшее на пол молитвенное покрывало госпожи, прежде висевшее на стене, погасшие свечи в часовне и в подземелье, следы грязи на ступеньках и, наконец, странное кольцо, явившееся незнамо откуда прям на гробе покойного…

Мда… Наследила Ходыновна. Когда в заднице печёт — не до наведения порядка. Двери за собой не закрыла — под утро поднялся ветер, вот и хлопало.

— …рассмотревши сиё кольцо пристально, увидали мы на нём слово процарапанное: «рябинино» и подобие рябинового листа. Нам доподлинно известно, что подобные кольца приказчик ваш купцам смоленским предлагал под видом ошейников холопских. Вот и позвали мы сюда тебя, Аким Рябина, дабы ты обсказал: как сей предмет оказался на крышке гроба. И какое умаление чести бедной вдовицы ты сим знаком хотел явить?

Это ты, поп недоношенный, зря так сказал. Аким здесь — ни сном, ни духом. А на него нынче наезжать… неумно.

— Ты…! Морда кобылячья! Ты меня винить смеешь?! Да как ты хайло своё поганое в мою сторону раскрыть-то посмел…?!

— Однако ж кольцо на гроб попало же! А кольцо-то ваше! Не отопрёшься!

О! Кандидат в покойники прорезался. Судя по описанию Ходыновны — местный вор-стольник.

Народ дружным сморканием, квохтанием и кряхтением выражает согласие с очевидным утверждением. Аким, не находя слов, подскакивает с табуретки, напяливает шапку, плюёт на пол:

— Вот вы значит как! Хозяева хлебосольные! Меня! Стольного боярина! Как какого-то… Ноги моей здесь не будет! Пошли с отседова!

Яков поднимается следом. А я сижу и кручу свой дрючок. Силой они нас не остановят — во дворе мои люди. А вот нужен ли нам скандал с мордобоем?

Аким, уже почти дойдя до дверей, оборачивается:

— Ванька! Чего сидишь?!

— Похоже на бесовщину, Аким Яныч.

Тишина. Потом нарастающий недоуменный шум присутствующих. Аким поражённо спрашивает:

— К-какую бесовщину? С чего взял-то?!

— Какую — не знаю. Нюх у меня. Как с волхвами Велесовыми, как с ведьмой цапленутой. Покров Богородицы жжётся. Ну, ты понимаешь. А тут… Покойник неупокоенный? Не знаю… Надо глянуть.

— Тебе-то, недорослю-то, чего глядеть!

Придётся. Придётся местному стольнику сделать яркое будущее. Непродолжительное. А пока не обращаю внимания: «хай клевещут».

— Надо осмотреть место происшествия — часовенку, склеп. Может, следы какие остались, проявления эманаций, отпечатки сущностей. Само кольцо взглянуть. Вдруг — имитация? Или — фантом. Или — наведённая галлюцинация.

Оставив Акима просвещать общество рассказами о моих подвигах на поприще борьбы с теологическими извращениями, я, прихватив попика, отправился осматривать место происшествия.

Как и говорила Ходыновна, поп был племянником игумена одного из здешних мужских монастырей. Не удивительно, что в интеллектуальном плане он представлял собой граммофон с одной пластинкой.

Песенка знакомая: «Дай мне, детка, дай…». Здесь на роль «дающей детки» предполагалась «дона Анна», а «дай» относилось к совокупности движимого и недвижимого имущества. Попрошайничество, завёрнутое в обрывки плохо выученных православных текстов и подпирающееся дубовым костылём «страха божьего».

Я произвёл в часовне и в подземелье целый ряд бессмысленных действий, заставляя попа держать мерную верёвку и записывая на вощёную доску результаты измерений. Задал кучу идиотских вопросов типа:

— А бабы, которые здесь полы моют, на исповеди когда последний раз были? — Так-так… А пыль кто протирал? — Понятненько… Масло-то в лампадках когда меняли? Ай-яй-яй… Как это — «доливаем»?! Там же гарь остаётся! В ней же — вся таблица Менделева!

Поп с Дмитрий Ивановичем лично знаком не был, но какими-то таблицами во время обучения его мучили. От чего он ещё больше проникся.

По умному — так не делают. Надо бы тишком-ладком, поговорить мягенько да добренько, доброжелательно да уважительно. А я наезжаю с гонором, понты кидаю, нарываюсь на конфликт. — А куда деваться? Мне всю эту… мичпуху надо под себя нагибать. Ещё не знаю как. И вообще: я — сын столбового боярина. Noblesse oblige — положение обязывает. Вот я и «столбею».

По возвращению в терем попросил Аннушку отпустить своих слуг и домочадцев. Что было немедленно неисполнено с множеством препирательств и, даже, толканий.

Народ жаждал присутствовать, дабы приобщиться.

Что ж, вот вам моя версия:

— Осмотрев дотошно место произошедшего, и произведя необходимы измерения, могу предположить следующее. Дух покойного господина кречетника воспользовался солнцестоянием, когда ослабевают преграды между мирами. Смотри отцов церкви. Cподвигнулся он на это не каким-либо бесовским наущением, а единственно заботой об оставленной в нашей юдоли жене своей, честнòй вдовице Анне Дормидонтовне. Ибо ныне исполнилось ей 16 лет, стала она уже женщиной вполне взрослой, в опеке старших, по закону, более не нуждающейся.

Спасибо Ходыновне — сболтнула о такой мелочи.

— Однако закон-законом, а покойный супруг твой, госпожа боярыня, понимая, сколь тягостна судьба бедной вдовицы в нашем, весьма от совершенства далёком мире, посчитал надобным найти тебе защитника. Ты ж, Аким Янович, с покойным знаком был? Приятельствовали? Вот то-то и оно. Как известно, призраки, воротясь на землю, следуют теми же путям, по которым при жизни хаживали. Покойный многократно ходил прямой тропкой с усадьбы вниз, к речному берегу. Возле этой тропки он и нашёл наш постой нынешний, и новинку — обруч с хитрым замком. Сиё кольцо одевают тем людям, которые находятся под защитой рябиновского владетеля. Как знак неизбежности наказания всякому, кто против человека такого — худое учинит.

Я внимательно оглядел присутствующих. Слова о защитнике вызвали раздражение у местных. Они предпочли бы и далее сами «защищать» свою госпожу. Но странность ситуации, предположение чертовщины, заставляли их, хоть и кривиться, но помалкивать.

Разделённость дворни на партии, столкновение разных интересов находились, до нашего появления, в неустойчивом равновесии. Эта местечковая вражда не позволяла им дать единый отпор. Они выжидающе поглядывали друг на друга: кто же воспротивится первым? А я вовсе не собирался давать им время на обдумывание, согласование, утопление моей идеи в разных словесах да отсылах.

Однако и «ломать об колено» сразу — нехорошо. Надо дать им надежду. На то, что всё это ненадолго, что они старого, калечного, из глухих дебрей лесных явившегося Акима — перехитрят. Меня же они и вовсе воспринимали как смешное недоразумение: сопляк малолетний, только и годен леших по болотам гонять, городского обращения не знает, с отцова голоса поёт.

Перетерпят нас, да и вышибут. И будет как прежде: «у нас всё получится!».

Пусть и дальше так думают: поддержание необходимого уровня иллюзорности в окружающих — обязательный элемент управления коллективом. Переключим их внимание на новую проблему, сформулировав её в конструктивной форме:

— Первое, что надлежит сделать истинно верующему православному христианину — вернуть душу господина вашего из мира нашего, дольнего, в место, ему по воле божьей уготованное.

Как приятно говорит очевидные истины: никто и не вякает. Хочется вякнуть, а… не с чего.

— Это не злой бес, противу которого следует применять средства наисильнейшие, дабы отбить слуге Сатаны охоту к совращению людей православных, но душа мятущаяся, обеспокоенная. Её следует упокоить. Мирно и необратимо. Для сего, полагаю, надлежит три ночи подряд читать молитвы над гробом господина кречетника. А творить этот обряд надлежит Анне Дормидонтовне. Ибо забота духа об ней именно. И мне. Ибо дело сиё опасное, рисковое. А я, худо-бедно, с демонами всякими уже справлялся.

Ничего не вспомнилось? Конечно, ситуация — не вполне по Гоголю. Аннушка не тянет на панночку-ведьму. А я… льщу себя надеждой — не философ Хома Брут. «Мы-с семинариев не кончали-с». А вот три ночи с «деткой» в погребе…

Разберёмся. Главное: не заявилась бы какая-нибудь чёрная железная морда с криком:

— Поднимите мне веки!

Шахтёр-подглядыватель… Сразу вспоминается прейскурант из публичного дома:

А пока туземцы мешают мне следовать русской классике. Хому на отпевание силком тащили, а эти наоборот, возражают:

— Не… На что нам… У нас свой поп есть. Пущай он и молится. Чего его, даром, что ли, кормят?

Попик несколько задёргался. Дела с демонами… явно — не его. На рукаве его рясы было видно пыльное пятно — славно я его в часовенке погонял.

— Это само собой. Псалтырь надлежит читать непрерывно все три дня. Поп это и сделает. При солнечном свете. А вот ночью… Вслед за душой мятушейся, по следам её, в мир земной могут придти и иные… сущности. Я ведь про демонов неспроста вспомянул. Однако же, коли хозяйка считает моё участие излишним, то позвольте откланяться.

Народ забухтел… разнонаправленно. «С одной стороны нельзя не признать, с другой стороны… и рыбку съесть».

— А плату какую за работу свою возьмёшь? А, боярич?

Решение — типичное. «Не знаю — что это и какая от этого польза, но… дорого».

— Плату? Плата будет такая: Акиму Яновичу, батюшке моему, надлежит устроить веселие великое. По случаю княжеской милости явленной, жалованной шапки боярской, гривны и вотчины. Своего места для празднования и нашего светлого князя чествования у нас в городе нет. Расходы-то мы оплатим. С лихвой. А вот место да обслуга — и будет платой. Что скажешь, Анна Дормидонтовна?

Фраза: «расходы — оплатим» произвела ожидаемое действие. Взгляды нескольких присутствующих несколько… расфокусировались. Казалось, в глазах у них, как в окошечках «однорукого бандита», бешено замелькали цифирьки:

— Гостей… сотни две… Не — три… поросят на стол… десяток… не — два. Каждый… ну пусть — по ногате… не — по три…. А битой посуды… и вдвое… или — втрое…

Вдовица, заслушавшаяся моих речей, быстро-быстро закивала. Потом опомнилась, оглянулась на стоявшую рядом ключницу. Но я воспользовался паузой, проистекшей от общего увлечения устным счётом и делёжкой шкуры неубитого медведя.

— Вот и славно. Тогда, Аким Янович, пошли вещи складывать да сюда перебираться. Мне бы ещё вздремнуть перед ночным-то бдением. А то… невесть кого судьба послать может. С той-то стороны грани. Надо с силами собраться.

Народ очень не хотел шевелиться. Манера: «и говорят в глаза — никто не против, все — за» — распространена на Руси чрезвычайно. Пробивается, как я уже не раз говорил, методом конкретной долбёжки. Конкретно берёшь конкретного человека и долбишь его конкретным вопросом. Типа как я дворника:

— Сними запоры с ворот, мы майно возить будем.

— Чегой-то? А… ну… да… давайте-возите. Как привезёте — я велю. Сразу ж и отопрём. А то ведь… покудова… может нынче и вовсе…

— Ты плохо слышишь? Сейчас. Снять. Запоры.

Я уже объяснял: дворник в боярской усадьбе — отнюдь не человек с метлой. Тот так и называется — подметальщик. А дворник — из старших слуг. Вот в таких, недобоярских вдовьих усадьбах — фактически шеф силового блока. Ещё может быть конюший, или псарь, или ловчий — если в господах мужчины. В полных боярских усадьбах — там дружины есть.

А здесь народ мирный, самые военные — сторожа, воротники. Вот местному силовику мозги и вправляю.

Вдруг стук-грюк-крик и с высокого теремного крыльца летит Аким. Спотыкается и падает носом в землю. Руками-то ему не опереться. А следом вальяжно спускается гориллоподобная ключница. И очень довольным, «плотоядным» тоном сообщает:

— А постоялец-то наш… на ножках-то… нетвёрденько стоит. С лестницы сам спуститься не может, а ещё мне указывать вздумал.

Мой собеседник давит в бороде смешок, полный двор местной дворни хихикает в тряпочку.

А вот мне… Мне не смешно.

Акима обижать?! С-сука…

— Сухан, комлём в солнечное, в силу.

Я уже несколько раз говорил: здесь не принято бить чужих женщин. Для мужчины это занятие неприличное, стыдное. Но я — демократ, мне другой хомосапнутой особи любых гендерных характеристик врезать — не стыдно.

Она и не поняла. Пока Сухан не подошёл и, глядя ей в глаза, не приложил. Ключницу враз — и согнуло, и снесло. Дворник возле меня только нож цапнул, а я уже один из своих в пальцах кручу. Улыбаюсь ему. И командую в сторону:

— Сухан, Ноготок. Дуру на подвес.

Мы с Акимом как святые: в гости с мечами не ходят. А вот люди наши с оружием, Чимахай у ворот уже топоры достал и воротникам показывает: вынимайте бревно заложенное, не поняли, что ли?

Здорова бабища — как вздохнуть смогла, так обоих моих мужиков и посшибала.

Не демократы у меня мужики: удара от бабы не ждут. То-то она одного — в одну сторону, другого — в другую. Да ещё у Ноготка секиру выдернула и на Сухана:

— А! Сволота! Меня бить!

И замахом от своей спины да ему в пояс.

Баба с топором… Забыла тётенька «своё место», «возомнила о себе невесть что». Эмансипнулась «до топора»? В смысле: до полного равенства? До… «фаллического символа» в руках? — Ну и на тебе… по-мужски.

Она ко мне левым боком стояла, а левая рука на топорище ниже правой ложится. Плечо опущено, висок открыт. Зря я, что ли тренировался? С 8 шагов. Она так за секирой и пошла. Уже мёртвая.

Оборачиваюсь к собеседнику. У него уже нож широкий в руке. А у меня — второй, из-под полы вытянут.

Инвентарь новый, а разговор прежний, вполне конкретный:

— Ну так как? Откроешь ворота?

— Дык… эта… ну… ходить всякие будут.

— Сторожей поставь. Если кто ненужный войдёт. А паче — без моей воли выйдет…

Тут бабулька какая-то орёт истошно:

— А! Душегубы! Погубили-зарезали! Да что ж ты творишь то, ирод окаянный?! Да за что же ты людей добрых режешь-убиваешь! Ответишь за злодеяния свои! Страшной мерой тебе взыщется!

— Почему «страшной»? Ключница — роба. Цена мёртвой робе из верхней челяди по «Правде» — 12 гривен кунами. Нынче же хозяйке и отдам. А ты (это уже дворнику) человек вольный, тебе цена — 40 гривен. Мы столько в Елно за три дня наторговали. Кстати, кого-то надо на замену поставить. Ключницей. Или ключником? Ты-то как думаешь? Хозяйство-то стоять не будет. А пока… будешь дело делать да боярского сына слушать? Или как?

«Кнут и пряник». И — поманил, и — припугнул. Озадачил и загрузил. Давай, дядя, быстренько. Как тебе твои социальные инстинкты подсказывают?

— Оно конечно… дело делать.

— Да что ж она орёт-то так?! Ноготок! Дуру — на подвес.

Куча суеты, неразберихи и бестолковости. Бабульку подвешивают на перекладине возле ворот, задирают платье на голову. Ноготок расправляет свой палаческий кнут. Бабулька орёт и… замолкает. С первого удара из её несколько дряблого старческого тела летят кровавые клочья.

Степан Разин кричал в толпу:

— Я пришёл дать вам волю!

Но не уточнял — чью.

Я сюда пришёл — дать свою волю. Я морально готов к конфликту. Вплоть до — «с летальным исходом». Даже провоцировать не пришлось — всё сами сделали.

«Встречают по одёжке, провожают по уму» — русская народная мудрость. Одёжка у меня… так себе — безрукавочка потёртая. Вот они меня тк и встретили. Но «провожать» местных — буду уже я сам, по моему «уму».

Понятно, что в тайне такие дела не удержать, городские власти не сегодня-завтра обязательно заявятся. Морально-то я к конфликту оказался готов, а вот юридически… Поэтому особенно важно, чтобы хозяйка все наши действия подтвердила. Не со страху, не «из-под топора», а добровольно и от всей души.

Наши люди барахло перетащили, в усадьбе разместились. Дело к вечеру, Аннушку вывели. Заплаканную, от слёз опухшую. Это она по ключнице так переживает или вообще?

«Вчера весь день проплакала. Придумайте мне причину».

Приживалки под белы ручки ведут «дону Анну» к часовенке. Будто на заклание. Впереди попик с кадилом вышагивает. Я следом топаю. «Как дурак с вымытой шеей» — убедили новую однорядку одеть, сапоги смазные. Всё проверяли, высматривали. Ни безрукавки, ни торбочки моей — не взять.

Когда завариваешь кое-какую не вполне традиционную операцию… «бесовски сладкое чувство». Рейдерство с привкусом мертвечины и православия.

Сперва — молитва в самой часовенке, после свели девушку вниз, сняли с неё верхнюю одежду, платки, уложили на землю перед саркофагом. Снова попик молотит что-то из Псалтыря.

Иоанн Златоуст говорит:

Я осторожно, замедленно вынимаю руку, чуть прижимаю чувствительные места напоследок и… рывком откатываюсь к стенке.

По технологии из «Момента истины» наклоняюсь к земле и издаю стон в сторону. Потом начинаю беспорядочно и невнятно бормотать:

— О Господи!… Ой моя бедная голова… где я?!… а что случилось?… почему так темно?… Боже! Я ослеп!… Ничего не вижу!… Здесь кто-нибудь есть?… Демоны!… Демоны заворовали!… Кто-нибудь!… Люди добрые!… Отзовитесь!… Анна! Боярыня Анна Дормидонтовна! Ты где? Ты живая?!

Она, невидимая в темноте подземелья, молчит. Довольно долго молчит. Приходит в себя, переживает свои впечатления, успокаивается. Я уже начинаю нервничать, когда слышу её голосок:

— Ах! Боярич Иван! Я — тута. А чего тута было?! А чего свету нету?

Сначала она только изображает волнение. Но неясность ситуации пробивается сквозь её любопытство и ожидание продолжения. В голосе прорезаются тревожные нотки.

— Почему камни вокруг? Что-то случилось? Нас завалило?!

— Анна, давайте-ка выбираться отсюда. В темноте сидеть — без толку. Ползи на мой голос.

Она чем-то шуршит, ойкает, слышен треск рвущейся ткани.

— Иван, ты где?

— Да тут я, у стенки сижу.

Я протягиваю вперёд в темноту руку на её голос.

Да что ж это она со всех сторон голая?! Под моей ладонью обнаруживается её голое плечо.

— Ой! Это ты?

— Да, блин, это я. Кому ещё тут быть? А чего ты без платья?

— Вот ещё! Я — в платье. Только я на подол наступила, а оно и порвалось.

Ниже плеча обнаруживается её рука, которой она придерживает порвавшееся платье. Пока идёт обмен репликами, моя рука чуть сдвигается. Следуя границе ткани. Которая тоже начинает опускаться вслед за движением её ладони.

Ишь, забавница.

Любопытствует. Дразнится. Провоцирует.

Мы стоим на коленях в полной темноте. Меня здесь, вроде бы, и нет — не видно. И эта невидимость создаёт иллюзию…

Чего? Безопасности? Допустимости? Анонимности? «Я — не Федя, я — Вася»?

Моя ладонь сползла ей на грудь. Прикоснулась, накрыла, приподняла. И — сжала. Она, ахнув, отдёргивается. И — возвращается. Прямо мне в ладонь.

Ух какая… любопытная! Глажу ей свод, сосок, постепенно усиливая сжатие, меняя манеру хвата и направление.

Ванька! Стоять! Так я и так уже… стою. Назад! Сейчас у тебя крышу снесёт! Сейчас ты эту… бедную вдовицу прямо на полу разложишь и отымеешь. А потом будешь хлебать… социально-феодальные последствия безудержного бабского трёпа по теме: «неузаконенные половые контакты».

Нужно… от обратного? Играем сурового монаха-бесогона? И возбуждаем во вдовушке… да не то возбуждаем! Чувство вины нужно!

Чуть сдвигаю руку и ухватываю её нательный крестик. Сжимаю, затягиваю цепочку, встаю на ноги и поднимаю, тяну игрунью вверх, как за ошейник:

— Святый Боже, Святый крепкий, Святый безсмертный… Защити от лукавого, изгони бесов, сохрани и помилуй нас! Силён Сатана, телом твоим сладким прельщает, голосом твоим нежным вещает, душу твою невинную развращает. Не поддамся врагу рода человеческого! Изгоню нечистого! Геть, геть, геть, сила проклятая!

С каждой фразой я всё сильнее затягиваю цепочку креста на её шее. А потом начинаю давать ей пощёчины. Не слишком сильные, но чувствительные.

Анна ахает от неожиданности. Потом пытается закрыть лицо от моих ударов. Платье, естественно, сползает, и мои пощёчины переходят в по… как же это называется по-русски? Потельщины?

— Ой! Ай! Не надо! Ах! Не надо! Больно! Хватит!!!

Ну вот, и сам согрелся. Девчушка хнычет — можно переходить к следующему упражнению. Уже жёстко, по-хозяйски, по своему выбору, а не по подставляемому ею, хватаю её за грудь, за живот, за задницу. «Мясо на ощупь».

Лапаю, мну, кручу, одновременно опуская руку с зажатым крестиком, отчего ей приходиться согнуться. Так и по психологии полезно, и ухватить удобнее.

— То-то. А то вишь — надумала. Бесогона в работе совращать. Чертей видала? У святого причастия давно была? Смотри у меня: сила сатанинская во всякую щель пролезет! Коготок увяз — всей птичке пропасть! Ну, ничего — я из тебя бесовщину-то выведу. Калёным железом выжгу!

Аннушка ахает, ойкает, хныкает, натягивает сползшее платье до ушей. А я потихоньку, держа её за крестик в полусогнутом состоянии одной рукой, а другой — за стенку склепа, двигаюсь к выходу.

…

Наверху горела лампадка, и дрожали язычки свечей. Испуганную, плачущую, в порванном и осыпанном каменной крошкой платье «донну Анну» усадил под образами. А сам, прихватив горящую свечу, пошёл вниз.

Нужно же понять: что за хрень я использовал в качестве волана?

При освещении склеп являл собой зрелище полного разгрома. Всё, что могло упасть — упало, что могло разбиться — разбилось. Включая и собственно каменный гроб.

Из саркофага торчали чьи-то ноги. В хороших сапогах. А торчит это у нас… Стольник торчит. Мёртвый.

Так вот кто познакомился с моей техникой нижней подачи с помощью Псалтыря!

Что-то я всё больше в пророки выбиваюсь — обещал же ему короткое и яркое будущее. Сбылось.

Высокий воротник кафтана в полусогнутом состоянии давал горбатую тень, бородка — облик козла. А вот за каким… это козлобородие сюда полезло? Хотя понятно — подсматривать, шпионить.

От удара стольник сшиб лбом крышку с саркофага, та сдвинулась, поползла, упала и разбила боковину. Полный гроб строительного мусора. Под мусором и свеже-упокоенным стольником просматривается старо-упокоенный кречетник.

Усох. Черепушка чистая, без слизи. Запаха падали практически нет. Куски камня поломали ему кости. А это что поблёскивает? Кулончик-медальончик. Маленькая золочёная ладанка размером в жёлудь.

Что-то такое Ходыновна говорила. Типа: частица чего-то из «Святой Земли». Не бозон, но тоже интересное.

У меня похожая есть. Ещё из трофеев от «божественной цапли». Правда, в моей — очень специфическая, наша с Марой, начинка. Ещё экзотичнее, чем из Иерусалима приносят. Надо и эту цацку прибрать.

Сверху донеслись взволнованные голоса. Баба она и есть баба — ни минуты в тишине посидеть не может. Придётся выйти к народу.

Народу в часовенке было уже полно. Впечатлял Аким в кафтане на бельё и парадной боярской шапке. Ивашко и Яков хорошо смотрелись в оружейных поясах поверх подштанников и босиком.

Но, конечно, гвоздём стриптиза был Чарджи — аборигенки тащились от его обнажённого торса, аборигены — от обнажённого клинка.

Похоже, его выдернули прямо из… из интима. Злой, но прибежал. Порадовал: те обидные слова, которые я когда-то говорил ему над трупом молотобойца в Рябиновке — даром не пропали.

Попик, тоже полуодетый, воздел крест и двинулся на меня. И нарвался — злой я. После таких… само-ограничений и само-останавливаний… очень естественная реакция. Морду ему прилюдно не бил, но за крест потаскал.

Кстати, рекомендую всем коллегам-попаданцам — очень удобно. У каждого туземца на шее — крестик. Фактически — ошейник с поводком. Берёшь и тянешь куда надо. Например, в подземелье. Где и тыкаешь мордой в стольниковы сапоги с риторическим вопросом:

— Как же ты, хренов служитель культовый, прохлопал вселение беса в приличного человека?

— К-какого беса?!

— Да хоть какого! Имени бесу пока не знаю. Но сам посуди: зачем доброму человеку лезть ночью в усыпальницу? И кидаться с воем сатанинским на человека, отпевальный канон читающего?

Как всегда у меня — чистая правда: он на меня кинулся — я ж у выхода стоял! При этом выл. А я читал канон.

— Столкнувшись же со святой книгой, вот — вмятина на окантовке, бес своё бессилие противу силы господней уяснил и бросился бежать. Тем путём, коим и сюда попал: через гроб каменный. А крышка-то закрыта была! Вот он её в спешке-то и сшиб. А тело ненадобное — здесь бросил. Душу-то он, поди, сразу с собой в пекло уволок.

Народ ахал и согласно кивал: мои объяснения вполне укладываются в общепринятую картину мира.

Я собрался, было, вздремнуть чуток, но не учёл местных технологий.

Есть вполне определённая последовательность действий на случай проявления бесов. Обязательным является чтение известного набора молитв, окропление святой водой, хождение по кругу с размахиванием крестами и поклонами, оплёвывание и обругивание нечистого… Эти «притопы и прихлопы» должны, в предопределённом порядке и количестве, быть произведены во всех местах, где проявлялась чертовщина.

Попик, уверовавший, под тяжестью неоспоримых и очевидных доказательств, в мои способности экзорциста, пытался заставить меня провести процедуру в подземелье. Но я отбился. Потому что внимание привлекла воющая по покойнику женщина.

Не надо приписывать мне… всякое чего. Хотя она и была в ночнушке. Но дело в другом: эта свежая вдова — стольничиха.

Поскольку я предполагаю, что стольник не только «ёмкость для бесовщины», но и «воришка имущественный», то тема из разряда теологических переходит в разряд уголовно-процессуальных.

Отвели бедняжку во флигель, который нам для постоя выделен, посочувствовали, успокоили, утешили… Заливая Ивашке, как самому старшему и внушающему доверие, горючими после-бражковыми слезами рубашку, новоявленная вдова поделилась с нами своим мнением о покойном муже-скряге, о его тайниках, о его друзьях-подельниках и о злыднях-противниках…

Когда вдовица начала посапывать да похрапывать — спать уложили.

Сами же перешли в хоромы покойного. Детей малых, три штуки, отнесли сонных к соседке. И исполнили «экзорцизм обыкновенный» типа «обыск тотальный».

Коллеги-попаданцы очень поверхностно упоминают о целой группе специфических мероприятий как то: сбор трофеев, конфискация имущества, изъятие ценностей…

А ведь именно проведение таких операций и является целью подавляющего числа средневековых походов, подвигов и героизмов.

И наоборот: результативность подобных имущественных актов является обязательным условием всякого успешного попадизма и прогрессизма.

Как гласит американская народная мудрость: «О чём бы с вами не говорили — мы говорим о деньгах».

Картинка: ГГ под рёв воодушевлённой толпы соратников награждает одного из своих героев парчовым халатом с бобровой опушкой.

Мило. А теперь отмотаем по шагам назад.

Перед награждением кто-то эту вещь осмотрел? Может, там мех — моль поела, локоть — дерьмом заляпан, на спине — шов расползшийся? Такой подарок уже не награда, а оскорбление.

Ещё на шаг назад: халат вынули из сундука ГГ. А сам-то сундук откуда взялся? Кто привёз, сколько сундуков? Кто туда этот халат положил? У вас отдельный сундук для парчовых халатов с бобровой опушкой? А для таких же, но с куницей — другой? Маркировка на сундуках уже нанесена? Вот куча захваченного барахла — как вы его будете сортировать? Кто и как его регистрирует?

Совершенно не ГГуёвые вопросы. Нормальный ГГуй издаёт звуки типа:

— Ура! Мы победили! Треть мне, остальное, любезные и хоробрые други мои, поделите промеж себя.

И получает гулькин… ну, положим, нос. Потому что конкретный воин, который ховает в свой вьюк серебряную ложку, отнюдь не знает — сколько здесь ложек вообще и вписывается ли его конкретная — в общевойсковые две трети.

Всеобщий восторг совместного грабежа… приятно. Но есть три негативных, весьма разрушительных для ГГуя, последствия:

— он не получает необходимых ресурсов для следующего шага своего прогрессизма;

— воинское братство превращается в братство воровское;

— «други своя» привыкают жить на собственном — награбленном-накопленном, а не на господском — данном-жалованном.

Имущественная независимость военных при феодализме приводит к феодальной раздробленности. На смену «ближнего» из «возлюби ближнего своего», приходит «дальний» и сильно… «любит» всех присутствующих.

Разбираем имущество покойного, проводим полномасштабную «фактическую инвентаризацию». На ходу придумываю «Гармонизированную систему описания и кодирования товаров».

Госплановские шестиразрядные «высшие классификационные группировки» чересчур громоздки, европейские-американские штрих-коды типа UPS/EAN13 мне не нравятся — малоинформативны… Чисто иерархические системы не пойдут, чисто порядковые — аналогично. Нужна многокоординатная система классификации: по функционалу, размеру, материалу, изготовителю… Обязательно — по уровню износа. В средневековье почти всё — секондхенд. А уж трофеи и конфискат — сплошное б/у.

Факеншит! Покажите мне ГГуя, который бы так заморачивался! Да я бы тоже… на всём готовеньком и отсортированном…

Но вот я смотрю на рябиновского мужичка, которого мы писарем посадили. Нормальный парень, ногу при погрузке попортил — вот и попал в писарчуки. Когда-то в детстве выучился грамоте, как многие мальчишки в это время в городках и боярских усадьбах. С тех пор и одного А4 не исписал. А зачем?

Мучается — бересту карябает. Высовывает от напряжения язык, постоянно вытирает рукавом выступающий пот, весь скособоченный, скукоженный…

Я могу весь дерьмом изойти, могу его на то же самое перевести — стенографисткой он не будет. Медленно, по буковке: «х-а-л-а-т п-а-р-ч-о-в…»…

— Это… боярич… а какую буковку писать после «червь» — «есть» или «он»?

— Пиши «ук».

Фиг его знает как правильно по здешней грамматике.

Но если меня здесь не будет — он «зависнет». Побежит меня искать. Со второго-третьего раза скажет себе:

— да ну его, тяжко бегать, пропустим-ка этот халат.

Неучтённое — хозяйским не считается. Вещица попадёт не в мои, господские, закрома, а в его торбу. Он поймёт, что имущество, в момент, когда оно от старого, покойного хозяина уже ушло, а к новому ещё не попало — очень легко сделать своим.

Это станет «нормально»: оторвать кусочек — себе лично. Граница «допустимого» сдвинется и поползёт.

Сначала — хабар, добыча, потом — просто приход. Потом — лежит ненужное.

«Плохо лежало» — русская народная аргументация для каждого факта кражи.

Дальше — чужое, нужное, «лежит хорошо», но… если клиент сильно вякать не будет… или его заткнуть можно…

Мне не денег жалко. «Деньги — навоз. Сегодня нету — завтра воз» — русская народная мудрость. Мне нервов своих жалко: как скоро мне придётся смотреть в глаза его вдове и сиротам?

Потому что против ГГуевого восторга коллективного грабежа у меня природный иммунитет — «жаба» называется.

Развращать души русских людей дармовщиной, как делал батька Махно, кидая награбленное в городах, с тачанок в лес жадных на халяву селянских ручек, как делали до него десятки «борцов за народное счастье» включая Разина, Булавина, Хмельницкого… подкупать души православные ворованным… — не буду.

Не потому, что я такой… чистенький, идейный… Я — жадный. Я чётко ощущаю права собственности. Моей — прежде всего.

То, что это «моё» я собираюсь использовать на строительство, обучение, всякий разный прогрессизм… — «отдать людям» — это моя личная воля. Воровать у меня — эту волю уменьшать, урезать. «Воли своей не отдам никому!».

Этот парнишка, когда я уйду, ступит на «воровскую дорожку». Не потому, что он сволочь, а просто потому, что я не сумел организовать его труд, не предусмотрел его обучение, не озаботился писарем… Мой прокол — не его. Но со временем на меня будут смотреть вдова и сироты казнённого мною придурка.

Как говаривала одна моя знакомая:

— Шо ви делаете мине нервы?! Не делайте!

Коллеги-попаданцы, понимаете ли вы, что, не внедряя эффективные системы учёта и контроля, вы ввергаете массы ваших людей, ваш народ в разврат наглого, безграничного и, часто, бессмысленного воровства?

По «Вию»:

Сидим себе, «упорядочиваем изъятое», вдруг, обманувшийся тишиной, влетает младший стольник.

Подчинённый, наверняка — подельник. В руках свёрток небольшенький. Я уже говорил — карманов в здешних одеждах нет.

Тяну свёрточек к себе — как-то… не отдаёт. Забрал, развернул — четыре серебряных ложки типа десертных. У одной — ручка погнута.

— Это что?

— Дык… господин стольник велел… какая посуда погнутая или поломанная… принесть для починки…

Разгибаю ручку ложки. Серебро здесь — мягкий светло-серый металл.

Блестящие твёрдые монеты, в Англии, например — делать не умеют, поэтому английскому королю пришлось лет 10 назад дать гамбургским купцам кучу привилегий — чтобы они английское серебро чеканили. Так возникла самая первая в истории Ганза.

— Вот, отогнул и… починил. А остальные и вовсе добрые.

Похоже, подручный не в курсе смерти своего господина — вот и несёт околесицу. И ещё несёт примерно кунскую гривну ворованного серебра. Для крестьянина по «Русской Правде» — цена всего урожай жита за два года.

— Ноготок, Чимахай. Возьмите страдальца да отведите в поруб. Надо здешние… местности обживать. И расспросите… подробненько.

— Про что?

— А вот про это. Кто, чего, сколько, когда… и где спрятал.

Объяснил Ивашке порядок проводимой фактической ревизии имущества покойного, классификацию и места складирования, сам пошёл протокол допроса писать.

Как-то не вспоминается ни один ГГ, который у своих слуг протоколистом работал. Может, ГГуи просто не знают о стабилизированной информации? Что такое: поиск внутренних противоречий в тексте, сравнительный анализ информации из разных источников, повторный анализ по вновь вскрывшимся обстоятельствам…? Это только мы, ДДаи понимаем?

«Пособник» колется от одного вида полуразрушенной дыбы. Закладывает весь личный состав усадьбы вперемежку с прошениями о помиловании в слезливо-сопливой форме.

Хреново — главная повариха тоже ворует. Теперь питаться — только сухарями, отравят же сдуру!

Ноготок уныло вздыхает: ему пришлось отложить кнут и взять писало. У него тоже… не скоропись.

Тут по лестнице мат, грохот. Дворник приволок очередного дурня.

Старший конюх велел младшему отнести узелок родственнику в городе. Парень пошёл, но на воротах воротники с моим приказом — никого не впускать, никого не выпускать. Старший конюх — прибежал, сторожу взятку — дал. Тот поломался и начал открывать ворота.

Всё происходит в трёх шагах от Чарджи. Ума не приложу — похоже, местные решили: если мужик чуть красивее крокодила, то русского языка не понимает.

Ханыч их разочаровал. Но… три добрых православных мужа… на своём дворе… да выкинем этого поганого нафиг!

Ага. Два трупа и пленный.

У прибежавшего на шум дворника хватила ума не лезть под столетний клинок инала, отмежеваться от своих подчинённых и приволочь пленного ко мне.

— У тебя в узелке иконы. Откуда?

— Дык… не знаю, не ведаю! Начальник велел отнесть! Ни сном, ни духом!

— Ото ж. Вы иконы на конюшне коням показываете? Для конского умиротворения и благорастворения? Чимахай, подвесь-ка дурака во-он к той перекладине.

Чимахай утаскивает вопящего придурка, а дворник тяжко вздыхает и рушится мне в ноги: пошло чистосердечное признание. Во всём.

Попаданцы и попадуньи! Самый экономически эффективный вид деятельности — получение чистосердечных признаний из растёкшейся «соли земли русской». «Выпаривание», так сказать.

«Не парься, будь счастлив» — отечественный вариант английского оптимистического: «don't worry, be happy». «Happy» — не получается.

Приглашаю спальника. Дедок седой уже.

— Дед, ты зачем запону девическую украл?

— Дык… эта… у меня в городе унучечка. Ей же ж в пору. А хозяйке-то… девичье-то уж не носить.

В усадьбе примерно человек сорок взрослых. И почти все — ворьё. Хотя они так не думают. Они просто взяли попользоваться, приспособить… ненужное, ничейное, неиспользуемое, малость испорченное, негожее…

Маленький люфт в понимании права собственности в 12 и 21 веках — в моём понимании — превращает почти всё население «Святой Руси» в воров. Как превратились в преступников всевозможные «несуны» — значительная часть советского народа, при переходе от «социализма» к «капитализму».

Вот это — «всё теперь — мое!» — у нас на Руси постоянно. И в «Святую Русь» лазить не надо.

Пришлось поднимать всех своих. Усадьба сама по себе перекрыта по периметру. Достаточно только пополнить местных сторожей своими людьми, и подозреваемые не разбегутся. Но для «задержанных» не хватает места — поруб маленький.

И непонятно — куда их потом девать? Вышибить со двора? — Так они пойдут жаловаться. Влезут власти, дело пойдёт в суд, звон-скандал по городу. Доказывать факт воровства по каждому эпизоду…

Я веду «сыск и расправу» — на чужом дворе. В чистом виде превышение полномочий. Это не мои люди, не моё имущество, согласия хозяйки на проводимые мероприятия у меня нет. В любой момент меня тут ка-а-ак… Прискачут племянники покойного, или церковники прибегут…

О! Один уже бежит. Наш попец рысит из часовни к поварне.

— Дык… эта… поснедать бы… а то оно… бурчит, вишь.

— Пост при молебне — дело необходимое и дюже пользительное. Есть тебе нельзя. Но можно… закусывать. Цени доброе отношение, голова пòповая.

Согласно моей расстановке ударения, «голова» меняет свой статус из социально-сословного на медицински-анатомический.

Съел-проглотил. Видно, в самом деле — кушать очень хочет.

Голодненький, невыспавшийся, испуганный о. Никодим жадно накатывает кружку нашей бражки, спешно зажёвывает рыбьими хвостами, стремительно косеет. И, преисполнившись благодарности за кормёжку и проявленное участие, начинает сплетничать.

— Слушай, Никодим, а как у вдовицы с покойным было? В смысле — в постели. Всё ж разница-то в возрасте… не слыхал?

Два болтуна. Аннушка исповедовалась в отклонениях от «святорусского» стандарта: муж любил кусать её груди. Никодим, шёпотом, наклонившись ко мне, дыша спиртом и жареной рыбой, расцвечивает её исповедь собственными домыслами, придыханиями, закатыванием глаз и повторением фразы:

— Ток ты смотри — никому!

Наконец, слегка покачиваясь, уходит к месту несения службы. Впрочем, поп службу не несёт, а ведёт. Или — проводит.

У меня снова — допросы, инвентаризация… и нарастающее предчувствие неприятностей. Вот счас они ка-а-а-ак придут порядок наводить… Княжьи, епископские, городские, родственники, соседи, власти… И — спёкся Ивашка-попадашка.

Я начал рейдерский захват. Остановиться не полпути — невозможно. Нужно довести зачистку до конца. «До блеска». Мои люди уже устали, они всё чаще ошибаются. Местные, за единичными исключениями — ворьё. Мои действия противозаконны, и это в любой момент даст соответствующую отдачу…

Ключевой персонаж в данной интриге — Аннушка. Может побить её? Так это… по «Вию»:

Мда… Я бы тоже посмотрел. На «белые нагие руки»… И, само собой — на такие же ноги… Полено, что ли, подходящее поискать? Или просто дрючком своим? Кстати, где он? Дело уже к вечеру…

Пока поп был трезв, он успел организовать уборку территории. Часовенка и склеп вычищены от мусора. Сам саркофаг оббили досками и затянули чёрной тканью.

Я принёс и бросил на пол здоровенный овчинный тулуп: дабы вдовица не валялась на замусоренной земле. Поставил Сухана у дверей часовенки — ну, типа, чтобы черти не лазили как вчера.

Натянул, наконец-то, свою привычную безрукавку с «конспективными карманами», прихватил торбочку с реквизитом.

Аннушка тоже подготовилась: в ушах появились золочёные серёжки, полураспущенную косу оплела вышитая ленточка, вчерашнее грубое рубище под горло — сменила рубаха чуть более свободного покроя и существенно более тонкого полотна.

Скромно поблагодарив меня за принесённую овчину, она грациозно уселась на неё и позволила служанкам снять с себя верхнюю одежду.

Естественно, что-то зацепилось, задралось… Кое-что из того, что ночью в темноте я мог только осязать, теперь удалось и понаблюдать. Как и последующий любопытствующий взгляд сквозь ресницы — а видел ли? Ну и как?

На мой вкус — вполне. Если бы она ещё и не покачивала… языком… где ни попадя…

Способность женщин кокетничать в самых экстремальных ситуациях — всегда приводила меня в замешательство. Там, где мужчина даже забывает втягивать живот, озабоченный только одним вопросом:

— как бы выбраться из этого дерьма?

там женщина инстинктивно поправляет причёску, накрашивается, не открывая глаз, и, проверив правильность наложения губной помады, спрашивает:

— Я хорошо выгляжу? Тогда почему мы всё ещё в этом противном месте?

Басню «Лиса и журавль» помните? Так вот, собратья-мужики, долбите землю клювом.

Если бы Аннушка не болтала, не была дурой, не впадала в слезливость, не окружала себя всяким приживальным и вороватым сбродом…

То я бы сюда не пришёл. Потому что я как стервятник: питаюсь сдохшим или полусдохшим. В смысле общественно-социально-имущественным. Здоровые, полнокровные сообщества мне не по зубам. Пусть живут. Да и не очень-то хотелось…

Похоже, парадокс: попаданцы, прогрессоры, реформаторы, революционеры, герои, титаны, отцы-основатели… — обитатели мусорки, стервятники на помойке.

В приличном обществе — «отечества отцы» просто неуместны.

Едва служанки удалились, как я подошёл к саркофагу и погасил две горевшие у него свечки.

Аннушка вся взволновалась от моего движения. И была несколько разочарована. Пришлось объяснить:

— Свечи эти погасить надо — видишь, ткань на гробе уже греться начала, не дай бог вспыхнет.

Обиженно фыркнула, когда я вытащил из торбочки корчажку с плотно притёртой пробкой и полил её содержимым воротник тулупа рядом с её головой:

— Святой воды у нас нет. А вот сладкое купоросное масло из Угрянских лесных дебрей — поможет.

Она капризно отвернулась от меня, а я, стараясь не дышать, вернулся к аналою. Сегодня я закрыл все вентиляционные отверстия, кроме одного. Здесь, где я стою, чувствуется лёгкий сквознячок от открытой двери к отдушине. А вот на остальном пространстве…

«Ингаляционный наркоз» — не слышали?

Ещё один парадокс из серии «душа не принимает». В двух проявлениях: общечеловеческом и попаданском.

Диэтиловый эфир впервые получил Джабир ибн Хаян («Geber») в 9 веке. Его книги: «О построении астролябии», «Книга ядов и противоядий», «Книга зеркал»… пользовались в средневековье огромной популярностью. Но, пожалуй, алхимическая «Книга семидесяти» была самой известной.

Почему-то четыреста лет никто не повторял экспериментов Джабира в части получения эфира.

Наверное потому, что Джабиру не хватало 4 элементов-стихий Аристотеля. Спорить с Аристотелем никто не смел, и рассуждения о философской Сере и философской Ртути, как о первичных элементах — считались ересью.

Раймонд Луллий заново открыл процесс получения эфира в 1275 году. И снова — «душа не принимает» на триста лет.

Валерий Кордус синтезировал эфир в 1540 году и назвал его «сладким купоросным маслом». Вот только после этого как-то пошло.

У попаданцев — аналогичная идиосинкразия. Просто сказать:

— Душа! Не принимаешь? Тогда отойди, а то оболью!

они не могут.

А ведь процесс достаточно прост. Серная кислота («купоросное масло») активно используется в средневековой кожевенной промышленности. Почти все попаданцы додумываются до самогоноварения. Почему не внедрить перегонку смеси двух этих жидкостей? Тем более, что температура довольно щадящая — 140–150 градусов. Отнюдь не столь многими любимая чёрная металлургия.

Получив спирт у себя в Пердуновке, я не только пил, но и думал.

Удивительно: все попаданцы знакомы с вариантом эфира под названием «новокаин». Многие попадали и под общий наркоз. Чего тут думать?! Делать надо!

Мара, услышав про общеанестизирующие свойства и полную обратимость «обездвиживания» ЦНС — просто загорелась. И не только фигурально. После третьего пожара на заимке я уже подумывал о боевом использовании продукта.

Потом у неё руки дошли до Кудряшка… Я понимаю, что он сволочь. Но если все мучения во время «предварительного заключения» в мире дольнем, парню «Высший суд» зачтёт, то остаток вечности он проведёт в раю.

…

Ну вот — пациентка сопит характерно открытым ртом. Полностью высушенная гортань — первое яркое ощущение после общего наркоза. Пожалуй, можно уже проветривать помещение. Судя по экспериментам на Кудряшке — сон будет глубоким и долгим.

Как хорошо, что я не анестезиолог… не нарколог… не гинеколог… не стоматолог… не патологоанатом, в конце концов! Потому что когда передо мною «лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки…». Как я уже отмечал выше — и прочие части тела. Тоже — «белые и нагие».

Проветрил, позвал Сухана, перевернули девушку на спинку, объяснил ему задачу…

Видеть это — сил моих нет! И слышать… и присутствовать… Пришлось уйти. Сижу на крылечке часовенки — сторожу. Ну, чтобы никто… чтобы не так, как вчера…

Пришёл, наконец, Сухан, сменил меня на посту.

В склепе… картинка. Чёткие полукружья отпечатков зубов на её грудях, наливающийся цветом засос на шее, синеющий отпечаток пятерни на ягодице.

Сразу вспоминается «Руслан и Людмила»:

Как известно, Шекспир был плагиатором. Почти все его сюжеты взяты из известных в его время произведений других авторов. Аналогично и с Отеллой.

В оригинале мавр забил свою жену чулком с песком, дабы не оставлять следов. Шекспир от этого киллерства содрогнулся и заменил на — «душит её».

Я — не Шекспир. Чулка с песком у меня нет, но есть дрючок и миленькое молитвенное покрывало. Совмещаем и молотим. Не оставляя следов и тщательно учитывая анатомию.

Очень хорошо идут удары по икрам. Недели две нормально ходить не сможет. Что прекрасно избавляет от мыслей о побеге. Ежели вдруг появятся.

Ягодицы — больно будет и ходить, и сидеть. А лёжа — в суде не разговаривают, князю или епископу — челом не бьют.

Косточки бёдер, чуть-чуть по рёбрам, особенно — по нижним, очень осторожно по ключицам — косточки тонкие. Но при правильном воздействии — и дышать будет с опаской. А уж в крик кричать и вовсе не рискнёт.

Поясницу, само собой. Всякие жалобы подаются с поклоном, а она пока не сможет.

Получается… практически идеально. По пробуждению она будет занята исключительно собственным самочувствием, а не разными… происками.

Надо следовать русской классике — после обработки поленом ведьма стала вести себя значительно тише:

Ноготку расскажу: человек под наркозом не сопротивляется, не дёргается, боли не чувствует. Болезненные ощущения приходят сразу после пробуждения. Психика ещё не стабилизировалась, а уже больно. Интересные поведенческие эффекты возникают.

Не надо мне за это «пальму первенства»! Идея не нова.

В начале 19 века великий скрипач и композитор Николо Паганини раздражённо нюхнул подушечку на своей скрипке — какой-то посторонний запах. Но очередная вариация «Ведьм» уже переполняла душу маэстро. Он начал репетировать, а когда пришёл в себя — обнаружил потерю нескольких зубов и воспаление гортани.

Дальше его общение с окружающими происходило на уровне музыки (безусловно — гениальной), жестов (обычно — неприличных) и пластинки из слоновой кости, на которой он писал поручения своему секретарю. Секретарь их выполнял. С некоторой корректировкой в пользу своего основного работодателя — ордена иезуитов.

Есть определённая ирония в том, что многомиллионное состояние удивительного человека («С другими скрипачами у него общее только скрипка и смычок»), известного своим атеизмом, суевериями, чертовщиной («горбун с кошачьими глазами»), которому епископ Ниццы отказал в заупокойной мессе — досталось, в основной своей части, не вдове и сыну, а «Обществу Иисуса».

Ещё одну деталь надо добавить. Где тут у меня этот жёлудь-ладанка? Пока сидел на крылечке, процарапал по золочению наш фирменный знак — рябиновый лист. Теперь облизываем эту штучку и запихиваем её… ну прямо «в туда» девушке и запихиваем. Она уже три года как не девушка, поэтому… чпок… как так и было!

Я уселся у двери склепа и несколько даже вздремнул. Под утро стало свежо. Замёрзшая девушка начала шевелиться, вздыхать… и вдруг резко проснулась. Рывком села, чуть вскрикнув от боли в каком-то из обработанных мною мест. Непонимающе обвела помещение глазами.

Потом, уставившись на меня, старательно изображающего невинное пробуждение протиранием очей и невнятными звуками, сунула руку себе между ног. Вытянула спрятанный там предмет. С крайним недоумением несколько секунд рассматривала. Вдруг лицо её исказилось злобой, и она запулила им в меня.

Неудобный, типично женский замах задействовал группу обработанных мною мышц. Она вскрикнула и с плачем упала на спину.

— Аннушка, ты чего?

— Ты…! Это ты…! Ты меня…! Гад проклятый! Как ты посмел…!

Это просчитывается «на раз»: виновником всего объявляется первый попавшийся. Стандартная реакция при нервных потрясениях.

— Тихо! Молчать! Чего ты взбесилась? Что случилось?

— Ты… меня… я заснула… а ты… У меня… там… мокро… Ты! Развратник! Паскудник…!

— Заткнись! Христом богом клянусь — я тебя пальцем не тронул! Вот те крест святой!

И это таки — «да». Лжа мне заборонена. Поэтому-то я и Сухана позвал. А насчёт дрючка в платочке… так это ж не палец!

— А кто?! Кто меня… поял?! Кто?! Кроме тебя некому! Не лги!!!

— Запомни: я никогда не лгу. Никогда. Я тебя не… ял. Поняла?

Не верит. Здесь все уверены, что стоит оставить любых юношу и девушку вместе одних, как они немедленно приступят к совершению развратных действий.

Похоже, именно за этим зрелищем и лез сюда покойный стольник. Тем приятнее обломать всеобщую, исконно-посконную, «все вы такие, все так делают, с дедов-прадедов»… уверенность. Тем более, когда правда. И есть наглядные улики:

— Это что?

Демонстрация метательно-влагательного «жёлудя» приводит вдовицу в глубокое замешательство.

— Это… это ладанка. Я её мужу в гроб положила. А как же…?

Она в крайнем недоумении оглядывается на саркофаг. Гроб обтянут чёрной материей, её целостность опровергает возможность похищения предмета из гроба в эту ночь.

О других ночах… Так это ж надо включить концепцию времени! Перейти с кратковременной памяти на долговременную. Напрячься и подумать.

Замешательство нарастает. А я добавляю:

— А почему на ней наше тавро? Вот — лист рябиновый.

Кидаю ей ладанку, она пытается поймать, вскрикивает от боли при движении. Осторожно поворачивается, чтобы взять сувенир. И открывает моему взору уже виденное и уже синее. «Кто ж тебя усеял?».

— А сиськи тебе кто погрыз?

— Где?! Ах! Ой… У-у-у…

Наглядное проявление нестандартных индивидуальных пристрастий покойного — добило вдовицу. Количество непоняток перешло в их новое качество. Боярыня перестала понимать происходящее и просто хнычет.

Наезд закончился, пошла растерянность. Теперь предложим собственное видение картины мира:

— Не ной. На, сопли вытри. Дело-то дрянь. Чертовщина с бесовщиной. Смотри как получается: мы как-то странно, будто колдовством каким — заснули. Ну ты-то ладно, ты поспать любишь. А я по трое суток без сна обхожусь. Но вот же — заснул. А сюда приходило… Нечто. И оно… совокупилось с тобой.

Абсолютная правда. Надо только этому «нечту» фамилию дать. Сухан Батькович Нечтов… хорошо звучит?

— У-у-у… У-у-у!

Вой подымается на тон выше. Мысль о соитии с потусторонней сущностью вызывает у Аннушки панический ужас. Приходится пересесть к ней на овчину, приобнять, по головушке погладить.

— Я думаю на чёрта какого. Или даже на самого Князя Тьмы. Отцы церкви пишут, что Антихрист явится от семени Сатаны из чрева земной женщины.

Аннушка воет уже непрерывно, свернувшись, забиваясь куда-то мне на уровне живота.

— Ежели кто про нынешнее узнает — тако же подумают. Тогда тебе… ни причастия, ни отпущения грехов… сожгут сразу. Или — утопят. От греха подальше.

Вой у меня в коленях переходит в истерическое безудержное икание. Вот только этого мне не хватало. Даже воды под рукой нет!

Пытаюсь уложить, успокоить. Судороги икоты отдаются в битых мышцах, она дёргается и судороги продолжаются. Как бы не угробить девушку. Попытки встать, позвать Сухана, пресекаются на корню: вцепилась так… синяки будут и у меня.

— После же этого, первого… яителя, сюда явился дух твоего покойного мужа.

— И-ик… А?

Переключение внимание часто снимает рефлекторные судороги. Переключение обеспечивается произнесением полного абсурда. Абсурд должен быть хорошо аргументирован:

— Ты сама-то прикинь: ладанка — освящённая, из самой Святой Земли. Как же бес мог тебе всунуть, если бы она у тебя уже там была? Значит — её туда поместили после. Ладанка была в закрытом гробу — кто, кроме покойного кречетника мог её оттуда взять? Сделало это не бесовское отродье — бесы святых вещей взять не могут, жжёт их сила господня.

Внушение всегда должно основываться на упоминании очевидных, общеизвестных истин.

Теперь — дедукция, «от общего к частному»:

— Кто о тебе более всего по жизни заботился? — Муж твой покойный. Вот он ладанку в тебя и вложил, дабы бесовщина более не лазила. Я так думаю, что этот «жёлудь» работает противозачаточным средством: бесовское семя от освящённой вещицы должно сгореть. У тебя печёт? То-то. И, глянь — тот же знак, что и на ошейнике — рябиновый лист. Знак того, что тебе надо идти к Акиму и проситься под его волю, чтобы он тебя защитил.

Икать перестала, чуть всхлипывает, глаза… Что-то я часто «рублёвые» глаза вижу. А ведь ничего нового. Опять же — русская классика, многократное соитие с разными партнёрами в рамках христианской традиции. Пушкин, «Гаврилиада»:

Теперь — о «проситься под его волю».

Усыновление-удочерение в «Русской Правде» не прописано. Такого распространения, как в Древнем Риме — не имеет.

В Римской Республике действовало, со времён братьев Гракхов, сословное резервирование должностей: два римских народных трибуна могли быть избраны только из плебеев. Поэтому патриции, тот же Цезарь, должны были пройти процедуру усыновления плебеем.

Практически нет на «Святой Руси» и опекунства. Единственный случай: если вдова выходит замуж второй раз — её малые дети могут быть переданы, вместе с имуществом их покойного отца, опекуну из числа взрослых мужчин-родственников покойного.

Есть требования защиты имущества детей от первого брака. Хорошо проработанные законы, а не примитивные формулировки типа коранической нормы: «Не проедайте имения сирот».

Мухаммед проповедовал людям, для которых богатство заключалось в скоте. Формулировки от Иисуса типа: «кесарю — кесарево, богу — богово» в Коране были бы неуместны: бедуины не знали об уплате налогов золотыми и серебряными монетами. Так и «Русская Правда» написана для довольно продвинутого в имущественном отношении общества.

У средневековых христиан есть ситуация княжеского опекунства, но она относится только к девицам, а не к вдовам, и связана с вассальными владениями:

«Аже в боярехъ любо въ дружине, то за князя задниця не идеть; но оже не будеть сыновъ, а дчери возмуть» — наследство-«задница» может остаться и дочерям, при отсутствии сыновей.

Тогда сюзерен выдаёт их замуж. Эта ситуация лежит в основе и «Айвенго», и «Чёрной стрелы» Стивенсона.

Раз нет закона — делаем по собственному соображению. «Всё, что не запрещено — разрешено». Например: добровольный двусторонний договор. Обмен права управления движимым и недвижимым имуществом на защиту от сексуальных посягательств потусторонних сущностей.

Теперь нужно по О.Генри — дать что-то конкретное в руки:

Или — не в руки. Но — конкретное.

— Открой рот. Ладанку эту положи на язык. Дабы никакое бога хуление или призывание врага рода человеческого ты, хоть бы и по незнанию, свершить не смогла — запечатываю тебе уста. Будешь носить её непрерывно, не вынимая, 40 дней. Говорить — только в моём присутствии и с моего позволения. Когда же будешь есть, или пить, или спать, или иное что, с моего позволения делать, вложишь ладанку туда, где она тобой найдена была. И будешь там держать, пока нужда не пройдёт.

Человек, длительное время удерживающий рот закрытым, несколько утрачивает способность разговаривать. Женщина, которая длительное время где-нибудь что-нибудь… удерживает, наоборот — развивает некоторые… способности.

Но важнее краткосрочные последствия. Аннушка должна не болтать, но уже сегодня публично подтвердить законность моих действий, дать нам карт-бланш на продолжение зачистки-посадки, изъятия-конфискации.

Потому что иначе… будет мне бздынь по всему профилю.

Позвал Сухана, завернули Аннушку в тулуп, пошли в терем. Ещё только светает — двери заперты. Пришлось топнуть-цыкнуть-крикнуть. Отнесли болезную на постелю в опочивальню. Стонет, бедняжка: обработка моя начала сказываться.

Построил личный состав местного бабья, описал ситуацию. В терминах умолчания:

— Что было? — Вам лучше не знать… Что с госпожой? — Не ваше дело… — Почему молчит? Приболела. Будем лечить. Кто сюда войдёт — пойдёт в поруб. А теперь быстренько… рассосались отсюдова!

Так они меня и послушали! Но у разных людей есть разные, их сугубо личные свойства. У Аннушки три служанки: кривая, косая и немая. Вот последнюю и оставляем. Остальных — на общие работы.

Зазываю Акима с Яковым, попа, воротника, Николая с Чарджи.

Аннушка, по моему разрешению, вынимает «жёлудь» изо рта, сосредоточенно запихивает его под одеялом в «резервное хранилище», и обращается дрожащим голоском с официальной просьбой к Акиму:

— Славный сотник храбрых стрелков смоленских, столбовой боярин Аким Янович! Был ты мужу моему венчанному — другом верным, боевым сотоварищем. Славен ты умом, да честью, да сердцем добрым, отзывчивым и в годину ратную, и во дни мирные. Не откажи вдовице бедной, одинокой, заброшенной, в милости своей. Прими меня под защиту твою отеческую. Сбереги меня от людей лихих, от напастей худых, от злоб да завистей. Будь ты, Аким Янович, мне добрым батюшкой! А я тебя почитать буду в отца место, всякое слово твоё исполню в точности, из воли твоей никогда не выйду.

Аким поломался, повздыхал, поотнекивался. Но — согласился. В чём попец их обоих святыми иконами и благословил. Все прослезились. А Николай подсунул подготовленный ряд о добровольном переходе юной вдовицы и её имущества — под полное управление Акима. Каковой ряд присутствующие свидетели и засвидетельствовали.

Теперь — «городу и миру»: собрали всю «не-порубленную» — в смысле: не в порубе сидящую, дворню в том самом зале, где мы первый раз разговаривали, и объявили волю их госпожи. С очевидным ближайшим следствием: все они переходят под власть Акима.

Никакого насилия или принуждения: желающие могут забрать своё имущество и беспрепятственно покинуть территорию. Все свободные желающие. А кто служит без ряда — считается холопом. По «Русской Правде»:

Тут народ взвыл: почти весь личный состав приступил к исполнению своих обязанностей три года назад, когда покойный кречетник получил боярство, усадьбу и жену.

Аким, задрав нос, возвещает:

— А кто ряд не покажет — тот холоп.

— Дык… эта… должон быть. У покойного господина в сундуке был. Как счас помню! Вот те крест святой!

Экие вы, ребята… непредусмотрительные. Документ о собственной свободе надо у себя хранить, а не на господина надеяться. А что тот сундук пустой стоит… ну, взял я тамошний мусор берестяной покопаться. Придёт время — и до ваших, может быть, докýментов очередь дойдёт.

Я ходил по усадьбе, задрав нос: ловко я их всех! Закрома наполняются, расхитители сознаются, каются и закладывают друг друга. Красота!

Идиот! Закон же читать надо! Я так могу похолопить 3–5 старших слуг — у кого «ключ привязан». А остальные? Разбегутся-расползутся-разнесут… Следом набегут власти с родственниками… и ка-а-ак мне… за всю хитромудрость…

Уже отдельные, особо сообразительные, пытаются покинуть подворье.

— Стоять! Чимахай! Никого не выпускать!

Организовал маленький таможенный пункт. На воротах их тормозят и досматривают. И — заворачивают на предмет выяснения происхождения отдельных носильных вещей.

Чимахай — медицинского образования не имеет. Зато имеет чёткий приказ: «Ничего похожее на господское — не пропускать». Исполнительный «железный дровосек», при наличии сомнений, влезет своими топорами не только «в ухо и в глаз».

Из поруба несут грамотки с доносами, сыскалась и опись имущества годичной давности. Произведена при вступлении вдовы в права собственности. Эти чудаки были настолько уверены в безнаказанности воровства, что даже не удосужились подчистить улики.

Сверяем и соболезнующее объясняем очередному «несуну»:

— Ты, дядя — тать. Вот взят в вещах твоих стаканчик серебряный. Для смерда это — цена урожая за год. А для бедного скотника в твоём лице — просто посуда повседневная. Да только он в описи боярского майна указан. В сундуке в подклете лежал. Так что ты — тать клетный. Вещицу я забираю. За обиду с тебя — три гривны по «Русской Правде». Теперь мы можем пойти в княжий суд, где тебе вломят ещё «продажи» три гривны и тридцать кун. С каждой головы по каждому эпизоду. Предлагаю альтернативу… Вот именно её. Составляем ряд как свободные люди. Считаем эти шесть тридцать — твоим долгом. Отработаешь у Акима в вотчине. Плачу по ногате в день. Даю корм, одежонку, инструмент… Захочешь остаться — дам избу белую и бабу такую же… Думай-думай. А пока в порубе посидишь. Как «за что»? Ты ж — покудова тать.

«Одиночек» не хватает. Во всех подходящих помещениях сидят… сидельцы. Незамазанных — нет.

Вру — есть. Две бедненькие, незаметные бабульки-приживалки, «божии одуванчики», «духом святым напитаемы». Их и за стол последними пускали. Сколько Чимахай не досматривал… и доносов на них нет. Пришлось выпустить. Первых. «И станут последние — первыми». Неужто царство божье на подворье наступило?

А вот зазнаваться… вредно. И двух часов не прошло, как в ворота постучали власти. Вот же ж… А ведь я предчувствовал! Сейчас они меня ка-а-ак…

Сотник и пять городских стражников уверенно вошли во двор, несколько презрительно посмотрели на сразу растерявшегося Чимахая, насторожено оглядели мгновенно напрягшегося Чарджи и сдержанно поклонились вышедшему на крыльцо Акиму.

Аким немедленно снял раздражённое выражение с лица и заменил его благостно-послеобеденным:

— А! Тысяцкого воины. Как он поживает? Помнится, мы с ним во Втором Полоцком походе… Как-то пошли гусей воровать. А они, щипучие такие попались. Его-то как за задницу цап… Тут он как… Э-хе-хе… Молодые были. Теперя-то… Да, пока помню. Приглашение ему я отдельно пришлю, но ты передай: Аким Рябина просит уважить, придти на веселие. Князя светлого почтить, да боярство моё обмыть… Тряхнём стариной пока песок не посыпался… Ну да ладно, с чем пожаловали?

— Дошло до тысяцкого, до Боняты Терпилича, что твориться здесь всякое безобразие и беззаконие. Что людей добрых в поруб кидают да по всякому мучают. Что вдовицу беззащитную, Анну Дормидонтовну, в тенетах держат. Что имение её расхищают да отбирают. Вот и послал тысяцкий посмотреть: правда ль сиё или поклёп лживый?

Для справки: по «Русской Правде» если один свободный человек «причиняет муку» другому, то платит князю — три гривны, и одну — пострадавшему.

Мои «зеки» — вольные. Эту статью нам вполне могут пришить. И ещё многое… «спортняжничать».

Я ожидал, что Аким, в обычном для него в последнее время стиле, взовьётся, начнёт брызгать слюной и разговаривать на мате.

Ванька! Не считай предков дураками! Есть! Уже есть здесь, кому прикрыть твою задницу! Заодно со своей.

Аким, конечно, выразительно и образно обругал «лживых клеветников» и «подлых поклёпщиков». Которые добрым воинам городской стражи своими глупыми доносами спать не дают и мешают в наиважнейшем деле: ловле татей городских да пригородных.

— Всё это лжа, конечно, но, раз пришли — пойдём ко владелице усадьбы, к боярыне Анне. Сами и посмотрите на те… тенета выдуманные.

Аннушка взволновалась от присутствия такого количества мужчин в своей спальне, захлопала ресницами, но ни слова не говорила.

Пришлось объяснить про чертовщину, про «приболела по-женски», про обет молчания на 40 дней, предъявить подписанный ряд и свидетелей.

На вопросы сотника Аннушка вполне правильно трясла головой то горизонтально, то вертикально.

Дальше сотник должен был, вероятно, посетить «места заключения», но он, прощаясь с Акимом, только тяжко вздохнул, глянув в мою сторону:

— Ты бы, Аким Яныч, прислал бы мне твоего сынка. Чтобы он и моей такой же… «обет молчания». Хоть бы на 40 дней…

Пошёл грустный мужик домой — уши подставлять.

Первая ревизия… прошла удачно. Но это — явно не конец. Поэтому спешно готовим лодейный исход.

Ранним утром загружаем нашу лодейку необходимым припасом, выводим большую часть новоявленных «пердуновцев» к Днепру, грузим и отправляем. Вверх по реке, под присмотром четырёх рябиновских мужичков во главе с кормщиком.

Три десятка взрослых, десяток детей, минимальный припас, никакого товара.

…

Со всей этой суетой пришлось «попрощаться с Хомой»: Аннушка была совсем не-самоходная, и я не стал мучить «панночку» третьей ночью.

Даже жалко: философ Хома Брут был «брутальным мужчиной».

Забив на рассвете ведьму до смерти поленом, он «прошел, посвистывая раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с какою-то молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь и колеса, — и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курицею… и, словом, перечесть нельзя, что у него было за столом».

Николай Васильевич рисует портрет настоящего «героя нашего времени»: «убил, поел, трахнул»… всегда готов, в любом порядке. Экшен, однако.

Перебирая записки коллег-попаданцев, я с удивлением обнаруживаю отсутствие явного осознания очевидной мысли: «фанфик — важнейшее оружие попандопулы».

Поведение человека строится на свойственных ему стереотипах, накатанных, «исконно-посконных» сценариях. Источником их служит, прежде всего, поведение окружающих. В основной своей части — даже не осознаваемо.

«Как все — так и мы» — «обезьянничание» — основа поведения хомосапиенсов.

Попаданец в этой части — «голый, босый и неразумный». Весь огромный пласт «обезьяньей» культуры, вбитых на уровень безусловных инстинктов норм и штампов «Святой Руси»… — «тайна великая еси». Нужно прожить здесь десятилетия, чтобы всё это «вошло в плоть и кровь».

Другой источник стереотипов — литература, искусство. Тоже — «обезьянничание», но не по образцам «риал тайм», а по повествованию. Сказки, мифы, сплетни… Книги, фильмы, проповеди…

Здесь попаданец ещё может побарахтаться.

Прежде всего — фольклор, народные сказки.

Таки — «да». А вот какие стандарты поведения «намекаются» этой «ложью»?

Глобально понято: добро восторжествует и «всем будет хорошо». А конкретно?

Возьмём что-нибудь простенькое.

Бедный, но весёлый и хитрый мужик перехитрил богатого, жадного и глупого. Отобрал у него дом, гумно, майно, жену, коня, гуся… Кому что нравится. Все радуются.

И никто не задаётся вопросом: что было «до», и что стало «после»?

Как богатый стал «богатым»? Пупок рвал втрое против нищего соседа? Явил талант предчувствовать погоду на год вперёд? И за это ему — «экспроприацию»?

Или у него особая хитрость в обмане односельчан? А сосед вдруг, не с того, не с сего, «хитроумства» набрался и стал «хитрей хитрейшего»?

А что дальше будет? Нищий так нищим и останется? Прое… виноват — потратит свой «приз» и вернётся к привычному образу жизни? Были в селе богатей да нищий, стало два нищих — весёлый да хмурый. Это оно — «всем стало хорошо»?

Или бывший нищий, отобрав майно у соседа, начнёт его приумножать, сам станет «богатым и жадным»? А следующий «Иванушка-дурачок» отберёт всё — уже у него?

Фольк — демократичен. Он рассказывается и слушается широчайшими народными массами. Он выражает именно их ценности, стереотипы, приоритеты. Как телесериалы, идущие в «прайм-тайм».

А человечество — разное.

Касты, сословия, классы… Правящая элита — меньшинство. Её поведенческие стереотипы, в силу относительной малочисленности носителей, в сказки не попадают. Они сохраняются и распространяются другим, литературным путём.

Народная сказка, которая «Добрым молодцам урок»… — урок по теме: «так жить нельзя»? «Нельзя» — если ты хочешь попасть в элиту, если ты хочешь в ней выжить?

В следующем, в 13 веке компания молодых мужчин и женщин рассказывает друг другу анекдоты. Получается «Декамерон».

Начало одной из новелл вполне годится и для русской народной сказки: отец героини нарвался на неприятности и, для решения возникших проблем, отправляет дочь в «тридевятое царство».

Есть некоторое сходство с «Аленьким цветочком». А вот концовка иная:

«… она (невеста), познавшая, быть может, десять тысяч раз восемь мужчин, возлегла рядом с ним (женихом), как девственница, уверила его, что она таковая и есть, и, став царицей, долгое время жила с ним в веселии».

Купеческая дочь, попав в сходную ситуацию, не имела бы такого «образца для подражания». Даже мысль о возможности такого завершения — была бы её личным открытием. Потребовавшим соответствующего напряжения умственных и душевных сил. И — времени.

Итальянская же аристократка, вспомнив эту забавную новеллу, сразу сосредоточилась бы на деталях реализации: что одеть, куда смотреть, как сказать…, как «уверить его» и «жить с ним в веселии».

Простолюдинку из сказки обманывают родственницы-завистницы, но она, проявляя самопожертвование, компенсирует этим свою доверчивость.

Аристократка отнюдь не «жертвует собой», а слушает советы слуг и обманывает сама.

Конец одинаков: «всем стало хорошо». Но пути — разные.

Попаданец вынужден постоянно «выбирать себе путей». Основное отличие от туземца — обилие знаний о потенциально возможном.

Множество «возможного» в научно-технической области — часто единственный козырь очередного попандопулы.

Некоторые попаданцы достаточно корректно используют второе множество — известные организационно-социальные решения: индустриализация-коллективизация, демократизация-милитаризация…

Но есть третье множество — множество ситуационных заготовок. «Фанфики».

Умение обнаруживать сходство между литературными и жизненными ситуациями, способность «войти» в них — экономит массу сил и времени, душевной и умственной энергии.

И позволяет находить новые, неочевидные для туземцев пути, выбирая их из литературного «множества возможного», из неизвестных ещё туземцам ситуаций и сценариев.

«Фанфик» — мощнейшее оружие попаданца. И его надо использовать осознанно.

Лодейка ушла. Надеюсь, дойдут без особых приключений. Там и семейные, и вообще — не «зачинщики», а «пособники».

Ходыновну я тоже оправил: «завод на помалкивание» вот-вот закончиться.

Новую тему ей задал: подслушивание и подглядывание. Роль доверенного стукача её увлекла. По Бубе, «оригинальному одесскому куплетисту»:

— Вы посылаете меня агентом в Аргентину. И там, в танце, я передаю вам секретную информацию.

Теперь либо научится молчать и говорить только в нужные уши, либо — свои же пришибут.

Очень даже возможно. Ну, кроме последней строчки. Тут уж — увы…

Пустынно стало в усадьбе. Главари, которые «с ключами» — в порубе сидят. По внутренним делам уже основное понятно. Но есть внешние связи: скупщики краденного, контактёры, должники в городе.

В русской классике второй половины 19 века о персонажах часто говориться: «держал закладную». Здесь — так же.

Украл человек чего-нибудь. Ну, например: «седло персидское изукрашенное». Продал. А дальше? Банков-то нет. Инвестиционных, трастовых, пенсионных… — аналогично. И куда эти куны с ногатами? В горшочек да в погреб?

В мирной ситуации разумный человек вкладывает свободные средства так, чтобы они прибыль давали.

Не надо думать, что в Средневековье финансы строятся исключительно на повелительном наклонении от архаического глагола «ховать»: «Вот тебе золотой портсигар и х… в карман».

Векселя запускают в этом веке тамплиеры: они организуют трафик паломников из Западной Европы в Палестину, и им нужна такая форма ценных бумаг.

Закладные, как и само понятие «trust» — из предыдущего века.

Рыцари отправлялись освобождать «Святую Землю», выдавали закладные иудеям-ростовщикам (владение основным видом собственности — землёй — иноверцам запрещены: какая вассальная клятва от нехристей?), а управление имуществом поручали деревенским старостам. Которых и назывались этим словом «trust».

«Песнь о моём Сиде» чётко показывает: ни одно серьёзное богоугодное дело без аккумуляции денежных средств невозможно. Вот и приходиться «рыцарям веры христовой» кланяться иноверцам, людям «подлого сословия», пускаться в мошенничество как Сиду Кампеадору… Аристократы — что взять. Сами-то накопить не могут.

На «Святой Руси» сходные проблемы решаются долговыми грамотками. Схема такая: тиун у боярина что-то украл, продал, деньги дал в долг купцу или ремесленнику. 20 % ежегодно ему капает. Не «капнуло» — пошли в суд. В покрытие долга обращается всё имущество, включая персону самого должника и его семейство. Жёстче, чем при обычном разбое: у татя семья, если не доказано соучастие, остаётся на воле.

Мои «порубки», которые в порубе сидят, надавали в долг немало, грамотки я сыскал. Но получить процентные платежи, взыскать долги… нужно время. А у меня банкет на носу!

Ещё в усадьбе Аннушка осталась.

Совсем девушке нехорошо — лежит, стонет. Сильно я её обработал. Вечерком забегаю поболтать. Приучаю к себе, диагностированием занимаюсь:

— Здесь болит?

— Ой!

— А покажи-ка ты мне: правильно ли ты мужнину ладанку вложила? Не жмёт? Не натирает? Не выпадает? Давай попробуем встать и пройтись. Ай-яй-яй. Давай-ка на место вставим. Ленишься ты, Аннушка. Держать надо крепче.

Один из тестов для начинающих наложниц в гареме османских султанов состоял в следующем: в девушку наливали немного красного вина и предлагали исполнить обязательную танцевальную программу на платке белого шёлка перед приёмной комиссией. Если после танца на шёлке появлялись винные пятна — соискательницу отчисляли и отправляли трудиться в казармы янычар. Такова суровая турецкая специфика гаремного кастинга.

Судя по нашему с Аннушкой подземному опыту — девушку надо готовить. Пусть она об этом всё время думает. И соответствующую мускулатуру развивает.

Заодно я слушаю много интересного про местную элиту. Кто, с кем, как… Какие они все дуры, уродки и воображалы…

Остаётся, собственно, исходная задача: организовать Акиму дастархан.

Надо и дёшево, и… весело. Как-то взпзд…ся. Но — без уелбантуривания!

А людей-то нет! Простой обед — проблема. Двор ещё подметается, а кони нечищеные стоят.

Нету у меня людей! Нету! И взять неоткуда. Брать местных… на руководящие должности… А они — бздынь… и свалят.

«Грош» — исконно-посконная мелкая славянская монета. Тут таких «грошей»…

Это я к тому, что и в суд такого туземного «гроша» притащивши, буду иметь одни неприятности: у них тут родня, друзья-знакомые, соседи-подельники… «ну как не порадеть родному человечку?». Судейские… по родству или за мзду… А я — чужак. «Мздите сильнее»…

А что говорит Маугли — «Закон предков»? А «Закон предков» в формате «Русской Правда» говорит мне, что на пост ключника или тиуна надо ставить холопа.

Которого можно казнить, по всякому поиметь, хоть бы и кнутом до смерти, который меня в суд не потянет и сам в суде выступать права не имеет. Который даже и убежать не очень-то рискнёт. Потому что каждый, кто хотя бы дорогу ему показал, становится преступником.

Осталось только найти такого, который это понимает. А ещё имеет мозги и желание работать. И опыт руководителя крупного хозяйства, и нормальное здоровье, и без заморочек по любым темам, и… и чтобы чувство юмора было. Поскольку работать с «человеком, который не смеётся»… Отвратительно.

Ваня, а луну с неба не надо? — Ну вот: сам спросил, сам ответил.

Но деваться-то некуда!

— Николай, где в городе луной торгуют?

— ?!

— Ой, извини — где невольничий рынок? Завтра торг будет? Вот и сходим.

Поутру топаем на Рачевский конец. Название такое. Предместье называется Рачевка. То ли раки здесь когда-то водились, то ли местные по понедельникам раком ползают.

Традиционно невольничьи рынки выносятся из городских стен. Из соображений безопасности. Не столько социальной, сколько эпидемиологической — мрут холопы часто.

Пришли-посмотрели. Я-то думал… А оно-то… сплошная рутина.

Место, огороженное высоким забором. Навесы, сараи какие-то. Под навесами сидят на земле люди. Немного, с полсотни. Большинство — семейные, с детьми.

У одной стены кучка женщин и девушек.

О! Гурии-гейши-баядерки! Сейчас танец живота плясать будут!

Не-а. Тоже сидят. Одетые. Шагах в трёх — несколько покупательниц. Осматривают и щупают груди продаваемых рабынь.

Не понял. «Святая Русь» — страна лесбиянок?!

Разговаривают, спрашивают:

— Сколько детей было?… Хорошо ли кормила?… Умеешь ли вышивать бисером?…

В Древних Афинах рабов и рабынь выставляли на продажу голыми, с выбеленными от ступней до коленей ногами, привязанными за руки к столбу или к потолочной балке. Здесь такого стриптиза нет — климат другой, отношение к обнажённому телу — иудейско-христианское, а не греко-римское.

Самый спрашиваемый товар — кормилицы. Искусственного детского питания нет, санитария здесь… Короче — не дашь детёнку титьку, хоть чью — похоронишь в три дня.

Вторая категория: белошвейки-вышивальщицы. Именно что мастерицы. Так-то шить должна уметь каждая баба, а вот вышивку… золотой-серебряной нитью или, там, цветным шёлком или жемчугом… По договорам помню, что такой мастерице с дочкой киевский боярин в эту эпоху дал дом и гривну содержания на год.

А вот наложниц здесь… Типа как Анжелику к султану в гарем торговали… Я бы посмотрел… Но смотреть не на что.

Ванька! Я зачем сюда пришёл? — Искать раба-тиуна. Ну и нефиг на девок заглядываться!

Пошли на другой край этого навеса. Посередине семейных продают. Похоже, смерды и горожане из неисправимых должников. Дети малые вопят, бабы замученные сидят, мужики потеют.

А вот у другого торца — чисто мужская зона. Ну-ка, ну-ка, поглядим-ка как выглядит здешний Maxim…

Блин! Ошибся адресом. Смотреть нечего: мужики в рванье, привязанные за ошейники.

Да ещё и больные! Этот — косой… ещё — косой. Факеншит! Да как же он с таким… с такими секторами обзора… ходить-то может?!

У входа сидит парень с туберкулёзом. Эк как он свои лёгкие выхаркивает! Тьфу-тьфу-тьфу! Оборони господи от заразы, инфекции и прочих продуктов межчеловеческого общения!

Вот у этого — бельмо на левом глазу. А у этого — на правом. А у этого — на обоих. А у этого ещё нет, но скоро будет. В тёмных глазах прогрессирующая катаракта хорошо ловится просто по разнице насыщенности цвета радужниц.

На Руси, как и вообще в Древности и Средневековье, полно людей с катарактами. Хотя почему только в Средневековье? В России в некоторых областях уровень заболевания доходил до 20 % взрослого населения. В Мордовии в 20-х годах 20 века, например. Инфекция, факеншит. Санитария, итить её ять. В смысле — наоборот. В смысле — она всех и «итить», и «ять».

Этот — сухорукий, этот — колченогий, ещё — кособокий, одноглазый, беззубый, немой… Этот — просто псих. Похоже — буйный. Единственный в железных цепях. Может, хозяину наручники предложить? Этот — тоже псих, но, кажется, тихий. Просто молотит башкой в стену. Этот с паршой — полбороды отсутствует.

Стоп. Интересно.

Полбороды, потому что вторая половина выдрана. Сидит у стенки на земле с закрытыми глазами. Сам — битый, очень замученный, тощий. Одежда… с чужого плеча. Может, и нормально — так экипировать холопа на продажу?

Босые ноги торчат из коротких штанин. А ноги-то привыкли ходить обутыми! Нежная кожа, хватанувшая вдруг солнца выше крыши, свежие, чуть подсохшие, кровавые мозоли…

А руки? Осторожно дрючком подцепляю его ладонь и переворачиваю. Мужик не открывает глаз, только морщится. Не то — от боли, не то — от отвращения ко мне.

Ага. Ручки нежные. Нет характерного обветривания и загара от работы на свежем воздухе, нет обычных для крестьян и ремесленников застарелых плотных мозолей. А есть… бурое пятнышко на сгибе указательного пальца.

Ещё интереснее! Здешние чернила имеют не чёрный или фиолетовый, а бурый цвет — от ржавого железа. Но чернилами пишут только важные документы на пергаменте. А на бересте — процарапывают без чернил.

— Встань.

Ух какой взгляд! Ненависть пополам с тоской. «Чтоб вы все сдохли!». Осторожно поднимается.

Так, это я уже понимаю — мужика пороли по спине. Струпья под рубахой сейчас лопаются от движения, и его лицо перекашивает от боли.

А так… нормальный молодой мужчина лет 20–22, среднего роста, на двух ногах, с двумя глазами… Уже редкость.

— Эй, малой, чего холопа тревожишь? Иди отсюда, товар не засти. А ты, ублюдок, сядь. А то опять завалишься. Гы-гы-гы…

Я как-то не отнёс эти звуки к себе. Только поймал: «ублюдок». Привык, знаете ли, к этому изысканному, в своей биографической точности, святорусскому обращению в свой адрес. Но когда рассматриваемый мною раб начал, кривясь от боли и держась рукой за стенку садиться, сообразил: «ублюдок» — это к нему.

Окончательную ясность внесла рука. Чья-то длань опустилась мне на плечо и попыталась повернуть. Придурок какой-то?

Ребята! Как на духу! Я не виноват! Просто у Сухана болевой порог… очень не скоро срабатывает. А мы с ним освобождение от разных видов захватов отрабатывали до автоматизма.

Меня поворачивают? — Я поворачиваюсь. Я же воспитанный мальчик! Носком левой ноги — наступаю на подъём его стопы, заваливаяcь ему на грудь, кончиком дрючка в левой — втыкаю в его печень. А правой — стряхиваю эту дрянь… Виноват — длань. И, чисто инстинктивно, хватаюсь за то, что торчит. Здесь конкретно — его большой палец. Который и толкаю с проворотом через его собственную… длань.

Дяденька издаёт серию звуков типа «у!» и «ё!» и опрокидывается на спинку. А потом переворачивается на животик, поскольку я его ручку не отпускаю. А бегаю вокруг и укладываю его поудобнее.

Он и втыкается носом в то самое место, куда плевал местный чахоточник. Где и воет матерно.

Ну что сказать? — Аллах, как известно, акбар.

В смысле — на всё воля божья. Даже на палочку Коха. Так что, лучшее средство для отныне болезного — поставить свечей. Пудовых. В разные места. В смысле — к разным чудотворным иконам. А вдруг поможет?

Тогда я запишу себе очко — как создатель предпосылок для проявления чуда господнего. Не поможет — тоже бал добавлю. За что-нибудь другое.

Мужичок вопит, из пристройки рядом выскакивают, дожёвывая на бегу, два чудака типа «стражники рыночные». Бегут ко мне с явным желанием выразить своё несогласие с моими хватательно-ронятельно навыками. Бегут-бегут…

И вдруг задумываются: а туда ли они бегут? А надо ли им туда спешить?

Потому что Сухан опустил рогатину как раз перед грудью старшего. И смотрит в глаза. И молчит. Даже мимически. «Весь мир в тиши»… Но не долго.

— Ты…ля! Ты чего?! Сху…л?! Ты на кого копьё наставил?! Мурло сиворылое! М…дак недоё…ный! Да тебя! За на городскую стражу с оружием! Ж… пу на православный осьмиконечный…! Сгниёшь в порубе! Тараканы по кусочкам раскусают заживо!

— Зря орёте, уважаемые. Это ж «живой мертвец». Ему хоть какая стража… Его и тараканы не едят… Да что ж оно там такое? Не, ты глянь, боярич, как не выйду на торг — полные ноздри всякой дряни. А в усадьбе у нас — такого нету. Чисто потому что.

Это Ивашко доводит до сведения. До моего — что у него опять «коза» в носу, до остальных — мой социальный статус боярского сына.

Сам-то я… одет несколько непрезентабельно. Шапочка-косыночка, рубашонка-безрукавочка, порточки-сапожки. Что у меня сапожки с железными вставками… так это исключительно для здоровья. «Беру в ноги» как говорит народная мудрость насчёт «лишнего в голову».

Судя по тому, как отпущенный мною хвататель-отпадатель пытается хромать отсюда — я правильно «беру». Носить мягкие сапоги нужно дома, а не на людях. Ишь, завели манеру, будто официантка в придорожной забегаловке — на службу в домашних тапочках!

Вот Ивашко — он-то «да»! Выглядит внушительно. И кафтан дорогой, и сапоги с носами. А главное: вытерев пальцы о штаны, он разворачивает брюхо на стражников и сдвигает пояс. Чуть поигрывая рукоятью гурды.

Мимо! Стражники… бестолочи — гурды в ножнах не понимают! Но брюхо явно указывает им путь-дорожку: отсюда и до «не видать вовсе». Другое название: «от греха подальше». Куда они и удалились. Вслед за самопадающим придурком-приказчиком.

А я присел возле холопа на корточки и задумался. Что ж это за птица?

— Тебя-то как звать?

— Терентием кличут.

— Ну, рассказывай, раб божий Терентий, как ты дошёл до жизни такой.

— До какой — «до такой»?!

Ещё и щерится! Битый, а — наглый. Интересно — говорок-то не местный, киевский.

— До ошейниковой.

— А я не дошёл — я так родился.

Терентий был потомственным рабом. В пятом или шестом поколении. Его предки появлялись на свет, проживали жизнь и умирали во славу своего господина. Только, в отличие от хозяйского боярского рода, родословная Терентия шла по женской линии.

Лет полтораста тому назад, очередной киевский боярин, пристыженный христианской проповедью о вреде разврата и греховности внецерковного зачатия, выдал свою очередную беременную наложницу за холопа.

Стандартное господское решение на «Святой Руси» и в Императорской России при аналогичных изменениях женской фигуры.

Родилась девочка. Естественно — роба. Спустя некоторое время, боярин обрюхатил и её — свою молоденькую дочь-рабыню. Потом, по стандарту — и её выдал замуж за холопа. Дальше процедура повторялась из поколения в поколение. С некоторыми вариациями «святорусского» инцеста.

Автор «Белого раба», «зомбируя» своих читателей — англо-американских протестантов — на отвращение к институту рабовладения, осторожно упоминает, что отец (и хозяин) раба-мулата, воспользовавшись временным отсутствием героя, взял к себе в постель его жену — свою невестку и собственную рабыню.

«Ах! Ах! Какой ужас!» восклицает пуританская мораль по обе стороны Атлантики.

Не наше это, не исконно-посконное. Об устойчивости «снохачества» в тысячелетней истории русского общества, и безуспешности борьбы с ним православной церкви — я уже писал.

А брюхатить своих крестьянок — для русского «лучшего человека» — норма жизни. «По Ясной Поляне толпами бегали крестьянские детишки как две капли воды похожие на великого русского классика».

Патриархат, однако. Глава рода может и хочет трахнуть всех членов рода. И — членок.

Это отнюдь не «чисто русское» явление: командир полка шотландцев перед Ватерлоо с гордостью показывает свой полк Веллингтону и, посмеиваясь, уточняет:

— Многие из этих парней доводятся мне не только арендаторами.

Объективно полезно: глава рода, обычно, человек пожилой. Поэтому распространяется набор генов, обеспечивающий долгую и активную жизнь.

На киевском боярском подворье — гены долголетия активно распространялись. Беременные рабыни — дочери, внучки, сёстры, тётки и племянницы очередного куска «соли земли русской» отправлялись под венец с очередным «орудием говорящим».

Приносили приплод, умножая господское достояние, растили законных господских и своих незаконных, но тоже господских, отпрысков, вели хозяйство, старели, уступая место под солнцем и под своим очередным господином более юным родственницам, умирали… Род продолжался.

Терентий, родившийся в одни год со своим будущим хозяином, был при нём постоянно в услужении. Чему учили боярича, то и холопу приходилось учить.

Плюс ведение хозяйства — род Терентия постоянно занимал ведущие должности в этом боярском мирке.

Парня женили. На холопке, естественно. Жена оказалась доброй, жили мирно, прижил с ней двух сыновей. Часть — от «соседа по парте».

Глава рода достаточно успешно провёл свой «корабль» через бури четвертьвековой смуты. Но под конец обмишулился — встал не на ту сторону.

Его отца Изя Давайдович когда-то выкупил из половецкого плена. Выкупленный дед уже помер, но… «долг платежом красен». Что и было исполнено.

А Ростик склерозом не страдает.

Терентий был под Белгородом в боярской дружине старшим слугой. После разгрома киевских ратей оказался в плену у смоленского боярина.

Жена с детьми оставались в Киеве, поэтому пошли на торг как «конфискат». Городских купили, большей частью, «гречники» и увезли вниз по Днепру.

Полонённого слугу новый хозяин погнал в другую сторону — вверх по реке, в свою усадьбу под Смоленском.

Мирный человек. Не воин, не вятший, потомственный холоп. Не всё ли равно кому служить? Лишь бы кормили да не били… Терентий бежал с дороги. Его поймали, выдрали, забили в колодки. Он пытался сбежать сразу по прибытии в Смоленск. Его поймали, избили, привезли в усадьбу и бросили в поруб. Он попытался убежать и оттуда. Рефрен дополнился фразой: «и продать его нахрен!». Хозяин-боярин продал парня купцу-работорговцу. А тот вывел раба на рынок.

Что мы и наблюдаем.

Краткое «сиви» Терентия было завершено дерзким взглядом и задиристым тоном:

— Ты побереги куны свои, сын боярский. Я и от тебя убегу.

«Колобок-колобок»… А ведь и его съели.

Терентий прав: держать его на привязи — смысла нет. Жаль — по кондициям подходит. Просто редкостная удача. Где я ещё такого найду? Образованный, обученный, имеющий опыт, не имеющий посторонних «завязок», вырванный из своего привычного мира, возвращаться ему некуда, молодой… Типичная «моя сволочь». Но — «бегун».

Это-то и непонятно:

— А чего ты бегаешь-то? Это ты так сильно своего господина любишь?

Терентий аж поперхнулся.

— Ты чего?! Издеваешься?! Эти придурки… Я же им говорил! Ведь понятно же сразу было! А они: «честь, честь». Идиоты! Я через их… дурную честь — всего лишился! Ни родных, ни дома, ни семьи, ни детей! Всё прахом пошло. Всё!

Он чуть не бросился на меня с кулаками. Потом, отвернувшись к стене, продышался и продолжил уже спокойнее:

— И куда я теперь? Я ж не плотник, не столяр. Не кузнец или, там, скорняк. Ремесла-то в руках… Так-то я знаю — что да как, а навыка нет. Ну и куда меня сунут? Или — навоз кидать, или — подай-принеси. А я — тиун. Знаю — как усадьбу обустроить, как пахоту разметить. Но сам-то… за плугом раз в жизни ходил. А кто меня тиуном поставит? — Никто. Потому как никто здесь меня не знает и доверия ко мне не имеет. Затычкой быть? Пятым колесом в телеге? Да чего ради?! Обрыдло мне всё. Остохренело! Одно только в жизни и осталось: жена да детки. Вот решил: убегу, найду их. Потом… как-нибудь устроюсь.

Чем-то похоже на моё состояние после «вляпа». Как-то не думал, что положение — «по уши в дерьме» — столь распространено на «Святой Руси».

Но ему легче. Я-то вообще тогда… как слепой на пожаре. А он — местный, и у него цель есть. «Целеустремлённая моя сволочь»… это хорошо. «Цель» — это «поводок».

— Пойдёшь ко мне?

— Ты чего?! Глухой?! Я же сказал — сбегу! Тоже, придурок нашёлся — кто ж у холопа спрашивает: «пойдёшь — не пойдёшь»… Я смотрю у тебя с головой… Косыночку носишь, чтобы последнее ветром не вынесло?

А парень-то занервничал. Хамит. Боится. Боится, что я его куплю, и ему придётся меня… обманывать для побега? А отношения-то уже человеческие как-то устанавливаются: он мне про себя от сердца рассказал, кусочек души своей в меня вложил.

— Э-э-э… Боярич? Очень удачный выбор. Этот холоп обладает массой редких качеств, которые особенно ценны именно в вашем случае. Слава храброго сотника смоленских стрелков… э-э-э… да. Широко известна. И все местные жители весьма обрадованы награждением э-э-э… достославного героя вполне заслуженным боярством. Наш светлый князь вновь явил столь присущие ему мудрость, благородство и щедрость.

К нам подошёл продавец выставленной двуногой скотинки. Довольно высокий благообразный старец с длинной аккуратной белой бородой. Не старик Хаттабыч, а что-то из иконных ликов. В состоянии благорастворения, всепрощения и умиления. Хочется прослезиться и приложиться. Если бы не просматривающееся желание заломить цену.

Старец заглянул в подсунутый ему давешним приказчиком складень, и продолжил как по писанному. Хотя почему «как»?

— Сей раб, именуемый Терентием, вполне обучен вежеству, и может быть даже использован как учитель хороших манер. Ибо всю жизнь свою прожил в верховых слугах в весьма высокородном боярском доме в славном городе Киеве. Видал живьём даже и Великих князей и об том может многие поучительные случаи порассказать. Обучен он также грамоте и счёту, что в вашей вотчине, по нынешним временам весьма полезно будет. Понимает поганский и латинский языки. Хотя, конечно, оно в ваших-то турлах… Однако же, довольно ещё молод и, ежели новому господину охота будет, и иное выучит.

Рекламовещатель остановился, переводя дух и соображая: чего вещать дальше для поднятия цены? А я обратился к Терентию:

— Сизин сигир иуй ми? (Здоров ли твой скот?)

Терентий непонимающе уставился на меня. Потом дошло, и он, несколько неуверенно, ответил:

— Гундогуму хичбир гунбатими бенир коуин ичир (от восхода и до заката нигде нет моих овец).

Ишь ты! Немного сказано, но понимающий — поймёт.

Парень имел дело со степняками, склонными к образному поэтическому мышлению. Поэтика звучит рифмами окончаний.

Восхитительная многозначность: возможно — речь о времени суток, возможно — о пространстве (от Востока до Запада), возможно — о намерениях и возможностях (хорошо спрятал, ищи-не ищи — не найдёшь даже при свете дня).

— Реши задачу. Задумай любое число от 40 до 80. Задумал? Утрой это число. Получилось? Отними 17. Отнял? Прибавь 11. Сделал? А теперь закрой глаза. Закрыл? Темно?

Присутствующая публика тоже старательно исполняла моё задание. У купца шевелились губы, приказчик что-то считал на пальцах.

Терентий шевелил губами только отнимая 17. С устным счётом знаком. А вот концовка… Он медленно открыл глаза и недоуменно уставился на меня. Потом лицо его начало расплываться в улыбке.

— Ага. Точно. Темно.

Порядок — у парня есть чувство юмора. Это, знаете ли, большая удача в любую эпоху. По моим наблюдениям, без этого свойства ни совместная деятельность, ни нормальное общение, ни, даже, супружеская жизнь… А уж в его-то битом состоянии…

— Слова мои подтвердились. И языки, и счёт холопу сведомы. Я отдам этого, столь полезного для боярина… э-э-э… Берёзы раба, почти задаром. За каких-то тридцать гривен кунами. Можете забрать его прямо сейчас. Так с кем по рукам бить?

Вокруг довольно много народа. Стражники в количестве уже семи штук. Николай с нагруженным покупками Хохряковичем подошли. Куча зевак. Все дружно начинают хмыкать, цокать и вздыхать. Но мне интереснее реакция Терентия: он же только что говорил мне — «не покупай меня». А тут… разочарование, обида, злоба. В адрес продавца.

Купец исполняет пожелания парня, а парень злится. И наоборот: продавец должен быть рад избавиться от такого… «озлобленного товара». А он ломит совершенно несусветную цену. По «Русской Правде» вира за убийство чужого раба — 5 гривен. За вот таких, обученных, «верховых» — тиунов, ключников, кормильцев и ремесленников — 12.

Так это вира за «своего»! За надёжного, выученного, привычного… А тут… — «кот в мешке». Причём — битый, драный, облезлый…

Дедок действует против своих коммерческих интересов — сделки не будет, цена нереальная. Смысл ценника не торговый, а душевный: наказать, восторжествовать, показать мне — «моё место».

Обида за наезд на его приказчика, зависть к нашему новому боярству, неприязнь к моему юношескому виду, раздражение от моего «человеческого» разговора с холопом, от моей шутки с устным счётом…?

Я ещё ничего толком не сделал, а поводов не любить меня уже… список. И перечисленные — ещё не все.

Какое именно шило у него в заду жмёт — не интересно. Мне здесь жить, дела делать. Надо деда обламывать. Работорговцы… у меня положительных эмоций не вызывают. А этот — особенно. Выглядел бы как сволочь — не так сильно бы раздражал. А то… благочестивый, благолепный, благонамеренный, благополучный… гад.

Николай уже вылез вперёд, уже, в обычном при покупке стиле, хает товар. Раб — худой, битый, поротый, многократные побеги, стёртые ноги…

— Николай, погоди чуток. Добрый человек, ты назвал свою цену. Мы её услышали. Позволь и мне сказать нашу. Две ногаты.

Общенародный хай на мгновение замирает и сразу резко усиливается. Тут уже не торговля — тут два оскорбления. Дед завысил цену раза в три-пять. Я провалил его цену в триста раз. Первое ещё можно списать на жадность, презрение к чужакам, пренебрежение к покупателю… Моя цена — просто плевок.

— Что?! Да как ты…! Да что ты вообще…?! Это у вас что за сопля?! Хто его сюда пустил?! Не будет у нас торга! Не будет никакого разговора! Молоко ещё на губах…! Пороть таких! Ты этому… Осине так и скажи: пороть выблядка! На горох и пороть! Чтоб ни лечь, ни встать! Да как же язык-то повернулся?! Всё — торгу не будет. Пошли отседова, неча гляделки вылупливать!

— Э… Добрый человек. Могу цену добавить.

— Чего?! С этого и начинать надо было! Что такое — «могу»? Ни хрена ты не можешь! Тоже мне — выпускают всяких недоделанных… От них одни безобразия…

— К двум ногатам добавляю твою жизнь. Она-то, поди, для тебя дороже тридцати гривен.

Народ снова ахнул. Продавец, несколько поуспокоившийся, немедленно взвился матерно:

— Ты! Ты хто?! Ты тля безмозглая! Ты кого пугать вздумал?! Да я таких как ты… на ладонь посажу — другой шлёпну! Мокрое место останется. Нет, люди добрые, вы гляньте! Всякая посельщина-деревенщина, тока-тока с дерева слезшая, окромя болота ничего не нюхавшая, мне, купцу доброму, всякие слова пугательные говорить осмелилась!

Не хорошо. Наезд не прошёл. Размяк я как-то среди своих. А тут… жаль упускать этого Терентия. И денег нет…

А, фигня — серебра я уже видал много, а вот такого мужичка — первый раз. Надо брать, выкрутимся.

— Да ладно, дядя, чего разорался? Нет — так нет. Было бы предложено. Не хочешь — будем по твоей цене. Николай, отдай дяде 30 гривен да бей по рукам.

Фиг там. Дед решил выспаться на нас по полной.

Полчаса он рассказывал — какой я плохой. Какие мы все плохие. И как у нас всё плохо. «Плохо» — было, есть и будет. И у родителей моих тоже… очень нехорошо было. И дети мои, если случиться такое несчастье, будут… нехорошими.

Потом соблаговолил. Продать обсуждаемого холопа за 60 гривен.

Николаю даже дурно стало — начал за сердце хвататься. Отдать столько серебра за вот это… чудо недокормленное? Оно, что, золотое? Да мы за такие деньги четверых-пятерых-десятерых таких же…

Поздно — седобородый иконописный работорговец завёлся. Он внушал, стыдил и проповедовал. Его отсылы к Святому Писанию, сравнения меня с различными представителями живой природы и характеристики моих личных качеств наполнялись яркими образами и излагались хорошо поставленным голосом.

Мои уши горели, местные зеваки ахали и хихикали. Здорово дед пришлых развёл. Так им и надо, боярам сиволапым.

Как говаривал царь Соломон: «И это пройдёт». Царь иудеев снова оказался прав: «это» — прошло.

Нам пришлось вытрясти все кисы. Не только ногаты и куны, но и кое-что из безделушек. Ивашко даже перстенёк с пальца снял.

Дед ещё повыкаблучивался, повыпендривался и повыёживался. Наконец, ударил с Николаем по рукам. Бросил пренебрежительно:

— Отвязывайте. Верёвку… так и быть — дарю.

И величественно удалился в сторону своей резиденции.

Мне было стыдно. Мне было очень стыдно от услышанного.

Можно сколько угодно повторять, что это квакала тупая туземная лягушка, которая сдохнет за восемь веков до моего рождения, что он представления не имеет ни о дискурсе, ни о гламуре. Вообще — примитивная, ограниченная, средневековая…

Мне было стыдно. От того, что мне пришлось вытерпеть всё это перед лицом моих людей. Перед местными зеваками. Теперь на торг просто не являйся. И ругать нужно только самого себя: не предусмотрел, не подготовился, полез в бутылку.

Нефиг было Николаю мешать. Он-то правильно бы торг провёл — по кусочкам:

— Ноги стёртые? — Гривну долой. Спина порота? — Ещё три. Побеги были? Минус пять за каждый.

И вывел бы цену на что-нибудь приемлемое. А я вздумал «методом половинного деления»:

— не по твоему, не по моему — пополам.

Вот и выскочил за «границы допустимого». Ну откуда попаданцу знать — какие у русских работорговцев «границы допустимого» в ценообразовании?!

Древние греки в надгробных эпитафиях по аналогичным случаям выражались интеллигентно: «Не преуспел».

Весь мой трудом и кровью наработанный авторитет… все убиенные мною или по моему приказу мужчины и женщины… на хрена было…?

Терентий испуганно посматривал на меня, пока я угрюмо разматывал верёвку на его ошейнике. Вокруг ещё стояли зеваки, стражники, мои люди.

Понурые, уныло, как оплёванные, мы собрались уходить домой.

Вдруг из пристройки, куда удалился иконный дед с приказчиком и деньгами, раздался крик.

Из дверей появился размахивающий руками и вопящий приказчик. Вопил он неразборчиво, но… «набатно». Потом вдруг кинулся к стенке и начал блевать.

Все вокруг напряглись. Николай, было, намылился сбегать-посмотреть.

— Всем — стоять!

Негромкая команда дошла до моих людей. Десятник стражников непонимающе поглядел на нас и, оставив пару своих людей, во главе остальных потрусил к источнику крика. За ним ломанули и зеваки.

Мы рассматривали, как Терентий заматывает тряпками разбитые ноги, когда из пристройки резво выскочил десятник. Будто его в задницу чего клюнуло. И явно удивился, увидев нас на прежнем месте. К нам он подошёл уже не спеша.

— Ну, отроче, сказывай: твоя работа?

— О чём ты, добрый человек?

— Тама купец мёртвый лежит. Ты душегубство сотворил? Сознавайся!

Не фига себе! Как это, как это? Не понял я.

— Ты, десятник, весь наш разговор — рядом простоял. Всё видел, всё слышал. Как купец ушёл — я здесь остался, люди мои тоже. Снова: ты всё видел. Ну и как я мог этого купца… Как?! Чем?! Кстати, а от чего покойный… ну, дуба дал?

Десятник и сам пребывал в сильном смущении. Сильная взаимная вражда… недостаточная основа для обвинения.

Вот если бы меня увидели ночью возле того места, где случилось преступление, тогда, по «Русской Правде», есть причина для подозрения. И тестирования подозреваемого раскалённым железом.

— Приказчик говорит: вошли в горницу. Купец за стол сел, велел квасу принесть. Кошель вытащил, стал серебро перебирать, на зуб пробовать. Приказчик сбегал за кваском, вернулся… Купец на земле лежит. Приказчик к нему, а тот уже… весь розовенький и слюни изо рта. Вот, стало быть…

— Да уж… Вот только что — нас жизни учил, а сам уже… На всё воля божья.

Я стянул шапку с головы, найдя взглядом купола церкви, широко, троекратно перекрестился.

Крайне недоверчивый взгляд десятника требовал объяснения. Я ответил честно, смущённо-испуганно-растерянно:

— Тут, господин десятник… Такое дело… Вот ты говоришь: «сознавайся». А в чём? Я ж там не был. Ты ж сам видел. И ведь я ж его предупреждал! Ну, насчёт цены… А он… Ты ж сам тут был! Он же ж и слушать не хотел… Ай-яй-яй… Поди, и вдовица с сиротами остались?

Десятник напрягся, его люди вокруг взялись за оружие. А я продолжал:

— Я-то не душегубствовал, не убивал его. Да и не мог никак — ты же сам всё видел. Но вот же ж… Тут дело такое… Заборонено мне покупать хоть какого человека, холопа ли, робу ли, христианина ли, поганого… дороже 2 ногат за голову.

Народ вокруг… удивился. Десятник подозрительно меня рассматривал. Но я же не убегаю, не отнекиваюсь — бить-хватать… вроде нет причины.

— И кто ж на тебя такую… епитимью наложил?

Несколько издевательский тон вопроса не мог скрыть его растерянность.

«Епитимья», как известно — церковное наказание. Это «правильное» слово в «правильном поле ассоциаций».

— Кто-кто… Об высших силах слышал? А про «Покров Богородицы»? А чего спрашиваешь тогда?

Я старательно поправил свою косыночку и накрылся шапочкой.

Начнут приставать — отопрусь. «Ваньку поваляю», придурок я. Верую в Пресвятую Богородицу! А что, нельзя?

Мне лжа заборонена, ни слова неправды!

Кто мне, Ивашке-попадашке, есть «высшая сила» более высокая, чем я сам? — А никто! Две ногаты я себе сам и установил. Просто потому, что в самом начале меня лекарка Юлька боярыне Степаниде Слудовне в Киеве за такие деньги продала. Меня! Ну и кто тут, во всём этом мире, может быть дороже?

— Я-то думал, за нарушение заповеданного — мне какое наказание будет. А оно, вишь ты как — по продавцу ударило. По деньгам плаченным. Не хорошо это. Опасно. Как бы оно и дальше не пошло. Ну, знаешь же — как в Библии сказано: по четвёртое колено. Охо-хошеньки… Вот же забота-несчастие… И как отмаливать — ума не приложу.

Я ещё раз, уже вдумчиво, перекрестился на крест ближайшей церковки. Под наряжено-растерянным взглядом десятника.

Тут самое главное — не рассмеяться. А то будет как с тараканами в бородатом анекдоте:

Я не рассмеялся, а скорбно возвестил окружающим:

— Люди добрые, пойдём-ка мы до дому. Столбовой боярин Аким Янович Рябина ныне на постое стоит на подворье покойного кречетника. Ежели что — зовите. Чем могу — помогу. Ну, бывайте здоровы.

Десятник как-то дёрнулся. Но… не бегут же. Серьёзные люди, вон сколько серебра высыпали. Боярина отпрыск, слуги его…

И главное: как?! Ведь своими же глазами видел… И ещё куча народу, на кресте поклянутся. Недоросля этого винить… так не поверит никто. Смеяться будут. Как-то оно… странно. А может, просто обрадовался дед такой продаже? Вот сердце-то…

Мы уже уходили с торга, когда я, оглянувшись, увидел стражников всё ещё смотрящих нам вслед.

Извините ребята, но до синильной кислоты — ещё 600 лет, в вашей правоприменительной практике таких случаев не предусмотрено. А увидеть можно только то, что уже знаешь.

Конечно, мой прокол. Я оказался совершенно не готов к конфликтной ситуации на торгу. Теперь-то, назад глядючи, видно: можно было как-то мягче, как-то не засвечиваясь, без столкновения лбами с летальным исходом.

А насчёт деда… Видите ли, у меня льна много в вотчине. Какая связь? — Так очевидная! Мы из него полотно делаем, верёвки маленько вьём, масло давим…

А жмых остаётся. Много его остаётся. А куда его? Тут мне на глаза попалась Мара. Я ей весь этот жмых… Как татарскую дань — «за 12 лет». Дальше — поташ и водяным паром. А у меня просто ничего другого нет!

Я уже говорил, что я её… опасаюсь? И это правда — сам же научил. Ей очень нравилось смотреть на судороги у Кудряшка…

Технология производства оказалась несложной. Выход продукта, правда… Перед уходом в поход «богиня смерти» сделала мне подарок. В своём стиле. Нашла ладанку — «жёлудь» из золочёной бронзы, залила туда этой жидкости и плотно заткнула.

Когда дед заставил нас вытряхнуть всё, я эту штуку нашёл у себя в потайном кармане. Дед пренебрежительно согласился посчитать её за две ногаты. Я и отдал, «до кучи».

Расстроился я сильно, заволновался, не подумал…

Хотя… я ж Антон Палыча помню: «Если вы в первом акте повесили на сцену пистолет, то в последнем он должен выстрелить. Иначе — не вешайте его».

Где я тут пистолет возьму?! А что оно третьего акта не дождалось… так, сами понимаете, «аллах акбар». В смысле — на всё воля божья.

Перебирая серебро, дед, видимо, решил глянуть — что внутри. Золочёно ли и там? И на зуб проверить — здесь так принято.

Открывший синильную кислоту в 18 веке швед-химик тоже имел привычку всё пробовать на вкус. Отчего и помер.

Синильная кислота на воздухе разлагается быстро. Да ещё по торгу гуляет ветерок — пристройка продувается.

Вернувшийся с квасом приказчик, увидел труп и сразу выскочил наружу. Кому-то достанутся головные боли, тошнота, рвота… — объясняется нервными переживаниями от столь скоропостижной…

Третий закон Ньютона гласит: «Всякое действие вызывает противодействие». Дополню Ньютона: «… и другие последствия».

Подняли за смоленское боярство. Чтобы лучше боярилось. Тут казначей и вздумал юмор проявлять:

— Вот, Аким, ты боярство получил. Радость для тебя. Все друзья-знакомцы твои — подарки тебе подарили. Ну, какие ни есть, а всё ж честь. А чем тебя сынок-то твой лысый порадовал? Чем своего батюшку-боярина почествовал?

Чем-чем… «Я подарил ему себя»… Кабы не я — не бывать Акиму боярином. Но хвастать этим… — не поймут-с, Азия-с. Виноват — Русь-с.

А Акима зацепило. Нет, он всё понимает, но… обидно ему. Вот же ж — по глупой злобе сказано. А осадочек у деда останется. Ох, не хотел я «на себя одеяло тянуть», но надо выворачиваться.

— Ай верно говоришь, гость дорогой, казначей яхонтовый! Чтоб от сыночка любящего да батюшке доброму, да к шапке, самим князем даденной, да не было бы ни прибавочки, ни довесочка? А и худой бы я был Акиму сын, кабы заботой об том не обзаботился, не придумал бы — чем порадовать. Не перебить мне подарков людей княжеских, не перещеголять мне дары людей вятших. Да и охота мне подарить Акиму свет Янычу то, чего у него отродясь не было. То, чего и в нынешних подарках-то не сыщется. Уж простят меня гости дорогие — чего и им-то самим никогда не даривали.

Народ удивлённо зашумел. А я ломлю себе далее:

— Или ныне не веселие, иль не празднество? Где ещё и место песни играть? Так вот тебе, Аким Яныч, от меня песня. Про твою долю, про жизнь твою. Слушай.

Шум, разговоры в зале затихли. Я по старой, ещё из первой жизни, привычки, упёр левую руку в бедро, опустил взгляд в стол, сосредоточился…

Переделал малость: пули на стрелы, атамана на Рябину. Эту песню много раз переделывали в русской истории. Но смысл остаётся. «С нашим — любо голову сложить».

В исходном варианте описывается бой казаков Платова с ногаями и крымчаками у реки Каралах (по-русски: Великая грязь) в 1774 году. Изначально первая строчка так и звучала:

«Товарищ», за которого «жена выйдет» — сам легендарный атаман Платов. Который донских казаков в Париж водил. Граф Российской империи и первый русский — почётный доктор Оксфордского университета. А ведь чуть не выгнали мужика со службы… «За пристрастие к горчишной водочке».

Как у меня обычно получается, после второго куплета поднял голову, развернул плечи, оглядел застолье. «Глянул ясным соколом».

Ну что, сотоварищи-собутыльники, или голосов нет, языки проглотили? Мои начали подпевать припев. И Акимовские друзья втянулись. Всё громче, всё слаженней. Всё… душевнее. А души у нас такие… Хрен заткнёшь!

Припев после последнего куплета — уже в сорок глоток да на голоса да с присвистом! Аж до слез. Ох, хорошо!

И сразу ко мне с обидой:

— Неправду поёшь, малец! Ну, что «уходит без меня». Аким никогда своих людей не бросал!

— Спасибо, друже, на добром слове. Только я ж Переяславльский бой помню. Скольких я там оставил…

— Помянем… славных.

Выпили не чокаясь, тут с поварни уже чего-то притащили, ветераны снова вспоминать начали. Яков подошёл, в глаза посмотрел.

— Спасибо. Порадовал.

И ушёл.

Ребята, ну нету у меня из кармана «светлое будущее» вытащить! Или — «светлое прошлое» — вашу молодость. И поднять друзей ваших старых я не могу. Не вернуть время вспять. Только песни поются.

«Чем богаты — тем и рады» — такая вот наша русская народная мудрость.

У Аннушки — непорядок. Слуг нет, темно, двери в покои заперты изнутри. Стучу. Не открывают. Слышу — с той стороны двери кто-то есть. Но молчит. Только когда позвал:

— Аннушка! Это я. Открой.

двери открыли.

Оказывается — сидит одна, служанка так не пришла, во рту «жёлудь» — говорить не может, кто-то в двери ломился, ей страшно.

Быстренько ввёл в курс дела, надавал заданий:

— Подружку твою отмыть, ссадины промыть, синяки смазать, причесать. Успокоить, напоить-накормить, спать уложить. Лучше привязать: убежит сдуру на двор — нарвётся. А она мне целая нужна. Для отдачи мужу.

Говорю и вижу, что Аннушка более всего рассматривает отпечатки мужских ладоней на бюсте подруги. Мой взгляд поймала — смутилась, на своей груди платочек потуже стянула. Завидует подруге? Зря: очень неудобная конструкция. А уж в здешних условиях без поддерживающих приспособлений… И на поворотах заносит, и деформируется.

А мужики — дураки. Это коровы бывают мясные, молочные и мясомолочные. А женщины — либо те, либо другие. Инстинкт, который связывает размер и способность выкормить ребёнка — чересчур часто ошибается. Но… мода здесь такая. Как в моё время возник и распространился модный маразм унисекса.

«Идея, овладевшая массами, становится реальной силой» — старик Маркс был прав. Особенно, если это идея насчёт предпочтительной женской внешности. Этакий мощный «хендл», рычаг управления народом. Может, набивные лифчики спрогрессировать? Для балдежа дураков?

Мда… и я сам — из числа этих дураков. Зрелище… завораживает. Туда-сюда… Ну, прямо хоть не уходи! Но для помывки казначейши нужна служанка — надо найти. Куда же она подевалась?

Служанку долго искать не пришлось. Только вышли из Аннушкиных покоев — мычание. Заглядываем в сенях под лавку… Из-под лавки торчат четыре ноги. Стандарт: две голых — женских, две обутых — мужских.

Вытягиваем за ноги мужика. Один из гостей. Пьяный, спит. Начал, было, вякать. Потом свернулся тут же на полу калачиком и засопел. Следом выбирается служанка и мычит. Она ж немая! Её и не спросили. Мужик на ней и заснул, а выбраться она не смогла — лавка мешает.

Барон Пампа, начиная своё знаменитое турне по кабакам Арканара, пересказывал благородному дону Румате недовольство баронессы по поводу баронских гостей: напьются, облюют весь замок, служанкам подолы пообрывают. А хозяйке убирать. У нас тут хозяек нет — всё сам, всё сам. Пошли, Суханище, пьяных гостей… оптимизировать.

Я уже говорил, что переход с местного пива и 8-12 градусной бражки на мой продукт с 16–20 градусами, даёт для здешней публики совершенно разрушительный эффект. Умом-то я и раньше понял, а толком не прочувствовал, не предусмотрел последствий. Понятно, что в любой большой подвыпившей компании есть несколько особо трезвых и несколько избыточно пьяных. Но сейчас «средняя точка» сильно сместилась.

Начали собирать гостей по подворью — в конюшне складывать. Хорошо, что у меня ни Сухан, ни Ивашко… Ноготок, правда… Чарджи, как обычно, ушился с какой-то… А где мой «железный дровосек»?

В пиршественной зале стало ещё темнее: часть факелов прогорела и погасла. На верхней части стола, не обращая внимания на заснувшего с открытым ртом Акима, сидела кучка самых упорных ветеранов. Они периодически стукали кружками, поднимая тосты за отсутствующих и присутствующих. Но ни поднять, ни выпить — сил уже не было. Как и сил прекратить, завершить, расстаться и убраться. Такое… патовое состояние компании.

Я уже собрался отправить дедов спать, когда моё внимание привлекла ещё одна группа, засидевшаяся за столом. Наш попик, его дядя — игумен и мой Чимахай. Я поймал его взгляд и подошёл.

— Как посиделось? Никодим, ты дядю у себя уложишь? Может, надо чего?

— Спаси тебя бог, отроче. Хорошо погуляли. И еды вдоволь и выпивки. Теперь вот разговоры разговариваем. И про тебя — тоже.

Я внимательно присмотрелся к игумену. Первое впечатление — ничего особенного. Русые волнистые волосы, русая борода лопатой, простоватое широковатое лицо, курносый нос. Лобешник высоковат. Ну, тут как мама родила. И настороженный взгляд из-под густых бровей. На правой ладони — поперечный шрам через всю руку. Меч ладошкой останавливал?

Ага. Убрал. А на тыльной стороне — пороховой ожог. Факеншит! Здесь же нет пороха! Но характерная россыпь синих пятнышек…

— Видел уже такое?

Й-японский городовой! Мне лжа заборонена! Но…

— Видел.

— И где?

— Далеко.

Пауза. Молчим. Он меня взглядом буравит. А у меня мысли вскачь. Свой брат попаданец?! Из какого века? Гений химик-изобретатель?! Китайский ракетчик-эмигрант? Так ракет ещё и в Китае нет! Да кто он вообще такой?! Какой-то игумен какого-то монастыря… Что я знаю про Святого Георгия? С драконом воевал… А какое отношение к пороху…? Или именно этот конкретный монастырь? Или… гадать можно бесконечно. Надо информацию подсобрать. Что-то он… не благостно глядит. Тогда — в атаку.

— Так что ж вы про меня разговаривали? Сплетничали? Ай-яй-яй…

— Тут вот… да… это… ну… холоп твой… вот он… насчёт пострига… спрашивал… а я конечно сразу… как же можно! Не, холопам — никак… а он говорит… ну… вроде…

Никодим — очень невысокого ума деятель. Но с эмпатией у него — вполне. Уловил напряжённость обстановки и занервничал. Сразу связность речи развалилась. Он очень опасается меня. Это-то понятно: выгоню с тёплого места. И очень боится своего дяди. Как-то… не по родственному.

— Чимахай, объясни. Стоп. Чётко. Не жуй.

— Ага. Стало быть. Ну. У-х-х… Ты говорил, что научишь меня колдовству. Когда с князь-волком голый на заимке ночью разговаривал. Вот. А у Никодимки дядя — как раз по этой части. По чертовщине всякой. У них в Свято-Георгиевском этому учат. Ну, как изводить правильно. Вот я и подумал. У тебя времени нет. Я бы у этих, у монасей, подучился. А уж потом ты меня чисто по своим… ну… по чертям, поднатаскал. Ты ж обещал!

«За базар — ответишь» — русское народное мужское правило. Прошлым летом, когда я навоевался с «божественной цаплей», ко мне на заимку ночью приходил князь-волк. Мы с ним… обнюхивались. Чимахай это углядел. Почему-то не испугался, как положено нормальному аборигену, а попросил дать самому с этой невидалью пообщаться. Я тогда пообещал. Теперь моё обещание вот где всплыло.

— У меня не два языка, Чимахай. Обещанное — исполню. Что за монастырь? Чему учат?

Игумен кивнул Никодиму, и племянничек, постепенно переходя к более связной речи, прочитал мне лекцию. Об организации спецслужб в русской православной церкви в домонгольской период. Как-то мы не задумываемся… А надо бы.

Логика развития всякой системы требует создания в ней специализированных подразделений. Помимо структур, обеспечивающих основную деятельность — «окормление паствы», появляются разного рода хозяйственные, планирующие, учитывающие, строительные, связные, издательские, оформительские, контролирующие… и военизированные структуры.

Церковь — самая большая организация средневековья, и специализация в ней зашла дальше, чем в светских структурах. Русская православная церковь изначально возникла как церковь воинствующая: проповедь шла среди языческого, весьма враждебного, населения. При наличии «вражеского влияния с сопредельной территории» — перунистов из Пруссии, тенгриан из Степи и волхвов Велеса — повсеместно.

С миссионерами и первыми обращёнными христианами обращались… летально. Андреевский крест — символ той эпохи. Апостол Андрей Первозванный дошёл, по легенде, до Онеги, где и принял мученическую смерть на косом каменном кресте. Другой крест, тоже косой, но деревянный, на котором Андрей тоже, как говорят, принял мученическую смерть, имеет статус православной реликвии. Крест был вывезен после захвата Византии крестоносцами (в 1250 г.) и хранился в храме св. Виктора в Марселе, в 1980 г. возвращен в Патры, Греция.

Потери в личном составе были велики, поэтому, ещё со времён Святой Ольги, формировались специальные кадры проповедников. Киево-Печерская лавра — «кузница кадров». Там создавался и пополнялся «боевой отряд» православия, действующий на «вражеской территории» — среди язычников. «Отряд» был вполне боевой: до четверти русских городков при переходе от язычества к христианству были уничтожены или заброшены. Как Добрыня с Путятой Новгород огнём и мечом крестили — я уже вспоминал. Так это — повсеместно.

По мере распространения власти Киевской метрополии на русские земли, возникли ещё два специализированных подразделения. Одно — по контролю за хозяйственными делами: «воруют же!». Другое — идеологический контроль за самими клириками.

На Западе изначально именно для этого в этом, 12 веке, по настоянию Фридриха Барбароссы была создана «святейшая инквизиция»: папа Луций Третий разработал и ввел систему розыска и выявления религиозных преступлений. Первоначально речь шла только о контроле идеологии самих клириков. Это уже в 15 веке испанские короли и Торквемада распространил её юрисдикцию на мирян.

На «Святой Руси» очень много всякой нечисти. Не в смысле реальном, хотя и это тоже, но в смысле виртуальном. Всякое тёмное место: заброшенное строение, овраг, бурелом, болото — представляется местом обитания той или иной нечистой силы. Зачистка виртуала на территории «Святой Руси» возлагается, обычно, на местных приходских попов.

«Каков поп — таков приход» — русская народная мудрость. Способностей и профессиональной подготовки обычных «утешителей, умирителей и грехов отпущателей» во многих случаях не хватает.

История отпевания ведьмы в «Вие» заканчивается фразой:

«Вошедший священник остановился при виде такого посрамления божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги».

Так церквями разбрасываться… — не по-хозяйски.

Другой случай. Молодой Потёмкин едет в Санкт-Петербург и по дороге видит в поле толпу крестьян. Выясняется: община собралась жать рожь, а на поле — «борода дьявола». Маленькие смерчи, возникающие на полях, закручивают колосья. Получившийся перепутанный залом должен быть расплетён безгрешным человеком. Без этого — поле сжать нельзя. Если же за «бороду» возьмётся грешник — его убьёт. Присутствующий местный попик выполнять процедуру отказывается: вчера был постный день, а он не сдержался и с попадьёй побаловался. Посему — грешен и к пучку колосьев подойти боится. Самоуверенный Потёмкин нагло расплетает «бороду дьявола» и едет дальше в Питер. А крестьяне спокойно продолжают свои полевые работы.

Подобные случаи составляют постоянную и немалую часть жизни всего здешнего населения. На «Святой Руси» язычество чуть прикрыто глазурью христианства. А, поскольку все языческие сущности попали в разряд чертовщины, то её у нас… как на гуталиновой фабрике.

Что и привело к появлению в русском православии экзорцистов, проще — «бесогонов».

Одним из заведений, специализирующихся на подготовке специалистов вот в такой специфической области, и является здешний Свято-Георгиевский монастырь. Занятие достаточно рисковое, не сильно прибыльное. Поэтому и послушников немного, и монастырь небогатый.

— Так, понял. Возьмёте Чимахая в обучение?

— Не. Я ж те говорю — нельзя. Холоп он.

Христианская церковь вообще, и русская православная в частности, традиционно негативно относятся к рабству. Какой-то аналог неприятия «двойного гражданства»: всяк человек — раб царя небесного. Если же он одновременно ещё и раб какого-нибудь земного царя, то… возникают коллизии.

Запрет ставить рабов попами и дьяконами в «Святой Руси» — существовал, нарушался и подтверждался снова. А вот запрета на постриг холопов в монахи… не помню.

— Не проблема: завтра же выпишу вольную. Возьмёте?

Я несколько неуверенно чувствовал себя: игумен неотрывно сверлил меня взглядом, пока его племянничек разливался соловьём.

— Ежели пройдёт испытания и явит свойства, для сего дела потребные. Терпение, смирение, послушание. Память добрую, разум острый, здоровье крепкое. А наипаче — крепость душевную и смелость отменную.

Ну, дядя, ты губу и раскатал…

Мне и самому таких бы… и — побольше. А зачем тогда твоё обучение? А ты, поди, за такую «корову» ещё и денег хочешь?

— А прежде надлежит вклад в монастырь сделать. На три года научения по осьми гривен кунами.

Круто ребята работают. Заплати вперёд, а там видно будет.

Помнится, так в секцию бокса в каком-то месте набирали: взнос за весь курс и первый бой. На выбивание желания продолжать. Боксёр-профессионал дубасил сдельно — премия от количества «отказников».

В чистом виде выкидывание денег. Да я на них одного зерна на полста семей куплю! Чему учиться-то? Бою против бреда?! Уничтожению продуктов больного воображения в атмосфере торжествующего суеверия? Так смените атмосферу! И вообще — «Такая скотина нужна самому!».

Мда… Чимахай смотрел на меня умоляюще. «Не дал слова — крепись. А дал — держись» — опять эта народная…

— 24 гривны? Принято. Ещё что? Когда начало?

«Железный дровосек» расцвёл в счастливой улыбке. Сбылась его мечта.

Между нами — мечта идиота. Ну какой нормальный человек будет радоваться тому, что остаток жизни проведёт в грязных, тёмных, запущенных местах, где обыкновенно и гнездится сатанинское отродье? Что от него будут шарахаться всякие нормальные люди, ибо воюющий с нечистью несёт на себе и следы её? И не только в виде ран телесных, но и изменений душевных.

— Вот что, юноши, погуляйте покудова. Отсюдова. Нужны будете — позову.

А я-то думал — дело в Чимахае. А игумен-то по мою душу…

Ребята отвалили. Чимахай как-то задёргался, начал, было, искать мой взгляд. Я кивком подтвердил команду.

Глухая ночь, полутёмный зал. На краю стола, метрах в 10 от нас, трое ветеранов «заплетыки языкают». Душновато. Пахнет кислым, жареным, мясным. С рыбными блюдами сегодня не сложилось. Нашёл время о меню переживать…

Игумен сверлит меня глазами. Как правильно: сверлитель, сверлильщик, сверловщик? Правильно: дыркодел. А и фиг вам — я перевожу взгляд ему в лицо и доброжелательно улыбаюсь. Игумен морщится, вздыхает, чуть сдвигается. Что-то изменилось в освещении, чего-то стало не хватать.

Факеншит! Троекратно уелбантуренный факеншит! Гипнотизёр! С-сука…

Тут надо объясниться. У меня на эти… штуки очень… нетипичная и буйная реакция.

Для введения особей хомосапиенсов в гипнотический транс придумано множество методик. С древнейших времён до разных сект моего времени. В 20 веке этим баловались некоторые квартирные воры, в 21 — валютные менялы. Помню слёзы одной родственницы, неаккуратно поменявшей одни «тугрики» на другие:

— Я же вижу, что дают неправильно! Я же понимаю всё! А сказать не могу! А они улыбнулись и пошли! А я только через полчаса смогла говорить нормально.

Вокруг гипноза накручена масса легенд и страшных историй. И зря: явление-то довольно простое. Другое дело, что к собственно торможению тета-ритма коры головного мозга, которое можно организовывать даже простыми механическими устройствами, добавляются другие методы подавления психики и способы внушения.

«Искусство управлять собой» и «Искусство управлять людьми» — всегда пользовались спросом. Но второе — больше.

Самосовершенствование — удел немногих: Льва Николаевича, «святых отшельников», тибетских мудрецов и таких законченных эгоистов и эгоцентристов, как ваш покорный слуга. Просто потому, что я себе интереснее всего остального.

«Искусство управлять людьми», при всём множестве наработанных человечеством методик, можно разбить на две большие группы: убеждение и внушение. Первые работают с логикой, с фактами, с рациональными аргументами. Вторые — с чувствами, эмоциями. Первые ориентированы на истину, вторые — на правду.

«Правда у каждого своя» — русское народное наблюдение.

В реальности оба эти подхода причудливо смешиваются. Очередная «правда» формируется в сознании социума, выдаётся за «истину», «истина» объявляется «неправдой», потом «правда» «развенчивается», а «истину» — восстанавливают. Подмешивая её в собственную «правду» в несколько иных пропорциях.

«Глядь, а конём твоим правит коварная Ложь» — в последней строчке песни Владимира Семёновича надо бы заменить «конём» на — «умом». С коня-то хоть соскочить можно…

«Промывание мозгов» — старинное занятие хомосапиенсов. Чуть моложе, чем «искать в голове».

Прародителем нейролингвистического программирования является не Милтон Эриксон, которому из-за его инвалидности и дальтонизма другие методики были просто физически недоступны, а Иисус Христос. Он применил внушение словом через истории-притчи на аудиторию слушателей с целью изменения их веры и мотивов поведения, то есть суггестивные методы воздействия, внушение с вводом в транс без сноподобного состояния.

Среди профессионалов одно время бурно обсуждался вопрос: можно ли загипнотизировать человека так, чтобы он убил другого человека? Проводились эксперименты со стрельбой по полицейским, доказывалось, что эксперименты поставлены некорректно… Один из исследователей заметил:

— Есть множество способов убедить человека убить другого человека. Классический гипноз далеко уступает им по массовости и эффективности.

Введение человека в транс, доступ к закрытым областям сознания, внушение целей и запретов, подчинение и изменение личности… — всё это связанные, но разные области.

Джейм Брейд в 1841 году ввёл слово «гипноз», описал его стадии и чётко указал, что «в основе гипноза лежит не магнетический флюид, а утомление чувств от одностороннего раздражения, и концентрации внимания на одном единственном представлении».

Обратите внимание: ключевым фактором в сеансе гипноза является перпициент, его состояние. А не гипнотизёр-индуктор.

Чуть позже Бине установил, что опыты, в которых пациент вспоминает когда-то происходившие с ним события и восстанавливает присущие событию образы, ощущения и переживания (опыт по возрастной регрессии), делают их впоследствии более податливыми к лечебному воздействию.

Меня лично это всё… приводит в бешенство.

Именно так: вспышка паники и омерзения, мгновенно переходящая в ярость.

Самообладания и воспитания обычно хватает, чтобы вежливо улыбнуться и быстренько убраться из зоны видимости.

В молодости иногда позволяя себе поиграть с… с индукторами. Забавно было наблюдать растерянность цыганок-гадалок, например, когда они, со своим «позолоти ручку», пытались и контролировать мой пульс, и тормозить тета-ритм своими напевами, и, по глазным паттернам, определять наиболее эффективные формулировки воздействия.

Сеансы массового гипноза, разного рода «кашперовские» — вызывали смех, быстро переходивший в страх и отвращение. Видеть, как масса вполне приличных, нормальных людей превращается в легко управляемое послушное стадо, вопящее от восторга при каждой команде своего «погонщика»…

Нарывался и на профессионалов куда более высокого уровня. Но… я успевал поймать начало воздействия.

Индукторы работают по типовым, наиболее распространённым паттернам. А, скажем, вариант «скрытый левша» — не является самым ходовым. Пока «мастер» сообразит — я уже убрался далеко. Ситуации добровольности или необходимости — не возникало. А без добровольного согласия… Сначала нужно сломать психику… чем-нибудь психотропным, например. А уж потом ею управлять.

Я очень себя люблю. Идиотская в своей повседневности и распространённости фраза. А вот вытекающие из неё следствия…

Я очень не люблю, когда мною манипулируют.

Не надо иллюзий — любой человек управляем. Любого человека можно ввести в заблуждение, навязать ему «свою правду». Но если старательно и сознательно ограничивать область восприятия «убеждением», избегая «внушения»…

Конечно, как и всем, мне можно скармливать ложную информацию. Но информация поддаётся анализу. Она содержит проверяемые факты, которые должны соответствовать законам мироздания и логике.

Да, такой анализ требует кучу времени и усилий. Нужно иметь достаточно «вредный характер», чтобы просто предположить: а правда ли это? Мир теряет половину своей прелести просто от одного этого вопроса. Тут каждый выбирает для себя сам: одни красоту и лёгкость простоты (обман всегда упрощение), другие — труд бесконечного (и, по определению — безуспешного) приближения к истине.

«Можно долго обманывать группу людей, можно обманывать многих некоторое время. Но нельзя обманывать всех постоянно» — Авраам Линкольн был, таки, прав. Жаль только, что это «некоторое время» может превысить продолжительность человеческой жизни.

При таком моём подходе к «искусству управления людьми» — «внушение» воспринимается просто как… как «дерьмо отравленное». Это — буквально. Пытаться «накормить» меня этим против моей воли… вплоть до рефлекторной рвоты.

Самой распространённой формой манипулирования массовым человеческим сознанием («зомбированием») в «Святой Руси» является церковная служба. Её и официальная цель — «внушение». Внушение веры в Иисуса. «Убеждение» работает в других местах. Богословские диспуты, например.

В храмах задействуется масса приёмов и методов, рассчитанных на подавление и подчинение психики прихожан. Богатство убранства и освещения, приятные запахи и музыка, хоровое пение и ритмические движения… Масса непривычного для прихожанина в его обычной жизни. «Транс возникает от… фиксации головы, фиксации взгляда, обездвиживания, непривычной обстановки…». Всё это было эмпирически найдено жрецами разных богов, и вполне воспринято православными и католическими священниками.

Понятно, что применение всяких технологий, и гипнотических в том числе, постепенно «замусоривается». Со временем приходят неподходящие, безграмотные, безответственные люди.

Из бородатых анекдотов:

При правильном проведении мероприятий, большинство присутствующих впадают в транс. Так и говорят: «молитвенный транс». И воспринимают слова проповедника без критического осмысления. Что позволяет ввести их в религиозный экстаз. И получить с этого материальные дивиденды.

Транс-экстаз-профит — вечная триада капитализации любой внушаемой идеологии.

«Пипл хавает» — говаривали популярные певцы-исполнители, отправляясь с «чёсом по России». Здесь «пипл хавает» регулярно. Каждую неделю с самого рождения. Я цитировал выше Бине: «опыты… делают их впоследствии более податливыми».

Вот таким, «податливым» — вырастает каждое поколение в средневековье.

Удивительно, но этот, очень мощный и разнообразный арсенал техник воздействия на туземцев, по столь подготовленному полю — ни один попаданец не применял.

В отношении гипноза, как и в нескольких других областях, характеризующих человеческое общество с точки зрения талантов его членов, действует правило «седьмой — золотой»: 15 % хомосапиенсов не подвержены гипнотическому воздействию, 15 % предрасположены к роли индуктора.

Два эти множества пересекаются. Что позволяет строить из индукторов сложные графы — «деревья» и «сети с петлями».

«Деревянный» способ хорошо виден в ранней истории христианства: Иисус внушил апостолам, те — пяти сотням «верных».

В суфизме мюрид подчиняет свою волю шейху. Среди прочего он клянётся не проверять своего шейха. Чёткий отказ от истины. Ибо истина от проверок не изменяется. А вот «внушение», при проверке аргументами из сферы «убеждения» — разваливается.

Странно, но «кольцевая структура» в графе «внушателей» в литературе мне не попадалась. Типа: первый гипнотизирует второго, второй — третьего, третий — первого. Шейх становится мюридом своего мюрида.

Похоже, что возникает замкнутый, автоколебательный контур, в котором сила «внушения» стремительно нарастает и достигает разрушительных для участников величин. «Циркулирующая без помех правда» — убивает? Для выживания пророков необходимы придурки и скептики?

Сам я в первой жизни внушением с введением в транс не увлекался. Когда так ценишь свои мозги и свою свободу — начинаешь бережнее относиться к этим же свойствам других людей. Но некоторые базовые вещи я посматривал. Просто для понимания и оценки собственной устойчивости к таким воздействиям.

Одна из традиционных техник введения в транс связана со стробоскопом. Яркий мерцающий источник света задаёт своим ритмом возбуждение зрительному нерву. Затем этот ритм распространяется на другие области ЦНС.

В 21 веке на подобное явление нарвались японские малыши: детский мультик был построен с использованием ритмически меняющейся яркости полей изображения. Тогда речь шла о тысяче, примерно, пострадавших детей, родители которых вынуждены были обратиться к медикам.

Нечто подобное — введение в транс посредством ритмических резких вспышек — активно применяется на дискотеках.

«Свежее дыхание — облегчает понимание». А «общее отупение — дорога к единению»?

«Предупреждён — значит, вооружён»: я не заметил начала ритмического мерцания на краю своего зрительного поля. Но моя радостная улыбка в лицо игумену заставила его поморщиться и дёрнуться. А зеркальце шлифованной грани на камне в его перстне — ма-а-аленькое. Чуть сдвинулось… «Зайчик» в глазик не попадает. Был-был и перестал. Я это поймал и понял.

— Перстенёк покажи.

Видимо, у меня был очень боевитый вид. Игумен, насторожено глядя на меня, развернул перстень внутрь, к ладони, сжал в кулак.

— А чего его смотреть? Камень как камень.

А и правда: средний бриллиант. Чего на него пялиться? «Сало як сало. Чого его коштувати?».

— Вижу я, отроче, что душа твоя находиться в смущении. Встревожена она и испугана. Многими печалями томима, многими страстями искушаема. Тяжко тебе. Но спадёт бремя с души твоей, едва ты раскаешься. Едва разделишь печали свои с человеком сочувствующим. Сказал же Иисус: лучшее лекарство для человека — человек же. Вот, сядь удобнее. Ослабь муки тела — ослабеют и муки души.

Прелесть. Сочувствие и сострадание. Добрый, мягкий, глубокий голос. Косвенные внушения с использованием импликаций и банальностей. Кстати, прямое противоречие духу христианства — умерщвлению плоти для возвышения души. Профи во многих областях приходиться поступаться каноничностью ради эффективности. Потом их за это давит уже внутренняя «инквизиция».

«Бесогоны» предохраняют человечество от порождаемых им, во время, пока разум спит, собственных чудовищ. Средства предохранения придумали люди. Для людей и против людей. Вероятно, это необходимо. Только если человек работает, извиняюсь, презервативом, то и отношение к нему… натянутое.

— Есть ли ещё что-нибудь, господин игумен, что задерживает тебя на нашем подворье?

Физиогномическая реакция практически нулевая. Что само по себе — характеризует. Удержать лицо, когда тебе «указывают порог»… да ещё какой-то мальчишка-недоросль… Контролю мимики — обучен. Можно, конечно, проверить границы…

Аккуратнее, Ваня. Мне не нужен результат. Точнее, лучший результат — отсутствие результата. В форме высокопоставленных решений и последствий.

— А ты ведь меня боишься, боярич.

Ну, здрасте! Такой примитив, проверка на «слабо». Это на него моя подростковая внешность подействовала или «обще-святорусская» вятшесть и гонористость? Меня, дядя, твоё мнение о моей храбрости не интересует в принципе. Мы с тобой в разные игры играем.

У меня «парашюта» нет, поэтому не надо «прыгать». Надо разойтись без… оргвыводов. Но… без «потери лица». Иначе он будет давить и копать дальше.

— Я всегда опасался дураков. Ты настолько глуп, игумен, что мне надо тебя бояться?

Оскорбление. Но с выходом. Возмутиться — принять «характеристику».

— Может, и надо. Я был нынче в часовенке, в склепе. Следов чертовщины там нет. Была злоба, страх, похоть… Сатанинским духом там и не пахло. Что ты там делал, боярич?

Чёрт, не ожидал, что он просто проигнорирует «дурака». Похоже, что и мои оценки его способностей ему… фиолетовы. А вот уровень эмпатии… Уловить следы эмоций спустя трое-четверо суток… Основные человеческие чувства почти всегда легко воспринимаются окружающими при прямом контакте. А вот их следы на неживой материи… Талант. Талант натасканный.

— Если в часовне и склепе чисто — похвали Никодима. Он проводил очистительную службу.

Морщится. Хорошо знает возможности племянника и понимает, что ничего серьёзного тот сделать не мог.

— Коли там ничего не было по твоей части, то почему ты задаёшь об этом вопросы? Тебе так нечем заняться, изгонятель бесов?

Опять хамлю. Но если он настолько умён, что готов принять «дурака» в свой адрес, то зачем задаёт дурацкие вопросы?

— Похоже, что есть чем. Тобой.

Итить меня ять! Инквизиции мне не надо. Во всех вариантах. Упёртые, хитроумные, отмороженные кретины.

Уровень! Какой стартовый уровень его подозрений? Что Никодимка дядюшке стукнул — да иначе и быть не могло! Но антураж, контекст? Я же никаких ритуалов кроме Псалтыря… Я же «затебее»!

— Ты, отроче, ни разу ни преклонил колени перед служителями церкви, не подходил под благословление, не прикладывался. Не прочёл в застолье ни одной молитвы. Даже не перекрестился. Даже на святые иконы. Говоря со мною, ты ни разу не назвал меня «отче», «батюшка». Только — «игумен».

Собратья-попаданцы, сколько раз за «пьянку с концертом, мордобоем и трахом», типа моего сегодняшнего банкета, вы кладёте земные поклоны, творите крёстные знамения, упоминаете имя божье? Хоть бы в среднем? Меньше десятка? — Тогда вы очевидный объект для… «серьёзной воспитательной работы».

Из потока претензий выбираем ту, на которую имеется заготовленный ответ:

— Разве ты не игумен? А батюшка мой вон там сидит, спит сидя.

Частота и полнота исполнения обрядов — не его епархия. Это может быть симптомом бесовщины, но не самой «дичью». Можно на меня натравить какого-то приходского попа. Даже попытаться загнать меня в епископский суд. Но… ему только суетня будет. А дело делать будут другие.

— На исповеди давно был? К причастию святому, когда последний раз ходил? Крест-то носишь?

Прокол: давая список вопросов рискуешь не получить ответа ни по одному.

Блин! Прокол не его, а мой! Игумен отвлёк моё внимание: я сам вытащил наружу гайтаны, которые у меня на шее висят — он и ухватил. Я уже говорил: у каждого верующего человека на шее удавка с крестиком — очень удобно цапнуть и тащить.

Дядя, вроде бы, просто разглядывает Юлькин «противозачаточный», но гайтан ухватил у самого горла — ещё не душит, но уже давит. Пригибает, тянет, поворачивает… «Ты — в руке моей, ты — в воле моей».

— Интересный крестик. Весёленький. Киевский? Освятить бы его. А то святостью от него…

Глядя ему в глаза, держу уважительную улыбку. И вытаскиваю из-под полы один из своих ножиков. Медленно, без резких движений, прикладываю к натянутому шнуру. И — перерезаю. Резать шнурок на собственной шее… Даже держа точёное железо собственной рукой…

Освободившись от ошейника, осторожно отклоняюсь назад. Освобождаюсь. Мотивировано:

— Ты, уважаемый, возьми к свету — рассмотреть лучше.

А вот это интересно: дядя растерялся. Кресты никогда не срезают. Снимают-одевают, но никогда не видел, чтобы на живом человеке гайтан резали.

Игумен перехватывает другой шнурок. С костью человеческого пальца. Рядом, от стены мгновенно отодвигается тень — Сухан оказывается за спиной игумена.

— Явная бесовщина. А ты, отроче, её у сердца носишь.

— Побойся бога, игумен. Как может бесовщина рядом с крестом православным висеть? Она ж дымом изойдёт, прахом рассыплется.

Игумен осторожно катает костяной палец по ладони. Чуть прижимает, чуть мнёт пальцами. К чему-то прислушивается. Сухана за спиной игумен, явно, чувствует. Кивает за спину:

— А этот… у него крест есть?

— Да. Хотя душа его христианская здесь. Ты, игумен, аккуратнее с косточкой. Поломаешь — не склеишь. Выпустить голую душу в мир… Я не знаю что будет. Или ты умеешь вот такую душу в её родное тело вернуть?

Игумен осторожно отпускает кость. Сухан выдыхает облегчённо. Я, честно говоря, тоже.

— Поздно. Много времени прошло. Кабы сразу… А теперь… не, не смогу.

Круто. Я-то думал, что такими заморочками только волхвы страдают. Но, похоже, «вражеские технологии» известны и по эту сторону божественности.

Дядя встряхивается, снова возвращается к «проблеме по имени Ванька».

— Завтра сходишь на исповедь. К Петру и Павлу…

— Это — вряд ли. Завтра после веселья — уборка. Батюшка-то у меня…

Мы оба разглядываем спящего с запрокинутой головой Акима. Мне нужно выдумать причины, по которым я не приду и послезавтра? И во все последующие дни?

— Мда… Холопа своего когда пришлёшь?

— После жатвы.

Отмазка типовая крестьянская. Но я не могу просто так отпустить Чимахая в этакое кубло! Они так подправят ему «систему ценностей»… В других местах это называется — «перевербовка». Сначала надо хоть как-то подготовить «железного дровосека». Он-то точно «только из лесу вышел».

Оглядываюсь на Чимахая и Никодима, киваю, они подходят к нам. Игумен, похоже, недоволен завершением беседы. Но я устал, хватит.

Порох! Не разобрался, откуда у дяди пороховой ожог! Блин!

Нафиг, не в этот раз: устал я, да и казначейша лягнула… охохошеньки…

А, ещё одно: выход из беседы с позитивом. И загрузкой собеседника.

— Кстати. Никодим, как я понимаю, место потерял. Дворни на усадьбе поубавилось, вдовица к Акиму под защиту подалась, часовенка теперь так часто не нужна будет. А в наших краях церковь приходская пустая стоит. Сельцо такое — Невестино. Вы бы потолковали с епископом. Ежели Никодима пресвитером в тот приход поставят — я на месте помогу, чем могу.

Дача взятки в форме трудоустройства племянника-бестолочи? Демонстрация лояльности путём добровольного приёма в своё окружение очевидного стукача-информатора? Обмен заложниками как проявление надежды на взаимное уважение и добрососедство?

Игумен чуть склонив голову внимательно меня разглядывает. Что он видит? Лысого, тощего, в затрапезном одеянии, подростка-ублюдка. Деревенский сопляк одурел от свалившейся на него чести, внимания. По происхождению — дитя случайной случки, по месту жительства — деревенский пижон, по статусу — свежий выскочка, наглеющий от упавшего на него боярства. Какие-то селянские сказки о волхвах и ведьмах, восторженные слюни вразлёт от придурка-племянника… Человек почти всегда обращает своё внимание на равных. Дети не замечают взрослых, господа — слуг. Мужчина видит в противниках мужчин, а не женщин или детей. Я не тяну на слугу Князя Тьмы. Капризный, вздорный, гонористый сопляк. И сатанизмом от меня не пахнет. Опять же — племяш не будет нытьём плешь проедать. И присмотрит…

— Это — как владыко скажет. Поглядим.

Никодим уводит дядюшку-экзорциста к себе, а я начинаю разгонять невнятно бубнящих ветеранов.

Акима приходиться нести — он сегодня «выносливый». Яков идёт сам. Первый раз вижу «чёрного гридня» в столь «застенчивом» состоянии — постоянно держится за стенку.

Дело, похоже, не только в моих вывертах с алкоголем. Для меня боярство Акима… ну, этап, шажок, некоторое улучшение среды обитания. Сословия, титулы… Экие условности! Какие-то детские игры. «Я буду королём!» — мальчишки в песочнице.

Для них — ценность другая. Получение «шапки» — «событие мирового уровня», «цель жизни». Они об этом ещё детьми мечтали. И вот оно — сбылось. Длительное сильное нервное напряжение. «Как-то оно будет?». Получится ли? Получилось. Теперь выдохнули и расслабились.

Обхожу двор, укладываю неуложившихся, прикрываю потеплее уснувших, отправляю на покой пьяненьких сторожей. Скоро уже рассвет. Ну и денёк! Ещё и эта рыба подгорела…

«Утро — вечера мудренее». Часика три-четыре вздремнуть… Ну, не погорит же оно всё без моего присмотра! Может быть…

…

По утру стандарт: народ пытается опохмелиться. Настроение… Был бы утюг — и из него бы воду выпили.

Маша Распутина поёт:

У меня пришёл «синий понедельник». И куда мне деваться? Когда я сам лысый…

«На Руси пьют один раз в жизни. Потом всю жизнь голову лечат» — фольк отмечает характерную национальную особенность. Главное, не дать гостям пойти на второй круг.

Заскакиваю в каморку к Николаю. «Генеральный директор по сбыту и наоборот» — мучается вчерашним. Сидит среди развала наших товаров и тяжко вздыхает.

— Николай, тебе пива кружечку прислать?

О! Второй глаз открылся. Сфокусировался. А первый — нет. От напряжения на лбу появляются морщины.

— Ваня… яви божескую милость… пришли. Четыре.

— А одной тебе не хватит?

— Сейчас жмоты придут. Жмотничать будут. О-хо-хо. Паутинку нашу торговать. Жадюги. Я уж с ними по всякому, а они больше двух гривен за штуку… О-ох. Пришли, Ванечка, хоть полкружечки.

Я оглядываю заваленное образцами товаров помещение. Под руку попадается отрез из нашей паутинки.

Мда… две гривны за штуку… За наш основной товар… «Маловато будет». А не уелбантурить ли мне чего-нибудь? Этакого… факеншитного?

— Ты, Николай, как купцы придут, не спеши с их ценой соглашаться. Меня дождись.

Тащу этот отрез к Аннушке. Прелесть — три молчащие бабы: одна просто немая, у другой «жёлудь» на языке, третья — тихо шипит. В утро, когда даже кошачья пробежка воспринимается как конское топанье — огромное достоинство.

Перетряхиваем Аннушкины сундуки с платьями. Нет, пусть «жёлудь» переложит, а то подавится насмерть. Прикинув подходящие экземпляры, ставлю задачу. Ну, девицы-красавицы, посмотрим как у вас с «курсами кройки и шитья».

Не успел двери закрыть — в горнице за спиной девичий щебет, переходящий в вороний грай. Ух, они и напортняжничают!

А я пока делом займусь: Николашке — опохмелку, Аким Янычу — доброго утречка. И — аналогично. Загрузить группу недоуехавших гостей в наш возок вежливо. И им — аналогично.

Через час возвращаюсь к моим белошвейкам. Аннушка — болтушка-болтушкой, но шить умеет. Вот, построила, по моему наброску, прототип сарафана.

Знаменитый русский сарафан — исконно-посконной русской одеждой не является. Первое упоминание — 14 век. В то время его носили даже московские великие князья. Заимствован, похоже, из Персии.

Да, блин, мы такие! Русская баня — финская, русские пельмени — эвенкийские, русская матрёшка — японская… Берём чужое и делаем своим! Причём — лучше оригинала. По-шекспировски — он же плагиатор!

Сарафан — «новодел», недавно, но крепко вошедший в русскую традицию. «Круглый» сарафан, например, пришёл в южно-русские губернии только во второй четверти 19 века.

В моей первой жизни я сталкивался с великим множеством разнообразных сарафанов. Не в смысле — «что одеть?», а в смысле — наоборот. Ну, чисто мужской взгляд на женскую одежду. Хотя она изначальна была именно мужской.

Здесь такого нет, поэтому я нарисовал мастерицам просто длинную юбку на лямочках. Очень длинную — от груди до щиколоток. Вверху — разрез на спине, и поясок, чтобы стянуть можно было.

Для юношей, кто ещё не разобрался: женская юбка одевается сверху. Вот снимается она… в любом удобном направлении.

Уточню деталь: юбка доходит до груди и подпоясывается под грудью. Грудь… та самая, казначейская. Равных которой «в Тамбове не видали люди».

Под юбку одевается обычная женская рубаха. Обратите внимание: из нашего тонкого полотна-паутинки.

Рубаха простейшая, без каких-либо наворотов. Чисто прямой крой, чисто прямой рукав. Ну, разве что, разрез на груди не только, чтобы голова прошла, а до верхнего обреза юбки. Но — с завязочкой у горла. Всё пристойненько. Пока на казначейшу не одели.

Мда… «Гиндукуши»… «гималайничают».

Заскочил с ней на поварню, поднос, кувшинчик водочки, стаканчики, огурчики, закусочка из недоеденного. Теперь к Николаю — работать наглядным пособием.

Как-то, просматривая данные о продажах тракторных заводов на постсоветском пространстве, я обратил внимание на резкий скачок сбыта у одного из них. Поинтересовался. Всё просто: ребята выпустили красочно оформленный календарь. Дни и месяцы, как вы понимаете, у них — как у всех. А вот картинки… Полуголые красотки с деталями тракторов. Девушка в обнимку с коленвалом… или верхом на головке блока цилиндров…

Как объяснил мне их менеджер:

— Люди, которые принимают решения о закупке тракторов и запчастей к ним, как правило, интересуются и женщинами. Мы нашли способ обратить их внимание на себя, дополнив графическую часть с тракторными запчастями другим, также интересным для них, контентом.

Вот и я предлагаю товар — тонкое полотно, заполнив образец интересным… содержимым.

Эффект… эффектный. Три купца и Николай языки проглотили. Ну, понятно: когда перед твоими глазами наклоняется женщина с такими… достоинствами, чтобы поставить стаканчик и налить водочки…

— Ну, гости дорогие, за здоровье всех присутствующих.

Мужички, неразобравши, хлебанули. А сорокаградусная — это вам не бражка.

— Корочкой, корочкой занюхай! Нету тут воды — огурчиком закуси.

Вот теперь уже лучше: разговор пошёл громче, веселее. Из вчерашнего кое-что вспомнили, похихикали. Ещё по одной. Чисто для разговора интересуюсь насчёт торга. Николай жалуется: не дают доброй цены. Купцы мямлят — не, дорого. Полотно тонкое — трётся, мнётся, рвётся…

— Да полно, гости дорогие, кто ж вам таких сказок порассказывал?! Вот же!

Ухватываю подошедшую к столу казначейшу за ворот, нагибаю ближе к собеседникам и, запустив пальцы за край разреза, потираю ткань в пальцах прямо перед носом купцов.

— Вовсе не трётся. Да ты сам проверь.

Купчик тянет руку, потом в смущении отдёргивает. Одновременно дёргается и казначейша. Приходиться перехватить её покрепче, запустив пальцы в глубину разреза и ухватив более плотную ткань юбки. Одновременно распускаю завязку у неё на вороте. И, оттягивая отворот, повторить:

— Да ты сам проверь.

Мужик ещё думает, но подскакивает с места самый молодой:

— Дай-ка я испытаю.

Интересно — один из вчерашних «засадников». Естественно — не тот, который мне под ногу попался.

Испытывает. Всё глубже. А я продолжаю расхваливать товар:

— А кто говорит, что мнётся? Вовсе и нет.

Обтягиваю полотно на казначейской груди, так, что через тонкое полотно становиться виден и сосок, и ореол. И, с проворотом, зажимаю всё, что могу ухватить в ладонь. Резко отпускаю, чуть разглаживаю.

Не надо иллюзий — ткани из натуральных материй мнутся куда сильнее синтетики. В одной из историй о беглеце в прошлое, которое ему-то прошлое, а нам настоящее, группа захвата определяет цель очень просто:

— Вы сели у барной стойки и не поддёрнули брюки. Аборигены делают это автоматически. Иначе у них на коленях штаны вытягиваются пузырями.

Понятно, здесь-то аборигены сравнивать с лавсаном, например, не могут. Не только из-за отсутствия лавсана, но и потому, что очень увлечены самой процедурой сравнивания.

«Засадник», очарованный открывающимся перед ним видом, повторяет набор моих тестов. Но увлекается и прилагает слишком большое усилие. Казначейша взвизгивает, отталкивает его руки и бегом кидается в дверь.

Ага. И медленно возвращается.

Хорошо иметь в хозяйстве «живого мертвеца» — я и не говорил ничего, а он уже на пороге стоит. Просто присматривает за своей душой.

На таком принципе строилась работа частых охранных агентств в Демократической России. По закону охранять личность нельзя. Но можно охранять материальную ценность. Например, цепочку с кулончиком на шее означенной личности.

Николай принимает гостей в сенях. Помещение проходное, с другой стороны от входа — изба, в которой склад.

— Эй, казначейша, там поставец стоит, на верхней полке две штуки разного полотна. Принеси-ка.

Женщина насторожено обходит купцов, стараясь не приближаться к ним, исчезает в складе, прикрыв за собой дверь. «Засадник» разочаровано вздыхает, провожая её взглядом, но резюме озвучивает купец постарше:

— Хе-хе. Пошутили, поглядели. Но больше двух гривен за штуку… не, дорого.

Картинка не помогла — мой рекламный ход покупателя не убедил. Только и я здесь не… полиграфией занимаюсь.

Вытаскиваю из кармана плотно смотанные вчерашние повилы и выкладываю их на стол. «Засадник» морщит лоб, узнаёт. А я отвечаю старшему из купцов:

— Есть старое русское торговое правило: «пощупать воз не вредно». А вы-то ещё толком наш товар и не щупали. Есть другое старое русское торговое правило: «за погляд — денег не берут». И ты, славный купец смоленский, можешь бесплатно, то есть даром, посмотреть на то, как сотоварищи твои… воз щупать будут. Мы люди не жадные — за «щуп» денег тоже не возьмём. Да только попусту время тратить — нам не интересно. Всем понятно? Товар тот трогать будет, кто купит у нас оставшееся полотно. Сколько там? Вот, 63 штуки полотна. По 4 гривны за штуку. Думайте. Но — недолго.

Инновирую на ровном месте: нормально-то наоборот, товар всегда сперва смотрят, а потом решают — купить или нет. Вопрос простой: что считать «товаром», а что… «сопутствующей услугой»? Про наше полотно они и так уже всё знают…

Внезапно встаёт третий из купцов. До сих пор он молча сидел в углу с мрачным выражением. Как-то его два… нет, уже три стаканчика не развеселили.

— Беру. Прошлой осенью, когда я с похода задержался, да казначею долг вовремя отдать не смог, он мою жёнку к себе затянул. Сиськи ей до крови жал. Она и по сю пору… чуть тронь — как чумная становится. Теперича — мой черёд. Давай по рукам.

— Только учти, дядя: она у меня в закладе оставлена. Ломать, портить, какое худо-лихо… «до крови жать»… нельзя.

Дядя улыбается в ответ. Наверное, так улыбались советские партизаны-подрывники, укладывая мину под железнодорожную колею на временно оккупированной территории.

— Постой. Я в доле. Когда ж такой случай ещё случится! Чтобы саму казначейшу… Ну, чтобы рубаху на ней… пощупать. (Это влезает самый молодой — «засадник». Умён: именно что — «рубаху»).

— О-ох… Ну, лады. Поровну на три части. Полотно с таких-то… люлей… да уж… не залежится.

Третий, самый старший из купцов, хлопает Николая по подставленной ладони, процарапывает автограф под уже готовым рядом и, подтянув штаны и утерев бороду, отправляется вслед за своими партнёрами в соседнюю комнату.

Там раздаётся пара повествовательных реплик, вскрик, какая-то возня. Что-то падает. Ещё что-то падает и бьётся.

— Э-эх. Горшков пара была. Но… ерунда! А вот ты, Иван Акимыч, эт да! Уел на ровном месте. Я-то думал — всю жизнь на торгу провёл, всякое торговое дело знаю. Но чтобы вот так! Светоч ты, Ваня! Как ты говоришь: «учиться, учиться и учиться»!

Николай прав. Весь труд десятков крестьян по возделыванию льна за целый год, бесконечный труд крестьянок в тёмных, вонючих избах, прявших нитку, труды ткачей, собравших нить в полотно, забота возчиков, лодочников, моих людей… Изнурительные интеллектуальные и моральные усилия Николая по продвижению товара на местный рынок… Вот это всё — и столько же мой труд за сегодняшнее утро, чтобы подставить чего-то, что там, в Тамбове, не запомнили, в нужное время в нужной упаковке. Две гривны в цене — мои, две — от всех остальных.

У «трактористов» выгода от продажи их красочного календаря состояла в росте продаж на 6–8%, у меня — все 100 %. Очень эффективно получилось.

В соседней комнате снова что-то падает, кто-то негромко матерится. Потом раздаются шлепки чем-то голым по чему-то голому. Чьим-то по чьему-то.

— Чего-то они там, а Николай? Аплодируют? В «ладушки» играются?

Николай поднимается с места, заглядывает внутрь, потом, прикрыв дверь, возвращается на место и завистливо вздыхает:

— Эх… Я бы тоже… поигрался. Слушай, боярич, у нас ещё три ведра скипидара непроданных осталась. А? Может, я скипидарщиков позову? Намажем где-нить… А?

— Да нет, вот если бы мёд продавали… А покупателям слизывать предложили.

— Во! Точно! Идея! Но… мёда нет.

Наверное, мне следовало бы проявить сострадание к попавшей в положение «лицо фирмы» казначейше. Но… не сострадается. Хотя… если бы она вчера не отбила бы столь эффективно своей «благодарностью» всякий интерес… А так мне… Как Михаилу Юрьевичу:

И дело даже не в моей «высокой цели», которая «всё спишет».

О здешней детской смертности из-за отсутствия «белых изб» — я старательно не думаю. Просто потому что об этом нельзя думать, нельзя пускать эту картинку на передний план сознания. Иначе — депресняк от несоразмерности громадности необходимого и малости сделанного. До цели так… далеко, что хочется немедленно повеситься. Не осилю, не представимо…

Или кинуться, визжа от ненависти, на каждого, кто кажется препятствием. Вот на этих купцов, к примеру: а почему они денег мне даром не отдали? Я же ведь за народ, за светлое будущее! А им, почему-то, товар нужен…

А с казначейшей… Где грань? В некоторых исламских странах, женщина вышедшая на улицу с отрытым лицом — преступница и развратница. Женщина в мини, почти всегда в русской истории — аналогично. Женщина с открытой грудью — то аристократка, то шлюха.

Я не сделал ничего непристойного с её одеждой даже по меркам «Святой Руси». А если у аборигенов от 5–6 номера текут слюнки и вышибает мозги… Я же не империалист какой-нибудь, что бы препятствовать слюноотделению русского народа.

Интересно, что случилось дальше у «Тамбовской казначейши»? Чтобы предвидеть «потом» — нужно знать «прежде».

Её, похоже, лет 20. Выиграл её в карты у мужа тридцатилетний штабс-ротмистр:

Внезапно оказаться содержанкой такого человека… — совсем иное дело, нежели кокетничать с ним через окно дома законного мужа, изображая домашние заботы в форме вязания чулка, но в парадном платье.

Любопытство, вероятно, было вполне удовлетворено в первую же ночь. А вот дальше… Конечно, ротмистр мог мгновенно полностью перемениться, получить наследство, выйти в отставку, обвенчаться со своевременно овдовевшей казначейшей. А она, оставив своё «любопытство» и «капризы» стала бы домоседкой.

Как, вероятно, закончилась история Маши и Дубровского.

Но я, чего-то, сомневаюсь. Скорее — какой-то вариант судьбы дочери Плюшкина или жён старшего Карамазова. Как-то… мрут русские женщины от успешных любовных приключений.

…

Наконец, купцы, негромко хмыкая и посмеиваясь, выбрались со склада. Приняли ещё по стаканчику, обговорили с Николаем детали доставки и оплаты и отправились восвояси.

Николай попытался, было, поинтересоваться подробностями прошедшего «показа образца текстильной продукции». Пришлось оборвать: «Умножающий познания — умножает печали». В данном случае — ответственность по возможным обвинениям.

Ещё через четверть часа из склада появилась моя «закладная». Простоволосая, опухшая, красная и зарёванная, наша «манекенщица» тихонько хныкала и стыдливо пыталась прикрыть остатками лоскутков то самое пространство, которое «В Тамбове не запомнят люди».

На мой взгляд — вполне пристойный наряд. Если бы она ещё и пела — можно было бы выпускать на телевидение в консервативных программах «для всей семьи».

Позвали служанку, она увела быстро синеющую в разных местах «манекенщицу» к Аннушке. Где её снова промыли, смазали и утешили. А, ещё и напудрили.

Я так и не понял систему здешних информационных коммуникаций, но некоторые сведения распространяются удивительно быстро: около 10 утра купцы покинули наше подворье, а к полудню у Николая уже сидела куча желающих купить у нас чего-нибудь за двойную цену. Естественно — с предварительной демонстрацией. Николай, обливаясь в душе слезами, вынужден был вежливо отказывать — казначейше многовато досталось, она была «демонстрационно непригодна».

Клиенты начали уже составлять очередь на завтра. Но тут приехал сам казначей. С деньгами и тысяцким.

Бонята Терпилич, смоленский тысяцкий, благосклонно выслушал вопли казначея о нарушении целостности «залога»:

— Ай-яй-яй… Да как же так…? Да что ты говоришь…? Трёх купчин за пазуху? Да уж… Места-то на всех хватило?

Не менее благостно он воспринял и мой ответ:

— Какой ущерб? Твоей чести ущерб? Так ты честь в заклад отдавал или жену? Баба твоя вот. Живая, руки-ноги — на месте, глаза-уши-ноздри… вот смотри. Не битая, не поротая. Хочешь, подол ей задери — проверь. Рёбра, пальцы — не ломаны. Чем ты недоволен? А не хочешь заклад назад выкупать — тогда он мой. Уж я-то ей применение быстро сыщу.

Толпа ожидающих клиентов Николая взволнованно зашумела. Кажется, они начали бурно торговать местами в очереди на «будущие демонстрации».

Бонята вышел из состояния всеобщей благостности и вопросительно поднял бровь. Купчики мгновенно умолкли. Тот же взгляд в сторону казначея оказал тот же результат — заткнулся и этот фонтан красноречия.

— Ну, тогда, стало быть, с богом помолясь… Ты, Аким, посчитай серебро, а ты казначей, забери бабу. А ежели какие обиды были — простите их друг другу, по обычаю нашему православному и по воле светлого князя Смоленского. И да пребудет в граде нашем мир и благолепие.

Тысяцкий широко перекрестился и махнул рукой, чтобы подвели коня. Присутствующие дружно и многократно повторили крестное знамение, и тоже стали собираться со двора. Гул голосов обманувшихся в своих ожиданиях купчиков ещё некоторое время доносился из-за ворот.

А мы с Николаем засели обдумывать мою новую торговую авантюру.

— Николай, что ты думаешь насчёт продать осьмину жита по полугривне?

— Где?!!!

Мой главный приказчик, мгновенно растеряв всю благопристойность, завился винтом, как собака за своим хвостом, пытаясь сообразить — а где это я углядел такой навар.

Русский бизнес, как известно, работает не с процентами, а с разами. По Марксу: «Нет такого преступления, на которое не пошёл бы капитал ради 300 % прибыли». У нас это просто «в три разика».

Николай до сих пор меня поражает многообразием проявлений своего характера. Внешне он настоящий «святорусский джентльмен» — аккуратно и чисто одет, сдержанные, полные достоинства движения. Морду не косоротит, матом не разговаривает, соплями свитку не забрызгивает. Даже ногти у него обычно чистые. Но есть две вещи, которые мгновенно меняют его поведение.

Первое: опасность. Учуяв перспективу мордобоя, он мгновенно исчезает. «Купец-невидимка». Бороться с этим невозможно. А подумав — и не нужно. Боец из него никакой, а заботиться в бою о гражданском… лучше чтоб его и видно не было. Всё равно, к моменту перехода вражеского имущество в состояние трофеев — он всегда возникнет и всё посчитает.

Второе: запах прибыли. Это даже сильнее чувства страха. Он становится похож на ищейку: тут должна быть выгода! Может отскочить, может облаять или хвостиком повилять, может вообще в ту сторону не смотреть. Но если где-то можно наварить — он никогда об этом не забудет.

У меня самого, честно говоря, такой хватки нет — вырос в более благоприятном, более щадящем обществе. Где убивали только за очень сильный успех или за невозврат кредита в особо грубой форме. А вот Николай «впитал с молоком матери»: низкий уровень прибыльности — смертельно.

Как человек, принимавший кое-какое участие в деле становления капитализма в России, я постоянно хочу чего-нибудь продать. Умом понимаю, что торговец из меня никакой, что дела купецкие — очень не просты, и влезать в них… «не зная броду — не суйся в воду» — русская народная мудрость. Но где-то внутри постоянно выскакивает желание чего-нибудь замутить, сорвать куш, торгануть круто… И дальше по фольку: «жить-поживать, добро проживать».

Я ж не для себя лично! Я ж для дела! А то многие попаданцы как-то упускают: прогрессизм — занятие очень инвестиционно-ёмкое.

Завёл Николая в его сени возле склада, дождался, пока он серебро приберёт. Если кто не понял — мы на ровном месте подняли пять сотен кунских гривен. Две c половиной сотни — мой выигрыш в «три листика». Ещё столько же — правильно, с «моделькой», проданная «паутинка».

Можно денюжку пустить на развитие вотчины. Раньше я бы так и сделал. Но вот: провернул всего-то две нехилые сделки, и сразу появилось острое желание и дальше… уелбантуривать.

Понимаю — «сколько бы верёвочке не виться…». Нарвусь же! Но…

«Не пора ли соскакивать?» — вот как правильно нужно переводить «To be, or not to be?»!

Сейчас у меня в голове сидит очень инсайдерская информация. От самого ГБ. Насчёт новгородской голодовки этой зимой. Ну жалко же не воспользоваться! Рязанцу Софрону я об этом говорил. Но тогда мне и подступов к такому делу видно не было. А теперь-то… Места там всем хватит.

Отметили по глоточку успех продажи полотна. Задал вот этот вопрос. Насчёт осмины по полугривне. И стал предметно интересоваться особенностями организации хлебной торговли в «Святой Руси».

Николай… испортился он в городе. «Вятшести» поднабрался. Много думать стал. По теме: «хорошо ли я выгляжу?», а не — «как делов понаделать?».

…

У купцов, не меньше чем у бояр, своя «Табель о рангах». Кроме вертикальной градации: больший — меньший, старший — младший, хозяин — приказчик… есть секторальная — по торгуемому товару. Специализация довольно жёсткая: свечник торгует свечами. Может — воском. Но — не сукном. Смена специальности — дело скандальное, всегда связанное с потерей репутации, статуса, часто — с убытками или существенными расходами.

Попаданцы постоянно забывают о существовании внутренней организации любого общества, в которое они вляпываются. В Средневековье важными элементами такой организации являются цеха и гильдии. На Руси их называют торговыми или городскими сотнями. В отличие от «чёрных сотен» — слободских и пригородных крестьян. Как и цеха на Западе, русские сотни — не только торгово-промышленное объединение, но территориальная, административная, судебная и военная единица.

Скотт и Дюма писали про аристократов. Поэтому авантюрники и попаданцы болтаются именно в этом социальном подпространстве. А жаль: торговое сословие на «Святой Руси» не уступает благородным по накалу страстей, образованию и богатству. И, судя по дошедшим текстам, превосходит в образности языка.

Классический пример «святорусской» торговой сотни: братство купцов-свечников в Новгороде. Ежегодно к трёхдневному празднику святого Иоанна ставят новогородские свешники пудовые свечи в Святую Софию. Гильдейный праздник, «братчина».

Лет за тридцать до меня Всеволод, первенец, старший сын Мстислава Великого, как и принято на «Святой Руси», был посажен папочкой на Новгород. Где и построил церковь Иоанна-на-Опоках. Церковку освятили в честь Иоанна Крестителя. И только что народившегося княжеского сыночка — Ивана Всеволодовича.

Дитя через полтора года умерло. Не живут Иваны на «Святой Руси» — несколько раз появляется это имя в княжеских семьях, но всегда носители его умирают, не оставив потомков. Должно время перемениться, должна «Святая Русь» кончиться и явиться «Русь Московская». Тогда и Иваны выживать будут. Московский князь Иван Калита, внук Александра Невского — Иван Первый.

На площадке перед церковью была толкучка: торговали с рук, не из лавок. Тут князь и прикололся — даровал церквушке уставную грамоту.

Вятшие новогородские смеялись да плевались:

— Тама нищебродь всякая толочётся, мелочовщики да кусочники. Чего им устав давать-то? Одно воровство да безобразие. Князь-то — дурак.

Всеволод — отнюдь не дурак. Не имея согласия с боярством, он создавал себе новую опору.

При церкви возникла гильдия купцов-свешников — «Иваново сто». Всеволод пытался объединить всех не-бояр — купцов, мелких землевладельцев — «житьих людей», «чёрный люд» — ремесленников, городское чиновничество — в правление введён тысяцкий.

Концовка княжеским поползновениям… в 20 веке её называли «новгородской революцией 1136 года».

Всеволод собрал против бояр не только «меньших новогородских людишек», но и псковичей с ладожанами. Было собрано «Народное собрание», где князь имел явный перевес.

Потом… Похоже на разгон Учредилки в 17 году — «конвой устал». Крови было больше — бои в городе шли несколько дней. Всеволоду пришлось бежать. Нового, призванного его противниками, князья — Свояка, пытались убить. Похоже на Фаину Каплан, только без нагана.

Новгород получил свободу — для 30–40 боярских родов. Однако некоторые из нововведений Всеволода Мстиславича — остались.

По уставной грамоте, иванское купечество должно было заниматься торговлей воском — ему даровался «вес вощаный» и «пуд вощаный», а в церкви запрещалось держать что-либо, кроме свечей и темиана (фимиама).

Позднее это ограничение было снято, и иванцы торговали разным товаром, о чем говорят торговые меры — вощаные скальвы (чашки для весов), медовый пуд, гривенка рублевая, локоть иваньский.

Надзор за правильностью и сохранностью эталонов был поручен старосте Ивановской церкви, сотскому, а также новгородскому архиепископу. При церкви находился торговый суд. Председателем суда являлся тысяцкий.

Все тяжбы по торговым делам в Новгороде между русскими купцами, русскими и иностранными, мог решать только этот суд. Помимо торговых он решал и все уголовные дела новгородцев с иностранцами. В дела торгового суда не имели права вмешиваться ни князь, ни посадник, ни другие городские власти.

«Иваново сто» многое давало: свой суд, вооружённую охрану караванов, сеть складов, меры длин и весов, льготный кредит… Но и требовало немало. В уставной грамоте написано: «А кто хочет в купечество вложиться в иваньское и дасть купцам пошлым людям вклада 50 гривен сребра, а тысяцкому сукно ипьское… а не вложится в купечество и не дасть 50 гривен серебра, ино то не пошлый купец».

«Пошлый» здесь — полноправный член «кооператива».

Ещё нужно сделать вклад в церковь в 21.5 гривны. Общая сумма — около 80, теми ещё, «ветхими» гривнами. 16 кг серебра — просто «цена вхождения».

Мне, честно говоря, уже надоедает плеваться, вспоминая всякие попандопульские истории. Нужно же понимать! Средневековый рынок регулируется ещё жёстче, чем рынок 21 века. Иначе, но не менее, а более болезненно для нарушителя. И локально — по месту-времени — весьма различно.

Мадам, вы рискнули порадовать аборигенов французскими булочками? — Прекрасно, вас разденут догола, посадят верхом на шест и будут с радостными воплями таскать по улицам. Это стандартное наказание пекарю, сделавшему булку нестандартного веса. И плевать, что у неё хрустящая корочка.

«Несоблюдение ГОСТа наказывается по закону». В Средневековье — законы жёстче, чем используемые в 21 веке Роспотребнадзором и Россельхознадзором.

Цеховые нормы охватывают не только все стороны качества продукта, но и технологию его изготовления. Включая, например, допустимое количество работников, их ежедневное меню и количество выставляемого для них по праздникам алкоголя. А закон здесь, по которому «несоблюдение наказывается», совмещает «четыре в одном»: уничтожение товара, лишение социального статуса, конфискацию средств производства, телесные воздействия.

Мадам, ваши служанки продают прекрасные кружева, изготовленные по вашей оригинальной технологии? — Очень красиво. Когда ваших девушек в одном белье, разорванном до «кружевного состояния» гоняют по городу дохлыми крысами и кусками подмёрзшей грязи. Ибо ваши действия — противозаконны.

И не надо сильно надеяться на «батюшку-короля» — независимый городской суд вбит в Магдебургское право, как суд тысяцкого в уставную грамоту «Иванова ста».

В истории хорошо видно, что первые мануфактуры в Европе создавались в сельской местности. Потому что в городах их создание было преступлением. И торговали их продукцией не на городских рынках, где таких торговцев просто били, а на сельских ярмарках.

Картинка: возрадовавшийся прогрессор осчастливливает бедных туземцев своим очередным, безусловно — «светлобудущным» продуктом, а добрые и просветлившиеся аборигены бьют, оплёвывают и издеваются над удивлённым попаданцем, рвут, ломают и втаптывают в грязь такой хороший, такой полезный, такой прогрессивный… товар.

Так и правильно делают! Это же преступление! Не так, не тем и не там сделано. И плевать на цену и пользу. Контрафакт — уничтожить, злодея — на галеры. По закону.

Попробуйте сделать в России 21 века супер-водку. И продать её без акцизной марки. Маленькая такая хрень. На качество товара никак не влияет. И где вы потом будете рассказывать о чудотворных качествах своего супер-пупер продукта?

В Средневековье разница в том, что за вас возьмётся не только «государева служба», но и коллеги по бизнесу. И бьют они — не по паспорту или кошельку, а прямо по вашей хитрой, благостной, прогрессивной… попаданской морде.

Такова судьба попаданца-простолюдина. Однако удивительно многим моим коллегам удаётся, ну чисто случайно, но весьма часто, внедрится в полупроцентный слой наследственной аристократии. Где они и пытаются реализовать свои бизнес-наклонности.

Аристократ в среднем средневековье в Западной Европе не имеет права(!) заниматься торговлей или производством. Хоть — чего! Кажется, единственное исключение — коневодство.

Можно продавать земли, если не майорат. Можно войти в долю в купеческое предприятие. Но — только в долю! Причём — не деньгами.

Кредитование есть ростовщичество. Занятие мерзкое и богопротивное. Этот принцип ещё и в 21 веке действует во многих традиционно-исламских странах. Банки, инвестиционные фонды, кредитные организации… запрещены. Пророк Мухаммед дозволяет совместный труд нескольких человек для достижения общей цели. Но обязательно — личное участие. Иное, по Корану… не кошерно.

Если вы вляпались в тело графа или графини, то ваш удел по жизни — шопинг. Вы можете покупать, дарить, жертвовать, заниматься благотворительностью… Только — «отдать денег».

Другие денежные операции… непристойно и недостойно.

С недостойным человеком никто дел иметь не будет. В случае клинического упорства в форме патологической «жажды наживы», вас могут лишить дворянства.

Но чаще нетрадиционная ориентация в части товарно-денежных отношений традиционно прерывается традиционными методами. Если вы мужчина — следует серия дуэлей с последующим вашим отпеванием. Если женщина — домашний арест, ссылка, объявление умалишённой, взятие в опеку, направление в монастырь пожизненно…

Всякая система воспроизводит сама себя. Феодальная — феодалов. А вовсе — не прогрессоров-нуворишей.

Ваше благополучие и процветание есть оскорбление всему «истинному цвету нации».

— Господа! Среди нас появился презренный торгаш! Крохобор, скупердяй, выжига… Куда катиться мир! Не позволим марать честь и достоинство нашего благородного сословия!

И юные сердца, горящие благородным пламенем чести и верности славным традициям, будут соревноваться за то, чтобы первыми смыть это оскорбление кровью. Вашей, естественно.

В попаданских историях встречал упоминание о тоске, одиночестве ГГ. Это нормально для человека, потерявшего свой родной мир. Но не видел описания чувства тотального неприятия найденного мира. Изначального отвращения, отрицания «мира обретённого» во всех его проявлениях. Вплоть до рефлекторной рвоты при взгляде на аборигенов и их социальные институты.

Тараканы, бегающие в темноте здешних жилищ, падающие то в суп, то на лица спящим, менее отвратительны, чем «тараканы», бегающие в головах туземцев-хомосапиенсов.

Такое тотальное отвращение не только естественно, но и необходимо. Только непрерывное и сильное ощущение омерзительности окружающего мира может сподвигнуть обычного человека 21 века на исполнение кульбитов и вольтов в стиле попаданца-прогрессора.

Мир — очень связная сущность. Если вы, как и привычно нормальному, физически и психически здоровому человеку, воспринимаете окружающей мир изначально, априорно доброжелательно и благожелательно, то очень скоро запутываетесь в этом, «изыскано-благородном» средневековом образе жизни, как муха в липкой паутине.

Взамен нормальной «start point of view»: «Мир прекрасен. Достаточно только кое-какие мелочи подправить» попаданцу необходима противоположная: «Мир — дерьмо во всех его частях. Пока не доказано обратное».

Нормальный человек, вляпавшийся в попадизм, должен стать сволочью. Иначе он становиться средневековой сволочью.

Попаданец при вляпе всегда(!) теряет значительную часть своей свободы.

Те знания и умения, те инструменты и методы которые вы использовали, те законы и правила, которым следовали — не действуют. Почти всё из того, что давало вам свободу выбора, позволяло добиться успеха в достижении ваших целей в вашем времени — уничтожено «вляпом».

«Переходите улицу только на зелёный свет». Если вы привыкли следовать этому правилу — вы никогда не сможете перейти ни одну улицу в Средние Века.

И вы отказываетесь от этого своего правила. И от великого множества других. Правил, привычек, обычаев… Знаний, умений, навыков… Ценностей, целей, приоритетов… От существенной части самого себя.

Если вы вляпнулись в шотландского аристократа, то должны идти по «гребню» — средней части мостовой на улицах в Эдинбурге, если в лондонского судью — у стен домов улиц Лондона. Это, хоть и разные, в разных городах и веках, более статусные части улицы. Если вы не аристократ и не судья, и идёте по улице не там — вас бьют палками.

Не надо обижаться — вас просто коснулась «паутина» законов и обычаев этого мира. Прикосновение «путины мира»… Хотя по спине гуляют очень даже твёрдые дубинки местных ражих молодцов.

Не надо обижаться — надо не попадаться. Живой попаданец — «не-попаданец».

Вы вынуждены выбросить на помойку, выдавить из себя правила родного мира. И не можете принять местные законы. Потому что это означает оказаться опутанным тенетами совершенно идиотских, с вашей точки зрения, юридических, общественных и моральных норм.

«Все проблемы между ушами» — но не только между «вашими ушами». Вы не можете сделать кучу очевидных, простых вещей, не потому, что здесь нет дюралевых сплавов или мобильной связи, а потому что толпы «тараканов» из местных «междууший» в любой момент готовы затоптать вас. За нарушение какого-то, неизвестного вам, закона. «Незнание не освобождает от ответственности» — для «междуушных тараканов», живущих в «липкой паутине» этих правил, нарушение обычаев — святотатство. Преступление и оскорбление.

Да, возможно некоторые из здешних обычаев — разумны и полезны. В каких-то частях, в каких-то ситуациях, для каких-то туземцев. Возможно, что-то вы примете и для себя. Когда-нибудь потом.

Законы пишут не для вас — для нормальных людей. А вы здесь — урод. Моральный, интеллектуальный, душевный.

Либо вы соглашаетесь с этим утверждением, и, страдая от своего уродства, забиваетесь в конуру, подвывая и поскуливая, виляя хвостиком и облизывая любую руку, которая снизошла вас не ударить — вы адаптируетесь и ассимилируетесь. Либо инвертируете оценки, объявляете «уродским» окружающий мир и переделываете его. Это и есть вторая часть попаданства — прогрессизм. Почти по Маяковскому:

Вырваться из разнообразных, повсеместных и ежеминутных сетей окружающего мира возможно только заняв позицию изначального тотального отрицания. «Базаровщина».

Конечно, иногда удаётся найти нечто приличное. Можно удивиться и обрадоваться.

Как Ромео:

— Знали бы вы из какого дерьма растут эти прекрасные розы!

Николаю «паутинка» в тему: он и прежде дорогими тканями торговал. А вот всё остальное… проблематично.

Николай был младшим партнёром в уважаемом купеческом доме. Разорился, стал закупом, приказчиком где-то в лесной глухомани. Формально — бестолочь, неудачник, «лузер». Серьёзный купец на него в полглаза смотрит:

— Ну и чего в ваших турлах хорошего может быть? Бобра, что ль поймал?

Но «паутинка» на местном рынке известна. Хотя прежде и не торговалась — приходила на княжий двор податью, да там почти вся и оставалась.

Опять же: закуп-то закуп, но Николай — главный приказчик. У столбового боярина, которому ещё и вотчину учетверили. Человек на такой должности управляет немалыми товарно-денежными потоками.

Так что положение у Николая нынче… разнообразное. Родня и прежние знакомцы из старших в торговых сотнях его гнобят:

— Николашка-то? Да, поди, опять какое-то барахло толкать будет.

Другие, порисковее да попроще, уже «господин Николай» величают.

Одни через губу цедят:

— Ну, по доброте моей душевной, возьму у тебя штуку полотна. Может, и продастся. Ясно — не за твою цену. Ты ж завсегда на голову больной был. Придёшь после Рождества — отдам твою дольку, коль наторгуется.

На «Святой Руси» купцы прекрасно различают кучу разных форм торгового партнёрства и возможные при этом коллизии. Включая, например, разницу между долевым участием и комиссионными, разную ответственность при банкротстве злонамеренном и непредумышленном…

Другие «добры молодцы» норовят влезть в долю:

— У меня-то! Мой кум родной! У торопецкого посадника — самый ближий истопник! Как на ночь хозяину шепнёт — так тот по утру и сделает. Давай вашу мазь колесную, и сделаем в Торопце, как в Елно. Только вдесятеро! А мне, слабосильному да малохольному за то — дольку малую. Четверть с продажи.

В общем — Николай весь на нервах. После сегодняшнего успеха с применением казначейши — отпустило немного. Чуть выпил — мало не целоваться лезет:

— Ваня! Светочь ты наш! Ты ж такое дело сделал! Теперя все мои недоброжелатели да злопыхатели… Вона они у меня где! Теперя ни одна гнида в городе не посмеет сказать, что Николка Бухарёныш — торга вести не умеет! Господи! Мне теперя прям солнце воссияло! А то… А теперь-то…

Почему «Бухарёныш» — не знаю. Прозвище у него тут такое. Знаю, что он когда-то ходил в Бухару, и что-то там приключилось.

Я прекрасно понимаю, что ему торговаться было очень тяжело. Товар и деньги мои. А гонор, об которые местные купцы ноги вытирали — его личный. Но вот же — терпел, уговаривал, улыбался. Даже когда в глаза хамили. Но цену держал. А теперь — всё.

— А теперь, Николай, торг, в смысле — продажа, закончились. Теперь ты будешь покупать. Товар пальцем ковырять да по-всякому хаять. Колёсную мазь мы в Елно скинули. Со взяткой, с посадником, но — продавили и цену взяли. Теперь от этой цены только вверх плясать будем. Здесь, в Смоленске, поговори осторожно с Бонятой-тысяцким. Акима припряги. Кто из друзей его прежних ныне в силе — потолкуй. Полотно-паутинку мы сегодня всё сбросили. Тоже с приключениями. С казначейшиными сиськами. Но, вроде, без последствий. Образцы наручников и ошейников мы с торга сняли — цены настоящей не дают. Спирт… сами пьём. Что у нас ещё осталось?

Не хочется снова… удивляться в сторону коллег-попаданцев, но вот: два главных моих товара, даже без наворотов с инновациями, удалось успешно продать только попеременно форсируя коррупцию и порнографию. А нормально… нормальные купцы годами на рынок пробиваются. Потому так и ценят здесь опыт купца и репутацию торгового дома.

— Сегодня ещё ведро скипидару купили. Купчина зашёл, ну, посмотреть на казначейшу. Я ему для разговору ведро-то… Ещё два осталось. Шкуры лосиные, пара лисьих, два десятка беличьих — уже ушли. Три горшка образцами были — побились. Ну, когда они тама… полотно на её… этих… люлях проверяли.

Да, фактически мы закончили торг. Традиционную продукцию лесной вотчины я продавать запретил. Мёд, воск, шкуры, рабы…

Продукты питания, материал для массовой простой одежды и обуви, для строительства и земледелия — самому нужны. И нужна ещё чёртова прорва всякого разного. Всё — в вотчину, всё — вкладывать. Николай уже прикидывает, как «сделанные из воздуха» серебрушки потратить на всякие полезные вещи.

И тут я ему насчёт хлеба. Он сразу винтом закрутился. И понёс… так это — по торговому. Как на торгу орут. Пришлось дрын свой показывать, да напоминать: кто здесь ху.

Остыл он чуток и начал громить мои умопостроения.

Я предполагал так: купить нынче, летом, на корню, две тысячи пудов хлеба. Подержать их до Нового Года, отвезти в Новгород и там продать. Пик цены будет, наверное, в конце февраля — начале марта. Купить здесь и сейчас можно дешевле векшицы за пуд, продать, если верить летописи — «осьмина по полугривне». В наших мерках осьмина — 1.75 пуда ржи.

Цена закупки — 10–13 гривен, цена продажи — 570. Ребятки! Да с такой нормой прибыли я и сам, даже и босиком в Новгород сбегаю!

Николай пыхтеть начал, слюнями брызгать. Потом понял, что я не придуриваюсь — реально не понимаю, начал рассказывать.

Хлеб — пыль. В такой сделке — его и не видать. Стоимость в хлебной торговле идёт не от хлеба. Как цена на пряности — «перец в один вес с золотом» — в Средние Века не зависит от размера плошки с рисом, которую съедает раб или крестьянин на Молуккских островах.

На две тысячи пудов нужно 400 больших мешков. Просто упаковка, но ещё столько же в цене. Но и это — мелочи. Под 400 больших мешков надо сотню возов. Грузоподъёмность русских саней считается в тонну. Но — это максимум. Реально, когда поход длинный, дороги… «святорусские», когда возчик везёт с собой и свои припасы, и корм для лошади — зимой травка не растёт… под полезный груз остаётся треть.

Цена возчику — ногата в день. Дистанция — 1000 вёрст.

Да знаю я, что по карте напрямки 417 километров! Но так только птицы небесные здесь летают. А по трассам даже в моё время — уже 600. А хлебный обоз…

Через верховья Днепра не пройти.

Я это по первой жизни знаю: в своё время там крупповские рельсы топором рубил. Советские так не рубились — железо другое. Вот мы и выискивали крупповские. Немцы в войну там узкоколейки строили — навезли.

Ещё помню глубоченные, в 15 метров, колодцы в деревнях. Их в войну набивали расстрелянными женщинами и детьми. И чёткую нелюбовь к финнам. Эти края — южная граница распространения финских карателей. Старики говорили: даже от эсэсовских зондеркоманд было легче отбиться, чем от финских егерей.

Хлебный обоз может пройти или на северо-запад, к Западной Двине, или на северо-восток. По левым притокам Верхнего Днепра выйти в Волжскую систему. Там, напротив Твери — устье Тиверцы — одни из трёх южных ворот «серигерского пути» — через Селигер и его реки к Ильменю и в Новгород.

Продолжительность: месяц — туда, месяц — обратно. Три сотни гривен отдать за извоз… А ещё надо нанять охрану, платить провозное, въездное, торговое… Прибыль получается… примерно в сотню-полторы. Если не будет… разных неожиданностей. Типа снежной бури, сильной оттепели, скрытой полыньи, лесного пожара, серьёзных разбойников, свихнувшегося владетеля, лошадиного или людского мора…

Что-то моё неуёмное желание нажиться на народном горе в форме летописного голода — обламывается об арифметику. А как же здесь хлебом торгуют? — А по воде. Когда бурлаки тянут барку основная статья расхода — транспортная — получается на порядок меньше. И цена на пуд хлеба подскакивает не в сорок-пятьдесят раз, а только вчетверо-впятеро.

Бли-и-н! Снова не успеваю! Жатва идёт до середины сентября, обмолот — до середины октября. В первой половине ноября здесь уже ложится снег и начинается ледостав. Бурлаки ходят в тёплое время, лезть в ледяную воду — дураков нет. Поэтому на большие расстояния тянут хлеб урожая предыдущего года.

А мне надо купить и доставить хлеб в Новгород именно в эту зиму.

Вести обоз зимой… Можно. По степи, по снегу, на 300–400 вёрст максимум. Так в 18 веке продавали хлеб крестьяне Орловской и Воронежской губерний за Оку, для прокормления голодных фабричных работников «родового гнезда русской нации» — Центрального района. Но по замёрзшим, снегом заметённым речушкам, через леса и болота, за тысячу вёрст…

Хлебный торг ведут специалисты своего дела — купцы-прасолы.

И тут Николай снова бьёт меня по голове.

На Руси нет купцов, которые могут провести хлебный караван в январе-феврале от Смоленска до Новгорода.

Местные дальние прасолы ходят до Новгорода водой. Поэтому зимних дорог не знают. Кто забыл: на Руси две системы дорог — летники и зимники.

Купцы, которые ходят в Новгород зимой — не торгуют хлебом.

Местные ближние хлеботорговцы, которые возят хлеб санями вблизи городков — не ходят в Новгород.

Итого:…факеншит уелбантуренный.

Иметь ресурсы, знать за полгода вперёд редкостную ситуацию на рынке, без всяких на кого-либо наездов и нарушения законов… И не иметь возможности провести такую сделку! Из-за какой-то мелочи — неразвитости путей сообщения…

Короче — облом. Ну очень обидно!

Николай убедительно доказал мне, что я идиот, успокоился и преисполнился. Чувства собственного превосходства, вятшести, и ко мне даже некоторого сочувствия. Сейчас ещё по ушам потреплет и удалится благостно.

Как интересно переменчивы люди: только что я был для него «светоч», «благодетель», «учитель». А тут сразу — недоросль-бестолочь… вот-вот гонорище носом хлестать начнёт.

Преждевременно. Есть в третьем тысячелетии такая хрень — «декомпозиция» называется.

— Значится так, Николай. Найди мне двух купчиков по-моложе. Одного — чтобы умел хлеб покупать-продавать-сохранять. Другого — чтобы знал короткий зимний путь отсюда до Селигера. Честных, бедных, деловитых… Обоз пойдёт на северо-восток через Волгу, Селигер, Игнач-крест, Ловать, Ильмень.

— Господи! Ваня, да я же тебе объяснил! Не ходят так, да и толку не будет. Я в купецком деле — всю жизнь, знаю, об чём говорю.

— Ты лицо-то попроще сделай. И вспомни — кто ты, а кто я. Тебе воли захотелось? Так бери. День-деньской об полотне с купцами спорить — твой потолок? Ни на что большее ты не годен? Так я не держу. Сам же видел — я товар продал за двойную цену. Или со мной остаёшься? Тогда думай.

Его аж перекосило. Уважительные разговоры на равных, пусть бы и споры, но не обидные, заставили подзабыть статус закупа. Его рассказы о трудах праведных на ниве рыночного приумножения и благоприобретения — мною слушались внимательно, на ус наматывались. Он уже привык, что я не суюсь в его дела. А тут — облом. Ванька-ублюдок упёрся.

И дело не только в его несвободном состоянии, но и в понимании — весь его нынешний авторитет, всё, не крепкое ещё, уважение местных — держатся на его службе, на его причастности к моим делам. Не вообще столбового боярина, а именно меня, Ваньки-ублюдка, «Зверя Лютого». С проистекающей от меня непрерывной струёй всяких заморочек, новизней, успехов и неординарностей.

Даже сегодняшнюю историю с казначейшей взять: так на «Святой Руси» никто не делает. Никто не показывает ткань не в рулоне-«штуке», а в изделии — рубахе, да ещё на живом человеке. Да ещё на таких… люлях. Чистая инновация, 20 век — минимум.

Ну, Николай, решайся. Если нынешний успех — твой потолок, то ты сваливаешь. Туда тебе и дорога: удовлетворённый достигнутым — ты мне не интересен.

— Ну чего ты… ну чего тут думать… ну я же обсказал уже… даже если и будет недород как ты сказал… а оно-то… вилами по воде… так и всё едино — овчинка выделки не стоит… а вложиться-то придётся… четыре сотни гривен… а навару… едва треть… а ежели чего… не… не, Иване, ну ты ж сам подумай…

Умён. Хоть и задёрган. Уходить от меня не хочет, горлом брать… понимает. Но — зашорен, вариантов не видит.

— Некать-мекать — перестань, начинай думать. Новгород берёт хлеб и расплачивается своими товарами. Обычно так: цена на хлеб приподнялась — цена на товары тоже. Если мастеровому нужно съесть пуд хлеба, чтобы ножик сделать — он дешевле свой ножик не продаст. Называется — прожиточный минимум для воспроизводства рабочей силы. Если человека вот это ремесло, вот этот товар прокормить не может — мастер его делать не будет. А кто будет — вымрет. Детей не прокормит, умения не передаст. Понял?

— Ну… А к чему это?

— А к тому, Николашка, что всё это — в спокойное время. А в годину бедствий — счёт другой. Тут речь уже не воспроизводстве, не об инструментах, да о хозяйстве, да о детях малых — самому бы живым остаться. В спокойное время — хлеб подорожал, и товар подорожал. В голод — хлеб подорожал, товар подешевел. Так аль нет?

— Ну… вроде…

Факеншит! Не видал ты, дядя, воспоминаний ленинградских блокадников. Там такие раритеты на буханку меняли…!

— Не нукай. Мы вкладываем 4 сотни, продаём хлеб за 6, покупаем товаров против обычного дешевле втрое-впятеро. Привозим сюда барахла на 3 тысячи.

— Ну это ещё… бабушка надвое… Мы ж не одни такие умные — и другие хлеб в Новгород повезут, а назад товаров потянут. Тут цена на них тоже… вниз пойдёт.

— Николай! Экий ты… несообразительный. Нам же надо вотчину поднимать, нам именно товар новгородский и нужен. Особенно железо. Нам его на местный торг не нести. Поэтому обратно обоз пойдёт не в Смоленск, а в Рябиновку. Поэтому нужно два купца: один — хлеб продавать, другой — городовой товар покупать. И что б не сварились между собой — выгоднее менять хлеб на товар напрямую, а не через серебро.

Как интересно меняется лицо думающего мужчины! То он меня поучал. Раздражённо, высокомерно, чуть ли не брезгливо. Лицо поднято, рот кривится, глаза прищурены. А то глаза нараспашку, ресницы хлопают, губы обмякли, ко мне наклонился.

— А ссыпать купленный хлеб и сохранить до Рождества можно будет под Дорогобужем у Немата и здесь. Амбары в усадьбе стоят, надо глянуть — может подправить чего и ещё поставить.

— Дык… Иван Акимыч, усадьба-то… боярыни Анны. А она-то пустит?

— Усадьба — Аннушки. Она — Акимова. А хозяин здесь — я. Походи, по-присматривайся — что здесь надо будет для твоих дел поправить-переделать. Давай-давай, время не ждёт.

Загрузил мужика. Ничего — проморгается. А вот насчёт хозяина… Надо Аннушку ставить в соответствующую позицию. Не в смысле как вы подумали, а в смысле реализации права управления недвижимостью.

Хотя… В наших условиях да в моём исполнении… одно от другого неотделимо.

Вечерком захожу к Аннушке в опочивальню — обычная процедура: «доброй ночи» пожелать. Она молчит — «жёлудь» во рту. Но — женщина же! Хоть и молча, а хвастается обновкой. Пошила себе такие же, как на казначейше были, юбку и рубаху. Покрутилась передо мной и смотрит вопросительно: «Хороша ли?».

Обошёл кругом, осмотрел вдумчиво.

Похвалил качество швов — ровные да мелкие. Лямочки чуть коротковаты — чересчур тянут всё имеющееся вверх. Кончики шнурков в завязке на шее не закреплены — разлохматятся.

Аккуратненько лямочки с плечиков спустил — типа: чтоб не давили. Узелок на шее развязал — типа: чтоб не размохначивались. Отвороты развёл, рубаху раздёрнул. Хороший разрез на рубахе получился — шире плеч. Опустил неспешно по сторонам ей на локотки. Она… только вздохнула глубоко.

Глаза закрыла и головку запрокинула. Дрожит вся, но ни уйти, ни прикрыться — и не пытается. Шейка открыта, ключицы ещё тоненькие, как у девочки. Но плечи уже округлились, не торчат остро. И ниже — хоть и невелики грудки, но белые и «жилка каждая видна».

Пейзаж… радует. Начал наглаживать. Сперва полотно, типа: а не кошлатится ли? Потом — что под ним. Типа: а не холодно ли? Служанка сунулась, было, в горницу. Я только глянул — исчезла даже без рыканья.

У Аннушки, конечно, против казначейши — и смотреть не на что. Так и я ж не в кино пришёл! А под моей рукой у неё всё сразу… таким тугим становится! Будто налитое. Соски — просто каменеют. В моих губах. Только провёл по сосочку — она так и обмякала в моих руках. Если бы не поддерживал за спинку — упала бы. Молчит и дышит.

Это дыхание женщины… Принимающей ласки и отдающейся этим ласкам… Ожидающей, предполагающей, ждущей прикосновения, ощущения, удовольствия… Жаждущей этого. Ещё не знающей точно: какое оно «это»? И тревожащейся: а оно получиться? А оно будет хорошо? Ещё острее, ещё приятнее, ещё… слаще?

Это дыхание на грани стона — самая прекрасная музыка, которую я слышал в жизни.

Конечно, в концерте звучит скрипка. Но и скрипач имеет к симфонии кое-какое отношение. Главное — не спешить со «смычком». Интенсивное «пичиккато», но без фанатизма.

Аннушка не была перегружена интеллектуальными проблемами. Вопросы типа: «а как я выгляжу?», «а что он сейчас думает?», «как там Гондурас?» или «пора ли белить потолки?» — не волновали её в этот момент. Она отдавалась. Мне? — Нет, скорее — себе. Своим ощущениям, своим эмоциям. Потоку чувств, которых она была лишена последний год — год своего вдовства. А, может быть, и вообще никогда не испытывала в своей жизни. Чувств, которые вызывают в душе и в теле молоденькой женщины прикосновения страстного, бережного и опытного мужчины. Чувств, разбуженных потрясениями наших совместных ночей в подземном склепе у гроба её мужа, резким изменением всего образа её жизни, всего её окружения.

И постоянным присутствием «жёлудя». Заставившего её не делать то, к чему она так привыкла — болтать. И делать то, на что у неё никогда не хватало времени: молча думать. И постоянно чувствовать себя, своё тело, свою особенность, свою… женщинность.

Для «Святой Руси», для христианства вообще, быть женщиной — несчастье, второсортность, грех. «Сосуд с мерзостью»… — какая психика формируется у человека, которому постоянно, с самого рождения, говорят такое старшие, уважаемые, авторитетные люди? «Скажи человеку сто раз — свинья — и он захрюкает». А тут… вопреки всему внушаемому… удовольствие, радость.

Она то вдруг, от очередной моей особенно смелой ласки, ахала, выпрямлялась, вытягивалась в струнку до дрожи, широко распахнув глаза. Потом они снова затуманивались, закрывались, и её тело снова обмякало в моих руках. Наконец, и колени у неё задрожали и ослабели.

— П-положи. Положи меня…

Едва расслышал её невнятный, из-за «жёлудя», шёпот.

У меня хватило ума оттащить её к постели и, перевернув на живот, скомандовать:

— Плюнь.

Иначе она бы точно подавилась подарком покойного кречетника.

Потом пошёл бешеный секс в стиле «скоротечный огневой контакт». «Контакта» и «огня» у нас обоих было много. А вот насчёт «скорой течности»… как получится.

Она ничего не умела, но на всё отзывалась и всего хотела. Всего и сразу. Главное: она хотела непрерывного и всестороннего прикосновения. Так и я этого же хотел!

Между нами, мальчиками, говоря, мне всегда было значительно проще раздеть женщину, чем раздеться самому. Я не об эстетике: обнажённая женщина куда более приятное зрелище, чем голый мужчина.

Но даже чисто технически. Нет, всё решаемо. Галстук можно забросить на спину, как набегавшийся спаниель — язык, а носки снять и позже — лишь бы запах глаза не резал.

Русское народное выражение: «выскочить из штанов» — абсолютно правильно выражает куда более сильный эмоциональный накал, нежели — «задрать подол». Сбрасывать с себя безрукавку, лязгающую ножиками, наручниками, зажигалкой… развязывать поясок с навешанными на него кошелём и ножнами, выпутываться из портянок…

Да, всё это решаемо! Но… очень не хочется, просто — не можется! Оторваться от неё, отпустить, убрать руку… Или другую часть тела. И ей — также! Пропустить кусочек её нежной кожи, минутку жара прикосновения… На мгновение прервать чувство близости…

Сдёргивая через голову эту идиотскую святорусскую рубаху, я дал себе обещание: переделаю нахрен всю здешнюю амуницию! Ну, не всю — только свою. И не только «на хрен». Но чтобы и в других ситуациях…

Потом время «обещать» прошло — пришло время только «ощущать».

К тому времени, когда мы отвалились друг от друга, лучина прогорела, и светец погас. Я слушал в темноте её успокаивающееся дыхание и постепенно остывал сам. Прекрасное, мирное, чуть утомлённое трудами праведными, состояние души и тела. Удовлетворение и покой.

— Ваня… А ты теперь… на мне женишься?

Бздынь. Лайф из лайф. Люди, безусловно, остаются человеками. А бабы — бабами.

— Нет.

— Почему? Потому что у меня… что я некрасивая? Что у меня груди меньше, чем у казначейши?

Голосок из расслаблено-любопытствующего меняется на обиженно-капризный. Скоро будет плачущий. Потом ругательный.

Могу уверено предположить, что её представление о желаемом будущем заканчивается на расплывчатой картинке свадьбы. Как она выходит из церкви вся в белом, её обсыпают зерном, хмелем и монетками, поздравляют и завидуют. Хотя вдовы в белом не венчаются. А уж что потом… «У нас всё будет хорошо».

Не будет. Ивашка-попадашка — эпицентр катастроф. Это моё свойство. И ты, как всякая нормальная женщина, будешь очень испугана проявлением этого качества. Будешь пытаться «жить как все». Будешь старательно вводить меня в рамки. «Командовать в доме должен кто-то одна». И плевать, что там в книгах написано — «Домострой» или «Шариат».

Только у меня не дом, а дурдом. «Санаторий для десяти тысяч всякой сволочи». А ты недостаточно сумасшедшая для должности «лицо бедлама».

Жалко девочку, но человеческих слов типа «нет» — она не понимает. Придётся обижать. «Ставить на место».

— Да уж. Сиськи у тебя… И не полапать толком. Вот у казначейши… богачество настоящее. Берёшь в руку — маешь вещь.

Честно говоря, не мой случай. Я уже говорил: номер бюстгальтера меня интересует… чисто зрительно. Куда интереснее то, что внутри. И не столько — «на взгляд», сколько — «на ощупь». Но здесь все настолько зациклены на этом, и мужчины, и женщины.

Чем-то украинский фольк напоминает:

Поскольку отдельной Украины здесь ещё нет, то общность происхождения и культуры славянских народов выражается в стереотипах «представлений о прекрасном» всей «святорусской» ментальности.

— Но тебе же только что нравилось! Ты же так их нацеловывал! Вот рожу тебе сыночка, выкормлю — и они больше станут.

Разница в ментальности женщин 12 и 21 веков выражается грамматической конструкцией указания направления. Или принадлежности? «Тебе» — «от тебя»…

То, что «дочка» в качестве «пряника» на «Святой Руси» не рассматривается — понятно. Для здешних мужчин — это просто неизбежные «отходы производства».

Бедная Аннушка — она пытается повысить свою потребительскую ценность для меня перспективой появления возможного наследника.

Аргумент для потомственной аристократии — фундаментальный. Царь Салтан, как услыхал, так сразу же исключил из списка претенденток «ткачиху с поварихой», воодушевился и приступил. К реализации:

Три девицы под окном пряли, очевидно, «поздно вечерком» перед Рождеством. Так что, цели поставлены, сроки определены, планы напряжённые — за работу, товарищи. И никаких: «ой, я устала, ой, у меня голова болит». Чисто директивно, где-то даже — волюнтаристически: «Богатыря. К исходу сентября» — и чтоб без вариантов! Ну, начали…

Аннушка автоматически следует здешнему стереотипу брачной торговли — повышению привлекательности женщины путём рекламирования её способности к деторождению: «такая будет рожать сыновей как из пулемёта». Другой оценочно-положительный образ в русском фольке: «рожает танкистов прям с танками».

Вопрос о воспроизводстве рабочей силы мужского пола — для простолюдинов, или наследников — для аристократов — коренной вопрос средневековой современности. Поскольку основной ценностью здесь является род. Более высокой, чем отдельный человек, с одной стороны, или народ — с другой. Поэтому Рюриковичи и набирают в дружины безродную набродь или выращивают «янычар» — у этих нет такой «высшей ценности», с ними можно работать.

Девочка всё правильно говорит. Только это «правильно» — неправильно для меня.

Ты родишь. Только не «от меня», а «мне». Как царю Салтану. Что в моём случае означает перспективу счастливого семейного будущего с гарантированным титулом «рогоносец».

Да вообще-то — плевать:

Кажется, царь Салтан придерживался сходных воззрений:

Явно же — не от законного, благословенного и венценосного! Ведь непохож совершенно! Даже не негр. Но глава семьи велел не трогать: «мы, чукотские, без предрассудков».

Аннушка же тихо сделать такое не сумеет! А звон по этой теме… на «Святой Руси»… в моей подвешенной ситуации… утрата авторитета… крах «святого дела попадизма»… собственная ранняя насильственная смерть…

Надо обламывать девчушку. Очень не хочется, после такого-то восхитительного «огневого боестолкновения»… жаль, но надо.

Протягиваю руку, нащупываю её грудь и резко сжимаю. Аннушка взвизгивает и отдёргивается к стенке.

— Да ладно тебе, нечего из себя целку строить. Это ты давеча была — «честнàя вдова», а теперь — просто давалка. Да ещё и не первой свежести.

Средняя продолжительность жизни мужчин в моей России — 64 года, женщин — 76. В «Святой Руси» соотношение обратное: у женщин — 32, у мужчин — 39.

Аннушке — 16 лет. Полжизни — прожито. Какой-то эквивалент 38-летней дамы 21 века.

Она — уже взрослая, но ведёт себя как ребёнок. Захлёбываясь собственными эмоциями.

— Ты…! Я к тебе…! Как к человеку, с любовью…!

Вот именно. «С любовью».

«Из России с любовью» — нормально. А вот «По Святой Руси с любовью»… мне противопоказано.

Акунинский Фандорин избегает влюблённых в него женщин, уверовав, после несчастной женитьбы, в свою способность навлекать на них смертельные несчастия.

Я — эгоист. Кроме разорванных на куски возлюбленных, я буду иметь ещё огромную кучу других бедствий для себя лично. И меня это волнует больше.

Фандорин женщин избегал, а я к ним прибегаю. Для решения конкретных задач моей нынешней реальности. Например, для «разгрузки чресел молодецких».

Вот, разгрузился в детку, очень даже ко взаимному удовольствию. Так ей мало — она ещё и вякает! Любви хочет, замуж напрашивается, права качает… «Забыла своё место». Указываю.

— Когда бабёнка гулящая ноги перед человеком раздвигает с любовью — это хорошо. Слаще получается. А коли мужик доволен — то и баба не битая. Ты запоминай как это делается — теперь частенько на тебе кататься буду.

— Никогда! Чтоб я с тобой ещё раз…! Вон! Вон из моей опочивальни! И чтоб вы все…! Чтобы завтра и духу вашего на подворье не было! Ни тебя, ни Акима твоего, никого! Вон пошли из моей усадьбы! Все! Вон!

Оп-па… Бздынь повторный… Заигрался, заинтриговался, ошибся.

Я ведь сюда шёл для укрепления контактов и согласованности действий. Сообщить о предстоящей перестройке усадьбы. Ремонт кое-какой надо сделать, новые амбары под зерно поставить, конюшню перебрать…

Вообще-то — просто вежливость. Ряд о передаче вдовы и её имущества под управление и защиту Акиму — подписан и местным начальством просмотрен. Но… бабы они и есть бабы. Вот у неё настроение переменилось, и плевать на подписанные соглашения и договора.

По закону — мы в своём праве. Но ведь дура же! Ей на закон и права — плевать. То, что после «плевка» будет «отдача» — она не думает. Не может и не хочет думать. Поднимет скандал, вызовет племянников, кинется к церковникам… Шуму будет… И всё из-за чего? — Из-за сиюминутного желания выйти замуж? Хотя, как я подозреваю, из-за интуитивно неприятного результата сравнения размера ещё не изобретённых лифчиков: «я некрасивая — у меня груди меньше».

— Ах! Переубеждайте меня! И почаще!

Попаданцу из 21 века — «секс не повод для знакомства». А вот в «Святой Руси» — ожидания другие. «Нет ничего страшнее обманутых ожиданий» — таки мудрость.

Надо было соглашаться. Типа: «О! Как я счастлив! Я мечтал об этом с самого своего рождения! И даже раньше!».

Конечно: «Хорошее дело браком не назовут» — мужская народная мудрость. Потерпел бы её бредни в формы планов на свадебное платье, сдохших от зависти подруг, тотального шопинга и обустройство детской спаленки…

Потом бы, по утру, она и сама бы… или я бы как-нибудь… отложили бы… перенесли… внезапно возникшие неодолимые обстоятельства… изменение ситуации… волатильность котировок… «Услышав сигналы точного времени, он произнёс в радиоприёмник: — Слушаюсь, товарищ полковник! — И больше я его не видела».

«Наступило хмурое холодное утро. Таким утром женщины, проведя ночь в сладких грёзах о будущем счастье, возвращаются в реальность и отправляются делать аборт».

Ванька! Нефиг ломиться напролом будто ты настоящий ГГ! Мягче надо было. «Если бы я был таким умным как моя жена потом». А теперь… придётся девушку или уламывать, или доламывать. Просто потому что я, дурак, позволил возникнуть её глупым надеждам. Всё-таки, с проститутками легче.

Я, уже одетый, сидел в темноте опочивальни на краешке постели. Аннушка в крайнем раздражении начал пихать меня ногами, пытаясь вытолкнуть с лежанки.

Не часто, но и такие игры в моей первой жизни случались — метода отработана. Даже без американских технологических излишеств типа палки с ременными петлями из «Оттенков серого».

Просто ухватываю за лодыжку. Мой захват немедленно пытаются столкнуть второй ногой. Теперь у меня в руках две лодыжки. Поднимаем и разводим. Широко разводим — на всю ширину рук. Держим.

Пациентка дёргается, шипит, ругается, но без помощи рук освободиться не может. Когда эта простая мысль доходит до раздражённого сознания, и она тянется ко мне — резко встряхиваем согнувшееся, было, тело, так чтобы дама отвалилась на спину. И рывком переворачиваем на живот. Возгласы типа «ах!», «ой!», «урод!», «скотина!» — взаимозаменяемы и к рассмотрению не принимаются.

По телу дамы проходит характерная волна с переворотом. Так куриц встряхивают, перед тем как отправить на колоду под топор. Женщина — не курица, поэтому ступор длится недолго. Но мне хватает: вскакиваю верхом на голую спинку — только что нежно гладил, а вот уже оседлал и придавливаю. Обещал же, что покатаюсь. «Шаман, однако»…

Ручки выворачиваю назад. Я уже успел надеть безрукавку, так что наручники оказываются в моих руках автоматически. И так же быстро — на её запястьях. Косами подтягиваю руки к голове. Или — наоборот? Короче: как Яков на Варваре показывал. А мой мячик для разминки пальцев оказывается у неё во рту.

Объект упакован, зафиксирован, переведён в малоподвижный и низкошумящий режим.

Ну и? И чего теперь?

Ванька, итить тебя ять! От твоей крутизны — никакого спасу нет! Выучился, наконец-то, руки крутить да рты затыкать. Крут — как варёное яйцо! А думать когда будешь?! Чего теперь делать-то?!!

Можно поподпрыгивать на этой спинке, можно ущипнуть за ягодицу или ещё где. Это что — цель, которую ты поставил и достиг? Идиот! Получилось девку оседлать — можно радоваться?! Кретин. Цель была — расширение сотрудничества, укрепление взаимопонимания, развитие доброжелательных отношений! Реализация прав управления собственностью путём демонстрации обоюдного согласия и тотального консенсуса!

А я… стыдно сказать — как ГГуй какой-то. Обездвижил дурочку, которой замуж захотелось, и обрадовался:

В смысле — «гнутся руки». А дальше?

Так только что было! Повторить? Можно, но не сразу же! Я ещё как-то… не готов.

Можно придумать обоснование моей глупости: Аннушка первая женщина в этом мире, которая решила сходить за меня замуж. До сих пор для не столь многих моих женщин, как я понимаю, загибая пальцы, место в моём гареме — предел мечтаний. А тут… трах-бах — и под венец…

Ну, испугался, растерялся, возмутился… Весьма типичная мужская реакция в такой ситуации. Но дело-то как сделать?! Что-нибудь, кроме воспроизведения вопля обманутых сперматозоидов:

— Ребята! Мы в ж...опе!

Я не могу на неё серьёзно физически надавить — она нужна целая, самоходная, разговаривающая. Я не могу с ней нормально, логически убеждая, разговаривать — она крайне обижена и раздражена. Я не могу её послать — нам нужна её недвижимость и без скандала.

Остаётся только попросить у неё прощения. Вытерпеть кучу капризов, нытья и упрёков. Изобразить домашнюю собачку: повилять хвостиком, полизать хозяйке ручку.

Да фигня! Лицедейство — не проблема. Но у неё возникнет иллюзия моей зависимости. От её желаний, от её настроений, от её воли. А воли своей я не отдам никому!

Она будет «дёргать за ниточки» — проверять степень искренности моего раскаяния и к ней привязанности своими капризами. Посыплется не только её собственная подчинённость, но и управляемость всей моей команды.

Как личности — мне глубоко плевать на любой «ропот». А вот как попаданцу-прогрессору-«атаману»… «Ропот» придётся забивать назад в глотки моих людей. Их кровью.

Факеншит троекратно! Только доламывать! Но — без мордобоя! А что я умею по этой теме? В ограниченное время, в ограниченном пространстве, с кучей граничных условий… без привлечения дополнительных ресурсов… Почему «без привлечения»?!

Щелчок моей «зиппы» осветил опочивальню. Аннушка снова заелозила подо мной, попыталась стукнуть меня пяткой по спине. Негромко произношу в сторону дверей в сени:

— Сухан, сам и служанку — сюда.

«Зомби» всегда следует за мной. Хотя, наверное, не за мной, а за своей душой в костяном пальце у меня на шее. Служанка… Слуги постоянно присутствуют где-то рядом с господами. Прирождённые аристократы и сильно воспринявшие аристократизм попандапулы об этом постоянно забывают. Я — дерьмократ, и о любых людях в зоне видимости-слышимости-досягаемости помню постоянно.

— Заверни боярыньку в половичок.

Придерживая немую служанку за горло (чисто для полноты восприятия), посоветовал никуда не отлучаться и вести себя прилично, типа: «нихт ферштеин» по любому поводу.

Замотал боярыне голову простынёй. Ну, «панночка», придётся нам с тобой ещё и третью «вийскую» ночь пережить. Фанфик не отпускает.

Но я уже не Хома Брут — третья ночь у нас будет иначе. Левитирующего гроба — не будет, застревать в дверях — никому не позволю, шахтёр-рентгенолог… — как получится.

Пошли в часовенку. Я ещё успел к себе за кое-каким реквизитом заскочить. Самый объёмный — мой любимый Псалтырь.

Спустились в склеп и устроили Аннушке распятие.

Гос-с-поди! Ну не гвоздями же, конечно! И — горизонтально, женщина всё-таки!

Причём распятие не по Иисусу Назаретянину, а по апостолу Петру.

Как известно, старший из апостолов полагал, что быть распятым подобно «сыну божьему» — неотмолимый грех гордыни. Поэтому упросил распять его вниз головой. Типа: я — скромный и знаю своё место.

Где было место головы — известно. А вот дальше повествователи расходятся. По одной версии Петра распяли на перевёрнутом кресте. По другой — на обычном, но вниз головой.

Второй вариант кажется мне более правдоподобным — не будут римские легионеры нарушать устав исключительно по желанию казнимого старика.

Поскольку речь идёт о казне на кресте, а не на столбе, то понятно и расположение апостольских ножек.

Притащил в подземелье пару лавок, поставил их буквой «Т». Очень удобно: поперечную ставишь под конец продольной. Клиент своим собственным весом прижимает конструкцию, и ножки поперечной входят в землю.

Ножки Аннушке растянули, по апостолу Петру, в полный шпагат по поперечине, привязали, ручки бедняжки от кос освободили, завели под лавку. Тоже очень удобно: разумно ограниченная наручниками свобода движений. Конечно, не фирменная вязка от Якова: «доска в косе», но для моих целей достаточно. Перекладиной, «лицом», так сказать, естественно — к саркофагу. На концах — свечи, посередине — свечи, в головах — свечи, на земле у саркофага — тоже свечи.

Грохнул Псалтырь ей на животик, начал читать да поглаживать. Прямо так, с первого псалма первой кафисмы и запономарил:

Мой монотонный голос, неспешно бубнящий церковнославянский текст в тишине подземелья, даже меня самого вгонял в сон. Но воспоминание об игумене-гипнотизёре будоражило, вызывало азарт:

— Ишь, блин, развели тут, понимаешь, православие со словоблудием! Или мы, попадёвые прогрессняки, хужее?

Счас как гипнопну! По давно… «податливому». И я продолжал монотонно распевать куплеты из столь полюбившегося мне «Псалтыря».

Одновременное, такое же монотонное, размеренное сжимание её клитора, согреваемого теплом близкостоящей свечи, вызвало у Аннушки сперва бурную реакцию. Но дёргалась она недолго. Скамья доходила ей до лопаток — шея у неё устала, ослабела, и голова откинулась, метя косами землю.

Я ещё некоторое время прислушивался к её дыханию, постепенно замедляя ритм речи и своих движений. Похоже, что Аннушка впала в транс.

Ничего нового: утомление любовными играми, резкая вспышка ярости в конфликте со мной, чувство бессилия от попыток освободиться на пределе собственных сил… целая серия нарастающих стрессовых ситуаций.

Ещё две очевидных вещи: молодые женщины с малым сексуальным опытом легко впадают в заторможенное состояние под нежными ласками искушённого мужчины. И — привычный молитвенный транс как обычная реакция на чтение псалмов в ночном склепе в ходе её вдовьих бдений у гроба мужа.

Постепенно я добавлял к формулировкам очередного псалма собственные утверждения, всплывающие со свалки моей памяти:

«В мире вкупе усну и почию, яко Ты, Господи, единаго на уповании вселил мя еси» и «Тело твоё расслабляется, и веки твои закрываются». «Когда мышцы твои наполнятся теплом и лоно твоё согреется жаром — душа твоя достигнет блаженства» и «И да возвеселятся вси уповающии на Тя, во век возрадуются, и вселишися в них, и похвалятся о Тебе любящии имя Твое, Господи».

Смысловое соответствие между двумя частями проповеди меня мало волновало. Главное — выдержать ритм и интонацию. «Мужчине свойственно чувство ритма» — чем я и занимаюсь.

«Если ты пришла сюда, и легла здесь, и тело твоё наполнилось томлением, и душа твоя в ожидании, то вскоре придёт муж твой возлюбленный и возлюбит тебя».

Полный бред. Типовой для классического гипноза. Связка «если» — звучит правдоподобно, но смысла не имеет. Я уж не говорю про подмену: она не пришла сюда, а Сухан притащил в коврике. Но именно с таким бредом, в качестве материала для размышления, и работает человеческая психика.

У меня есть серьёзная проблема: я не знаю, как проконтролировать глубину погружения в транс.

Классический способ — по дряблости мускулов лица. Когда человек входит в транс у него усиливается асимметрия лица. Когда симметрия восстанавливается — это уже довольно глубокое погружение. Ещё можно по движению глазных яблок под закрытыми веками. Но у Аннушки лицо замотано простынкой.

А вот изменение типа дыхания я вижу по движению Псалтыря у меня перед носом: дыхание верхней частью груди заменилось дыханием животом.

Сухан бесшумно гасил лишние свечи, погружая склеп в полутьму и уменьшая внешние раздражители. Я осторожно, не прекращая пономарничания, ослабил простыню на лице пациентки и вытащил у неё изо рта мой шарик. Несколько глотательных судорожных движений — у девушки гортань пересохла. Но матерных криков — не наблюдается.

Торможение состоялось, переходим к внушению: я сообщил ей, что я — архангел Гавриил. Да-да, тот самый который Марию…, который Марии, который… ну, смотри «Гаврилиаду».

И послан на землю к ней лично. Нет-нет! Никакого «сына божьего»! Вот только очередного Иисуса мне здесь не хватает! Я же не экранизацию «Благовещенья» делаю, а фанфик по Евангелиям строю. «Благая весть» имеется, но с несколько подправленным контентом.

Я послан судить её. Я благостен и милостив, но не прощу и словечка лжи. Возвестив, таким образом, сформулированную завязку, и вставляя фразы из Псалтыря, начал задавать вопросы.

Прежде всего — из серии «про это», про то, что в рамках здешних представлений о пристойности юная боярыня никогда не будет обсуждать с посторонним мужчиной.

Мне не столько любопытно — ну что новенького она может мне сказать! — сколько показательно: показывает глубину погружения в транс.

Среди прочих дел выясняется, что покойный кречетник уделял молодой жене очень мало внимания. Все «разики» за два года совместной жизни можно посчитать по пальцам. Воспоминания о них у вдовы остались… удушливые — кречетник был мужчина довольно дородный.

А главное — они не дали результата, который для всякой приличной здешней женщины является обязательным условием самоуважения и уважения в обществе — Аннушка не залетела.

Я уже объяснял: в «Святой Руси» вина за бесплодие возлагается на женщин и воспринимается индивидуумом и обществом как божья кара.

Тут Гавриил и говорит. Громовым, естественно, архангельским голосом. Но негромко, поскольку моими устами:

— Не казни себя, дщерь моя, но прими в сердце твоё страждущее благую весть. Супруг твой раскаялся в пренебрежении тобой, женой своей венчанной. И взмолился он ко Вседержителю и Пантократору о милости необычайной. И позволил ему Господь, за-ради очищения души страдающей, вернуться трижды в мир дольний и зачать тебе дитя долгожданное. В первый раз принёс он тебе знак — кольцо рябиновское. Во второй раз спас он тебя от семени бесовского ладанкой освященной. Ныне же грядёт муж твой в третий — последний раз. Уже звенят сферы хрустальные, уже гремят запоры железные, уже слышна поступь его тяжкая. Но не пугайся, жено, лежи спокойно, и да наполнятся твои душа и тело восторгом и радостью.

Тут оркестр должен был бы урезать туш, но оркестра у меня нет. Поэтому чисто на губах: блям-блям-блям, у-у-у, о-о-о, бамс-брамс! Оле, оле-оле!

Со стороны саркофага появляется Сухан в какой-то… куколи. Весь в белом. Замотанный с головы до пояса, с закрытой тряпкой лицом, и, как я вижу со стороны — с голыми ногами. Торжественно и благочинно приступает он к искуплению греха старого кречетника в части «делать детей».

Я продолжаю свою проповедь по мотивам вульгарного православного богословия и массаж отдельных точек пасомого тела. Аннушка, как и было возвещено, наполняется «восторгом и радостью». Наполнение происходит быстро и качественно.

Никогда не задумывался о том, насколько сочетание тактильного и гипнотического воздействия улучшают продолжительность и количество женских оргазмов. Три раза подряд, практически без снижения силы, для девушки, которая никогда прежде и одного раза не испытывала…

Ещё одно личное открытие, к которому привела меня жизнь на «Святой Руси»: секс под гипнозом. Надо будет проверить…

Наконец, Гавриил отпускает, излившую свою тоску и семя, душу на покаяние. Причём я старательно присвистываю, пришепётываю и подвываю, изображая музыку сфер.

Гавриил настойчиво внушает успокаивающейся Аннушке необходимость полного подчинения и доверия Ваньке-ублюдку, подтверждает обет молчания, вселяет надежду на светлое будущее «по милости Господа нашего» и велит ей мирно заснуть, тихонько погладив её по виску.

Всё. Аннушка спит, спектакль закончен. Убираем реквизит и возвращаем нашу «приму» на её место в шкафу. Виноват — в опочивальне.

Но оцените моё удивление, когда я, проспав обычные свои 4 часа, выскочил в предрассветную тьму двора на ежеутреннюю зарядку и обнаружил, что процесс продолжается!

Голос Аннушки, несколько уже осипший, продолжал возвещать об удовольствии, постигшем её хозяйку. Теперь уже я замер посередь двора с открытым ртом. Аннушка издала несколько утомлённый, но вполне страстный заключительный стон. И тут же её голос был перекрыт другим, тоже очень удовлетворённым, мужским возгласом. И это был голос Терентия!

Какая сыгранность! Какой высокий уровень срепетированности! Я бы послал корзину роз в знак восхищения их талантами. Премьера удалась. Но, из-за отсутствия корзинщиков и розочников, придётся идти самому.

Аннушка и Терентий спали как убитые. Обнажённые, обхватившие, не отпускающие друг друга даже во сне, и, одновременно, отвернувшиеся, отодвинувшиеся. Аннушка скромно отвернулась к стене лицом, но кулачок её плотно сжимал «дирижерскую палочку», управлявшую её сегодняшней арией. Лишь бы не было судорог. А то спросонок и… поломать может.

Пульс… у обоих… По «Декамерону» именно так — по пульсу — какой-то из готских королей определил конюха-любовника своей жены.

Детишки заигрались, лицедейство перешло в действо. Ну и ладно, пусть спят. Аннушке за последние сутки досталось столько… «разиков», сколько за все три предыдущих года. Пожалуй, сегодня она и не поднимется.

Пушкин, однако:

Утром, естественно, Терентий проспал. Явился только к концу нашего завтрака, крайне смущённый и тихий. Но когда Чарджи высказался в смысле: надо бы зайти к вдовушке и вчерашнее обучение повторить, а то в нескольких местах тональность… — взвился с места как ловчий сокол. Глаза горят, руки машут… Скис только после моего вопроса:

— Так как, человека на поиски твоей жены посылать?

Глаз не поднимает, голос тихий, но говорит твёрдо:

— Да, господине. Прошу — яви такую божескую милость. Отработаю втрое. Это — долг мой.

Николай сразу начал возмущаться. Как денег отдать — он сразу говорит «нет». Да и мне самому… отдать незнакомому человеку двадцать гривен, кило серебра… без каких-либо гарантий… на поиск женщины, которой никогда не видел, в неопределённом месте… не то Сурож, не то Кафа… а может, и Царьград… или ещё дальше… а маленькие дети и вовсе меняются быстро… да и что надёжного, в части особых примет для опознания, может сказать о малых детях их отец?

На Западе есть две системы возврата рабов.

Если в плен попал благородный рыцарь, и место пленения в границах христианского мира — посылают герольда. Гильдия герольдов охраняется законами и обычаями, им открыты двери замков, у них есть право представлять персону своего господина.

Если же человек — простолюдин, или пленник у иноверцев — в дело вступают странствующие монахи. Обычно — франсисканцы. Этого ордена здесь пока нет — основан в 1209 году. Есть более древний — бенедиктинцы.

Мусульмане и язычники воспринимают «босоногих братьев» как психов. Что, согласно распространённым суевериям, обеспечивает им некоторую защиту. А, поскольку при выкупании пленников цены значительно выше рыночных, то существование таких «нищих переговорщиков» поддерживается и властями.

В «Святой Руси» нет ни того, ни другого института. Основной поток русских рабов идёт в Византию. В отличие от более поздних татарско-турецких времён — разницы в вере нет. Более того — вся работорговля в руках греков. Только на севере трудятся новгородцы, а на востоке пытаются утвердиться на этом рынке булгары.

Поэтому «искатель» — один из «гречников». Такой же работорговец, только примелькавшийся в Смоленске — несколько лет подряд приходил за «живым товаром». Николаю его порекомендовали. Но отдать такому человеку «за просто так» — кило серебра…

Инал обычно о деньгах говорит презрительно, но тут:

— Твой долг — служить господину. А не истощать его достояние. Ты и так дорого обошёлся. А теперь тебе ещё и бабу особенную с пащенками из тридевятого царства… Хозяин скажет: «брюхать вот эту тёлку» — будешь брюхатить. Изо всех сил стараться. Чтобы приплод был больше да лучше.

А Аннушка Чарджи зацепила… Или — зацепило волнение о ней Терентия? Обычно ханыч холопам правила поведения не проповедует.

А я что? Жаба давит… На эти гривны сорок коров купить можно. А «искатель»… раз и… корова языком слизнула. С моими денюжками.

«Жаба — давит». Не пора ли давить саму «жабу»?

— Я сказал, что пошлю человека выкупить жену и детей Терентия. Может, кто-то считает, что 20 гривен кунами — слишком высокая цена для моего слова?

— Какое может быть «слово», данное господином — холопу? Ты дал — ты взял. Это ж всё в твоей власти!

Ну не хочет мой финансовый директор денег отдавать!

— Николай, ты видишь одну половину: «слово дано рабу». Почему ты не видишь другой: «слово дано мной»? Меня не волнует то, что кто-то услышал, мне важно то, что я сам сказал. Тема закрыта. Исполняй.

Чуть позже, уже с глазу на глаз, подходит Терентий:

— Господине, дозволь молвить. Аннушка… боярыня Анна сказала, что ты… что вы с ней…

— Стоп. Как это сказала? У неё же обет молчания?

— Так она и молчит. Она ж только кричит, когда я ей… когда мы с ней… Ну… Вот. А так-то она молчит. Про тебя — руками показала.

— Как это?

Парня опять в краску кинуло. Но — воспроизвёл. Характеристика однозначная и недвусмысленная: в косынке и с членом — на «Святой Руси» только я один. И действия мои… ну если обобщённо… мы же с ней стоя не были… надо это упущение…

Способность русских людей к жестикуляции всегда поражала европейцев-северян. У них даже есть устойчивое выражение: «говорить руками как русские». А сколько моих соотечественников налетело на разные неприятности, от дисквалификации на хоккейном турнире, до небольшого срока тюремного заключения, просто выразительно проведя ладонью по горлу!

— Понял. А ты чего хочешь?

— Господине! Я — холоп твой. Что ты её… что ты с ней… — на всё твоя воля. Но, ради христа прошу — не вели этому… черномордому к ней… ну. Чтоб он с ней… Чтоб он её опять… у меня на глазах… крику учил.

Достаточно чётко. Прорезается право собственности при ограниченности статусности.

Вечером уже в темноте, наскочил во дворе на Чарджи.

— Ты чего к своей белошвейке не пошёл?

— Да так… Не сложилось.

Из опочивальни Аннушки разносились по двору стоны страсти. Не так отчётливо, как вчера, но вполне различимо.

— Ты — молодец, ханыч. Хорошо вдовушку выучил. И — Терентия. Теперь они и сами… Как они в два голоса! Я всегда чувствовал, что ты прирождённый педагог. В смысле — учитель. Всегда сам, личным примером, на основе личного опыта, ярких, хорошо запоминающихся образцов… Слышишь какую она… руладу выводит?

Торк зло фыркнул и ушёл спать. А я ещё немножко послушал. Вместе с половиной дворни. Да, цель мы достигли — отношение к Терентию стало более уважительным. Вот только не возникли ли при этом другие цели? От которых мне теперь придётся отбиваться как от мух поганых?

У стола посреди двора второй маленький озлобленный щенок продолжал ругаться и плеваться, с истеричным визгом обещая всем нам разнообразные казни.

— И где ж твоего страшного и ужасного Очепа найти?

— Чтоб я своего главаря сдал?! Хрен тебе! Он из тебя…

Бздынь. Не могу вспомнить ни одного попаданца, который так регулярно раздавал туземцам пощёчины и оплеухи.

— Не хочешь сказать — послание передашь. Вот это.

«Это» — отрезанное у мёртвого ребёнка ухо. Хороший у покойного Перемога ножик был. Я его точу постоянно — как бритва режет. Аккуратно стряхиваю с кусочка детского мяса капли крови в сторону.

— От дружка твоего — ушко. Негожее оказалось — слов моих не услышало. Я же кричал — «стой». Ватажковому своему отдашь. Пусть готовится — уши моет, глаза протирает, зубы чистит. Я его сам найду.

Мальчик с ужасом смотрит на кусочек кровоточащего ещё мяса в моих пальцах.

— Скажешь — от «Зверя Лютого». Прозвище у меня такое. Деточка.

Оттягиваю ворот его рубахи и кидаю ухо ему за пазуху. Его ставят на ноги, толкают в спину, спотыкаясь, он рысит в сторону ворот. И исчезает в опускающихся на город сумерках.

— Терентий! Вели падаль убрать. Да подгони плотника — ещё домовинка надобна.

Родни у меня нет — плакать некому. А вот насчёт «гроб дубовый»… не дождётесь. Как при игре в «очко» — «…себе».

До рассвета поднимаем пинками опухших «новосёлов» и по тропинке спускаемся к реке. Хорошо, что у нас есть прямой ход к пристаням — гнать такую толпу лысых по городским улицам…

Начинаем грузиться на барку, подъезжают возы с нашим барахлом, Акимом и Аннушкой.

Тут опять «не слава богу» — артель бурлаков, с которой Хохрякович сговорился и уже задаток заплатил — идти отказалась. И задаток — вернула.

Я уже вдоволь нахлебался «русской артели» и в варианте «лодейщики», и в варианте «возчики».

Транспортные артерии на «Святой Руси», как и в моей России — больное место.

У моей Родины — артрит. Хронический. А уж в условиях феодальной раздробленности…

Но Хохрякович вскоре прибежал радостный — другую команду нашёл. И даже без переплаты. Наконец, барка отвалила от берега, бурлаки упёрлись в лямки, и мы пошли вверх по Днепру.

Вот этого — не надо. И на що мине зараз «хвиля» — «горами»? Или Тарас Григорьевич рекламировал сёрфинг?

У меня другая забота: как бы промыть мозги Чимахаю так, чтобы он в «монастыре гипнотизёров» ума-разума — набрался, а ко мне вражды-злобы — нет.

— Чимахай, иди сюда, ложись рядом. На солнышке поваляемся, о твоём обучении у монахов поговорим. Запомни правило первое: верить нельзя никому. Мне можно.

Опять из меня «папаша Мюллер» вылезает. Чимахай насторожено меня разглядывает: уж очень сильный контраст — такая мирная обстановка вокруг, и вдруг — «тебя слушает враг!».

Парень, у тебя будет хуже: «враг — говорит». Что ж, «Штирлиц, ловите гранату».

— Твои будущие учителя будут учить тебя своей правде. Ты реши для себя — кто ты есть. Или ты — мой человек, или — их.

— А вместе нельзя? Вы ж с игуменом — вроде не враги?

— Ага. Не с игуменом — со всей церковью. Не враги. Но — не долго.

— Почему?

— Они — учат, и я — учу, они — судят, и я — сужу, они хотят власти над паствой, над тобой, надо мной. А я своей воли не отдам никому. Вот смотри: велел я побрить и помыть новосёлов. Ты сам через это прошёл, сам знаешь — вреда от этого нет, а польза есть. Так?

— Ну. Так. Да ну, ерунда. Я уж и привык. Так-то лучше. Только бриться каждый день… муторно. Вот как бы… как у тебя…

— Лысину по всему телу? Для этого надо долго и много учиться.

Немножко поулыбались, похихикали. И снова серьёзно:

— Церковники, по своему закону, хотели содрать с меня за каждую бороду бритую по 12 гривен. Кабы я им заплатил — хлеба в вотчину купить было бы не на что. Зимой насельники бы вымерли. Получается, что епископ своим судом убил бы сотни неповинных людей. Это — по их правде.

«Железный дровосек», улёгшийся рядом со мной на носу барки, пошевелил губами, почесал свою стриженую голову, хмыкнул. Его это «не греет». Ни моя воля, ни вымершая от голода вотчина. Он сам по себе, привык в лесу больше с деревьями и зверями общаться, чем с людьми.

Что-то там, под этой черепушкой происходит, какие-то мысли туда-сюда шастают, связываются, рассыпаются. Из этого выкристаллизуется его собственная «правда».

Как сделать так, чтобы вот этот «кристалл» содержал не только подчинение мне, но и ещё две взаимоисключающие вещи: подчинение монахам, ибо непокорность они распознают сразу и задавят даже и до смерти, и критическое отношение к внушаемому ими? При том, что «ловцы душ человеческих» привычны копаться во внутренностях и хитросплетениях этих самых «пойманных душ».

Его подчинение мне основано на «интересе». На любопытстве к моим делам, более всего — к чертовщине, которая постоянно проскакивает вокруг меня. Если монахи будут ему более интересны — он уйдёт. Если даже не телом, то — душой. А зачем мне в моём окружении тело, «с душой, поющей с чужого голоса»?

Не надо было бы отпускать его к «бесогонам». Но он хочет, а я обещал. Простой мужик из леса в «липкой паутине» богословия и схоластики… пропадёт. Съедят — не подавятся.

Только он не «простой». Он не испугался князь-волка. Он не боялся «божественной цапли», он видел, как она сдохла. Он видел, как исполнилось его детское пожелание насчёт избавления от пахоты, и как умерли от этого его близкие. «Бойтесь желаний — они исполняются».

Жаль мне тебя, «железный дровосек», но ты сам выбрал эту стезю. Я же могу только предупредить тебя о некоторых опасностях.

— Тебе будут говорить слова, ты будешь читать книги. Не всё из сказанного или прочитанного — истина.

— М-м… А… Боярич, а ты знаешь… ну… где враньё?

— Распознавать правду, неправду, полуправду в словах и книгах — тебе придётся научиться самому. Как и понять отличие всего этого от истины. Я могу лишь привести несколько простеньких, понятных мне примеров. То, о чём я сам думал.

Чимахай повернулся на бок и уставился мне в лицо. А я разглядываю наших бурлаков и не могу понять — что меня в них смущает. Что-то в этой команде неправильно…

— Игумен говорил, что будет учить тебя вере. Так?

— Ну, было… вроде.

— Так вот, вере научить нельзя. Ибо учение строится на логике. Вера же исходит из ощущений, которые не обсуждаются. Не доказываются и не опровергаются. Баба может сказать: «Любый мой! До чего ж ты хорош!». Народ говорит: «Не по хорошу мил, а по милу хорош». Не по лицу или телу, не по повадке или богатству. По «хорошу». Знания здесь — нет. Есть чувство — «хорош». А уж после и причин можно напридумывать.

Чимахай тяжко вздыхает. Он-то сам, как в песне поётся:

А вот с бабами ему… не попалась, которой бы он — «по хорошу».

Не люблю сплетничать, займёмся теологией.

— Вот, один из мудрецов сказал: Иисус, бог наш, был распят и умер. Это глупость, ибо бессмертный бог не может умереть на кресте от рук каких-то солдат. Иисус, сын Марии, умер и воскрес на третий день. И это — глупость, ибо люди не воскресают. Но мудрец, имя ему — Тертулиан, говорит: «Верую! Потому что абсурдно». Вера или — есть, или — нет. Её можно внушить, её можно взрастить, её можно укрепить, подперев костылями рассуждений или кошмарами больного бреда. Но нельзя вере научить.

Чимахай сел по-турецки. Поковырял, в глубокой задумчивости, носовой настил барки, на котором мы устроились.

— Так это что ж? Враньё получается? Научения не будет? А за что ж они серебро берут?

— Можно научить церковным службам, молитвам, догматам. Хождениям и песнопениям. Махать кадилом, бить поклоны, класть крестные знамения… Поэтому, когда они говорят о святых своих: «вероучитель» — это неправда. Правда — «веровнушатель». Или — «молитвоучитель». Разница — как между лесорубом и точильщиком. Один делает дело — валит дерево, другой правит инструмент для этого. Вера — дело, молитва — приспособление, инструмент.

А как ещё объяснить «железному дровосеку» разницу между верой и религией?.

— Ты сам увидишь, они скажут: мы выучим тебя «на лесоруба», но учить будут «на точильщика».

Чимахай снова хмыкнул и, по извечной русской привычке, полез «чухать потылицу».

Как-то я раньше не встречал, чтобы попаданцы учили туземцев богословию. Интересно, а как без этого здесь прожить?

Религия пронизывает всё средневековое общество. Это — господствующая форма сознания, любые народные движения «рядились в религиозные одежды».

Они в этих терминах и образах видят и слышат, думают и говорят. Умение находить и трактовать тонкие моменты в священных текстах — признак образованности. А дурень да невежа… какой из него лидер?

Надо показать этому лесному парню, что Ванька-ублюдок не только быстро бегает и часто подпрыгивает, но и мозги имеет, в «Святом Писании» понимает. Иначе новые учителя станут для него истиной, «светочами». А я потеряю полезного человека.

Мне не нужно «знать и уметь всё лучше всех» — я ему не «отец родной».

Но нужно доказать, что я — умнее не только его самого, но и его будущих учителей. У меня есть преимущество — «первое слово». Убеждать легче, чем переубеждать.

Я не знаю всего русского средневекового богословия, я не могу ко всякому эпизоду Ветхого и Нового Заветов дать оригинальный и обоснованный комментарий. Но если я хочу остаться «в авторитете» для своего «железного дровосека», то нужен яркий пример по теологии.

— Посмотри на себя, Чимахай. Ты — закоренелый и не раскаивающийся грешник. Ты даже — не слуга Антихриста. Ты сам — Антихрист.

Ну и глаза у мужика! Да, Ванюша, при твоей склонности к парадоксам — «рублёвые глаза» — непременный атрибут пейзажа.

— Ну что ты так смотришь? Не веришь? — Доказываю. Ты любишь дерева валять? Доски тесать? Углы вязать? Любишь видеть, как из-под твоего точёного, правильно насаженного, соразмерного топора, из-под точного, сильного удара летят щепки? Как хрустят, разрываясь, волокна подрубленного ствола падающего дерева? Как раскалывается на прямые, ровные доски бревно? Ты любишь свою усталость после работы на лесосеке? Чуть тянет мускулы, чуть пахнет твоим потом, кушать хочется. День прошёл не зря, не в пустую. Ты работал. Ты делал и сделал. Для тебя это… радость?

Люди редко пытаются понять себя. «Хорошо-плохо» — вот обычный уровень детальности. А вот разделить это «хорошо» на части, понять — что, конкретно, «хорошо»… Какое оно, именно конкретное, на вкус, цвет, запах… Выделить самое «вкусное», описать словами, запомнить…

Однажды молодой тридцатилетний мужик, мой дальний родственник, набравшись смелости, спросил:

— Дядя, чего-то вот… жизнь радовать перестала. Чего делать-то?

Я тогда несколько растерялся от неожиданности. Поэтому ответил просто и честно:

— Ловить моменты счастья. Пытаться понять — чем именно ты счастлив. Сохранять эти воспоминания, перебирать их, искать в жизни похожие. И радоваться не вообще — «хорошо», а конкретному, ожидаемому и предвкушаемому. Не «хавать житуху» в стиле «не жёвано летит», а как гурман — «наслаждаться вкусом жизни».

Правда, для этого надо несколько… «утомить глотательные рефлексы»?

Чимахай повздыхал, похмыкал, покрутил пальцами.

— Ну… это… да, дерева валять… — это хорошо.

— Это — плохо.

Медленно доходит. Паузы идут, как реплики в театре пантомимы: «антракт»… снова «антракт».

В нашей ситуации это нормально: противоречие между «божественным наказанием трудом» и человеческой радостностью осмысленного труда не удалось внятно разрешить и Патриарху Московскому Кириллу. А уж он-то… «собаку съел». Целую стаю.

— Радоваться своему труду — грех. Твоя радость — прямое противопоставление тебя — Господу. Противником Господа является Антихрист. Поскольку тебе этого — «радоваться работе» — никто не приказывал, ты же сам это делаешь, по своему желанию, значит — Антихрист ты сам.

Мужик аж поперхнулся. Отодвинулся от меня опасливо. Посмотрел по сторонам — мир, вроде не перевернулся. Река блестит, солнышко светит, бурлаки в такт рявкают. Сейчас будет отнекиваться да отбрёхиваться. Нет, я ошибся, контратакует:

— А ты?

— И я. И Звяга, с которым вы ругались и плотничали на пару. И Николай, когда он мозги себе выворачивал, чтобы наши товары купцам продать, и Аким, когда он свой труд ратный славил да победам радовался. Таких людей, которым их работа в радость — на земле много. И все они — против бога.

— К-как это?! П-почему?!

— По «Святому Писанию». Ты в монастыре его три года учить будешь, каждый день.

Однажды, в первой своей жизни, по совершенно постороннему поводу, я сочинил эссе по теме: «Эпизод в раю: наказание или поощрение?».

К моему крайнему удивлению, найти аналоги не удалось.

Рассказ об изгнании первых людей из рая известен со времён Гильгамеша. Его комментировало великое множество самых умных людей своих эпох. Придумать что-то новое на такой «вытоптанной площадке»… казалось невозможным.

— Давай, Чимахай, вспоминай. Шесть дней бог создавал мир. В седьмой день он утомился и отдыхал. В это время нечестивый змей пробрался к людям, пребывавшим в Раю, и убедил их съесть яблоко от запретного древа. Вот таким путём — через желудок — люди получили новое знание. И немедленно реализовали это знание, занявшись «деланьем детей». Бог узнал об этом факте, проклял и изгнал людей из рая. Его кара состояла в вечном наказании мужчины — трудом, а женщины — мучениями при родах.

— Ну. Слышал я такое. Грехопадение называют.

— Слышал да не понял. Для тебя труд, который «наказание божье» — радость. Ты должен, как всякий, богом наказанный, пребывать в страхе и унынии, смирении и умалении, молиться и поститься. Ты должен алкать снисхождения и соблаговоления. Помилования, амнистии, условно-досрочного… А ты — радуешься! Радуешься каре господней! Ниспосланной за грех первородный! Одно слово — Антихрист.

— Не, Иване, не. Чегой-то… не так.

— Давай по порядку. Бог — всемогущий, всезнающий, всеблагий. Так?

— Так.

— Ответь на три простых вопроса: Может ли утомиться тот, кто имеет бесконечную силу? Возможно ли событие, которое было бы неожиданным для бесконечного знания? Может ли наказать та доброта, которая не имеет границ? «Всемогущий, всезнающий, всемилостивейший…».

Бедный «железный дровосек». Я задаю вопросы, которые являются общими для любой религии. И неразрешимыми в рамках концепции «абсолюта».

В первой жизни меня больше интересовали парадоксы общественного сознания 21 века, несовместимость христианства и демократии. На рубеже тысячелетий я мог позволить себе снизить уровень суждений, следовать за логикой «цивилизованного» сообщества.

Стоило чуть подумать и… «непонятки попёрли стаями».

С точки зрения общепринятой «в демократиях» процедуры, суд в раю выглядит очень странным:

— Подозреваемым не сообщается об их правах.

— Один и тот же субъект («бог») действует в роли судья, прокурор, палача.

— Ответчики не имеют адвоката.

Более важны странности не процедурного, но смыслового характера.

— Люди только созданы. Следовательно, Адам и Ева — несовершеннолетние.

— Они только что вкусили от «древа познания добра и зла». Следовательно, прежде, в момент совершения преступления («срывания яблока»), они не могли адекватно оценить собственные действия.

— Представитель дьявола убедил их сделать обсуждаемое действие. Диалог с дьяволом нужно рассматривать как форс-мажор. Следовательно, действие было совершено при обстоятельствах экстремального внешнего давления.

Очевидно, что система судопроизводства, установившаяся в «христианском мире» к началу третьего тысячелетия — очень отличается от системы, установленной Богом.

«Непонятки» возникают и далее.

— Почему запрещённое дерево не было защищено?

— Почему охрана Рая пропустила змея?

— Почему преступники начали с этого дерева («добра и зла»), вместо другого («вечной жизни»)?

И что фактически является сущностью преступления: воровство яблока (то есть преступление против собственности), нарушение запрета (что возможно оценить как оскорбление личности), несанкционированный доступ к информации?

В любом случае, обычное наказание — штраф или, максимум, несколько лет тюрьмы. Но — не бессрочная ссылка и принудительные работы.

А возложение наказания на неродившихся ещё детей вызывает в памяти слово «геноцид» и ряд мрачных картин в человеческой истории типа дымящихся труб гитлеровских крематориев.

Приходиться делать выбор из трёх альтернатив:

— Американцы/европейцы — не христиане.

— Бог создал в раю тоталитарную систему.

— Интерпретация эпизода не соответствует истине.

Мне нравятся все три, но рассмотрим только последнюю.

Проведём реконструкцию и определим некоторые свойства главного персонажа эпизода — самого ГБ:

— Нет необходимости считать бога лентяем. Целую неделю он хорошо работал, и для него это было приятно («он отделил свет от тьмы и увидел, что это хорошо»). Никто не определяет в качестве меры наказания действие/состояние, которое привлекательно для самого судьи (и, в данном случае, законодателя).

— Нет необходимости рассматривать бога как дурака или «простофилю». Очевидно, он знал о возникновении этой ситуации («Всезнающий»). И рассматривал как полезную. Поэтому не установил вокруг деревьев ни бетонных блоков с привязанными овчарками, ни колючей проволоки под током, ни электронных систем дистанционного контроля периметра.

— Нет необходимости рассматривать бога как провокатора. Имея полную и абсолютную власть, ему нет необходимости имитировать возникновение повода для изгнания людей.

Поставьте себя на место ГБ: Вы создаёте ситуацию. Вы заранее знаете, каким будет поведение Ваших подопечных. Получив ожидаемый результат, Вы объявляете заранее заготовленное решение. Что это такое?

Ответ очевиден: процедура имитации испытания с явно выраженной целью — гарантировать наличие фундаментальной психологической основы для борьбы с собственным комплексом неполноценности испытуемых.

Украв яблоко, Адам и Ева прошли экспертизу совершеннолетия. Они доказали:

— Способность находить независимые информационные источники и самостоятельно оценивать их.

— Способность действовать, основываясь на полученной информации, а не на неаргументированных запретах («самодурство»).

— Способность к сексу, который всегда воспринимался как элемент зрелости.

Бог, естественно, лучше понимал собственные создания, чем они сами. Поэтому он выбрал для самоидентификации человека процедуру тестирования, вместо собственного прямого объявления.

И, убедившись (и показав самим испытуемым/подопечным), что люди перешли в стадию взрослости, бог предоставил им право на труд. Право, принадлежащее прежде только ему.

Итак, эпизод в раю не цепочка: «искушение — преступление — наказание». Это — «испытание — результат — поощрение».

Работа «в поту» для человека — не проклятие, это — награда. Изначально монопольное божественное право, заслуженно предоставленное его владельцем — своим подобиям.

Многие боги делали подарки людям. Прометей принёс огонь, а его братец Эмитей — «ящик Пандоры» — коллекцию болезней и бедствий. Боги дарили разным народам маис и потат, мотыгу и острогу, ткачество и письменность.

Древний шумерский бог Гильгамеша подарил людям абстракцию — свободу. Свободу жить своим умом и своим трудом. Не подарил — выдал заработанное.

Сколько же тысячелетий шумеры, иудеи, христиане и мусульмане повторяли бессчётное число раз этот текст, прежде чем я додумался до этого смысла?

Что должно измениться в мире, чтобы нормальный средний человек, вроде меня, с отнюдь не суперспособностями, смог увидеть новый смысл в тексте, многократно пережёванном гениями предыдущих эпох? Кончилась эра «Рыб» и началась эра «Водолея»? Истина пробивается в сознание человека на стыке эпох, когда прежняя корка обычаев и понятий — рассыпается, а новая — ещё не закостенела?

А сам текст — шифровка, отправленная сквозь мглу веков?

— Запомнил, Чимахай? Ты не торопись. Подумай, попробуй найти в моих рассуждениях ошибку. Я же не поп, я же не внушаю, не проповедую, не вдалбливаю… Не кричу с пеной изо рта: «Было — только вот так!». Я соглашаюсь — «было». И спрашиваю: вы, люди-человеки, понимаете «бывшее» — вот так. Но, возможно, у «былого» есть и иной смысл? Это не вопрос к Создателю — это вопрос к созданиям. К «понимателям». К таким же людям, как ты или я. Я не обижусь, если ты не поверишь мне. Ибо я не пытаюсь «научить вере». Мне не вера нужна, а твоя способность думать. «Дорогу осилит идущий». Если мы идём с тобой из одного места, из одних предпосылок, если мы делаем одинаковые шаги — наши суждения, то мы и придём в одно место. К нашей правде, к нашему пониманию истины.

Чимахай неуверенно улыбается мне в ответ. Если мужик не свихнётся от моего богословия — толк будет. Даже если у него будут другие выводы. Главное, чтобы он понял разницу между внушением и убеждением.

Теперь, после моих игр с гипнозом, я могу использовать оба класса методов. Но внушать… подавлять психику своего ближника… Противно как-то… Как с домашним животным — внушить любовь, уважение, почитание… и подчинение. «Кинули кость — виляй хвостиком».

Если он способен думать — пусть думает.

— Вона как… Слушай, а чего они… ну остальные… может в книгах… ну… неправильно. Ошиблись типа… буковки не те написали…

— Не вздумай повторить это в монастыре. Книги, которыми мы пользуемся — «Перевод семидесяти толковников». Царь иудеев приказал перевести священные книги с древнееврейского на греческий. Корректором у них работал сам ГБ — стоял у переводчиков за спиной и проверял каждую буковку. Поэтому все 70 переводов, сделанные в разных домах необщавшимися между собой людьми — сошлись до запятой. Весь маразм, который есть в этих книгах — исключительно «прямой божественный маразм».

А теперь ещё один момент. Дабы отвести внимание от возможных ошибок переписчиков и привлечь к видимым ошибкам толкователей.

— Люди видят то, что готовы увидеть. Церковники поклоняются свои святым книгам. Но и просто прочитать написанное, если они привыкли к другому — не могут.

— Как это?! Неграмотные, что ли?! Или — слепые?!

— Нет, Чимахай. Неразумные. «Видят, но не разумеют». Посмотри внимательно слова проклятия, насланного ГБ на Адама и Еву. Все знают — это «кара господня». А так ли это? Слушай: «Жене сказал: умножая умножу… и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Разве это проклятие? Разве быть увлечённой, влюблённой в своего мужа — несчастие для женщины? Разве жизнь с непривлекательным, нелюбимым, противным — радостнее? Разве более слабой, чем мужчина, женщине не радостнее, приятнее оказаться под защитой более сильного? Защищаясь, тем самым от несчастий нашего мира?

— Неужели «влечение к твоему мужу» — проклятие? Неужели «сиротство» — лучше? «Век одной качаться» — «выход по божественной амнистии»? Теперь смотри, что досталось Адаму: «проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей». Помнишь, Домна такие пирожки вкусные печёт… Мы едим да нахваливаем. Антихристы мы с тобой — надо печалиться да плакаться, «со скорбью питаться». Увидишь Домну — расскажи её, что готовить обед надо из дерьма. Ибо — «господня кара». А вот ещё одна часть проклятия у нас хорошо получается: «в поте лица твоего будешь есть хлеб». У Домны-то как щец горячих навернёшь… У всех пот с лица капает.

— Хрень какая-то получается, Иване. Я вот люблю хорошо поесть. Хорошо поработав. Так я буду в гиене огненной гореть? А как жить-то?

— А по-христиански. Страдать, болеть, говеть, терпеть, смиряться, умиляться, раскаиваться… Попрошайничать. Идеал христианина — больной, ленивый нахлебник.

— Охренеть… Ой. Погоди, а ты-то сам христианин? Ты-то сам вон — крест носишь!

— Ношу. Я ещё косынку на голове ношу. Так, может, ты скажешь, что я баба? Или тебе показать да дать пощупать?

— Ой, Иване, не до шуток мне. Погоди. А бог-то есть? Ну, вообще…

Хороший вопрос. В своё время поразило, что Ленин, «громя разновидности идеализма», почти каждый раздел в «Материализме и эмпириокритицизме» заканчивает рефреном: «Эта дорога ведёт в болото поповщины». Вывод не философски-теоретический, а конкретно социально-политический.

Ницше в своём «Антихристианине» весьма истерично ругает христианского бога, но, по сути, его бесит лицемерие церковников, а не «мировой дух».

Мда, может Чимахаю ещё про солипсизм рассказать?

— Вообще… А какой он, «бог вообще»?

— Попы говорят: «Бог есть любовь».

В моё время, проповедник, провозглашающий с амвона: «Бог есть любовь», рискует услышать из паствы вполне искренний вопрос:

— А презервативы свои приносить, или вы выдадите?

Продолжая пребывать в искреннем восхищении от многозначности русского языка, можно, чуть перефразировав русскую народную мудрость, сказать: «Мы имеет ту идеологию, которая имеет нас».

Судя по молитвенным бдениям, переходившим в массовые оргии и «свальный грех» в некоторых ветвях русского раскола — связь между теологией и физиологией в русском народе всегда была прямая.

Хотя почему именно в русском? Нынешний, 12 века, русский раскол имени Изи Блескучего и Климента Смолятича, одним из своих аргументов имел скандальные развлечения тогдашнего Константинопольского Патриарха прямо в Царьградской Святой Софии.

Я клириков понимаю: зачем вести девушку в ресторан, когда и на производственных площадях все готово? Амфоры с «кровью христовой», печенюшки с «его плотью»… По «Иван Васильевич меняет профессию» — «За всё уплочено!». И, естественно: «Танцуют все!».

Кстати, бородатого анекдота о любовных играх слона с мартышками — здесь не знают. Применяем. Такой… фанфик по мотивам.

— Чимахай, ты мышь полевую видел?

— Ну.

— Не нукай. Трахнуть мышку не пробовал?

Какая богатейшая гамма эмоций на лице «железного дровосека»! Непонимание, удивление, возмущение, отвращение… Богатое воображение у парня: чуть не вывернуло, еле отплевался за борт.

— Так вот, разница в размере между богом и тобой куда больше, чем между тобой и мышкой. Попадёшься под господнюю любовь — даже ошмёток, как от той мышки, не останется.

Нет, всё-таки не сдержался, блеванул. Правда и жестикуляция у меня… выразительная. Ну и ладно, Днепр — река большая, до Чёрного моря… размажется.

— Вот я и интересуюсь: ты, Чимахай, хочешь в райские кущи? Там ведь те, кого господь сильно возлюбил.

Хорошо мужик позавтракал. Плотненько. Ещё на раз хватило. А вот мне, со всей этой суетой, поесть так и не удалось. Уже и кушать хочется…

— Слушай дальше. И сказал Иисус: будет дано оно (спасение) иным по знанию, но многим по вере. Слышал такое? У меня нет ни знания, ни веры. А теперь вопрос: попаду ли я рай?

— Тьфу, блин. Тьфу… Ну ты, ля, боярич… что ел, что нет… Нахрен тебя в рай? Ты там со своими… вопросиками… Все кущи… обрыгают.

— Продышался? Теперь попробуй проморгаться. А то ещё у людей понос бывает… «Даже волос не упадёт с головы без промысла божьего». Так что, ты харч метал не просто так, а по Его промыслу. Итак, если бог есть, а я в него не верю, то такова воля божья. Кто я такой, чтобы спорить с Вседержителем? А если его нет — то чего мне в него верить? Теперь смотри: если Он есть и я, по воле Его, в Него не верю, то за что меня наказывать? Когда у тебя на лесосеке дерево не в ту сторону падает — ты дерево винишь, или лесоруба криворукого? Мораль: если бог есть, то неверующий человек попадает в рай. А если нет, то — однохренственно. Виноват — однохристианственно.

— Ну, ты, бояричь, круто… уелбантуриваешь. Всё… вся панорама в… твоим факеншитом забрызгана!

Откуда он такие слова берёт?! Я же… Следить! Следить надо за своей речью! А то будет как у того ребёнка в видео: учит с мамой стихотворение «Ласточка с весною…», а разговаривает в три загиба по матери. А матушка радуется.

— Ты перестань… панораме радоваться, а прикинь следствия. Из того эпизода в раю, который «грехопадение» и «первородный грех».

Всё, пищеварение и дыхание стабилизировалось. Пара рефлекторных сглатываний и… и снова «рублёвые глаза».

— Это ж… это ж получается… крёстная жертва…

Это ж какой мощности мозги вырастают в тиши местных чащоб и буреломов! Вот же — «железный дровосек», а умище-то… На лету просекает.

Мне самому потребовалось 12 лет после написания того эссе. Однажды, стоя удивительно жарким северным летним днём посреди автомобильной парковки, я вдруг понял — почему в очевидной для меня логике никто никогда не рассматривал эту историю.

Что ж, «железный дровосек» в «Волшебнике Изумрудного города» просил у Элли сердце, мозги были заботой Страшилы. Потому как с мозгами у «железного дровосека» — всё в порядке. И в «Святой Руси» — также.

— Правильно понимаешь. Если нет преступления, то нет и наказания. Адам и Ева были не изгнаны, а выпущены. Нет и «первородного греха». Господь бог пожертвовал величайшей ценностью своей — сыном своим, обрёк его на муки мученические, на казнь страшную и позорную. И теми страстями господними спасено человечество от гнева господнего, очищено от греха первородного. От чего спасено-очищено? — От ничего?

Чимахай ошарашено смотрел на меня.

— Но ведь… он же того… помер…

— Почему? Этот текст тысячи лет учили сотни тысяч детей. То есть, идея искупления первородного греха — его личная. Парень ошибся, понял неправильно, не дочитал-недоучил. И вот, Иисус из Назарета, сын плотника, полез на крест и принял смерть мученическую. Потому что двоечник. Мне искренне жаль этого парня и, особенно, его маму. Но восхвалять его, прославлять за смерть от недоученности… извини. Это если он человек. Если же он бог, то «всё в его власти». Соответственно — уровень мук, силу боли он выбирал себе сам. «Ах! Побейте меня!». Мазохизм — называется. Ну, подросток может прыщи на заднице ковырять — будет больно. Может смазать их мазькой — не больно, но чешется. А вот если задницу регулярно мыть — то и вовсе не появятся. Свобода выбора: сколько неприятностей захотел — столько получил.

— Эта… или — на крест… или — задницу мыть… Погоди малость…

Старательно глядя, ни на мгновения не отрывая от меня взора, он кинул за борт ведёрко на верёвке, вытащил его, полное воды, и, погрозив мне пальчиком, приговаривая:

— ты, эта… ты не уходи… ты посиди покуда…

вылил ведро себе на голову.

Потряс головой, выливая воду из ушей, собрался с силами и, сев напротив, деловито произнёс:

— Дальше давай.

— Даю. Ты пойдёшь в Свято-Георгиевский монастырь учиться изгонять бесов. Так? Так вот: бесов — нет.

Взгляд у мужика снова расфокусировался. Он внимательно подумал, прислушиваясь к самому себе. Передумал продолжать знакомство окружающей природы с остатками завтрака, и томно спросил:

— Почему?

— Если бога нет, то нет и чертей. Если бог есть, то черти либо есть — либо нет. Если есть бог и есть черти, то и они, подобно падающему с головы волосу, в воле божьей. Кто ты, чтобы воевать с господним промыслом?

А вы что думали? Дуализм — отнюдь не христианская идея. Ормузд и Ариман — это от Заратустры. Богумилы, с их идеей создания мира старшим сыном Бога — Сатанаилом и продолжающейся борьбой двух божественных сыновей — однозначно ересь.

В православии ГБ — «отвечает за всё».

Голос «железного дровосека» был едва слышен и чуть дрожал:

— Иване… а зачем же… меня в монастырь учиться… коли этой науки нет… и серебра платить… ни за что?

А затем, бедный мой «железный дровосек», что тёзка мой Карамазов был прав:

«Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее».

Вот я тебя и обольщаю. Мучениями. Мукой свободы выбора совести.

Как бы не перегрузить парня. Снижаем уровень: от философии — к технологиям, от общего — к частностям, от бога — к монахам. Упрощаем сущности с их классификацией.

— Чимахай, выдохни. Ты ещё тут у меня в обморок упади! Я ж тебя не вытяну! Итак, есть 4 сущности. Первая — бог. Он, по определению, непознаваем и непредсказуем. «Пути господни неисповедимы». Он настолько… не такой, что мы не можем даже сказать: он — есть, или его — нет. К нам это отношения не имеет. Вторая сущность — вера. Это свойство не божеское, но человеческое. К богу отношение имеет… косвенное. «Вера в ложных богов» — слышал? Есть бог — нет бога… к вере… совершенно безотносительно. Третья сущность — религия. Как ходить, что говорить, чем махать и куда лбом бить. Набор текстов, правил, ритуалов, утвари… К богу… а оно ему интересно? Сколько конкретно раз ты стукнул лбом в пол? К вере… ортогонально. В смысле — перпендикуляр. Ну, одних в вере укрепляет и поддерживает, других отвращает и развращает. Настучал себе шишек — чист аки агнец, иди — греши дальше. Четвёртая сущность — церковь. Это просто организация. Для наведения порядка в сомнище людей, имущества, недвижимости, слов, телодвижений… Исполняет четыре арифметических действия: отнять и поделить. Но и — складывать и умножать. Есть религии без церкви, есть множество верующих без религии… Вот только в эту мешанину не надо ещё и бога вмешивать! Так вот, твоя вера, пока она глупостями наружу вышибать не начала — твоё личное дело. А с двумя последними сущностями надо разбираться. Надо им научиться. Вот за этим я тебя и посылаю. Присматривайся — что и как делают «истинно уверовавшие». Какие у них… «два притопа, три прихлопа».

Чимахай, старательно загибал пальцы вслед за моим перечислением сущностей. Но «хореографическое» завершение его взбесило:

— Так вот этому — эти бл…ди в монастыре и учат?! Танцам?! За такие деньги?!

— Но-но, осади. Чертей — нет, а вера в них есть. Вот с этой верой в чертовщину ты и будешь воевать. С порождениями кошмаров спящих человеческих разумов. Со страшилками, которыми пугают себя и друг друга здешние… «подобия божии». Помнишь «божественную цаплю»? Она же вас страхом держала. Вашим собственным страхом.

— Ох уж… и по сю пору… иной раз вспомню…

— Это хорошо, что её вспоминаешь. И меня запомни: всякая бесовщина — видимость и глупость. Человеческие. Один — увидел, недоглядевши, другой завопил, недослушавши, у третьего и вовсе ума отродясь не было. Все бесы — здесь, у человеков между ушами.

— Вона как… А разница?

— Тю! Вот кричит, к примеру, кто-нибудь из наших пассажиров: — Чёрт! Там! В ракитовом кусту! — Ты надеваешь облачение, опоясываешься, молишься и причащаешься, гонишь барку к берегу, лезешь на обрыв, поливаешь куст святой водой, возжигаешь фимиам, машешь крестом, читаешь Псалтырь… пока чёрт не уберётся в своё пекло. Это если черти есть в природе. А если они только в головах — бьёшь этой же Псалтырью по голове крикуна. Когда бедняга очухается — никакой бесовщины он уже не увидит. Результат тот же, а трудов куда меньше.

— Да уж… Тебе, Иван Акимыч, легко говорить. Ты вона сколько подвигов посовершал, сколько нечисти поистребил. У тебя вона, и дрын волшебный, убивающий.

— Ой, ты ещё сказку про меч-кладенец расскажи! Мечта лентяя. Ворогов-то не меч рубит, а мечник. У тебя на лесосеке кто дерева валяет? Топоры твои или ты сам? Может, тебя даром кормят? А дрючок мой… вспомни, сколько времени прошло, как он никого не убивал. Вот же — просто палочка. Слуг нерадивых подгонять, на непорядок указывать. Очень даже мирная приспособа. Бог даст — так и впредь будет.

В очередной раз я оказался плохим пророком: «бог не дал» — в первую же ночь нашего плавания нас пришли резать.

В первый день мы отошли от города всего вёрст 20. Бурлаки с барочником поскандалили и встали. Местечко чистенькое, без дерьма и жилья. Съехали все на берег, «мальчики направо, девочки налево», кулеш сварили, и спать полегли.

Как ни увлекает меня «промывание туземных мозгов», но есть текущие обязанности и от них никуда.

Аннушку со служанками на барку отправил — Чарджи вокруг боярыни начал круги нарезать. Аким поглядел на расстроенное лицо торка и удовлетворённо хмыкнул:

— Так его… каракалпака этого… а то завёл, вишь ты, манеру… как петух в курятнике…

О-хо-хо… то — заботы, то — заботушки. Я теперь полноправный боярский сын, так что сестрицу Марьяшу надо замуж выдавать. А то опять… забалуется. С этим… каракалпаком. Аннушку… тоже. И тоже — с этим.

Она теперь — подопечная Акима. Типа — приёмная дочь. А баб надо выдавать замуж. Молодая незамужняя женщина в доме — не только источник приключений, но и укор главе семейства. Все «укоры» Аким на меня сложит — ни минуты не сомневаюсь.

Да и его самого бы оженить. Мы ж теперь не абы как, мы ж теперь бояре смоленские! Приданое приличное взять…

Факеншит! Так и бабам надо будет дать приданного! За что?! Лучше бы я в мусульмане пошёл — там калым можно получить. «Жаба» моя… ох как давит…

Помимо свободного полёта мысли по богословской и матримониальной темам, была ещё какая-то мелочь, которая мешала мне спокойно засопеть в две дырочке после сытного ужина.

Я лежал у догоравшего костра, поглядывал сквозь ресницы на прорисовывающиеся коллективы моих новосёлов. Они разложились по берегу группами возле нескольких костров.

Детей я отправил ночевать на барку, бурлаки встали на полсотни шагов дальше, на самом нижнем уровне — на речном пляже. Остальные… убогие — как-то объединялись. Прямо у меня перед глазами шло формирование неформальных групп, выделялись новые лидеры и аутсайдеры.

Неудачная шутка или меткое словцо могут сейчас определить судьбу не только отдельной «сволочной» личности, но и всего моего попадизма.

Выбьется, к примеру, в вожаки какой-нибудь скрытый псих-придурок, сформирует команду дураков-подпевал и, при соответствующем раскладе-конфликте, запалят мою Пердуновку с четырёх сторон. Потом им тоже плохо будет. Особенно, если я живым останусь. Но это будет уже потом.

Приглядывая за затихающим станом, я перебирал картинки сегодняшнего дня и вдруг понял — что меня с утра смущает.

В небольшой, из 7 мужиков, бурлацкой артели несуразно выпирал длинный парень в богатом, но заношенном и драном, кафтане на голое тело. Так могут быть одеты пропившиеся запорожские казаки, обнищавшие польские шляхтичи или русские золоторотцы. Но не бурлаки. Лямку тянут грудью. На голом теле она натирает кожу, и получаются язвы или характерные мозоли.

Странная какая-то артель: подрядились сразу, цену не поднимали, хотя наша спешная нужда была очевидна. А как здешние транспортники любят выжать торопящегося путешественника «досуха» — я уже хорошо знаю. Июль месяц, а сами беленькие — такого чёрного загара, который появляется на лицах при постоянном труде на свежем воздухе летом — нету. А есть…

Я уже несколько раз повторял: я — дерьмократ. В том смысле, что инстинктивно предполагаю равноправие всех людей, пока конкретная особь не докажет обратное. Поэтому я присматриваюсь ко всем людям, независимо от их возраста, пола, веса, роста, цвета… А уж вера, национальность, сословие…

Для аристократов и мимикрирующих под них попаданцев, такое внимание — нетипично. Даже русская классика пестрит выражениями типа: «Принесли записочку…», «подали суп…», «подвели лошадь…». А кто это сделал? Какой он/она/они? Не наплевало ли «оне» в кастрюлю, прежде чем на стол поставить?

К манере аристократов не замечать людей, которые на них работают, часто добавляется общечеловеческое свойство — видеть форму, но не содержание. Человек, одетый в форменную одежду, именно так и запоминается. Прежде всего — пожарный, полицейский. А вот — толстый или длинный, светлоглазый или длинноволосый… уже с трудом:

— Ну чё базарить? Ну, мент заходил. Ну, типичный.

У бурлаков нет униформы, но тряпьё — рабочие штаны и рубаха — довольно определённого вида. Эта… «типичность» была нарушена кафтаном на голое брюхо. Что заставило меня присмотреться к картинкам в памяти — а какие они — наши бурлаки?

Среди запомненных, хоть и мельком виденных, лиц, всплыло лицо мужика с «заячьей губой». Ну, с чего мне присматриваться к лицам бурлаков?! Что, я Репин? Фанфик по «Бурлаки на Волге»? — Фигня полная…

Экая мелочь! «С точки зрения мирового попадизма-прогрессизма» и «неизбежного светлого будущего всего дожившего до него человечества»…

Для моего современника фиксировать внимание, пристально разглядывать, просто показать, что заметил уродство — неприлично: «это может нанести травму психике человека». «Бедненький! Он и так страдает. Давайте сделаем вид, что мы не заметили. Как будто он — нормальный».

Это — очень недавняя логика. Логика дерьмократии и гумнонизма, антихристианская и антинародная.

Народ, община нуждается в ярлыках для различения своих членов. Имён, особенно христианских, привязываемых ко дню крещения — именинам, дню ангела — не хватает. Поэтому народ даёт прозвища. Потом из этих прозвищ получаются фамилии.

В русском языке чётко видна группа фамилий происходящих от имён отцов: Иванов, Петров, Сидоров… Происхождение человека — одно из важнейших его свойств.

Другая группа — профессии: Кузнецов, Гончаров, Попов… Ремесло характеризует полезность человека для окружающих.

И хорошо видна группа фамилий, производимых от физических недостатков: Безруков, Слепаков, Суходрищено…

Народная молва фиксирует калечность человека и использует для поименования, христианство — восхваляет.

«Калеки угодны богу» — говорит горбатый Арата Красавчик благородному дону Румате Эсторскому.

Уродство Квазимодо вызывает восторг у добрых парижан.

Сотни разного рода карликов постоянно крутятся вокруг благородных особ средневековья.

Держать в доме урода — это праведно, это по-христиански: призреть нищих и убогих.

Заставить его гримасничать, кривляться перед гостями, демонстрировать, выпячивать телесные недостатки для общего смеха — это весело, это по-человечески.

Похвастать своей благодетельностью — дать возможность гостям ощутить своё превосходство над ущербным. И — свою ничтожность: даже урод выше, потому что пригрет господином.

Пляшущее за кормёжку уродство — высший гламур. Изуродованный «Человек, который смеётся» — пикантно, остренько. Благородная аристократка скачет перед страшненьким — голенькой.

Удачный набор дефектов, врождённых или приобретённых, является источником благоденствия и влияния их носителя. Сделать вид, что вы не заметили уродства — оскорбить. И урода, и хозяина его.

Десятки тысяч дефективных людей заполняют паперти церквей всей Европы. Они находятся под защитой церкви, они взывают к милосердию и предоставляют возможности его проявить без значительных трудозатрат.

Уроды, калеки, инвалиды, примазавшиеся, мимикрирующие под них… Если вы сделаете вид, что они — нормальные — вы их очень обидите. Потому что, тем самым лишаете их права на милостыню, возвращаете им право (и обязанность) на труд. Главное — лишаете их ореола праведности и святости.

Идеальная жизнь, образец для подражания в «Святой Руси», выглядит как цепочка состояний: прегрешение — наказание — покаяние — спасение.

Калека, пусть даже и с врождёнными проблемами, уже согрешил, или его предки, уже наказан ГБ. Теперь пребывает в состоянии раскаивания. Он уже на третьем уровне всеобщего квеста. А все остальные — только на первом.

«Бедненький! Он так страдает»… — Так это хорошо! Сам Господь пострадал за грехи человеческие. Страдание — есть обязательная стезя христианина. Только в страдании можно обрести истину и узреть свет.

Вот у этого выгнил глаз, истекают гноем его язвы. Он — уже на пути к обретению и узреванию. Вам же следует горячо надеяться, что Господь позволит стать и вам подобными этому заживо гниющему в вере своей праведнику. Раздерите же себе вежды и выбейте себе зубы! Умилитесь и сподобьтесь!

Эта цитата от Ивана Карамазова ставит, при попытке детализации ситуации, неразрешимый вопрос. Нет-нет! Не о любви к ближнему, как у Достоевского. И не о сексуальной ориентации «Иоанна Милостивого»! Хотя… разные позиции и мотивации бывают.

Но мой вопрос — о зубной пасте. Почему этот «святой» не предложил посетителю что-нибудь из средств личной гигиены? Пожадничал? — Тогда какой он святой? Сам не имел? — Тогда как он отличил своё зловоние от приходящего?

Я могу допустить отсутствие отопления, горячей воды и аптечки в монашеской келье, но потом-то дезинфекция была проведена? Святой Иоанн промылся-прокипятился-обстирался? Обработал поверхности хотя бы хлоркой? Или так и остался рассадником заразы для всех приходящих поклониться его святости?

Остаться здоровым в таких условиях — уже чудо. Чудес христиане алкают, алчут и домогаются. Ибо чудо — проявление бога. «Чудо божественного исцеления» — наглядно проявляется на явных больных. Если у вас чудом исчез геморрой — с амвона же это не покажешь.

Поэтому к явным калекам у христиан постоянный, отчасти завистливый интерес. Как у мальчика, пересмотревшего рекламы женских прокладок и размечтавшегося о наступлении у него «критических дней».

Врождённые дефекты внешности — особенно наглядны. Один из них — «заячья губа».

Похожее я недавно видел. У мальчонки, которому ухо отрезал. «Заячья губа»… И чего? С кем не бывает? Ничего не доказывает, генезис этого врождённого дефекта до конца не прояснён…

Ага. Только… Общая частота проявления дефекта: 1 на 2500 младенцев. А вот если у родителя уже есть такая штука, то вероятность рождения ребёнка с таким дефектом — 7 %.

Похоже, один из моих бурлаков — отец мальчишки, которого Сухан приколол на Аннушкином подворье. «Яблоко от яблони…» — русская народная мудрость. В патриархальном обществе даже ворьё — потомственное. «Как с дедов-прадедов повелось».

Я никак не мог переключиться с внутренней установки:

Как-то орать самому себе в пред-сонном состоянии: «Рота подъём!»… Но тут дыхание Сухана, спавшего рядом, изменилось. Он не шевельнулся, но глаза открылись и чуть блеснули в темноте, отражая звёздный свет.

— Сухан, услышал что-то необычное?

— Телеги скрипят. Встали. Люди… железом звякают. Сморкаются. Сюда идут.

Я уже сидел, оглядывая нашу поляну, чуть освещённую углями пары недогоревших костров. Народ спит, костровых и сторожей мы не оставляли. Да и чего сторожиться? Двадцать вёрст от города, на реке, места обжитые… Не дебри же! Ни лесного зверя, ни лесных татей здесь нет…

Сухан чуть повернул голову и тем же негромким безэмоциональным голосом продолжил повествование:

— Бурлаки поднялись. Железо разбирают. Говорят чего-то. Идут сюда низом. Таятся.

«Низом» — означает по пляжу. Мы сидим выше — на террасе речного берега. Сверху, из-за гребня речной долины, к нам, похоже, спускается ещё какая-то группа людей с железками. А среди бурлаков — предположительный участник ОПГ имени Толстого Очепа… Лесных татей здесь нет, но в природе наблюдается и другая разновидность этих… «кровососущих насекомых»: «тать клетный». Он же — «городовой»…

— Рота подъём! Тревога! Брони вздеть! Сброю разобрать! Костры вздуть! К бою!

Мгновение тишины, шорохов, ворочания и ворчания. Сонный и уже раздражённый голос Акима:

— Ванька, ирод, чего орёшь-то, оглашённый. Тока-тока заснул…

Я вытащил свою «зиппу», щёлкнул колёсиком и поднял огнемёт над головой. Голубенький факел осветил поляну, ослепил начавших ворочаться моих людей.

Ну, виноват — кретин. Работать канделябром в условиях, приближающихся к боевым… Я же не знал! Что они уже настолько приблизились.

Изобразить и озвучить внезапного проверяльщика из штаба округа или ещё какую сволочь — не успел. Краем глаза увидел что-то летящее в мою сторону со стороны пляжа, пригнулся… Кажется, это был нож.

Реакция у меня сработала… совершенно идиотская. Я запулил в ответ то, что в руках было. Свою глупость я понял немедленно после броска. Но… а… а оно уже улетело.

Зажигалка перевернулась пару раз в воздухе, шмякнулась боком на песок. Огонёк на мгновение потух, потом резко подскочил, освещая группу наших бурлаков.

Они уже почти все зашли в воду на мелководье. Здесь, шагах в десяти от берега, стояла наша барка. С женщинами, детьми, барочником и его помощником. И всем нашим закупленным в Смоленске барахлом. И сотнями гривен серебра, которые я отложил для окончательной оплаты по проекту «Зимний хлеб». И «Русской Палеёй», которую я не успел дочитать. И… Вот же гады! Моё отобрать хотят!

У меня не было каких-то осознанных, глубоко продуманных, тактически обоснованных… Только промелькнуло в голове: «работать надо пяткой». Выскочил на край обрывчика и, как многократно делал на тренировках, правую руку в левый потайной карман, головку ножика подцепить, суетни не суетить, ручку за плечо отвести, пошла волна от пяточки до кисти, ножичек отпустить, вольно, как ему хочется.

Или по народному:

«Ухать» — не надо, шаг назад, а то свалюсь с обрывчика, ногу переменить, левую руку в правый карман…

«Зиппа» давало достаточно света. Разбойнички стояли ниже меня, кто по щиколотку, кто по колено в воде, почти все — лицом к барке и спиной ко мне. Вот в эти спины я и вгонял свои чугунные штычки. «Бить в спину» — не благородно? А убивать меня, единственного — благородно?

Один из татей, тот самый чудак в кафтане на босу голову, резво кинулся вперёд, к барке, высоко вскидывая из воды свои длинные ноги. Он уже подтягивался рывком на борт, как в лицо ему ударил истошный женский визг.

Какай акустический удар! Какая моща на выдохе! Децибелов — как у турбовинтового на взлётной.

Не Аннушка — у неё обет молчания. Служанка у неё тоже немая. А, значит, другая — косенькая. Надо приглядеться к девушке. Может, мне сирена потребуется? Воздушной тревоги здесь не предвидится, но дурней звуком глушить — это конструктивно.

Ошеломлённый разбойник повис на руках, тряся головой. Вот туда, по этому трясущемуся, и ударил топор появившегося из-за борта деда-барочника. Остальных я положил своими ножиками. Очень сомневаюсь, что все мои попадания были смертельны, даже просто — «что все мои попадания были», но придурки падали в воду, и, похоже, часть просто захлебнулась.

Тут ножики у меня кончились, и я осознал… Осознал то, что и раньше мог бы осознать. Где-то на середине моего «чугунометательства», с другой стороны поляны раздался крик.

Едва я отстрелялся, как меня чуть не снесла с обрывчика толпа моих новосёлов. Как оказалось, мои дедушки не только быстро бегают, но и хорошо прыгают. Двухметровый обрыв — вовсе не преграда для «сирых и убогих». Правда, только вниз.

Наша полянка кишела разбойниками. Я так и подумал: кишмя кишит. Костры то вспыхивали, разгораясь, то гасли, когда в них влетало какое-нибудь тело. Потом пламя резко поднималось. На бородах, волосне, тряпье, суетне и мощном поддуве от очередного вопля.

Между кострами в беспорядке валялось наше и не-наше тряпьё кучами. Некоторые кучи шевелились и подвывали. Мои новосёлы были вчера одеты в чистенькое и до сих пор этим выделялись. Похоже, несколько из них не успели убежать.

С правой стороны полянки, возле костра, где минуту назад лежали мы с Акимом и нашими людьми, толпилась куча народа, и шёл бой.

Сбылась «мечта идиота» — я наблюдал классический попаданский апофеоз — бой «хороших мальчиков» с «плохими».

Сзади, с моей стороны, это выглядело как драка в очереди за пивом: куча переминающихся на месте мужских задниц. Периодически из толпы орущих, толкающихся, машущих руками мужиков выскакивала очередная бородатая личность в здешних полуспущенных штанах, рубахе по колено и драном армяке. Личность вопила, материлась и держалась.

«Держалась» — за живот.

Обычная поза бойца на выходе из драки: полусогнутое положение, руки прижаты к области брюшной полости. Иногда дело в животе, иногда — в руках.

Вокруг бедолаги — 3–5 помогальщиков. Половина поддерживает пострадавшего, вторая половина — первую.

Кто-то из молодых политруков образца декабря 41 именно так описывал свой первый бой в Подмосковье. Его поставили на опушке леса, чтобы он разворачивал назад, в бой, вот эту вторую половину.

Здесь — ни политруков, ни медсанбата. Личность укладывают на траву, причитают, матерятся и, доведя себя до крайнего озверения, с криком:

— Вот мы их ужо!

кидаются обратно в толпу «у пивного ларька».

Им навстречу вываливаются следующие очередные жертвы ночного апофеоза. Некоторые вылетают очень далеко и быстро. Они-то и меняют своими телами освещённость на полянке.

Что происходит внутри толпы — я не видел. Оттуда доносился размеренный голос Ивашки:

— И тебя… итить… И тебя… ять…

И ценные указания Акима:

— По ногам сучару! По ногам!

Или:

— Слева смотри! И по яйцам!

Его весёлый и азартный голос подействовал на меня успокаивающе. Процесс боестолкновения вызывал ощущения стабильности и сходимости. В смысле: все разбойнички скоро сойдут «на нет».

У трёх десятков разбойничков, вооружённых ножами, топорами и кистенями, нет шансов в открытом бою против 3–5 подготовившихся опытных бойцов с саблями и мечами.

Пока у фехтовальщика есть 3–5 шагов свободного пространства… Нужно или длинномерное оружие, или — метательное.

Разбойники, явно, рассчитывали вырезать нас сонными. Хорошо придумано. Да вот же беда — не спиться мне! Всякие «заячьи губы» мерещатся.

В следующий момент чьи-то губы, но не «заячьи», а «оладьями», оказались передо мной. Очередной придурок из числа «помогальщиков», кинулся вдруг к берегу, собираясь, видимо, набрать воды из реки в шапку.

Не разбирая дороги, даже не поднимая головы, он ломанулся прямо на меня. А я загляделся на общее действо и «не уступил дорогу паровозу».

Придурок с шапкой в руках почти добежал, как вдруг остановился в шаге, вскинул лицо и коротко заверещал, выгибаясь. Рогатина Сухана пробила ему подвздошье. Сухан поднапрягся, приподнимая терпилу на копьё, по-хозяйственному огляделся, как это делает крепкий крестьянин, прикидывая куда лучше бросить навильник сена, и, таща по кругу надевавшегося все глубже бедолагу, развернулся, выкидывая его с обрывчика.

Несколько туземных криминальных персонажей, укладывавших очередную жертву, подняли головы, сказали на несколько голосов «О!», в связке с различными эмоциональными междометиями, эпитетами и пожеланиями, и кинулись на вновь обнаруженного противника в нашем лице.

Факеншит! Я бы сбежал. Но за спиной двухметровый обрыв и внизу что-то копошиться. Их было четверо, но прибежали они не одновременно. Первый псих, машущий кистенём над головой, будто он — младшего школьного возраста и — «Ура! Училка заболела!», наскочил грудью на чёткий длинный укол рогатиной с подшагом, и был брошен под ноги второму.

Чудак, выставив в разные стороны руки с ножом и топором, раззявив в крике бородатое хайло, полетел носом вперёд прямо на меня. Я, как показывал Ивашко на уроке боя копейной пехоты против атакующей копейной конницы, упал на правое колено, направил один конец дрючка в наиболее волнительное для меня место в приближающемся объекте — вот в это шумное вопящее роталище, а второй конец, чётко по уставу, опустил к земле впритык перед опущенным коленом.

Хлебало — замолчало. Точнее — сначала хекнуло, поймав гортанью мой дрын убивающий, несколько сместилось влево и, продолжая своё движение по инерции, снесло меня с обрывчика, приложив меня — моим же дрючком поперёк груди. Там оно — экнуло и забулькало.

Всё это очень быстро: А-а-а! Хек! Бздынь! Полёт. Ё! Что тут где…? Э-эээкх… Буль-буль-буль…

Я стою на коленях, прижавшись спиной к обрыву, выставив вперёд дрын. Весь в панике от столкновения, полёта и удара об грунт. И пытаюсь вытрясти песок хотя бы из глаз и с ресниц.

Теперь понятно, почему мои дедки так легко прыгали с обрыва: под ним кучи рыхлого песка. Справа в двух шагах булькает «хайло орущее», дальше мирно трепещет огонёк моей «зиппы». Прямо передо мной — барка, слева шевелятся две кучи тряпья — одна другую пытается тащить по пляжу. Похоже — из участников первого забега.

Тут включается общий звук. Потому что наверху кто-то истошно визжит:

— Обошли! Окружили! Спасайся братва!

И следом восторг Акима:

— Ура! Наша взяла! Руби их всех нахрен!

Я ещё вытряхивал песок с лица, когда рядом упало ещё одно тело. Следом спрыгнул Сухан с рогатиной. Посмотрел на шевеление пытающегося встать персонажа, вскинул копьё и не по штыковому, а как на картинках про Георгия Победоносца — сверху вниз, из поднятой вверх руки, пробил беднягу насквозь. Наступил на труп ногой, покачал древко, выдернул с выдохом, и неторопливо потрусил за двумя отползающими. Где дважды повторил операцию «победоносцевского укола».

Как у него чётко получается! Я бы суетился, прикидывал куда бить, с какой стороны зайти… Вот так подымает неторопливо… Потом резко, как острогой — кхы… Надо будет дома повторить. Люблю профессионализм, надо учиться… «уколы делать».

Сверху заботливый голос Ивашки:

— Иване, ты живой?

Тьфу, блин, не отплеваться — и во рту песок.

— Живой, сейчас вылезу.

Наверху уже привычная картинка. Дорезают раненых, стаскивают трупы в кучу, потрошат их шмотки. Впрочем, какое у разбойников имущество? Простенькое оружие, несколько медных и оловянных крестиков, две пары когда-то приличных, а ныне ещё гожих, но уже хорошо стоптанных сапог. Армяк целый, кровью залитый. Свитка приличного сукна. Была хорошей, но несколько раз штопалась мужской рукой — через край.

Остальное тряпьё… говорят, из тряпья бумагу делали. Может, мне пора бумагоделательную фабрику построить? Вот, уже сырьё образовалось…

Аким возбуждён, пытается похлопать меня по плечу:

— Вот как мы их! Мы им не какие-нибудь! С Акимом Рябиной спориться — не калачи на печи кушать!

Всё тело ломит от этих… прыжков. От инстинктивного и чрезмерного напряжения мышц болят руки, ноги, спина. Несколько сбиваю радостное настроение:

— Аким Яныч, у нас все бурлаки побитые. Кому барку тащить?

Запаливаем костры сильнее, приходит с барки дедок-барочник, допрашиваем пленных, подводим итоги.

Да, это была банда Толстого Очепа. Он перекупил настоящих бурлаков и подставил нам своих. От города ушли недалеко, основная часть бандитов догнала нас на телегах. Далеко городские тати не пошли — не шиши лесные.

Вырезали бы нас за милую душе сонных. А «бурлаки» захватили бы, тем временем, барку с барахлом. Чтобы барочник не успел обрубить канат, которым барка привязана к коряге на берегу. Барахло с барки перегрузили бы на телеги, судёнышко запалили или утопили, людей порезали или гречникам отогнали…

И прибыль, и месть, и авторитет. Но — «обломинго». Сам-то Очеп убежал. Нехорошо. Как бы он моим ребятам в городской усадьбе гадить не начал.

— Не, Иване, не убежал. Толстый он. Подьём-то крутой, он и запыхался. А я его подпевал топорами… Вот.

Чимахай вытаскивает за шиворот здорового толстого мужика. Морда… «заря востока». Типа — «алеет». Сперва помыть — глаз из-за крови не видно.

— Ну, вожак татей противузаконных, молись об душе своей раз последний. Ваня, как мы его казнить будем? Положь его вона на то бревно. В растяжечку. Давненько я никого не расчетвертовывал.

— Да полно тебе, Аким Янович! Кровищи будет… И так весь стан загадили.

— А что? Топить его? Или жечь хочешь?

— Да я его вообще казнить не буду. Я его Маре в подарок отвезу. Ты ж знаешь — она такая любопытная…

Слухи о любопытстве Мараны, проверяемом на Кудряшке, широко распространились в Рябиновской вотчине. В основе — очень сильная экстраполяция ощущений разных пациентов, попавших под её лечение.

— Не, его князю отдать надо. Всё едино, завтра назад в город сплавляться.

Барочник внёс свою струю. До этого он несколько завистливо рассматривал кучку трофеев, растущую перед нами. Кафтан со своего покойника он уже снял и повесил на нос барки, что б вода стекала.

Теперь он добавил немного реальности в нашу радость победы: бурлаков нет, придётся возвращать в город и нанимать новых. Два дня теряем — минимум, цена поднимется раза в два — минимум…

Я уже говорил, что я дерьмократ? Так вот это — правда. Прямо перед нами из кустарника, растущего по склону, выбирается одна из тёток моего набора. Здоровая бабища пудов на семь. Руки — как ноги, ноги — как брёвна. Морда — печёным яблоком, если не считать шрамов. Груди — по пояс, нос — свёрнут набок, пробу — ставить некуда.

«Чем больше грудь в молодости, тем туже её надо подпоясывать в старости» — народное наблюдение. А эта тётка совсем распоясалась. Что привлекает внимание и наводит на размышления.

Кто сказал, что бурлаки — только мужчины? Сексизм это, дискриминация. Вон, в «Трое в одной лодке» английские девушки бурлачат и очень успешно. А наши — не хуже!

Инновация? — Я прогрессор или где?! — Демократизирую, эмансипирую и инновирую!

Следом выбирается мужичок из «убогих». Когда у него будет фамилия — она будет не «Суходрищенко», а «Сухорученко». Конечно, «убогий». Но ведь может же! Может ковырять в правой ноздре левой рукой… С лямкой ещё проще — её надо тянуть, а не ковырять.

Я же видел параолимпийцев! Инновирую — на «Святой Руси» будут «парабурлаки»!

К утру мы прибрались, посчитались и разобрались.

В Смоленск мы пришли в 18 голов. Четверых вотчинных с кормщиком отправили на первой лодейке. Двоих я оставил в городе по делам торговым. Двоих своих потеряли сегодня. Бедняге, которого я определил в писари, разрубили топором голову. И ещё одного мужичка рябиновского сильно порезали. Я с Акимом — не тягуны, но наших восемь здоровых мужиков — большая сила. Даже инал, сын ябгу…

— Что смотришь? Снимешь саблю — оденешь лямку.

Что характерно — нос воротит, морщится, но принимает — нужно. По нужде у меня и степной хан бурлаком пойдёт.

Треть новосёлов — побитые или разбежались. Но есть четверо относительно целых пленных разбойника. Остальных, раненых — дорезали. И есть очень Толстый Очеп… Если его наскипидарить — за троих потянет.

— Не будем в город возвращаться. Соберём три команды из наших, из пленных, из новосёлов. Человек по 6–8. Ноготка с плетью приставим. Пойдём бегом — днём и ночью.

— Да ты што! Не… мужики, чего-то боярич ваш… Как это «ночью»? Ночью тёмно же! Ночью же только по девкам ходить хорошо. Хи-хи-хи… (Капитан речной посудины возражает).

— У тебя на барке видел бочку смолы. Тряпьё — вот. Или факела делать разучились?

— Да не! Не бывало такого! Отрядясь такого не было! Идёт же артель! Одна артель идёт! Цельный день идёт, на ночь стан ставит! Это ж все знают! Шо ты выдумки выдумываешь!

Эх, капитан-капитан, я — «акула прогрессизма», что ж ты так глазами хлопаешь?

Для меня восьмичасовой рабочий день — исконно-посконно. А для тебя — недостижимое будущее. Даже — невообразимое. Поэтому здесь «все знают» работу «от зари до зари», а я — «трудовой подвиг в три смены».

Насчёт ночной темноты… А таланты людские?! У меня, кроме факелов, есть ещё Сухан-мертвяк, который всё слышит, и Ивашка-ноктоскопун, который и ночью всё видит.

Инновируем, мать вашу, бурлакизм круглосуточный!

К утру подняли парус, и барка пару часов шла сама. За это время успели сделать несколько полезных вещей.

Прежде всего, Ноготок ознакомил присутствующих с характеристиками загнутых хвостиков своей плети. На примере задницы Толстого Очепа. Пример вполне доходчивый — мясо вырывают.

«Фанфики» постоянно крутятся у меня в голове, поэтому разбойничкам поставили в ротовые отверстия деревянные затычки. По похождениям Анжелики. Там гребцам на галерах французского королевского флота так делали. Написано, что сильно повышает скорость движения судна.

Очень запоминающееся впечатление произвели на присутствующих щелчки наручников: народ понял, что словосочетания — «Ванька-колдун» и «Лютый Зверь» — не фигуры речи, а элементы жизни. Их личной, внезапно на них наступившей, жизни. Невиданность и функциональность этих приспособлений добавили стабильности в поведение коллектива.

Возражающие — один — опробовал ещё одну мою инновацию — килевание. Английский вариант с началом маршрута на мачте мы не использовали — мачта хлипковата. Но и просто выпученное лицо «испытателя» с текущей из носа и ушей кровью, создало у присутствующих ощущение сопереживания. Особенно усилившееся через полчаса, когда персонаж перестал дышать.

Из-за включения в состав «тягунов» — разбойников, у них «руки за спину» и в наручниках — и просто безруких, одноруких, сухоруких… Пришлось переделать бурлацкую упряжь.

Эта лямка — что-то из всемирной серии «душа не принимает».

Удивительно: исконно-посконное занятие, бурлаки таскают лодки по Руси почти тысячу лет. Таскают лямками поперёк груди. Ну ведь тяжело же! Рёбрами-то, практически — сердцем.

У меня разбойники не смогут подправить лямку — руки сзади застёгнуты. Лямка сползёт обязательно — натяг переменный. Поэтому строим «лифчик» — добавляем к лямке на груди — лямочки на плечах.

Подумавши, делаем эти лямочки широкими и с нижней стороны мягкими. Как у тяжёлых рюкзаков. Теперь бурлак тянет барку не грудью, а плечами и спиной.

Конечно, наклон меняется, вектора сил чуть иначе, но так же значительно легче! Почему не додумались? Потому что лошадь на постромки грудью налегает?

Никогда прежде не бурлачил. «Бичевать» или «бичарить» — доводилось. Это — занятие «бича», «бывшего интеллигентного человека». А вот «бèчевать»…

«Ходить бечевой»… — чему только не научит бедного попаданца «Святая Русь»!

А вот пульманы гружёные катать приходилось. Гружёный вагон брутто — тонн 80. Восемь мужиков его нормально катят, ещё и анекдоты травить успевают. Но, конечно, по ровному. И не сразу — когда напряглись и сдвинули.

Барку тащить, по моему ощущению, куда тяжелее. Вода — не рельсы, колёса и подшипники, специально предназначенные для перемещения грузов. Усилие идёт чуть в бок, речной песок — не утрамбованное полотно со шпалами. Но и барка — не пульмановский вагон, раз в десять меньше.

Чуть разобрались с упряжью и командами — ветер кончился. Поворот реки, за ним ветровая тень. Парус спускай, к берегу приставай, команду выгружай и настраивай.

Кстати, команды «спустить паруса — поднять паруса» на здешних судах имеют прямо противоположный смысл, по сравнению, например, с веком 19.

Здесь — съёмная мачта. Сначала её поднимают и закрепляют растяжками к носу, корме и бортам. Потом, подёргав верёвки и убедившись в их натяжении, хозяин даёт команду тащить рей. Его тащат канатами вверх по мачте через неподвижный блок. А парус прикреплён к рею и поднимается вместе с ним. «Поднять парус» — при съёмном рее — увеличить парусность судна.

Так здесь ходят драккары и кнорры, скедии и лодии. Даже немецкие коггы, первые суда на севере, впервые оснащённые в этом 12 веке рулём и румпелем взамен рулевых вёсел, несут съёмные реи. Тянуть вверх бревно, на котором висит 200 квадратных метров мокрого основного паруса… на мокрой, качающей палубе…

Позже рей будет крепиться к мачте намертво. А парус — к рею. Поэтому «поднять парус» будет означать «поднять нижний край паруса к рею», то есть — уменьшить парусность.

В Российском императорском флоте использовали команды: «поставить паруса — убрать паруса», что обеспечивало однозначность при любом типе парусного вооружения. А известные строчки:

означают не подготовку корабля к выходу в море для поиска романтики в форме очередного акта морского бандитизма, а сброс скорости перед началом швартовки или намерение лечь в дрейф.

Для нас каждая швартовка — проблема. Нет, причалить к берегу — просто. А вот потом сдвинуться… как вагон на подъёме. Час бились. Только когда я Толстому Очепу скипидаром… прямо по свеженьким следам от Ноготка… А что делать? Но как побежал! Мог бы и в одиночку барку утащить. Я едва успел на борт запрыгнуть.

Я взвинчивал темп, не давал делать никаких остановок, кроме быстрой смены «упряжек». Мы же на воде? — Делаем по-морскому: вахта — подвахта — отдых. Отдых, питание, вспомогательные работы — всё на борту, стан на ночь не ставим.

За 8 часов быстрого хода бурлаки не убиваются так, как за обычные 12–14. Поэтому идём в три смены и куда быстрее. До Дорогобужа — за 4 дня вместо 10.

Я — не ГГ, я — ДД. Я это уже говорил? И что «огород надо копать каждый день на всю глубину штыка» — тоже? Тогда вы понимаете, что я инстинктивно обустраиваю свой вероятный обычный торговый маршрут. У меня уже есть опорные точки в Коробце на Угре, в Елно на Десне, усадьба в Смоленске. Теперь надо сделать что-то похожее где-то здесь — в Дорогобуже, в точке выходе моего маршрута на Днепр.

В самом городке как-то не складывается. И быстро ничего не делается — опять идёт традиционная фигня с возчиками. Просто держать полсотни ртов на постоялом дворе — я же голый останусь! Моих «кандальников» аборигенам показывать вредно: вопросы начинаются. И так далее, и тому подобное.

Это не на один-два раза, которые можно бы и перетерпеть. Это будет регулярно. Туземцы будут наперёд мою «дойку» планировать:

— Вот придёт придурок лысый — поправит наше материальное положение.

Акима я послал к Немату — посмотреть, как дела идут и насчёт возчиков договориться.

Правду сказать… не могу рассказывать Немату как я его сестрицу Варвару… угробил. Не могу. Лжа мне заборонена. А изобретать… дозированную правду, строить умолчания, подразумевания и намекания… Тошно мне. Болит ещё.

Аким по деталям отговорится незнанием, а я покачу в другую сторону.

Сельцо там интересное. Большие Елбуны — называется. Там семья покойного кирпичника Жиляты проживает. Надо донести скорбную весть о внезапной и скоропостижной… отца семейства. И должок взыскать, за покойничком оставшийся.

Приехали на место, сунулись в знакомое подворье, а там гулянка. По случаю чьих-то именин, окончания Петровского поста и наступления праздника Петра и Павла.

Местные селяне постоянно пребывают в одном из трёх состояний: строгий пост — холодная пища без масла; нестрогий пост — горячая пища с растительным маслом; обжираловка. Третью фазу мы здесь и наблюдаем.

Теперь понятно, почему обеспеченные люди на «Святой Руси» толстые — «разгрузочные дни». Зоотехники давно установили: если корову то — кормить, то — нет, то привесы увеличиваются — животное жрёт в запас. В точности по православному уставу постов.

Сейчас Петровский пост закончился — народ отъедается. А впереди Успенский пост маячит — он ещё жёстче: «В понедельник, среду и пятницу Церковный Устав предписывает во время Успенского поста «сухоядение», во вторник и четверг — вареную пищу, но без масла, по субботам и воскресеньям разрешено вино и масло».

Кто это сказал, что всухомятку питаться — язвой желудка обзавестись? Полная ересь, ибо — «на всё воля божья». И на язву — тоже. То-то они и мрут в 30–40 лет. Такое ощущение, что режим православного питания имеет целью вообще отучить население от кормления. Как на плакате в стройотрядовской казарме: «Здесь не пьют, не курят и скоро есть перестанут».

Наше появление всю гулянку поломало.

— О! Гости дорогие пришли! От муженька родненького весточку принесли!

— Здрасьте. Точно. Помер Жилята. Извиняюсь.

Что, как, когда, почему, где…?! Хозяйка с дочками в вой да в крик. Бабы за столом были — увели свежеобъявленную вдову в дом. Мужики попыхтели, повздыхали.

— Да уж… Ну, помянем раба божьего…

Помянули, часть народа расходиться стала.

За столом местный поп имеется. Я его с прошлого года запомнил. Приличный, доброжелательный, спокойный попец. Бородка русая, сам не старый, глаз разумный да незлой. Он мне ещё в тот раз понравился: когда ему показалось, что мой договор с Николаем мне в ущерб — пытался вступиться за меня. Откликается на «отец Фёдор».

— Да уж дела… Вот такие, стало быть, наши новости. А ты-то как, дядя Фёдор, живёшь-поживаешь?

— О-хо-охо… за грехи наши тяжкие…

И начинает «дядя Фёдя» мне плакаться.

Есть такой явление: «эффект случайного собеседника». Хорошо видно ночью в плацкартных вагонах. Человек знает, что собеседника больше никогда в жизни не увидит, и рассказывает ему самые сокровенные тайны. Или — высказывает наболевшее. Высказался, как в яму, и на душе полегчало. Сказанное — назад не вернётся.

Насчёт ямы — бывают варианты. По легенде, брадобрей царя Мидаса узнал об ослиных ушах царя и, не в силах держать в себе этот секрет, выкопал ямку и шёпотом рассказал в неё «царскую тайну». Из ямки вырос тростник, который прошелестел сказанное брадобреем, и «про уши» — стало всем известно.

Разглашение государственных тайн — постоянное хобби тростника. Особенно — мыслящего.

Тут, в Больших Елбунах, дела не казённые, а чисто семейные: к Феде тёща приехала. Жить на постоянно.

— У меня усадьба маленькая. Своих шестеро, жена седьмым ходит. Я в роду старший, матушка моя вдовая — у меня живёт. А тут — жены брат помер. Тоже пресвитером был. Приход другому отдали, семейство его — ко мне пришло. Ну как я вдову с сиротами не приму! Ещё пятеро. И — тёща. Ну такая ж язва! Ну всё ей… не так! Матушку мою обижает, жёнку… — жена по ночам плачет: промеж мужа да матери рвётся. Дети мои уже на меня коситься начали: «бабуля сказывала, что ты, батяня»… А живём же тесно, от неё ж — никуда! Она как с утра всех… накрутит. И — ходит-радуется. А мне в храм идти, службы служить! Нужно ж со смирением да с благочестием, с радостью да с любовью. А у меня в голове… всякие слова, прости господи, которыми бы я ей… Каждый день с утра до вечера — озлобление да раздражение. Наваждение сатанинское.

Картинка знакомая. По Воланду:

— … обыкновенные люди… квартирный вопрос только испортил их…

Было бы у дяди Феди больше жилого места — отодвинулся бы он от своей тёщи. Не так, конечно, как я в своей первой жизни — на полторы тысячи вёрст, «только самолётом можно долететь».

Перестал бы «добронравный батюшка» каждое утро под дверью нужника подпрыгивать, дожидаясь выхода высокоуважаемой и глубокопочитаемой.

«Пусть лучше лопнет моя советь, чем мочевой пузырь» — народная истина. Жаль Федю — интеллигентный человек. Пытается прожить без мордобоя, дисциплинирования и доминирования. В большом семействе… увы — «хлебалом не щёлкают».

— Федя, ну так вот тебе случай! Подворье у Жиляты большое, доброе. Уговори вдову продать — расселишь родню посвободнее.

— Эх, отроче, спасибо на добром слове. Да только откуда у меня такие деньжищи? Уж она-то такую цену заломит… Места-то тут конечно… на всех бы хватило… А может… ты ж, говорят, боярич? Вот бы ты, от щедрот своих… Я ж не подаяния прощу — только на время! А я отдам… вот те крест святой! Отдам наискорейше! У своих-то, у прихожан, в долг брать… соромно.

И смотрит… заискивающе. Эх, дядя Фёдор, у «Лютого Зверя» хоть снега зимой просить… Хорошо ли ты подумал? Немат вон тоже… взаймы попросил.

— Так уж сразу и в долг… Давай-ка подумаем сперва. Покойник мне должен остался. Где-то у меня и грамотка есть… Ага. Значит, заказываю тебе молебен по Жиляте за 15 кун, и имеем 6 с полтиной долга на вдове. Сейчас я ей это дело объявлю, денег у неё нет, ты к ней подкатишься, серебро покажешь, она цену за подворье и сбросит.

Священник мельком заглянул в грамотку, оглядел подворье и расходящихся соседей, сокрушённо вздохнул:

— Пойдём, отроче, прогуляемся. Да и поговорим дорожкой.

Мои принялись устраиваться на постой — не гонят же! А других мест мы здесь не знаем.

Поп, отойдя от ворот с десяток шагов, огорчённо вздохнул и рассеял мои хитроумные комбинации:

— Есть у Жиляты серебро. В смысле — было. В смысле — Жилята был… В общем, есть. Он же кирпичником промышлял. Это у простых смердов серебро — редкость. А с ним по всякому расплачивались. Копил он его. Себе — на чёрный день, дочкам — на приданое. Так что, отдаст тебе вдовица куны да резаны, а я так с тёщей жить через печку и останусь.

Ну и славно: выбивать долги… дело могло оказаться долгим и скандальным. А так, коли есть серебро — взяли да укатили.

Безысходная тоска, звучавшая в голосе участливого и неглупого человека, требовала сдерживать проявление своего щенячьего оптимизма и, хотя бы для вида, демонстрировать сострадание.

— Вон оно как… Да, жаль… Не придётся тебе от тёщи отселится. А где он хранил-то серебро? Вдова-то быстро с деньгами обернуться сможет?

— Быстро. Оно ж во дворе закопано. В сеннике.

Загрузившийся своими тяжёлыми думами о. Фёдор отвечал автоматически, поглядывая через забор своего двора. Видимо, предвкушал встречу со своим домашним «иблисом».

— А в каком углу?

Мой идиотский вопрос прервал его душевные страдания и предвкушения, заставил обернуться ко мне. Несколько мгновений он хмурил лоб, пытаясь понять — о чём это я. Потом он отшатнулся и прижал руку ко рту.

— О господи! Отроче! Забудь немедля! Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй!

Тирада была выдана в крайнем волнении и сопровождалась непрерывно повторяемым крёстным знамением.

— Дядь Фёдор, ты чего?

Поп воровато огляделся по сторонам, наклонился к моему уху и объяснил:

— Грех великий совершил. Сболтнул ненароком. Сатана за язык дёрнул. Это ж с исповеди! Жилятина жёнка покаялась как-то: про мужа худо подумала. Он-де ночью встал да и пошёл во двор. А она решила, что он к бабёнке какой надумал. Вот и проследила, как он серебро в сеннике закапывал.

Две вечные проблемы на Руси: где денег взять? И — куда взятое спрятать? Жилята успешно решал обе.

Сенник — не самый худший вариант. Тяжелее, когда деньги прячут в дерьме. В хлеву, курятнике, свинарнике… просто — в отхожем месте. Зарывать деньги в навоз — наше национальное искусство.

— Ага. А в каком углу?

Фёдор открыл, было, рот, чтобы наградить меня гневной отповедью истинно православного батюшки и в благочестии наставника. Но передумал и рот закрыл. Глядя на тесины своего забора, глухо произнёс:

— Грех же… тайна исповеди же…

Мне нужно отвечать? Мы же оба знаем, что будет дальше. Можешь добавить в перечень собственных грехов — пособничество в отъёме имения у вдовицы и сирот. А в число собственных благодеяний — улучшение жилищного состояния своего многочисленного семейства. И спасение христианской души доброго христианского пастыря — себя самого, от власти сатаны в лице тёщи и внушаемого врагом рода человеческого озлобления, раздражения и, позволю себе предположить, тотального человеконенавистничества.

— В правом дальнем. В кувшине.

Ну вот. А то девочку из себя строил. И что особенно приятно — честный человек: в долю не попросился.

Темнело, я топал по селу, поглядывая по сторонам и неожиданно наскочил на своего сверстника. Не в смысле первой жизни: «полувековой мужчина с средиземноморским загаром», а в моём местном, «святорусском» варианте: длиннокалиберная прыщеватая шелупонь лет 15-ти.

— Слышь ты. Как тебя… Это ваши про Жиляту сказывали? Ну, что он-де, волей божией преставился? Правда што ль?

— Правда.

— Слышь, как тебя, ты, эта, позови Румяну-то. Ну, типа, поговорить-то.

Дело понятное: туземный «ромео» опасается войти во двор своей «джульетты» и шлёт тайного вестника насчёт свидания. Во времена моей первой юности за этот труд ещё и доплачивали. Конфетку там, или кокарду с фуражки…

Парень остались стоять за воротами, а я вошёл во двор и пошёл искать приличную лопату и мешок. Прямо перед входом в сенник нос к носу столкнулся со старшей дочкой Жиляты. Она откуда-то спешила, в темноте мы чуть лбами не стукнулись. Инвентарь в моих руках она увидела сразу:

— Ты чего это? Лопату нашу зачем взял? А?

— Да вот подумываю на рыбалку сходить. Надо бы червей накопать. Полный мешок. А тебе велено передать: тебя за воротами ждут. Типа поговорить. Длинный такой. Там вон, давно уже.

Девушка нервно дёрнулась в сторону избы, где отлёживалась после наших новостей её матушка. Потом решительно передёрнула плечами и побежала к воротам. А я пошёл снимать деньги со счёта. Или как оно у них тут называется? Кладокопательство?

Терминология здесь важна с точки зрения этики: если это клад, то я ни у кого не украл, просто нашёл. Что успокаивает и без того дремлющую мою совесть.

Насчёт «Поля Чудес» в «Стране дураков»… это у нас — исконно-посконно. В «Святой Руси» — повсеместно.

Даже в «Русской Правде» прописано: если кто-то чего-то нашёл, типа — «гуляючи», то, если шёл первым в коллективе — находка делится на всех, а если последним — то только его. Здешние жители столь часто находили что-нибудь ценное просто валяющимся на дороге, что пришлось включить в закон такую специфическую норму.

Поскольку я по двору гуляю в одиночестве — делиться не с кем.

А Жилята был «богатенький буратина». Констатирую, разглядывая содержимое выкопанного горшка при свете «зиппы». Я оценил общую ценность в 12 гривен кунами. Позже, при внимательном пересчёте, оказалось — 16. Причина погрешности такого уровня при пересчёте чужих денег — исключительно моя безграмотность в нумизматике.

Среди дирхемов и их обрезков, массивных гривен, парочки серебряных браслетов, дамских висюлек и комплекта височных колец, наблюдалась куча мусора.

Ну что я, сильно тупой? Денег от мусора не отличу?! Мы, попаданцы, многого чего у аборигенов не понимаем, но насчёт денег — всегда! Мы ж из светлого будущего с глубоко развитыми товарно-денежными отношениями!

Червонцы с Лениным, стольники с Франклиным, висячие мосты на пятисотке енотов, мост в Китай на «пятихатке»… Блок был прав: «Нам внятно всё». Нумизматов и ювелиров среди нас нет, но монеты идентифицируем лучше Британского Музея, а процент олово в серебре — чувствуем на вкус.

А тут… хрень какая-то. Не металл даже. Я не выбросил исключительно из любви к чистоте: не хотел мусорить на месте преступления.

Потом Ивашко мне долго разъяснял.

Так вот, это не мусор, а наличные деньги, дополняющие «святорусский серебряный стандарт».

Серебро… На «Святой Руси» нет своего серебра. В середине 12 века — это очень «горячая» проблема. Персидское серебро — кончилось, английское — ещё не пришло. Перебиваемся, как здесь говорят — «из кулька в рогожку». Если князь задумывает войну — отправляет в казначейство серебряную посуду со своего стола. Там из неё куны бьют.

А тут я нарвался на странное… Колечки горстями. Из розового шифера. Форма — биконическая, то есть два усечённых конуса, соединённых широкими основаниями. Высота — около 10 миллиметров. Внешний диаметр — 20, внутренний — 8. На одном процарапано: «невесточ». В смысле — «невестино». На другом: «блядкин пряслень». Ну, это и так понятно.

— Ивашко! А зачем мусор вместе с серебром закапывают?

— Какой мусор? Ну ты, Иване… иной раз… — это ж пряслица! Ими же ж на торгу платят! Как змеиными головками.

— Ч-чем?! К-какими головками?! Гадючьими?!

У Ивашки от изумления — рот не закрыть, со сна — слов не найти. Или — наоборот? Фольк выразительно описывает эту ситуацию:

Плохо быть бестолковым. Но у меня от местных заморочек постоянно голова пухнет: туземцы все это знают, а мне додумываться приходиться. По Шерлок-холмски — дедуктивно. В смысле: постижение «конкретного», начиная от сильно «общего».

Начали: раз есть экономика — есть обмен. Натуральный или товарно-денежный. Натуральный — неудобен. Для товарно-денежного — нужны деньги.

Ну очень же простая мысль! Даже до попаданцев доходит. Не до всех, но Янки, например, при короле Артуре запустил в оборот американские никели:

Твен даёт весьма подробный анализ политэкономии Англии 6-го века, анализирует бюджет королевства при Артуре и, на примере излечения золотухи наложением королевских рук, показывает способы оптимизации государственных расходов за счёт введения в оборот «правильных» платёжных единиц.

Понятия: инфляция, стагнация, голландская болезнь, агрегаты М0 — М2… в моё время — у всех на слуху. Кроме попаданцев. Такое ощущение, что они с цвайхандером каждый вечер спать ложатся, а рубль бумажный или железный — только по первопрестольным праздникам видят.

А ведь никакой прогрессизм национального масштаба без организации правильного денежного обращения, без корректного формирования и управления денежной массой — просто невозможен. Или история Демократической России так ничему и не научила? И этому — тоже «нет»?!

Тогда берём европейский опыт.

В 1847 году Банк Португалии вводит в оборот бумажный реал. Банкноты печатаются в Британском казначействе. Нашлись умники, которые спёрли матрицы и наладили собственное производство дензнаков. История известная, отголоски попали даже к Конан Дойлю.

«Умников» поймали и осудили. На суде «глава преступного синдиката» взывал к здравому смыслу судей:

— Экономика нашей Отчизны за последние годы достигла невиданного расцвета! Наличие дешёвого кредита позволило развернуть повсеместное строительство! Тысячи наших сограждан переселились в современное, удобное, дешёвое жильё! Сотни кораблей отправляются из портов Родины! Дешёвый кредит и платёжеспособность населения делает наш торговый флот конкурентоспособным! Это всё — сделали мы! Вот этими руками! Во имя процветания нашей любимой Португалии!

Патриотов-фальшивомонетчиков осудили. Две монополии — на насилие и на изготовление денег — государство всегда оставляет себе.

Собственно говоря, именно серебро, его постоянный переход из кисы в кубышку и в ювелирку и обратно — привело к первой экологической катастрофе в истории «Святой Руси».

В 8–9 веке вятичи начали бурно осваивать верховья Оки. Лучше вооружённые, чем местные балтские и угро-финские племена, они подняли на новый уровень забой бобров.

Бобров за сотню лет славяне выбили почти полностью. Как гуроны — ондатру на своих Великих озёрах. В слое этого времени в поселениях вятичей и волжских кривичей кости бобров составляют до 40 % всего съеденного. Между прочим, взрослый бобёр — здоровый зверь в четверть центнера весом.

А шкурки продавали. За серебро. Серебро халифата широко разливалось по всему Волжско-Окскому междуречью. Серебряные украшения во множестве находят не только в крупных городах, но и при раскопках мелких лесных деревушек.

Серебро в это время и в этом месте — было в каждом доме. Несколькими веками позже о Готланде будут говорить: «Там свиней кормят из серебряных корыт». Когда-то так говорили про вятичей.

Пропустить такое богатство мимо своих рук киевские князья не могли. И пошёл князь Святослав-Барс на хазар через вятичей… Потом Владимир-Креститель… Потом Ярослав Мудрый… Потом тоже Владимир, но уже Мономах…

Самих бобров уже истребили, но изъятие «бобрового» серебра растянулись на столетия.

Славяне, выбив бобров, пошли бы и дальше по Волге. Но тёмные почвы Суздальского ополья позволяли прокормиться и без охоты. От этого пятна донных отложений огромного древнего ледникового озера и пошла Русь — Залесская, Московская, Великая…

Ближайшими торговыми партнёрами славянских «охотников на бобров» были волжские булгары. Серебро шло через них так интенсивно, что на Руси утвердилось «металлический» эпитет для этого народа — «серебряные булгары». На транзите шкурок, на дольке от серебра, булгары смогли создать собственное государство, отбиться от хазар и принять ислам. Став самым северным мусульманским народом.

Поток шкурок долгое время поддерживал существование и самого Хазарского каганата. «Съели» бобров — каганат рухнул.

Пострадали и покупатели — халифат «выдоился» серебром и развалился.

Подобно «Великому шелковому пути», обескровившему Римскую империю, вытянувшему римское золото, «Великий шкурный путь» вытянул серебро из арабов и персов.

Три столетия «Святая Русь» расплачивалась арабскими дирхемами. Население, города, товарооборот — росли. А серебра становилось всё меньше — монетки терялись, стирались…

Обстановка на «Святой Руси» начинала напоминать «Свадьбу в Малиновке»:

— Хлопцы недовольны мной. Какой, говорят, атаман, если у тебя нет золотого запаса.

Это — не только про пана атамана Грициана Таврического, а и про любого святорусского князя. Только «запас» — не золотой, а серебряный.

В 12 веке на Руси прекращается чеканка монет — серебра не хватает. «Безмонетный период». Экономика должна была остановиться — нечем платить.

Это особенно обидно: Мономах отбился от половцев, «собрал Русь под свою шапку», в 20–30 годах 12 века в русских городах происходит качественный скачок. И в технологиях производства, и в технологии сбыта: ремесленники массово переходят с работы «на заказ» на работу «на рынок» — устойчивость власти обеспечивает устойчивость торговли.

И тут такой облом — расчётная единица закончилась.

Ага. Мы на Руси или кто?

Как в 90-х в России пошли платежи в долларах, как все вообще перешли на бартер, как десятилетиями в СССР самой твёрдой валютой была жидкая…

«Опыт предков» срабатывает инстинктивно. «Нам денег не надо — работу давай» — наш повсеместный народный принцип. Поскольку денег мы себе и сами сделаем. Очень не ново: в «Святой Руси» в 12 веке запускают в массовый оборот заменители денег.

Шкурками на Руси платили всегда. «По векшице с дыма» ещё хазары дань брали. Теперь это занятие — изготовление «меховых денег» — поднимается на новый, промышленный, уровень.

В новгородской грамоте этой эпохи встречается фраза: «приходи ко мне ночью куны шить». Как это знакомо!«…А по ночам — деньги считают».

Абу Хамид аль-Гарнати, побывавший в Рязанской земле в XII веке пишет: «Между собой они производят операции на старые шкуры белок… И каждые 18 шкурок в счете их идут за один дирхем. Они их укрепляют в пачку… Они везут их в полувьюках в разрезанном виде, направляясь к некоему известному рынку, где есть ремесленники. Они передают им шкурки, и ремесленники приводят их в порядок на крепких веревках, каждые 18 шкурок в одну пачку. Сбоку веревки приделывается кусок черного свинца с изображением царя. За каждую печать берут по шкурке из этих шкурок, пока не припечатают всех. И никто не может отвергнуть их. На них продают и покупают».

Как было написано на советских рублях: «обязательны к приёму на всей территории СССР».

Но шкурки — громоздко. Другими деньгами работают раковины каури. Добывают их только в одном месте — на Мальдивских островах в Индийском океане.

Это — самая первая мировая валюта. В Сибири использовалась в качестве мелкой монеты ещё в 19 веке. В Азербайджане — до 17-го. Называют — ужовками или змеиными головками.

Ещё в качестве денег используют стеклянные и сердоликовые бусины.

Но «хит сезона» и специфический «фигурный болт» денежной системы «Святой Руси» середины 12 века — шиферный пряслень. Вот те самые колечки из розового шифера.

Так и просится слоган:

Теперь понятие «безмонетный период в истории Домонгольской Руси» — запомнится каждому попандопуле.

Единственное в Европе месторождение этого камня — под Овручем на Волыни. На пространстве в 20 километров у всех обнажений — оврагов, обрывов — поставлены мастерские.

Из шифера делают ещё плиты, заготовки для саркофагов, плитки для ювелирных формочек… Но вот эти колечки-грузила для крестьянских прялок — «пряслени» — самая распространённая мелкая монета «Святой Руси».

«Русская замятня» — многолетний конфликт между волынским Изей Блескучим и суздальским Юрием Долгоруким, имела смысл не только династический, но и денежный. Долгорукий выдавливал из залесских вятичей и кривичей остатки «бобрового» серебра. А Изя выступал в роли США в Бреттон-Вудской системе — делал дензнаки.

— Ивашко, мы, что, сами такие… пряслени делать не можем?

— Как это? У нас же такого камня нет. А покупать надо — в каждой избе по паре веретён точно есть. Вот, два ста — как с куста.

Мда… Каменные и глиняные пряслени вернуться на Русь после татаро-монгольского нашествия — целая индустрия национального и наднационального уровня (эти колечки имеют хождение и в Причерноморье, Закавказье, Булгаре) вокруг Овруча будет уничтожена. А пока… заменить шиферные пряслени на глиняные самоделки… «душа не принимает»?

К моей радости дальнейшее путешествие прошло без особых приключений. Аким притащил от Немата возчиков — тому радостно списать часть долга за возниц хоть и по полцены. А уж как он со своими мужиками расплатится… им виднее.

В Елно было интересно наблюдать, как «на ура» ушли Жилятинские пряслени: прошлогоднее разорение Десны создало дефицит мелкой разменной монеты, да и прялки новые во множестве делаются.

В Коробце перетолковали с Жердяем. Крепкий мужик: прижимает общину. Без рывков, но намертво. Может, сыны-внуки и до боярства дорастут.

Где-то попадалось завещание одного новгородского купца в эту эпоху. Он отдавал родне 4 села. Видать, приобрёл как-то по случаю. Напомню: село — селение с церковью, ядро церковного прихода. По нормам 19 века, приход — 60 семейств, здесь, из-за дефицита попов — раза в полтора больше. В здешней крестьянской семье, в среднем, 10 голов. Вот и считайте — сколько у разворотливого купчины зависимых людей. Кроме крестьянского, княжеского, боярского и монастырского землевладения, на «Святой Руси» есть и купеческое. Что-то такое я и наблюдаю: Жердяй общину подминает, а меня обеспечивает. Хлебом и рабсилой.

В Пердуновке… дома хорошо!

В очередной раз убедился. Выскочишь в мир, нос покажешь, нюхнёшь — нехорошо там. Рюриковичи, разбойники, попы, гипнотизёры…

В вотчине — куча дел. Даже не поштучно, а так это… кругами.

Круг первый — люди, второй — земля, третий — технологии.

Начну с простенького — с третьего.

С самого… уже кое-где наболевшего. Технология интима.

Заваливаюсь я со своим гаремом на свой… «палкодром». Девочки в восторге и радости от моего возвращения, от подарков, от… А я-то как рад! Радуюсь раз, радуюсь другой… И вдруг понимаю… Как-то я тут… «третий лишний». Не то — «обогреватель типа джигит», не то — «вибратор самоходный».

Не, девочки ко мне очень даже ласковы. Податливы да отзывчивы. Но…

Кто сказал что — «А поговорить?» — слоган исключительно русских алкоголиков? И другие ситуации бывают…

Прикол в том, что девчушки болтают непрерывно. Но — между собой. Им друг с другом интереснее, а я — так… постельная принадлежность.

Подруженьки — как сёстры. И обе — «замужем». Причём — за одним и тем же. За мною. Наслушался…! Очень интересно местами.

Но я же не в оперу слушать пришёл! А когда Елица сосредоточенно облизывает и покусывает соски моей «гречанки», а та только стонет, не открывая глаз… Ну не могу я это видеть! Нет, видеть — могу… Но не со стороны! В смысле… Ну, вы поняли. И только я начинаю… присоединяться. А мне:

— Ты погоди пока. Мы тут сейчас сами… А потом, как надоест, и тебя позовём.

И ей глубоко плевать на всякие рабовладельческие заморочки! Потому что Трифа уже кричит:

— О! Ещё! Ещё! Не останавливайся!

Да сама Елица… одного ведра холодной воды — точно не хватит.

Мда… Проблемы организации гаремов у попаданцев не рассмотрены совершенно! Что очень удручает.

Исторический опыт… отдельными картинками.

Султан XIV в. Ибрагим, обидевшись за что-то на свой гарем, приказал утопить его в кожаных мешках в Босфоре, все триста единиц. У меня Босфора нет, но есть обширные болота.

Меня, конечно, сегодняшнее «исключение из членов» — обидело. Но я же не османский султан! Я — дерьмократ и либераст! В душе. А главное — я знаю: потом придётся новых набирать.

«Без женщин жить нельзя на свете…». Неправда — «льзя». Но очень скучно. Можно, конечно, переменить контингент… Но будет повтор. Потом — снова менять? При моих… гормонах — на одних мешках разорюсь.

Другой османский султан имел привычку сгонять свой гарем в кучу и бегать вокруг голым с дикими криками. Так орал, что женщины, в конце концов, обращали на него внимание. Может, и мне так побегать? Потом, правда, он совсем с ума сошёл.

Султан Мулаи Исмаил имел 548 сыновей и 339 дочерей от 400 наложниц, в его гареме каждые двадцать дней рождался ребёнок. Что характерно — никакими другими великими деяниями этот… Мудаи — не прославился.

Наоборот, Чингисхан, отправляясь на завоевание Запада, подарил свой гарем одному из остававшихся военачальников:

— Что гарем? какой гарем? речь — о господстве над миром!

Правда, «господством над миром» Чингисхан занялся, когда уже был стареньким. Боюсь, о Господи, я до этого не доживу.

Похоже, обилие женщин мешает великим делам. Чехов считал, что Левитан — великий художник, но высот гениальности не достиг — «истаскали бабы». Во всяком случае, левитановский сериал о волжском городке Плёс обломался именно об потуги женской свободы. Больше его туда не пускали.

Ещё одна проблема: переборчив я стал.

«Может, я извращенец, но для меня сексуальность начинается после определённого интеллектуального порога». У меня ещё хуже — «…и морального уровня».

И стерву, и дуру можно трахать. Но держать их в доме… Я уж не говорю про душу.

Мои две девчушки уже прошли кое-какое обучение, проявляли вменяемость и приверженность, с ними и поговорить можно. Потому что раздражённую реплику персонажа из одного фильма о России 21 века:

— О чём мне с тобой трахаться?!

я прекрасно понимаю.

Нужно какое-то… организационно-технологическое решение. Чтобы они, как в детсадовской песочнице — «взяли меня с собой поиграть». Понятно, что любой мой прямой приказ они выполнят. Но роль «постельного прапорщика»… Или других искать? Или…

— Хватит. Ты — бери в рот. Вот это. И ложись туда. Вот так. А ты залезай на табуретку и читай стишок.

— К-какой?!

— Какой хочешь. Начнём с отчёта об успехах твоих учеников. Начали.

Аннушкин «жёлудь» оказался очень полезным. Пока одна его на языке мотает — молчит. И, вынужденно, слушает себя. Свои ощущения. Что и позволяет мне получать удовольствие самому и доставлять ей. Только «жёлудь» надо обязательно на шейную цепочку — может проглотить при глубоком «ахе».

А вторая довольно связно и структурировано излагает полезные сведения. Потом — меняются. Потом снова — меня давно не было, много интересного накопилось. Потом… обе отползают к себе. А я — чешу. Чешу князь-волчонка за ухом и тоже отползаю.

Проблему с говорливостью я решил. Такое простенькое приспособление — и настолько эффективно!

А вот другая проблема… Буквально через пару дней столкнулся. Называется: «синхронизация менструального цикла в женском коллективе».

И что характерно: ни одна сволочь… извиняюсь — попаданец или историк — о методах противодействия — не рассказывает.

Теоретически… Отравление, переохлаждение, сильный стресс… Но не пороть же их! За «синхронизацию»…

Другой напрашивающийся вариант — увеличение поголовья. Начиная с некоторой численности, связность в коллективе снизится ниже критического уровня. Происходит «секционирование», формирование «партий»… Естественно — враждующих. Мда… А оно мне надо?

Надо обдумать проблему, решение как-то не складывается.

В восточных царствах типа Персии или Османской империи гаремы съедали половину царских ресурсов. Вторая половина шла на армию, строительство, культуру, науку… У меня главный ресурс — собственное время. И расход его… похоже.

Проблема взаимной привязанности девушек разрешилась «силою вещей» и «административным ресурсом»: я отослал Елицу к Маре. Там открылся обширный фронт работ и пространство для инноваций. Там закладывались основы моих технологий «извлечения правды».

Марана очень воодушевилась при виде Толстого Очепа. Ну, ещё бы — такой яркий представитель хомосапиенсов! Большой. «Богатое тело — прямо в анатомический театр». Хотя — существенно похудевшее за время принудительного совместного путешествия.

Мара начала с физиологии: как действуют на самца-бандита различные биологически активные средства. Кипяток, например.

Мне же было интересно получить из главаря городской банды информацию. Кто, когда, сколько…

Свежий пример в Больших Елбунах показал, что в «Святой Руси» деньги в землю зарывают. Предполагаю, что у предводителя бандюков заначка должна быть больше, чем у мирного печника.

Для ведения дознания и, главное, его протоколирования, отправил туда Елицу — она уже достаточно грамотная.

Пару раз, пока одна молчала от «жёлудя», а другая от усталости, успел прочитать небольшую лекцию по основам проведения допросов.

Трифена — существо романтическое и богобоязненное. Затыкала уши и печалилась:

— Как же так?! Ведь это же обман?! Это же больно?! Ведь только чистосердечное раскаяние…

Она поповна, «закон божий» — с «молоком матери». А Елица — смердячка. Из большой, бедной и девической семьи. Ей все три уровня «правдоискательства»: беседа, расспрос, пытка — вполне по душе.

В паре с Мараной они не только великолепно играли классику — злой-добрый следователь, но и ввели очень интересную модификацию: злобная старуха-колдунья и нежная, наивная внучка.

По моим наблюдениям, что киевский Саввушка, что мой Ноготок, в ходе своего «правдоискательства», работают в обычном для «Святой Руси» стиле — ломать личность допрашиваемого болью, пока он не пойдёт на вынужденное сотрудничество.

Технология вечная, активно применяется и в 21 веке. Я же искал новых путей. Я прогрессор или кто?! Понятно, что пентотала и амитала у меня тут нет. А вот белена, красавка, дурман… Гиосциамин, скополамин… по доступным мне реактивам — вполне.

Не надо только нервно кричать: «сыворотка правды!», «элексир истины!»… А что, гражданин, вам есть что скрывать? От товарищей, от нашего, исконно-посконного народа? Вот на Востоке арбу не смазывают: «Не тати едут. Пусть все слышат!». А вы, гражданин конкретный, не хотели бы громко поскрипеть? По интересующей нас теме?

Основа в технологии — не сложная. Кипящий чистый спирт, поташ, серная кислота… Вот дальше… повышая скорость срабатывания и глубину погружения… Интересны варианты с частичной амнезией, с неконтролируемым возбуждением речевого центра, с добавкой некоторых «глюкогенов» и общей психической подготовкой. Типа надежды на чудо в виде явившегося, в образе невинной девочки, ангела небесного.

Елица настолько входила в образ, что как-то попыталась дать мне пощёчину, когда я, во время очередного посещения заимки, вздумал задрать ей подол. Конечно, она мгновенно вспомнила «своё место» и ножки сама раздвинула. А я оценил её актёрские способности и не только отымел, но и наговорил кучу комплиментов. По сравнению с ранее знакомыми актрисами — разница в последовательности этапов.

И ещё одно её удивительное свойство: она оказалась способной формулировать вопросы.

Попаданцы совершенно игнорируют этот аспект. Очень часто ты видишь человека, который что-то знает. А вот что именно…

— Очеп, где ты зарыл свои деньги?

— Это… тама…

Карту со своими захоронками он нарисовал. Сколько — сказал. А вот спросить:

— откуда они?

Получить списочек его операций, выяснить его связи, обнаружить, что он связан с городской верхушкой и конкретно с посадником Бонятой Терпиличем…

Это нужно было догадаться. Елица — смогла.

Среди попаданцев очень распространены технические выверты типа изобретения пороха или дирижабля. Мне же ближе информационные технологии. Вроде «обработки информационного мусора», активно запущенной шефом германской разведывательной службы BND Рейнхардом Геленом, форсированное психологическое давление, типа «момента истины», описанного в «Августе 44», модификации традиционных ритуалов веры, вроде исповеди карбонария в «Оводе», или суеверия, аналогичного «восстанию из мёртвых» в склепе у Аннушки.

Разница, похоже, в стиле мышления, навязываемом средствами коммуникации 21 века.

Лёгкость в доступе к значительной части информации уничтожает привычку к прикладыванию усилий по поиску труднодоступной части. «В сети — всё есть» — постоянный рефрен. Это — просто неправда. Ещё забавнее то, что даже имеющиеся в сети ответы трудно найти: нужно уметь ставить вопросы.

Мелочи вроде порядка слов в запросе, языка или домена, из которого вы выходите в сеть, могут дать разную информацию и принципиально изменить ваши личные представления, например, о количестве танков, сожжённых в знаменитом танковом сражении под Прохоровкой.

Огромное количество информации, вроде бы относящейся к интересующему вопросу, меняет не только её восприятие, но и собственно набор целей, круг интересов. Хомосапиенс цифровой эпохи становится более эмоциональным и менее интеллектуальным.

Для телевидения это особенно характерно. СМИ дают не информацию, но лишь информационный повод для формирования эмоций.

Большинство моих современников, функционирующих в таком «визуально-цепном» стиле мышления и восприятия, непригодны ни к прогрессорству, ни к «правдоискательству». Обратите внимание: не по физическим или душевным свойствам, не по жизненному или технологическому опыту. По мозгам: «видят, но не разумеют» — «А зачем?».

Целый букет прогрессорских инноваций — технологий «поиска правды», методик ведения бесед и расспросов, подавление и перенацеливания личностей — создавался в то лето на заимке у края «Мертвякового луга» и отрабатывался на материале накопленных товарно-денежных ценностей смоленских «запольненских татей».

Кстати, о деньгах. Уяснив себе роль прясленя в денежном обращении на «Святой Руси», я, естественно, не мог пройти мимо. Нафига деньги зарабатывать, когда их можно просто печатать?!

Пошла технология «святорусской денежной эмиссии».

Прокуй… это отдельная тема. Но, после серии взвизгов и приключений, он сделал разборную форму под эти биконические… «грузила». Такая двухслойная железная плита с дырками и штырьками. Мой первый «печатный станок».

Сыскалась и подходящая глина. Только не розовая, как овруческий шифер, а голубенькая. Её оказалось довольно много вдоль русла реки.

Я сперва переживал насчёт гендерного соответствия цветов. «Пряслень» же — для женской прялки! Мужской прялки в природе вообще нет. Но меня просто не поняли.

— Бабам всё едино — лишь бы покрасившее. Нашим нравится — у других-то такого нет!

Нашли подходящее место и стали копать. Я процесс — запустил, ответственного — поставил, команды — раздал и забыл. Тут, как раз, вообще гончарное производство запустили… И чего об этой мелочи вспоминать? Сидит дедок, мешает глину, заливает её в форму, ставит в печку. Печка два раза в день выдаёт порцию обожжённых горшков и эту… «упаковку денег».

Сначала мы заменили все пряслени у моих смердов. По курсу два новых за один старый. Одновременно раздали новосёлам, у которых ничего не было. С записью в сумму общего долга за предоставляемые подворья, конечно.

Потихоньку меняли по такому же курсу в окружающих селениях. Но весной я с удивлением обнаружил, что изготовлено около сорока тысяч этих фиговин! А разошлось только полтысячи — остальное легло на склад.

Я уже говорил: «Святая Русь» — удивительная страна. Вот же — сундуки денег лежат! А никому не надо! Радует, конечно, что не покрали.

— А куда их? У нас стоко прялок нема.

Пресловутая «узость рынка» — даже деньги не берут!

Я разглядывал ящики, доверху забитые одинаковыми, биконическими, голубенькими керамическими «грузилами».

Одинаковый вес, цвет, размер… На донце каждой — одинаковая выемка в форме рябинового листа… Непарноперистый, с 11 почти сидячими, продолговатыми, остропильчатыми листочками… Прямо по учебнику ботаники. Или — по кусту рябины за окном.

Народ на складе вокруг меня притих, ожидая втыка.

— Сейчас «Зверь Лютый» ка-ак… какой дурень столько труда на дерьмо потратил?! Кто велел-недосмотрел?! Почему место барахлом заняли?…

А я молчал и офигевал. От внезапности и будничности наступления исторического момента. Пересыпал в горсти пряслени и понимал: вот оно, концентрированное и вполне однозначное выражение успешного прогрессизма. Вот этот обожжённый кусочек глины с дырочкой внутри — результат процесса, который будет в реальной истории повторён только в конце 19 века. Процесс индустриального производства национального уровня.

В два этапа: на уровне изготовления формы, повторяя литьём первую сделанную пару «дно-крышка», и на уровне собственно изготовления продукта — мы обеспечили стандартность, единообразие, одинаковость продукции.

Под Овручем — пряслени точили, каждый отдельно. Вот они и получались такими дорогими и разными. А мы использовали заливку однородным глиняным тестом, мы не меняли его рецептуру и режим обжига. Они все идентичны!

Первое в мире массовое производство. Первое! Индустриализация «Святой Руси» — началась! А они не понимают! Никто не понимает!

Передо мной на складе лежит количество изделий, сравнимое с годовой нормой потребления этого «товара массового спроса» всей «Святой Руси». Это означает, что моя деятельность даст отдачу национального, общесвяторусского уровня!

Я состоялся как прогрессор — создал, инновационным путём, «хендл» для влияния на жизнь целого государства.

«Пряслень» есть в каждой крестьянской семье. А у меня один дедок может «обпрясленить» всю Россию! Это не монополия волынских князей — там власть управляет производством на уровне законов, таможен, податей. А здесь — я сам, здесь — уровень собственного производства. Захочу — снижу цену, захочу — подыму.

Мы делаем товар «двойного назначения»: и «национальные деньги», и «предмет повседневного обихода». Что происходит, когда национальная валюта быстренько дешевеет — моим современникам напоминать не надо. И какие возможности открываются для человека, который знает заранее… А уж тем более сам управляет «печатным станком»…

Конечно, «пряслень» — только одна из местных «валют». Но — самая массовая! Вот, я уже достиг «вятшизма» уровня «Всея Святые Руси». А этого никто не видит!

И не надо!

Потому что есть власти… Туземные власти для прогрессора — самая большая опасность.

Как-то не думал, что попаданцу необходимо скрывать свои успехи. Не от всяких мракобесов или обскурантистов, а просто от нормальных людей, просто озабоченных стабильностью отечественной экономики.

А ведь это — обязательно! Попаданец всегда… такая сволочь! А уж в экономике… хлебом не корми — дай нагадить и разрушить!

Поэтому «гадим и рушим». Но — тихо. «Никто не понимает»? — Молодцы. Так держать!

Последняя фраза вырвалась вслух. Народ переглянулся, ожидая детализации насчёт «так», и за что именно этого «така» держать.

Я старательно сделал равнодушное лицо и высыпал горсть колечек обратно в ящик:

— Гончары… пусть делают, ничего менять не будем. А вот людям торговым! Я вам внятно говорю: платить везде вот этими! Поняли?

— А… ежели… не схотят?

— Тогда вон теми, розовыми. От старья надо избавляться.

От «старья» — шиферных колечек — избавлялись долго: народ понял, что оно — «старьё» и стал избегать. Мои приказчики сразу залюбили собственные «деньги». Мы активно ими расплачивались на востоке — по Угре и Оке, на северо-западе — в Дорогобуже и Смоленске. Но главное — мы продвинули эти «грузила» на рынке в Елно. Наши — дешевле овруческих, а для погорельцев по Десне — это существеннее привычности.

Как-то не получается у меня технологии от людей отделять. Потому что вся эта «денежно-глиняная» индустриализация началась с одного деда из моего калечно-убогого набора, который и делал эту «национальную валюту» в свободное от основной работы время.

С дедом-деньгоделом мне повезло. Деду — тоже. «Дед»! — Ему сорок с небольшим. Когда помыли-побрили-переодели — нормальный мужикашка небольшого размера. Но — безрукий-безногий. Не в смысле — нету, а в смысле — ревматизм.

Дед — гончар. Гончары очень много времени проводят сидя в неудобном положении в сырости. Ни ходить, ни лепить — не может. Криком от боли кричит. В остальное время вполне фунционален: кушать просит, брюшко работают. И, к моей радости, голова — тоже. Прозвание по ремеслу — Горшеня.

Вот на крике мы с ним и познакомились.

Бегу я как-то утречком на заимку и издалека слышу: орёт кто-то впереди.

Не в смысле «святорусском»: «орёт оратай пашенку», а в простом русском смысле: матерно.

Бежит ко мне по дороге навстречу скособоченное, подпрыгивающее да подскакивающее, вопящее… пугало огородное. Машет длинными рукавами, без головы, всё в белом. Ночью бы встретил — точно испугался. А так-то… разворачиваю дрючок наизготовку, сдвигаюсь к обочине и… и дальше мы побежали вместе. Очень быстро. Потому что — осы.

Уже за речкой, когда насекомые отстали, я спросил:

— Горшеня, а зачем ты осиное гнездо разорил?

— Дык… Это ж не я! Это ж всё твоя колченогая! Вывела на луг да и говорит: сейчас ты у меня вылечишься, как молодой бегать будешь. Ком с земли подцепила да в меня. А там эти… как они… я тока и успел голову в рубаху спрятать! Ну. И — бегом. А она хохочет вдогонку… Ведьма!

Почему Марану осы и пчёлы не кусают — не знаю. А что ревматизм пчелиным ядом лечат — слышал.

— Зря ты Мару ругаешь. Обещание своё она выполнила: бегал ты резво. Теперь пойдём к ней. Чтобы она в другой раз такого же… лечения… не устраивала.

Горшеня начал, было, отнекиваться, держаться за больные места, хромать и охать. Потом понял, что возвращаться ему придётся. А без меня… хуже будет.

На заимке Марана аж цветёт: из убогих нашлось десятка два дураков, которые про свои болячки взахлёб рассказывали. Вот она их и лечит. Народными средствами от «богини смерти».

«Если хилый — сразу в гроб» — основной метод вполне по Владимиру Владимировичу.

Горшеню увидела — ещё шире улыбаться начала.

Та-ак… От её улыбки даже у меня… на душе неуютно становится.

— О! Горшеню поймали! А я с тобой ещё не закончила. Что, бедненький, осы помогли, но не надолго? Сейчас-сейчас…девочки, где у нас гадючки свежепойманные? Змеиный яд при таком диагнозе — очень даже панацея.

Блин, Ванька! Следи за языком! Если она сейчас ещё и «эпикриз» с «синдромом» произнесёт… Тут Горшеня у меня за спиной сполз к моим пяткам, обнял их, как свои родные, и возопил:

— Не погуби! Всё что хошь…! Хоть режь, хоть ешь! Не дай сгинуть! Душе христианской! Змеями покусанной! От этой… От ведьмы колченогой…!

Мара мгновенно ощерилась. Пришлось успокаивать, восхищаться её успехами. Тем более что есть чем: Мара пармелии в этом году насушила.

Я как-то не ожидал, что в 12 веке в обращении есть столь сильные антибиотики. Лишайник и лишайник, серенький такой, растёт везде. Я-то думал — какая-то болезнь на деревьях.

А в этой пармелии, помимо всяких смягчающих, дубильных и кровеостанавливающих веществ, имеется ещё и усиновая кислота. Эта штука даже палочку Коха давит! Отвар сушёного лишайника с молоком лечит от туберкулёза. Две ложки сухого порошка на стакан воды — очищает язвы от гноя.

Факеншит неругавшись! У каждой русской церкви по десятку гноящихся убогих! Они что, про усиновую кислоту не знают?! Или попы им так мозги заморочили, что в язвах ходить лучше, чем без них?!

В мае Марана собрала немало этого… сырья. Теперь вот высушила и применяет. Я где-то слышал, что во время обеих войн в госпиталях этот сушёный мох смешивали с вазелином и применяли для заживления ран. Вазелина, как и вообще нефтепродуктов — у меня нет. А вот с растительными маслами и смолами — надо попробовать.

По воспоминаниям своего времени я Маране посоветовал воск с дубовым дёгтем. Ну, как она на мои советы шипит и плюётся… Попробовала. В разных пропорциях. Естественно, просто принять совет от меня — она не может. Гордость ведьмы, знаете ли. Проверила с берёзовым дёгтем, с льняным маслом…

Мара ещё показала результаты «доения» пойманных гадюк и отпустила Горшеню с миром и банкой мази на змеином яде.

Дальше две недели он мне ничем заниматься не давал.

Я сам виноват: расхвастался.

Как и положено русскому мастеру, Горшеня начал с того, что обругал все горшки в округе на 40 вёрст. Или на 80? В общем, отсюда и до ближайшего города.

Ругал он их почти литературно и довольно забавно. При этом был прав. Что, в рамках данного вопроса — не оригинально.

Для справки. Гончарное дело на Руси — исключительно женское занятие. Было. Потом пришли рюриковичи, осели вятичи, крестили Русь, появился гончарный круг, и бабы из этого промысла ушли. Не все: на Мологе и в 19 веке гончарное производство — преимущественно женское занятие.

Время появления гончарного круга на Руси — от 900 до 920–930 г. Однако до XI в. он существовал только в крупных городах.

К моему «вляпу» прошло два с половиной века после гончарно-гендерной революции, но оттенок пренебрежительного отношения к «бабьей возне» — сохраняется. Это даже визуально видно: среди гончаров почти нет мужиков «гвардейского вида». Горшеня как раз типичный: мелкий, скособоченный, вздрюченный, вечно с соплями…

— Я - чаръ! Я с отца-деда — чаръ!

«Чаръ» — это гончар. А «чары» — не волшебство, а посуда. «Чародей» — не волшебник, а «посудник». Почему в русском языке изготовление стаканов относится к магии…? Потому что у нас всякий маг — со стаканòм? И — заклинает…

Глядя на такого «чародея», нормальный «муж добрый» говорит себе что-то типа:

— А фигли нам платить? Сами с усами. Не боги горшки…

и лепит посуду себе сам. Потом обжигает в своей домашней печи. И получает дерьмо. Что не ново.

Всё, что делает крестьянин — плохо. Просто потому, что он делает всё — он универсал.

Если община специализируется на каком-то промысле, то качество продукта существенно поднимается: «одна голова хорошо, а две лучше» — русская народная мудрость. Мастера общаются, советуются, подсматривают друг у друга. Создаётся и закупается оснастка, накапливаются и совершенствуются знания и навыки.

К гончарам это не относится. Казалось бы — глина и вода есть везде, гончарный круг, хоть и на столетие позже городов, но появляется и в деревнях. Всё есть — делай хорошо… Не получается. Проблема в горне. Это не деревенская, а городская принадлежность.

— А твои бестолочи, боярич, корчаги в печи печь собралися! Корчаги! В домовой печи! Пни берёзовые!

А где? Другого у меня для гончаров нет. Печи для кирпича или для обжига известняка — для гончаров не годятся. Вот мои мужики и мучаются — греют кувшины в домашних русских печках. Но с корчагами… перебор, наверное.

Тут такая тонкость: в современном мне русском языке «корчага» — большой горшок с очень широким устьем, в украинском — сосуд с узким горлом, а в 12 веке — это аналог древнегреческой амфоры: глиняный сосуд с острым или круглым дном, расширяющийся кверху, с двумя вертикальными ручками у узкого горла. Так же, как амфора, предназначалась для хранения и перевозки зерна и жидкости.

Даже объёмы близки: большая корчага — двухведёрная, 24 литра, почти с древнегреческую амфору. В Древнем Риме амфоры ёмкостью в 23.03 литра использовались как мера в один талант. На «Святой Руси» — таланты чуть больше.

— Они — дурни! А ты дозволяешь! А у их в серёдке не пропекётся! Вот те крест — не прожарится! Тёмное на слом видать будет!

Домовая печка не разгоняется до температуры, гарантирующей пропекание глины. Получается слоистая структура, на изломе виден тёмный, плохо пропечённый слой.

Горшеня рассказывает мне всякие гадости про здешние самоделки, про местных мужиков и, постепенно смелея, переходит к доказательству моей собственной глупости.

Про способы самоутверждения «святорусского» мастера я уже проходил — на примере Жиляты. Что, и этого — «об колено ломать»?

— Горшеня, ты мастер?

— Я-то? Ну. Ой-й-ёй…! Да што ж ты так больно…

— Я тебе говорил — «Не нукай»? Ты моих слов не слышишь? Ладно. Горн гончарный построить можешь?

— Да я…! Не буду. Ты меня вон, палкой своей… по самому, по больному…

— Это тебе наука. Насчёт горна — я ведь и сам сделаю. А ты пойдёшь кирпичи лепить. При твоих… болячках — с первых заморозков сдохнешь. Просто от боли.

— А ты не пугай! Не пугай! До сей поры не сдох и тебя переживу… я, таких как ты, за жизнь стока… это чего?

Я уселся на дороге и прутиком рисую.

Это, Горшеня, план-разрез того гончарного горна, который ты можешь построить. Двухуровневый прямопламенный. Верхняя камера — жарочная, нижняя — топочная. Промежуточный свод — дырчатый, 12–16 дырок. Так в этом времени строят горны и на Руси, и в Средней Азии, и в Европе.

А вот то, чего ты не умеешь, а я пока не пробовал. Точно такой же, но без дырок, с оборотным пламенем, каналами и шиберами.

— Чего?! С чем-чем? Ага… А зачем?

— По моим прикидкам расход дров будет вдвое-втрое меньше. Тепло прямиком не будет в трубу вылетать. И сажи на кувшинах меньше будет.

Для дровяных и угольных гончарных горнов это постоянная проблема: частицы несгоревшего топлива попадают на стенки обжигаемых сосудов и остаются тёмные пятна.

— Эта… Ну… Ой! Не бей! И чего? Мы ж глину всё едино коптим.

Ага. Дяде привычна чёрнолощёная керамика. Сначала вылепленное изделие долго трут костяными лопатками. Получается гладкая и водонепроницаемая поверхность. Потом долго коптят в печке. Получается сильно подгоревший кусок шашлыка из глины. Я такое в Ростове Великом и в 21 веке видел.

— А с поливами работал?

— А на что? Мы в коровьем молоке запекаем.

Можно и так. Жир забивает поры кувшина и там запекается. Но не хорошо — вымывается со временем.

— А сами черепушки из жгутиков собираешь?

— Не. Черепушки-то прямо лепим. А вот макитру или, к примеру, ту же братину… А как иначе? Иначе ж никак.

«Черепушками» называют довольно маленькие плоские чашки, не более двух ладоней размером.

Беда нынешних гончаров — в гончарном круге. Штука, которой они пользуются, называется «лёгкий ручной гончарный круг». Вбивают в землю кол, на кол надевают более-менее круглый, сбитый из досок, круг. В середине круга — дырка. Дырка закрыта колпаком — подпятником. Похоже на умбон на щите. Этот «щит» дёргают за край и он крутиться.

Дёргают — рукой. Конкретно — левой.

Всё понятно? Гончар одной рукой крутит круг, другой — лепит сосуд.

«Мастер однорукий» — это не уничижительная характеристика неумелого ремесленника, это характеристика всех русских гончаров этого времени. И не только русских — также лепят во всех окружающих народах. Мощные, мануфактурного уровня гончарные мастерские в Древних Афинах потоково гнали знаменитые амфоры. Потому что возле каждого гончарного круга сидел мальчик-раб и дёргал круг по команде мастера.

У русских гончаров таких дешёвых рабов нет. Мастер крутит круг сам. Чтобы конструкция не разваливалась от непрерывного дёрганья — кол-ось делают коротким. Мастер сидит практически на земле, сильно наклонившись. От чего и имеем Горшеню скрюченного. Ещё предполагаю ишиас, почечуй и чирьи в паховой области.

Горшок начинают лепить с дна. Мастер на ладони формирует дно сосуда из глиняной «лепешки». Затем из глиняных жгутов толщиной 1–2 см и длиной до 20–30 см лепит стенки, прикрепляя их по спирали или по кругу один к другому.

Сформировав тулово, горшок устанавливают на подпятник гончарного круга, который предварительно посыпали песком для того, чтобы легче было снимать готовое изделие. Затем деревянными ножами, руками или пучком травы сглаживают стенки сосуда с наружной и внутренней стороны.

Называют — ленточно-жгутовая керамика. Всё делается на руках — на гончарном круге происходит только доделка — улучшение формы, уточнение плечика, шейки, венчика.

Потом делают орнамент. Обычно — простенькие геометрические фигурки: треугольники, точки, волнистые линии. Традиционно на Руси предпочитают гладкую, не орнаментированную посуду. Наконец — в печь. Потом — чернение, вываривание, или каление.

Чернение, на мой взгляд, правильнее назвать копчением. Главное — не прислонять изделие к чему-нибудь — остаётся серый бок.

Вываривание идёт в разных составах — не только в молоке — в хлебном настое, например.

Каление похоже на закалку стали: бросают свежеиспечённый кувшин в холодную воду и смотрят — треснет или нет.

Русские гончары будут ещё несколько столетий мучиться с гончарными кругами.

Сначала сделают «тяжёлый ручной круг». К верхней, довольно лёгкой, плоскости добавят второю, тяжёлую, у земли. Оба круга соединят реечками, и будут балдеть: гончар сидит значительно выше, можно ногой резко толкнуть, разгоняя, или притормозить, останавливая, всю конструкцию. Да и устойчивость, из-за смещения центра тяжести вниз, увеличится.

Потом придумают «тяжёлый ножной круг»: ось сделают вращающейся, подпятник уберут, и плоскости будут крепить к оси намертво. Нижний круг сделают ещё тяжелее и больше верхнего. Теперь гончар может сидеть ещё выше, как у барной стойки. Может разгонять конструкцию, шаркая по нижнему диску подошвой. И эта, большая и тяжёлая, нижняя плоскость, работая маховиком, будет обеспечивать желаемое приближение к идеалу — к равномерному вращению рабочей поверхности. Вот только тогда, лет через 300–500, русский гончар перестанет быть одноруким.

Я уже не удивляюсь повсеместному принципу: «душа не принимает».

Пройдёт ещё несколько столетий, десятки тысяч босых гончарных ног обзаведутся мозолями, бесконечно шаркая по нижнему кругу, распухнут от ревматизма и артрита, лягут в землю… Десятки тысяч гончарных кругов завалятся и сломаются, не выдержав непрерывных пинков своих хозяев, миллионы заготовок будут испорчены из-за биения оси круга, миллионы женщин будут «рвать пупок», таская избыточно толстые и поэтому избыточно тяжёлые горшки… прежде чем будет сделан следующий шаг — в гончарном круге уберут нижнюю плоскость и поставят вертикальное колесо с кривошипом. Вот только после этого гончар сможет сесть удобно: достаточно высоко, убрав ноги под рабочую плоскость, не сгибаясь вперёд.

В эту эпоху на «Святой Руси» работают прялки с ножным приводом, токарные станки, точила. У них в основе — кривошип.

А гончары, одна из самых массовых профессий, сотни тысяч людей, несколько столетий, упорно не соединяют ножной привод с гончарным кругом. «Видят, но не разумеют». Они проявляют массу выдумки в подготовке глины — вымачивают, выветривают, вымораживают, вытаптывают, отмучивают… В обработке готового изделия: лощение, каление, вываривание, чернение, глазурование, орнамент, роспись…

Но упорно воспроизводят «ручной гончарный круг» и, соответственно, «ленточно-жгутовую» технологию.

Могу, в оправдание предков, предложить только довольно известную обще-философскую гипотезу.

Очень многие явления в неживой природе носят характер вращения. Планеты крутятся вокруг своей оси и звёзд, закручиваются циклоны и водовороты, камень — катится с горы. Наоборот, в живой природе вращения почти нет. У нас рычаги, тяги, связки, суставы и сочленения.

Когда Уэллсу нужно было в «Войне миров» показать чуждость марсиан — он придумал марсианский треножник, машину без колёс, но с суставами.

У человечества «душа не принимает» вращения. Колесо было изобретено один раз в одном месте — на Дунае. И стремительно, по темпам неолита, распространилось по Евразии. Шумеры начали использовать колесо через триста лет после его первого образца. Это, кажется, единственная фундаментальная вещь, которою они заимствовали.

И все остальные народы — заимствовали. А те, кто вывалился из круга Евразии до этого момента — народы к югу от Сахары, американцы, австралийцы… повторить не смогли.

Но и восприняв колесо, человечество упорно не принимает разнообразных следствий. Я уже говорил про кривошип — преобразование поступательного движения во вращательное. Первая картинка в книжке в Европе — 9 век. Промышленное использование в Чехии — 13 век, а очевидное применение аналогичного принципа — коловорота — фрески 15 века во Фландрии. Коленвал… вообще… Да что мне тут, в 12 веке, говорить — маховик только лет сто как изобрели!

Ладно — Европа. Но допускать это ленточно-жгутовое безобразие у себя в вотчине — не позволю! Европа пусть как хочет, а у меня в Пердуновке должно быть… оптимально.

— Горшеня, хочешь быть мастером — будь им. Но лепить горшки будешь на моём кругу.

— Чегой-то? Чего я, круга не знаю? Чегой-то ты нацарапал? Не паря, так не делается. Ты уж поверь старому гончару…

— И ты поверь. Поверь «Зверю Лютому». Будет или так, как я нарисовал, или… или также, но без тебя.

Горшеня дулся всю дорогу, тяжело вздыхал, косился исподлобья. Но когда Звяга по моему рисунку сделал через день первый (Блин! Я вам не скажу «за всю Одессу», но на «Святой Руси» — точно первый!) ножной гончарный круг с кривошипом, пришёл посмотреть. Походил кругом, поковырял пальцем, высказал пару толковых замечаний… сел и заплакал.

— Ты… ты ж гад… ты ж… я всю жизнь мудохался… я ж малых лет по шею в сыром сидел… у меня ж… от этого и жена с другим блудила… Ванька… с- сука… выходит зазря… бился-ломался… в грязи барахтался… а теперя я куды? Ноги не ходят, руки не держат… ой прошло-проехало всё житьё моё горемычное… все труды мои горести по пустому-то прахом высыпались…

Нам пришлось утешать мужика, слёзы вытирать, бражки наливать. Уже за столом, Горшеня вдруг поднял залитое слезами лицо и как-то озорно улыбнулся:

— А и разъедрить твою матушку, Иван, свет, Акимович! А и здорово ж ты удумал! А и славно ж ты всем нам, горшечникам, на Руси нос утёр! Вот те и боярский сын, годами мал, головёнкой лыс. Хоть и без кудрей, а мастеров умней! На всю «Святую Русь» иного такого нет! Ежели обидел в чём — прости. Противу тебя — глуп. Ныне — сам вижу. Что велишь — сделаю. Не за страх — за совесть. Мне перед предками моими… ну… отработать надо. Что они, дескать, не зря мучились. Что вот, стал быть, ну, додумались до трудов облегчения. Хочу! Хочу сесть высоко, глянуть далёко! Приказывай, «Зверь Лютый» — весь я тута.

— Приказываю. Надо сделать десять тысяч горшков.

— Итить… С-скока-скока?!

Факеншит! Арифметики не знаете?! На каждое подворье нужно не меньше 30 только горшков и кувшинов. Одних братин от полувёдерной до двухведёрной — 6–8 штук. А ещё я насаждаю личную гигиену. Значит — нужны рукомойники. На Руси бывают с одним и с двумя носиками, очень забавные и функциональные. Нужны кружки-миски-тарелки каждому отдельная. Нефиг в общую миску со своей ложкой лазить да облизывать. Разложила хозяйка по тарелкам — ешь своё.

— Вотчина развернётся в три-четыре сотни дворов. Вот и считай. То, что есть… крохи. Мелочи мужики по избам кое-где пекут. Но мало и плохо. Сам же ругался. Сделай хорошо и много.

— Дык… уж больно… многовато будет.

— Круг скоростной, подготовки много меньше, будешь поторапливаться. Кстати, ты как посуду делаешь? Снизу тянешь?

Мужички за столом дружно загалдели:

— Дык… само собой… а как же иначе?… с дедов-прадедов… ты чё, боярич — не видал, что ли?… само собой — снизу вверх…

Не «мужи добрые», а дети малые: решили, что я лопухнулся и наперегонки торопятся указать на мой прокол. Торопились. Пока Ивашко не поморщился презрительно и не произнёс:

— Ну что вы галдите, как вороны на мусорке! Клювы-то позакрывали быстренько. Уж коли господь дал в господинах умного человека — вкушайте мудрости.

— Спасибо, Ивашка. Глину на кругу можно тянуть снизу вверх. Вы так привыкли, потому что из жгутиков горшки собирали. А можно — сверху вниз, по форме. Кидаешь горсть жидкой глины на форму, глина стекает, ты подправляешь. Снизу тянуть — глина должна быть крутая. Чтобы не сильно оплывала под своим весом. В руках нужно усилие немалое. Сверху — можно жидкую, сама течёт. Получается быстрее и легче. Понятно, что узкогорлый кувшин так не сделать — с формы не снимешь. Но нам нужно много простых мисок-чашек. Осознал?

Горшеня осознал и приступил. К созданию новой технологии массового гончарного производства в отдельно взятой вотчине.

И, естественно, доведению меня до белого каления.

Я очень мало знаю о глинах.

— Боярич, чёрную или коричневую — не бери. Не продышишься.

Какая связь? Я думал — шутка. Оказалось… органики в таких глинах много. Запах… выкинул нафиг. Не помогло — пришлось закапывать.

Горшеня, будучи почти инвалидом, взвалил на меня поиск глин в вотчине. Мне всё равно надо было разобраться с новыми территориями. Брал Могутку или Фанга с их мальчишками, и мы последовательно обошли всю вотчину. На краях поставили «знамёна» — зарубки на деревьях, отмечая границы. Примечали лёжки и тропы лесного зверя.

Лесное зверьё в окрестностях за последний год здорово изменилось. Из-за уничтожения мною двух лесных общин: «цаплянутой ведьмы» и, особенно, «велесовой голяди», в окружающем лесу образовалась огромная безопасная незаселенная дыра. Зверьё, обнаружив отсутствие охотников и «велесова медведя», начало потихоньку заселять пустое «жизненное пространство». Вслед за мелочью пришли и большие звери: попалось на глаза небольшое, голов в пять, лосиное стадо. Это как-то успокаивало: по прикидке на одного медведя в здешних краях должно приходиться 50-100 лосей. С медведем я справился, а «лесные коровы» где?

С немалой осторожностью Могутка показал мне бобровую плотину — этой весной сделанная, свеженькая.

Бобров здесь славяне выбили, по охотничьим трофеям — бобёр чуть реже медведя. Мех их очень ценится, ещё есть знаменитое мясо из хвоста и какая-то хитрая «бобровая струя». Кто-нибудь попадал под эту струю? Надо же попробовать!

Очень полезное и ценное животное. А вот как их разводить — не знаю. Помню, что они спариваются только в воде и определить пол можно только прощупыванием косточки полового члена. Ну, «хрен моржовый» — это ж все знают!

Звероферма… — грызуны, итить их ять! Без дешёвой стальной сетки… вряд ли. А вот в естественной среде…

Для «Святой Руси» бобровые ловы — следующий, после «бортных деревьев», объект законодательной охраны.

Статья 62 «Пространной Русской Правды» устанавливает штраф за убитого на чужой земле бобра — 12 гривен. Как за квалифицированного ремесленника-холопа, кормилицу, тиуна… Бобров здесь не бьют, а ловят: зимой проламывают часть льда возле бобровой хатки и накрывают толстой сетью. Животное, запутавшись, задыхается.

«Погибель земли Русской» уменьшила популяцию хомосапиенсов и позволила восстановиться популяциям Castor fiber. Дальше русские законы и договора особо оговаривали права князей и землевладельцев на убой бобров. Надо и мне что-то такое спрогрессировать. Типа заповедник-заказник.

Из-за бобровой семейки пришлось ставить гончарный горн в другом месте, чем первоначально задумано было. Там, где зверьё уже распугано: у болота с печами для обжига кирпича.

Христодул времени не теряет: и кирпичи печёт, и болото вычистил, и прокопал канал по руслу Невестинки. Точнее — русло создал. Цепочка ям и луж, которые обозначали начало речушки, когда мы сюда пришли, превратилась в прямую, достаточно глубокую и широкую канаву.

Болото сразу начало подсыхать. Что меня несколько напрягает: слишком хорошо помню горящие торфяники Средней России.

Раз болото сохнет — надо торф копать. Пока не горит. Верхний слой торфа — снимать, сушить, перерабатывать и употреблять. Как? — На удобрения. Истощение почв здесь — ну просто катастрофа национального уровня! Тогда надо запахивать, тогда нужны плуги и лемехи — соха не годиться. Тогда нужно крестьян переучивать. Тогда… бли-и-ин! Три года! Верховой торф, который идёт на удобрения, должен три года вылёживаться и выветриваться в широких и низких кучах с периодическим перелопачиванием.

Можно — на топливо. Поразительно, но ГОЭРЛО проскочило мимо попаданцев как фанера над Парижем — никого не затронув. Чем топить будем? Это ж Россия — полгода отопительный сезон! — Мимо… А индустриализировать чем? Почти все промышленные процессы связаны с нагревом. Вон, гончарам, ещё не начали, а уже подавай горн гончарный и держи там тысячу градусов! Или кто-то ждёт здесь «Северное сияние» с Таймырским газом? Ну-ну, ждите.

Развал Советского Союза сопровождался гибелью целого направления энергетики — торфяного. Производство, с личным участием «рыжего», рухнуло не в разы — на порядок. В отличие от остального мира, где идёт нормальный устойчивый рост. Но болото — не труба, вентиль — не крутиться, бабло — не пилится.

«Лампочки Ильича» у меня нет — Каширскую электростанцию строить не будем. Да и нефиг повторяться! В 21 веке есть уже технологии, позволяющие избежать проблем от главного недостатка торфа — сырости, снизить взрывоопасность от прессования торфяной пыли, организовать эффективное горение в кипящем слое…

Прав был царь Соломон: «Во многих знаниях — многие печали».

Я бы проще сказал: «Понимание последствий — приводит к импотенции».

Хочется побиться головой об дерево. Оттого, что у меня нет «кипящего слоя». Но — не конструктивно: ни дереву, ни голове — лучше не будет.

Поэтому: насущное и реальное — гончарный горн.

Нашли на краю болота незатапливаемое место. Два холма, лесом заросшие, ручеёк между ними… даже не бежит — мокреет в траве.

И начали строить лестницу. Для отмучивания глины. Первый известный мне прототип построен при основании Афин. Похоже, «сильно древние греки» прямо из-под Парфенона глину отмучивали.

Смысл простой: строишь каскад соединяющихся ящиков по склону. В верхний — засыпаешь размолотую глину, заливаешь воду и… и подливаешь воду. Тяжёлая фракция ложиться на дно, лёгкая — смывается в следующий ящик. Что надо помешивать, что надо выставить сливные дырки правильно, что глина просто должна в воде вылежаться… это Горшеня и без меня знает.

А вот чего он не знает, что стало моим личным «фигурным болтом» — каолин.

Каолин — «белая глина»? — Не-а. Может, в Китае он и белый, а вот на Руси… На самом северном куске вотчины нашёл глинище. Ну, глина и глина. Наша, из которой кирпичи делаем — как-то… здоровее выглядит. Копанул кусок для образца. Горшеня просил приносить всякие камушки, да я и сам до геологического музея додумался. Уже штук десять только полевого шпата и кварца собралось!

Горшене принесённый мною шмат не понравился. И правда, какая-то она… больная. Серым отдаёт. Я уже собрался выбросить, но…

У моей дочки было нормальное детство. В смысле: она ходила в школу, и там были всякие кружки. Естественно, вечерами. Естественно, мне приходилось её встречать. Естественно, она опаздывала и просила посидеть. «Отец-молодец — на завалинке сидец». Прикол в том, что одно время она занималась художественной керамикой. Вылепленная ею синяя рука долго использовалась мною в качестве пепельницы на балконе.

— Папа! Непрофессиональный взгляд не различает гончарную и фарфоровую глину. Они, даже уже подготовленные и очищенные, обе красные. Только каолин отдаёт в серый, а гончарная — в коричневый. Без опыта их можно различить, только положив рядом два куска.

Вот шмат глины от Христодула. Положил свой рядом. Отдаёт в серый? — Ещё как отдаёт! Вторичный каолин, он же — каолиновая глина. Очистим, добавим кварц, шпат. И костей! Русские люди постоянно кушают русских животных — костей много. Костяная зола — совсем не проблема. И будет у меня твёрдый фарфор. Лучше китайского! У них-то фарфор мягкий.

Мне немедленно представился родительский домашний парадный сервиз. Из той эпохи, когда «Русский с китайцем — близнецы-братья».

Вот это я сейчас… прогрессну! До Дмитрия Виноградова ещё 600 лет, а я забабахаю «русский фарфор». И будем мы с китайцами не нефтью, а чашечками расплачиваться.

Горшеня старательно насаждал технологическую дисциплину среди нескольких чудаков, которые рискнули отозваться на вопрос:

— Гончаром будешь?

А я старательно подглядывал и воспроизводил операции промывания, разминания и перетаптывания.

При подготовке глины семейство гончара раскатывает глину по полу и пляшет на ней. Такое, хорошо известное из народных танцев, топотание. Получается глиняный ковёр. Его скручивают в рулон и снова шеренгами, и колоннами… Перемин называется. Сталь «дамасская» слышали? А на Руси так горшки делают.

Я особо не выёживался, коврик у меня получился небольшенький. Такой… прямо-таки правоверный коврик. Как для намаза в метро. Вылепил чашку. Думал — пиала будет, но больше похоже на супницу для свиней.

Вообще — так не делают. Тонкий фарфор изготавливают только литьём. Можно — под давлением, если есть чем давить. Но у меня под рукой нет даже простого гипса для формы. Поэтому тесто получилось «крутое», а сама «посудина» — плоская и толстая.

А обжечь где? Помню, что для фарфора типа «бисквит» температура обжига около 1400 градусов. И продолжительность цикла — сутки. Дочка ставила свои «фарфорушки» в печку и забирала только через день.

Единственная печка с такой температурой — кузнечный горн у Прокуя. Потопал в Рябиновку.

Думал с утра пораньше сбегаю — поговорю с Прокуем до работы. Но ещё за пол-версты услыхал: молотки в кузне играют. По кузнечному звону можно понять — что за изделие на наковальне лежит. Прокуй исполняет моё ценное указание — подготовить вотчину к уборочной страде. Проще говоря — серпы куёт.

От прошлогодней жатвы у меня осталось нехорошее впечатление — куча вещей делалась в последний момент в аварийном порядке. Что оно всегда так, «с дедов-прадедов» — не сомневаюсь. Но хочется «соломки подстелить». Вот я своих управляющих и накрутил.

Серп для моих современников… что-то из ВДНХ — Серп и Молот. Пожалуй, легче понимают SERP — Search engine results page.

Здесь это один из самых распространённых железных предметов. У каждой дамы лет с 10 начиная — есть свой.

Выражение: «Серпом по яйцам» — все знают. Фольк снова очень точен: исключительно женский инструмент. Топоры в «Святой Руси» иногда кладут в женские захоронения. Но серпы в мужских могилах — никогда не встречаются.

Я как-то Хрысю устроил прочуханку: прибежал затемно в «Паучью весь» и велел всех баб и девок из селения вывести. Чтоб у каждой был серп. Построил в шеренгу и прошёлся, требуя показывать инструменты. Такая, знаете ли, «линейка готовности».

Картинка… удручающая. Все — нуждаются в заточке, четверть — в ремонте. Ладно — заточить, всё равно делается перед собственно применением, ладно — рукоятки. Но каждый десятый — или лезвие надо наваривать, или щербины такие, что надо перековывать, или погнуто так, что без кузнеца не выправить.

— Бабы, а как вы этим жать будете?

— Дык… господь милостив… время ещё есть… большак сказывал: опосля…

Я так не могу — инструмент должен быть готов к применению заблаговременно. А когда они в последний день все в кузницу ломанутся… Прокуй весь на дерьмо изойдёт. И меня изведёт.

Кстати о жатве. Попадались мне некоторые попаданцы, которые прогрессировали конные жатки-лобогрейки. Не советую: сперва надо уничтожить крестьянскую общину — чересполосица. И выйти из лесов в степь — по буеракам не наездишься.

В кузне полно народу: пара мужиков за косами своими приглядывают. Покос по обычным сенокосам кончился. Не без потерь:

— вот, изволь, мастер, две горбуши из кусков склепать.

У меня на «луговой тарелке» ещё косят. Оно, конечно, поздновато уже. Но Потаня говорит, что и грубые корма нужны. Да и не так уж сильно сено перестояло — на подстилки очень даже пойдёт. Оттуда литовку приволокли — чудаки полотно винтом закрутили.

Мой «кузнечик» обзавёлся подмастерьем — молчаливым парнем из черниговских беженцев. Он-то и работает. Прокуй в стороне над нашим железом, привезённым из Смоленска, разные… нехорошие слова складывает. Фофаня молотом долбит, ещё мальчишечка толстенький мехи качает. Как-то… тесновато уже в кузне стало.

— Здрав будь, Прокуй.

— А! Боярич! Ты что привёз?! Ты, ослоп еловый! Ты зачем в город ходил?! Я ж те…. у-у-у-ё-ё…

Воткнуть кончик дрючка, зажатый в кулаке, в солнечное сплетение размахивающему руками ребёнку — жестоко. Но позволить говорить мне такие слова… В присутствии посторонних… недопустимо.

— Я ходил, Прокуёныш, в город за боярством. Аким Яныч шапку и гривну получил. Так что, мастер-ломастер, будь любезен, говори со мной по вежеству.

Что характерно: народ мгновенно понял и рассосался. Только что было четверо заказчиков — нету уже.

До людей — дошло, до пацана — нет.

— Ты… сын боярский новолепленный… кузница в его кузне бить…?! А-ай! Ы-ы-ы!

Да, сдвоенный удар по почкам со спины ребром ладони — это больно.

— Мне тебя бить… жалко. Но если это уменьшит меру глупости в твоей голове — буду бить каждый день с утра до вечера.

— Ы-ых. У тя другого кузнеца нет! Я сдохну — без мастера останешься! Уж тогда-то запоёшь…ля.

— Ты так и не понял. Ты думаешь — ты на меня работаешь? Пашешь, надрываешься? А это я тебе дал. Дал место, материалы, людей. Чтобы ты себя сделал. Сделал из себя мастера. Ты думаешь — мне вот эти серпы да косы нужны? За дурня-то меня не держи. Мне особенный кузнец нужен. Железки эти молотить я, вон, Фофаню поставлю. Что, Прокуй, серп целый, без зазубрин — выше ты прыгнуть не можешь? Не хочешь, не смеешь?

— Я те про то, что ты с города дерьмо привёз, а ты про «куда допрыгну»… М-м-м-х… ё-ё-й…

— А мне про другое — не интересно. Мне все кузнецы смоленские — плюнуть и растереть. Мне из всех кузнецов на свете — только ты, Прокуёвище, интересен. Пока ещё. Поэтому я тебя и в кузню пустил, поэтому и вожусь… как с писанной торбой. Что разглядел — «дерьмо» — я рад. Вот этим «навозом» по всей Святой Руси торг ведут. Сделай лучше. «Мы — потомственные кузнецы! Мы — куём!» — помнишь, как хвастал? Дерьмо куёте! Потомственно.

Тут в дверь влетело белое. И повисло у меня на шее:

— Ваня, Ваня, Ванечка!… не бей его! не трожь его…! не надо, охолони малость… давай водички холодной… давай на скамеечку присядем — ножки вытянем… сам же говорил — в ногах правды нет… сейчас вот из ковшика, глоточек, Ванечка, и ещё один… за батюшку, за матушку…

— Тю, блин, Любава. Да не лезь ты мне в лицо ковшом! Отстань, я ж не бешеный! Ты ему лучше воды дай. Да что ты ко мне… Я что, такой страшный?!

— Ага. Очень. Ты когда злишься… у тебя лицо каменеет. Только верхняя губа так… дёрг-дёрг. Зубы острые, белые… Как у ощерившегося волка. И глаза… цвет как-то… жёлтые становятся.

Да, хреново. Завёлся и не заметил как. А Прокуя я хорошо приложил. Хамеешь, Иван Юрьевич. В боярина врастаешь, «столбонутым» становишься.

Хорошо, что дрын свой не развернул — потолок в кузне низкий. Мог и вправду… без кузнеца остаться. Организм растёт, сил прибавляется, а понятия… Надо снова восстанавливать систему тренировок, бегать-прыгать-трахаться чаще. Уставать физически. А не только морально. Иначе — убью и не замечу.

Любава увела побитого Прокуя, заказчики испарились сами, подмастерье с мальчишкой-поддувалом прибрались в кузне и уже собрались уходить, когда я вспомнил за чем приходил:

— Эй, парень. Мне нужно одну штучку прогреть. Вот эту. Горн ещё тёплый? Ну-ка сгреби-ка уголья.

Толстый мальчишка, который работал мехами загоняя воздух в горн, испуганно смотрел, как я вытащил из кошёлки завёрнутую в мокрую тряпку свою оплывшую и деформированную… супницу для хряка. И, обмотав руки мокрым тряпьём, всунул её к задней стенке горна.

— Теперь подкинь туда угля. По чуть-чуть. Будешь подымать жар до… до обеда. Потом держать жар как для белого каления. Держать… до ужина. Потом потихоньку пусть остывает. Чтобы остыло не раньше завтрашнего утра. Понял?

Толстячок глупо похлопал коровьими ресницами. Наверняка не получиться — температурный режим выдержан не будет. Термометр я спрогрессировал, а часы — нет. Надо быстренько чего-нибудь изобрести. Вроде бы, проблем быть не должно — шестерёнки на «Святой Руси» делают. А почему часы не делают? — А фиг его знает… «душа не принимает»?

В конюшне мой «батюшка родненький» вправлял мозги своему конюху-управителю. Тот стоял весь красный, нервно гонял желваки, но почтительно кланялся и со всем соглашался:

— Да, господине, дурак, господине, виноват, господине…

Заметив мою ухмыляющуюся физиономию, не вытерпел и, наконец, взорвался:

— Да что ты мне мозг выносишь, Аким! Да она старая! Она тебе самому мало что не одногодка! У её уже мозгов совсем нет! Вот и закидывает ноги мало что не себе на спину! Её век вышел — резать пора!

Слова: «она закидывает ноги» не могли пройти мимо моего сознания. Сразу захотелось узнать имя и принять участие в процессе… этого «закидывания». Я пригляделся: оба деда стояли возле выведенной из денника белой кобылы Акима. Обсуждению подвергалось именно это бедное животное. Жаль — мой проснувшийся интерес к закидыванию «её ног» — на кобыл не распространяется. Тем более — старых. Судя по зубам, она и в самом деле близка по возрасту к своему хозяину. В лошадиных, конечно, масштабах.

Аким, похоже, был готов согласиться с предложением старшего конюха, но его взбесила связка: «одногодка» — «мозгов нет». Поскольку и сам конюх был ему сверстником, то Аким не мог апеллировать к возрасту — просто перешёл на личности. Самого слуги, его папы, мамы и прочих предков.

Наконец он выдохся, вырвав из рук слуги его шапку, вытер несколько заплёванные губы, подбородок и грудь своего домашнего кафтана и обернулся ко мне.

— А ты чего стоишь-смотришь-скалишься?! Чего припёрся-то? Вечно ты не ко времени! Тут, вишь, кобыла моя заболела, а ты с хренью всякой… Чего надобно?!

День какой-то… не мой. Все сразу на меня кидаются, слово ласкового не услышишь. Ну, алаверды вам:

— Здрав будь, Аким Рябиныч! Исполать тебе, батюшка! Истретить и исчетверить! Только встало над Угрою солнце ясное, только закурчавились овсы зелёные да льны голубые, а уж затуманила мне очи ясные — заботушка несказанная: хорошо ли почивал-то родитель мой, по добру ли ночевал драгоценнейший?

Аким несколько мгновений в бешенстве смотрел на меня молча, сосредоточенно исполняя вдумчивые жевательные движения. Рушников в конюшне нет, поэтому он работает в виртуале: видно, что жуёт. А вот что жуёт — не видно.

Виртальный рушник жевался долго. Длинный, наверное, попался. Прожевал, сплюнул, успокоился. И внятно сообщил:

— Тебе, бестолковке лысой, не понять. Кобыла эта — от моих друзей дружинных подарок. Я её ещё стригунком взял. Все пути здешние, Рябиновские, с ней пройдены. А теперя вот — заболела, ноги закидывает, за бок себя цепляет. Вона — до крови разодрано. Всё. Старость пришла. Забить придётся. А там и мой черёд недалече.

Деда сносило в обобщения. Скорбеть о неизбежном… можно бесконечно. Поэтому вернёмся к конкретике. Я обошёл животное кругом и увидел — лошадиный бок был содран копытом до крови.

— А можно глянуть? Ну, как это она…

Я в лошадях… Нет, могу отличить репицу от храпа и крупа. Понимаю, что «храп» у лошадей не только звук, но и место. В Рябиновке все про мою лошадиную безграмотность знают, поэтому Аким только досадливо мотнул головой: толку не будет, но проведи кобылу.

Старший конюх, который тоже в курсе моей кобыло-непригодности, возмущённо поджал губы: ну совершенно же пустая трата времени! Боярич в конях — ни уха, ни рыла, а строит из себя…

Я особо не вслушивался в его обиженное бормотание. Лошадь провели по двору перед конюшней. То, что она выделывает задними ногами… Я и представить не мог, что есть такой аллюр.

Кобыла на ходу так сильно забрасывала заднюю левую конечность вперёд и вверх, что задевала копытом собственный бок. После короткой паузы, во время которой конечность оставалась неподвижной, нога с силой опускалась. Это происходило только с левой задней ногой. И не на каждом шаге, а через два на третий.

— И как же на ней ездить?

— То-то и оно, Ваня. Придётся резать да шкуру снимать.

Тяжкий вздох Акима подвёл черту под его длинным и эмоциональным спором со старшим конюхом.

— Народная мудрость гласит: «Семь раз зарежь — один раз освежуй»… Ой, что-то я не то сказал. Резать — не шить, торопиться не надо. А скажи-ка мне, любезнейший, где вы кобылку пасли последнее время?

Конюх, заводивший кобылу в стойло, досадливо передёрнул плечами.

— Где-где, где всех. Там вон, между березняком и речкой.

— Что, вот так славную кобылу славного сотника, стольного боярина — и в общем табуне?

— Зачем — в общем? Там жеребцы дерутся, зацепят старушку ненароком… Вон, слева на лужку, кол в землю вбили — она и ходит кругами.

— А что там за трава? Там, вроде, одуванчиков много?

— Гос-с-споди! Вот же принесла нелёгкая! Трава как трава. Все кони пасутся и ничего. Есть там одуванчики, нет там одуванчиков… Какая разница?! Старая она уже, вот ноги и забрасывает как не свои… Болезнь пришла, «помирать пора» — называется.

А называется это «австралийский шпат». Болезнь такая у лошадей от одуванчиков. Бывает ещё «обычный шпат», но его причины ветеринарии неизвестны. Поэтому о нём и вспоминать не будем. Ещё здесь неизвестно о существовании Австралии, а в Австралии неизвестно о существовании лошадей. Из всего множества вариантов неизвестного выбираем оптимальный. В смысле: наиболее оптимистический.

— Уважаемые. Вы правы, эта кобыла — не жеребёнок. И это всё, что я пока могу сказать о вашей правоте. Потому что я хочу увидеться с этой кобылой через две недели. В течение которых ей не дадут съесть ни одного одуванчика. Ты меня хорошо понял, дядя старший конюх по недоразумению? Если она съест хоть один цветок — ты у меня съешь весь её навоз за эти две недели. Вопросы есть?

— Ваня, а что… может — пройдёт? А? Это ж такая кобыла! Я ж на ней десять лет…!

Если 10 лет под седлом… Хотя самая долгожительная лошадь в 19 веке прожила 69 лет.

— Бог даст, и ещё десяток лет проездишь. Но я к тебе не про кобылу поговорить пришёл. Тут дело такое, Аким Янович… Где бы нам поговорить спокойненько?

В который раз столь памятные мне сени господского дома со стороны недостроя.

Надо «бревенчатую гайку» в этот год достраивать: из-за расширения вотчины пришлось растянуть линию своего «телеграфа». Для оптимизации было бы полезно поднять сигнальщиков выше. Формула известна: радиус обзора в километрах есть 3.57 умноженный на корень квадратный из высоты точки наблюдения в метрах.

Для вышки высотой метров в 25 получается около 20 километров. Одна вышка здесь в Рябиновке покроет всю территорию вотчины. Это чисто по геометрии — в реале надо учитывать рельеф и «мёртвые зоны».

Косенькая служанка Аннушки довольно шустро накрыла на стол.

Скатёрка от Ивицы осталась. Человечки нет, а тряпочка от её забот — ещё живая.

Дед понял, что я понял. Вздохнул. Да уж, была девушка и не стало. Зашёл Яков, с уздечкой в руках, хмыкнул, присел в сторонке. Девка поклонилась и выскочила из сеней.

— Ну, Ванюша, сказывай про свои заботы.

Интересно: пока девка бегала по дому — я слышал шлёпанье её босых пяток. А с крыльца — шлёпанья не было. Приложил палец ко рту, поднялся тихонько, дёрнул дверь — точно: стоит в полуприседе. Возле ручки щель больше — вот она и прислонилась ухом.

Коленом с маху в это «вслушивающееся лицо». Она завопила, более от страха и неожиданности, чем от боли. «Более» — не долго: едва она перевернулась на четвереньки, пытаясь таким образом убежать от меня, как я врубил палкой по рёбрам. Ух и голосина! Жаль, дуре досталась. Из разных строений в усадьбе на вопль поучаемой служанки высунулись люди. Посмотрели на меня с дрючком… и всунулись обратно. Одно слово — «Зверь Лютый».

— До заката — к Ноготку. Скажешь — двадцать плетей. Поняла?

В ответном вое подтверждения получения информации не прослушивается. Ага, теперь прослушивается. Многократно повторяемое визжащим голосом и судорожным киванием. Всё-таки, Саввушкина наука насчёт обработки лодыжек, очень способствует быстрому внедрению коммуникативных навыков.

Но как-то задалбывает. Каждую новую дуру… как в дорожных правилах было: «входящего — пропусти». «Пропусти» — через свой дрын? Через Христодулов «грохот»?

— Ты, Ванюша, по-осторожнее. Она ж не твоя роба, а Аннушкина. Чужую-то робу бить — не по вежеству.

— Вот об этом и речь, Аким Яныч. Об Аннушке. Непраздна она. Чего делать будем?

Три дня назад в рамках обычной тотальной проверки здоровья всего населения вотчины на заимку отправилась вся женская часть усадьбы. Мара такие регламентные осмотры очень не любит, но один день в неделю — отдаёт. Точнее — взваливает эту работу на Елицу.

Та, после трудового дня, воспользовалась поводом и сбежала ко мне в Пердуновку. Поздоровались мы… бурно. Неделю же не виделись! В краткий миг отдыха между первым и вторым «здоровканьями», Елица меня и просветила:

— Точно говорю. И Мара подтвердила. Срок небольшой — можно выкидыш сделать… А, господине? Тебе вот так нравиться? А? А вот так… и мы занялись более насущным на тот момент.

Но проблема осталась. Аннушка — вдова. Как относится «Устав Ярославов» к беременным вдовам я уже рассказывал: «взять в церковный дом».

Она — под опекой Акима. Спрос с него будет.

Хреново. Как я о таком варианте не подумал? Два года замужем без детей — отнюдь не гарантия пожизненного бесплодия. Или это архангел Гавриил с тенью отца Гамлета? Виноват — с призраком покойного кречетника. Так подействовали, что и физиологию поменяли? Лечение женского бесплодия гипнозом… никогда не слышал.

«И что было, то и будет…» — зря поверил царю Соломону.

Ну, боярин столбовой, придумывай — чего делать будем с внеплановой вдовьей беременностью? Как эти проблемы решались в сотне славных смоленских стрелков?

Я отнюдь не прикалываюсь: «Устав» вводит подобные ситуации в поле законодательного регулирования, определяет их как преступления. А боярин, по своему статусу, обязан следовать закону и насаждать его на своей территории. Под угрозой «лишения прав и состояния».

До Акима дошло. Он сказал «твоюмать», ухватил свежий рушничок и начал жевать.

Как приятно свалить ответственность на других! Сейчас Аким с Яковом придумают какую-нибудь хрень в духе и стиле «Святой Руси», а я спокойно сбегаю в кузницу, пригляжу за фарфором, прикину — сколько венцов надо в недострой положить…

— Она ж…ля два года замужем была! И — ничего! А тут только ко мне попала — сразу понесла! Вот же ж несчастье! От кого? Ванька, ты знаешь от кого? От торка твоего? Пусть женится, морда нерусская! Вот прям счас пусть!

Я уже думаю вполне «по-святорусски» — эта была вторая мысль, которая появилась у меня в голове после сказанного Елицей. Первая, всё-таки, была из 21 века: «на аборт бегом».

Почему разница — понятно: «Русская Правда» считает всякое преднамеренное «извержение дитя из чрева» — преступлением. Штраф — 3 гривны. Причём первого преступления — «вдова беременная» — второе не отменяет. А сокрытие… слишком много народу будет в курсе.

— Говорил я с ним вчера. Молодой он ещё. Рано ему ещё жениться.

Не буду я Акиму объяснять, что мы вчера с Чарджи чуть не сцепились. На мой вопрос:

— А не жениться ли тебе на Аннушке? Она нынче в положении — глядишь, и наследник сразу получится.

Последовал очень резкий встречный вопрос:

— Хочешь, чтобы я за твоим холопом, за Терёхой, подстилку его дотаптывал? Ублюдка его — ханом сделал?! Уж какой он для тебя золотой-яхонтовый, а новых иналов я и сам сделаю.

Чарджи был взбешён всем. И тем, что его в Рябиновку не пускают. Так что Марьяша и Аннушка ему недоступны. И в Пердуновке… многие его прежние… пассии замуж повыходили. Все — с мужем и животом. Пяток-другой инальчиков за зиму в вотчине народятся. А пока торк в… «в вынужденном творческом простое». Даже Светана замуж собралась. Но об этом чуть дальше.

А пока идёт наезд разозлённого новой проблемой Акима:

— Ванька! Что ты несёшь! Как людей убивать, стрелять-колоть-резать — торк здоров, как под венец идти — мал. Я ж сам на Днепре видел, как он татей саблей напополам разваливал!

— Аким, сам же знаешь: жена — не шиш, саблей — не победишь.

— Дык… бабы говорят… у него не только сабелька… хорошо машется.

— Аким, пустое толкуем: рано ему, умом не вышел. Может… Яков её в жёны возьмёт?

Яков удивлённо вскинул голову. Я его и прежде удивлял, но такое выражение полного изумления… первый раз.

Мы с Акимом принялись дружно его разглядывать. Внимательно, оценивающе. Яков весь аж задёргался от возникшей перед его внутренним взором перспективы: вот он, в парадном кафтане, стоит перед алтарём рядом с невестой и поп в шитой золотом епитрахили вопрошает:

— Раб божий Яков, возьмёшь ли ты в жёны рабу божью…

Он потряс головой, прогоняя наваждение, весь передёрнулся и сообщил:

— Нет.

У этих заскорузлых холостяков из «янычар»… Какой-то странный страх… Мы задумчиво переглянулись с Акимом. Понимающе вздохнули:

— Видишь ли, Яша, тут такое дело…

— И правда, Яков, вот мы её имение под себя взяли, а теперь отдавать… Сам понимаешь — с посторонним человеком… могут всякие непонятки…

— Вона чего… А я и не подумал… Однако ж Ваня прав. А с другой стороны глянь: юная вдовица, ни семьи, ни родни. А ежели вдруг чего со мной…

— Балзать брось.

Мда… Убедительно. Ещё и кулаком по коленке пристукнул.

Не, его не сдвинуть. Надо что-нибудь новенькое… Чего-нибудь… спрогрессировать. В поле брачных отношений по поводу прикрытия блуда и срама? Не хотелось бы Аннушке выкидыш устраивать. Мара выразилась в смысле, что возможны пожизненные негативные последствия…

А что делают в таких случаях наши исконно-посконные предки? — А они выдают замуж своих наложниц-рабынь за своих холопов.

Хорошее решение, но, увы, не мой случай — Аннушка, конечно, мою волю выполнит. Но выдать боярыню-сиротинку за холопа… звону будет ещё больше. Акиму, как опекуну, так аукнется…

Чуть смещаем ситуацию: берём холопа и объявляем его вольным. Возможно? — Вполне, по «Русской Правде» — 9 кун за регистрацию. Тогда имеем не раба, а соратника. Выдаём аристократку за одного из ближников. Александр Македонский так всех своих гетейросов переженил. Вообще — стандартный элемент становления новой власти.

Ничего нового: один из советских офицеров, возвращавшихся после взятия Берлина, попал в женский эшелон. Эшелон следовал в Карлаг — фрицевы жёнки — женщины, осуждённые за сожительство с немцами. Офицер, большой ценитель и знаток, рассказывал:

— Никогда не видел столько красавиц разом. Оккупанты и генералитет пользовались лучшим женским материалом.

Хоть — «оккупантом» меня в «Святой Руси» назови, хоть — «генералиссимусом», но своих «пособников» надо обеспечить «лучшим материалом».

У Аннушки, помимо молодости и приличной мордашки с фигуркой, есть ещё одно положительное и очень ценное для Руси свойство: она боярыня. То есть, такая жена — награда. Типа ордена. «Анна на шее» …Не, вот такой фанфик — делать не будем.

— Тогда предлагаю выдать её за Потаню. Мужик без женского тепла совсем извёлся. Пашет он здорово, но на износ. Надо дать ему собственный дом. И наградить за его труды. Показать, что мы — ценим и понимаем. Чтобы и остальные за ним тянулись.

Почему именно Потаня? — А больше и нет никого подходящего. Мои все ближники живут на казарменном положении. Но у Потани хоть тяга к своему дому есть.

Аким вскинулся сразу:

— Сдурел?! Что несёшь-то! Ты ж подумай головёнкой-то: она — боярыня, он — холоп! Какая промеж них может свадьба-женитьба! «В робу — холоп, в холопа — роба» — забыл, что ли? Похолопить вдову смоленского боярина, самого княжьего кречетника?! Да меня ж на куски порвут, заклюют до смерти! Вдовица ко мне за защитой пришла, а я на её ошейник надел! Да и не пойдёт она.

— Аннушка сделает то, что я велю. Женить надо быстро, поэтому венчание с попом отложим до лучших времён. Оглашение сделаем. Потаня волю себе уже давно выслужил. Я объявляю ему вольную, снимаю ошейник. Ты объявишь их мужем и женой. Всего делов.

— Слышь, Ваня. А может её за твоего Ивашку выдать? Человек-то верный…

— Ага. Плакать будут трое: Аннушка за старым да толстым мужем, Ивашка за молодой да горячей жёнушкой и я, за ними двумя.

— Индо ладно. В воскресенье и сделаем. Сам скажи им.

Я только поднялся из-за стола, собираясь объявить Аннушке об ожидающей её судьбе, как со двора раздался истошный крик:

— Пожар! Горим!

Никогда не приходилось наблюдать за людьми в самом начале пожара, в момент объявления о событии? Мгновения паузы, иногда вестник даже закрывает за собой двери. Чтобы как-то отделить, отдалить очаг возгорания. Потом мгновенная вспышка активности. Ещё нет страха, скорее любопытство, азарт. «Побежали-побежали».

Мы тоже, как и все нормальные хомосапиенсы, побежали на этот крик.

Горела кузня Прокуя.

Хорошо — прибежали вовремя. Не в смысле таскать вёдра с водой, а в смысле таскать по двору взбесившегося «кузнечика».

Прокуй визжал, верещал и рвался внутрь полыхающей кузни, но я успел ухватить его за рубаху. Дальше парень разрывался сразу на три части: спасти что-то особо ценное из пламени, набить мне морду и порвать в куски парнишку-поддувальщика.

Толстячок стоял в сторонке, плакал своими коровьими глазами, но с места не сходил, даже когда Прокуй ухитрился вырваться из моих рук и начать колошматить парня.

— А…! Ты…! Раззява! Руки — кривые и морду такой счас сделаю! Навоза кусок! Соня! Жопа!

Когда я в очередной раз оторвал «кузнечика» от «груши для битья» с коровьими глазами, Прокуй накинулся на меня:

— Ты! Всё из-за тебя! Идиот в гривне! Шапку получил — последние мозги вытекли?! Дай горн, дай горн… И этому… куску навоза… качать велел… Этот… убью-ю-ю падлу… Ну что ты бельмами лупаешь?! Заснул стоя! Мехи качал и докачался. Искра, видать, окалина какая… а он дует и дует… Мехи первыми же полыхнули… Всегда горн выметал начисто. Всегда! Батя за любую крошку… а сегодня ты заявился, драться начал. Я озлился и ушёл. А этот… а эти…

Наконец, я прижал Прокуя головой к своему плечу и он, подёргавшись, просто разрыдался. Как и положено очень обиженному ребёнку. У которого — «всё пропало».

— Вань! Я столько всякого сделал! А оно всё погибло. Из-за этого…

— Эй, парень, ты про осьминога слышал?

Прокуй поднял на меня заплаканное лицо. Подумал, было, что я собираюсь опять какие-то глупые шуточки шутить. Но я — серьёзно.

— Кузня сгорела — это очень грустно. Но ты подумай про осьминога. Представляешь — каково ему. У него и ноги из ушей, и руки из жопы, и жопа с ушами, и голова в жопе… И ни чего — не жалуется. И я не буду. И тебе не советую.

В здешних краях осьминогов не видали, но про них слышали. Народ вокруг дружно загрузился, пытаясь вообразить себе в деталях: каково это когда всё из одного места. Кузня полыхала как костёр на Иванов день. Тушить её было бесполезно — там ещё остатки угля, да и само строение высохло до звона. Лишь бы на соседние постройки не перекинулось. Их и поливали из вёдер, приносимых с колодца.

С шумом и облаком искр завалилась правая стенка. Вместе с часть горна. Прокуй судорожно всхлипнул.

— Спокойно, Прокуеще, спокойно. Горн давно надо было новый делать. С нормальной топкой под сводом, с охлаждаемой фурмой, трубу повыше и вытяжку дополнительную. Глинище, откуда на этот горн глину брали, я видел. Нормальная глина, жёлтенькая. Сделаем тебе новый горн. Инструмент… он же у тебя железный. А ручки деревянные плотники поставят быстро.

— А мехи? У меня там ещё батин мех стоял…

— А мехи… А нафига тебе мехи? Я тебе такую хрень забабахаю… Даже и кусок навоза стоя не заснёт!

Народ начал расходиться: пока пепелище не остынет — разборка остатков откладывается.

Пока отпаивали валерьянкой «кузнечика», делали примочки «поддувальщику», потолковал с подмастерьем — мужик, вроде, толковый и разумный: рассказал, что из спешных заказов — «зависло».

Ну, естественно, Ольбег прибежал с горящими глазами — как оно всё так здорово горело! А он тут стоял, а там вдруг ка-ак пыхнет… А оттуда как — столб пламени… А с той стороны как рухнет…!

Любава подошла, чуть щёчкой к плечу прижалась, в глаза посмотрела, улыбнулась. И побежала Фофане на ожоги перевязки накладывать. Странно: дебил же последним на пожар пришёл, а всё ж где-то ухитрился обжечься.

Уже собирали и сортировали обгоревшие железяки, когда я добрался до своей «утятницы для свиноматки». Конечно, её раздавило при обрушении горна, но два куска в ладонь каждый — я нашёл. И пошёл к Акиму хвастать. Должна же у меня быть сегодня хоть какая-то радость!

— Вот. Поглядите-ка. Что скажите?

Аким взял в руки один из кусков моего фарфора, покрутил и раздражённо бросил на стол.

— Хрень какая-то. Камень белый. Лучше б ты насчёт новой кузни подумал.

Яков продолжал крутить свой кусок, внимательно приглядываясь, поворачивая к свету то — поверхностью, то — изломом. Тёр пальцем, стучал ногтем. Даже лизнул и на зуб попробовал. Потом подозрительно уставился на мою радостную физиономию.

— Помнишь, Аким, того перса, который от нас пытался на Припяти убежать? Ну, которому ты обе руки прострелил? Чашка у него было. Тоненькая — на просвет видать. Мы потом из неё ромейское вино пили, пока Рыжий Лука спьяну топором не разрубил.

— И чего?

— Разруб помнишь?

— Яков, ты охренел совсем! Сколько лет прошло! Я, что должен каждый битый за жизнь черепок — помнить?!

Яков продолжал внимательно разглядывать излом черепка, достал ножик, поскрёб, постучал-послушал.

— Ну что ты хрень всякую ковыряешь! Там настоящий фарфор был, из-за Степи, а здесь…

— Северный белый?

Чего? Не понял я. А вот Аким понял.

— Да уж. Точно не Южный селадон.

Ребята, а вы с кем тут разговариваете? «Селадон», сколько я помню, у французов — «пастушок, изнывающий от любви». В русской литературе — просто похотливый старый козёл из вида хомосапиенсов.

— Почему?

— Потому что белый.

Ну вот, я — спросил, Аким — ответил. Всё сразу стало понятно…

Так, загоняем молотилку на личную свалку по второму кругу. И забуриваемся глубже. Бурим-бурим… И находим.

В эту эпоху в ходу два типа фарфора. На юге Китая делают более древний зелёный фарфор. Зелень — от глазури. Смысл — сделать подобием столь любимого китайцами нефрита. Природного камня не хватает, вот и лепят заменители из глины.

Говорят, что у нефрита пять божественных свойств: мягкий блеск нефрита олицетворяет милосердие; прочность — умеренность и справедливость; не поддающаяся подделке структура камня — чистоту и честность; звук при ударе — символизировал мудрость; негибкость — мужество.

Фарфор — первая «китайская подделка»? Цвет — тот же, а вот «структура»… которая — «чистота и честность»…

В северном Китае на несколько веков позже стали делать привычный моему времени белый фарфор. Его Аким и вспоминает — «северный белый».

Но то, что я сделал — здесь вряд ли видели. Это «бисквит» — твёрдый фарфор без глазури.

Аким ошарашено замер, глядя на глубоко задумывавшегося Якова. Потянулся по привычке за рушничком, но, донеся до рта, отшвырнул в сторону:

— Ванька, ля! Убоище безволосое! Говори — где взял!

Ну вот! Настал миг моего торжества! Я скромно потупил очи и, едва не ковыряя носком сапога пол, смущённо признался:

— Да вот как-то…. сам сделал.

— (Аким) Итить-молотить… В три хвоста сатану с прозеленью…

— (Яков) Вот и я про то.

— (Я) Тут ещё подработать надо. На изломе неоднородность видна. Мало переминал. Шпату больше добавить. Для прозрачности. Надо с поливой поиграться. Роспись, само собой. Надо оба варианта пробовать: надглазурный и подглазурный. Печку… Из-за чего кузня-то сгорела? Я мальчишке на мехах велел жар подымать потихоньку. А он раскочегарил, да и задремал стоя…

— (Аким, со слезами в голосе) Яшенька! Да что ж ты его сразу не убил?! Прям в порубе. Экая ж напасть!

Я как-то… поперхнулся и обиделся. Дед пожалел, что меня в первый же день в Рябиновке — не убили. Я ему столько всякого добра…

— Кабы меня убили — не было бы у тебя, Аким Янович, и шапки боярской…

— Да нахрена шапка, когда голову оторвут?! Ты нас всех вот этой хренью под такое лихо…

— Кто ещё знает? (Яков крутит ножик в руках. И мне это как-то… тревожно).

— Кроме вас — никто. Я первый раз хотел… посудину испечь. Никто.

Что-то мне странно. С чего это они так… возбудились? Аким — ладно. Он вообще легко заводится. Но чтоб «Чёрный гридень» так… тревожился. Фарфор и фарфор. Китайцы делают, купцы возят. Хороший товар, деньго-ёмкий.

— Я думаю за полгода наладить нормальную выпечку. Красивые вещицы будут. И цены на них хорошие. А забот особых нет: посажу холопов, и будут лепить да обжигать. Купцы брать будут хорошо. С руками оторвут.

— Господи! Христос Вседержитель! Прости дурню грехи его вольные и невольные. Ибо не ведает он что творит, ибо по молодости и неразумению, а не по злоумышлению и сатанинскому наущению… Ты, головёнка лысая, цену на него знаешь? «Цены хорошие». Сколько?

— Ну… на торгу видел раз… в вес серебром.

— Ванечка, миленький, ну нельзя ж уж совсем остолопом быть! Вот уж точно: «видит, а не разумеют»! Сколько горн гончарный твоего этого… прости господи, даже и слова этого говорить не хочу… выпекать за раз будет? Сколько? По весу?

— Ну… не знаю… Ежели, к примеру, два десятка чашек. Они тонкие, лёгкие… Ну… фунт.

— Ваня, ты же умный! Ну посчитай! Выпечка — сутки. Каждый божий день у тебя шесть-восемь кунских гривен. В год с одной печки — две тысячи. А у нас Торопец, второй в княжестве город, после Смоленска, четыре сотни за год податей платит!

Я ещё пытался переварить услышанное, как-то понять их точку зрения, когда Яков немногословно уточнил:

— Оторвут. С руками. С волей, землёю, семьёю. С головою.

Стало понятно. И очень обидно. Я так старался, растирал, переминал…

Ведь такой хороший товар! Никому никакого вреда. Ну, может, китайцы какие пострадают. Хотя для тамошних мастеров здешний рынок… и не видать. Ведь по технологии можно, по экономике можно, а… нельзя.

— Ты, Ванюша, сходи-ка на пепелище, посмотри — может там ещё кусочки остались. А Яша это всё в муку размолотит и в нужник тайком кинет. Так, Яша? И не дай тебе бог, Ваня, про это… вспомнить.

Я уныло кивнул. Потом, весь измазавшийся в саже, перебирая куски развалившегося горна, клял себя разными нехорошими словами. И, от избытка чувств — коллег попандопулов. Забыл главный принцип любого общества: власть всегда стремиться забрать себе всё. Кроме прожиточного минимума. Потому что если взять и это, то властвовать не над кем будет.

Никакие регулярные доходы нормального человека не могут быть основанием богатства. Ибо законы будут изменены так, чтобы оставлять именно прожиточный минимум. Подоходный прогрессивный спрогрессируют, или таможенные как-нибудь… Нужно сначала поставить власть… в подходящую позицию. Дать ей по зубам. Хоть — демократическим обществом, хоть — советом нотаблей, хоть — волей божьей… Тогда, регулярно получая пинки, власть будет… некоторое время… сдерживаться.

Система сдержек и противовесов, баланс интересов… всё это работает, когда властителю регулярно «дают по морде». А здесь… Да, в Смоленске есть мощный епископ и мощное земство. Но бояре, купцы, ремесленники, духовенство… никто не будет спорить с князем за-ради чьего-то фарфора. Наоборот, скажут:

— Бери-бери, князь батюшка! Тебе от этой посудинки доход — нам в податях послабление.

Многие попаданцы пытаются добиться финансовых успехов, выбрасывая на свободный рынок средневековья свои инновации. Только «средневековье» здесь — есть, а «свободного рынка» — нет.

«Привилегии», «монополии», «откуп»… «черкизовщина». Нужно дождаться 18 века, когда понятие «free trade» будет вбиваться жерлами пушек британских эскадр по всему миру. Будь то «Ухо Дженкинса» на западе или «Опиумные войны» на востоке. А пока — чисто по-русски: «украл-убежал», «… и фиг меня потом найдут».

Ничего нового: я додумался до этого ещё в самом начале, в Юлькиной избушке. Когда глупо стебался насчёт героина и всеобщего благорастворения. Без «Булавы» с «Синевой» или их аналогов — отберут и оторвут. Отберут — товар, оторвут — голову. И плевать им на боярскую шапку.

Просто чуть приподнялся мой уровень, чуть расширились «границы допустимого». Теперь мне, согласно статусу боярича-вотчиннника, дозволяется оперировать сотнями гривен в год. Но — не тысячами.

Хорошо знакомо по моей сильно Демократической России: до лимона — на «крышу» и «гоблины» сгодятся, выше — придут «органоиды».

Очень грустно…

Что я там про осьминога сегодня проповедовал?

Две ночи и день между ними я изобретал вентилятор. Все дела забросил, даже ночевал в мастерской. Причём — один. В смысле: с вентилятором.

Потом пришли Любава с Прокуем, ещё народ подсобрался. Тут я сдёрнул мешковину с козлов, на которых у меня была смонтирован опытный образец, и торжественно возвестил:

— Вот, Прокуй. Взамен обычных кузнечных мехов — уникальная воздуходуйка. Эксклюзив для твоего будущего горна. Работает так.

Уселся верхом на лавку и надавил на педали. А вы как думали? Для вентилятора нужен привод. Водяных колёс у меня тут нет. Поэтому пришлось изобрести… велосипед.

Не надо смеяться: идиома «изобрести велосипед» в смысле пытаться придумать новое решение, когда уже имеется проверенное существующее — ко мне не применимо. В «Святой Руси» нет велосипедов. Вообще — в этом мире их ещё нет.

Почему попандопулы не изобретают велосипеды — не знаю. Одни только Янки рискнул. Очень хорошо получилось — спас себя, единственного, и драгоценную королевскую особу.

Но я, если честно, изобрёл не вид колёсного транспорта, а двигательную установку. Такой… велосипед без колёс. И без руля. И без зубчатых шестерёнок и цепной передачи. А нафига?

Высокая лавка, под лавкой на двух деревянных стойках железный прут. Концы у прута загнуты в разные стороны — педалями, которые торчат из-под лавки в стороны. В середине прута насажен круглый кусок плахи диаметром в локоть. На него натянут ремень. Насчёт цепной передачи я поленился — поставил ременную. Хотя и цепи, и зубчатки в «Святой Руси» есть.

На другом конце ременной петли — вал вентилятора. Крутишь педали — крутится вентилятор. Очень простенький — сбил четыре дощечки восьмиконечной «снежинкой». Натянул между концами через раз куски мешковины. Четыре плоских треугольных лопасти типа как на офисном вентиляторе под потолком крутится.

Прокуй обиделся страшно:

— Ты…! Ты мехи обещал! Я тебе поверил, а ты обманул…!

— Погоди, Прокуюшка, это ж лучше…

— Ничего оно не лучше! Хрень какая-то… Болтается по кругу… Мехи не болтаются — мехи сжимаются! Мне мехи надобны. Ты ж обещал!

— Прокуй! Тебе не мехи надобны, тебе инструмент надобен — воздух в горн загонять. Так иль нет?

— Так… Не так! Ты ещё будешь кузнеца учить — чего в кузне надобно! Мне мехи нужны! Сам говорил: «лучший мастер на Руси», а сам… жужжалку глупую построил…

Я автоматически крутил педали и пытался найти аргументы для мальчишки. Любава, задумчиво стоявшая перед первым в мире вентилятором, чуть сдвинулась. Искусственный ветер подхватил её, пошитую на вырост рубаху, и вздул подол на бёдра. Она грациозно присела, прижимая платье руками. Озорно глянула на меня и, чуть покраснев, произнесла:

— Экий ветерочек… проказливый. Весь в господина своего. И ласковый, и сильный, и… и подол задирает.

Никогда не рассматривал пром. вентиляцию с этой стороны. Хотя, если подумать… Один из наиболее популярных кадров Мерилин Монро построен именно на таком «поддувном» эффекте.

— Спасибо, Любава. Такой урок всякому мужику внятен. Враз вразумила, будто царица небесная.

— Ты, Ванечка… и умён, да неразумен. Какая ж я тебе «царица небесная»? Я ж — женщина! Мне ж мужей на новизны вразумлять — пробабки Евы заповедано.

— О-ох… Чует моё сердце, вырастешь — головы мужикам на один мах ресниц сносить будешь.

— А на что мне… чужие головы? Мне одна нужна — вот эта.

Стукнула пальчиком меня в лоб да и пошла. Факеншит! Да где ж она такой проходочке выучилась?! У нас же тут… леса и поля, а не подиумы с танцзалами… Точно, подрастает — «смерть — парням, ухажёры — штабелем». Так, рты закрыли, слюни подобрали. Об чём это мы тут?

— Видишь, Прокуй, моя штука лучше твоих мехов работает. Кабы бы Любава в сторону не отошла — так и осталась бы с задранным подолом. А твои мехи так не могут.

— Эта… почему это?

— Потому что вдох-выдох.

Несуразность моей аргументации привело его в крайнее раздражение:

— Ну что ты мне балду заправляешь?! Я те про горн кузнечный толкую, а ты мне про девкиных подолов задирание!

— А какая разница? Лишь бы жарко было.

Сбитый с толку, смущённый шуточками окружающих по теме: «не ходите девки в кузню — там подолы улетят», Прокуй раздражённо смотрел на мою «опытную установку».

— Эта… оно ж развалится сразу. Слышишь — тыр-быр-дыр… Чего это оно так?

А того, мил дружок Прокуюшка, что я тут спрогресснул ещё две новизны.

Диаметр вала раз в двадцать меньше диаметра деревянного диска, который я кручу. Имеем повышающую передачу. Похоже — первую в мире.

Велосипедист даёт 30 км/час, 2–3 оборота в секунду. Вал вентилятора будет крутиться со скоростью 50–60 оборотов. Многовато.

И я, чисто на всякий случай, спрогресснул ещё и подшипники. Конкретно: подшипники качения, роликовые, деревянные.

Что, не видали деревянных подшипников? До 50-х годов 20 века, при изготовлении многих корабликов использовались подшипники из железного дерева. В куске железного дерева делали дырку, через неё пропускали корабельный вал, в том месте, где вал уходит в воду. При разогреве дерево выделяло смазку.

Но у меня железного дерева нет, поэтому только ролики. Дубовая чурка под руку попалась. Наколол шпеньков, прошёлся на токарном… Вот ролики и погромыхивают.

Кольца Звяга выточил из осины. Мягкое дерево — хорошо на поделки идёт.

Мы их на вал насадили, как здесь топоры насаживают: тянут вверх, пока не заклинит. Вал у нас с двух сторон чуть конический. А что вы хотите от палки, которая вчера ещё ручкой от швабры была?

В колечках — проточки-ямочки под ролики сделали. Так что обошлось и без сепаратора. Всё набили колёсной мазью. И подшипники, и крепления оси моего «велосипеда». У меня этой колёсной мази сейчас… как гуталина на гуталиновой фабрике. Сами ж делаем!

— Опять же прикинь, Прокуй: какое огромное для работника облегчение. Работа-то сидячая! Можно на лавку безрукого посадить — лишь бы ноги были. А безногого — положить: руками колесо крутить будет. Отдыхай-полёживай.

Прокуй никак не мог смириться, что у него не будет привычных мехов. Несколько растерянно походил вокруг вентилятора, упёрся пальцем в лопасть, подвигал. Чуть заметно шевельнулись педали под скамьёй. Я от неожиданности резко подобрал ноги.

— Ты чего?

Какая-то мысль забрезжила на краю сознания. Что-то я такое знаю… Что-то очень простое и настолько очевидное, что и вспоминать не приходилось…

Слез со скамейки — глупо сидеть с поджатыми к груди ногами. Подошёл к Прокую и тоже покрутил вентилятор. Соответственно, подвигались педали.

— Это, Прокуёвище, называется — «обратимость». Можно там крутить — здесь будет крутиться, воздух пойдёт. А можно здесь крутить — тогда там провернётся.

— И чего? Оттуда пироги посыплются?

Сарказм, звучавший в вопросе, был просто последней линией обороны его собственного самолюбия при уже состоявшейся фактической капитуляции.

— Можно и пироги. Ты давно тесто ручками месил? Повернём ту дуру с ручками набок — будет тесто мешать. Или известь у меня перед печкой. Глину у гончаров. Много чего полезного…

— Ага. А сам сюда станешь и дуть будешь? Не, Иване, у тебя столько ветра в голове… — не хватит.

— У меня — нет. Но есть и другие способы. Ты сказал, что это — «тыр-быр». Назовём эту штуку… турбина. Запомнил? Потому, что мы с тобой таких штук разных ещё много сделаем.

Странно: турбина значительно старше поршневой группы. Первая известная — от Герона, первый век. Турбина Леонардо да Винчи, работающая на потоке восходящего воздуха, паровая турбина на мельнице Джовани Бранка в 17 веке…

Но с 17 века — цилиндр с поршнем значительно чаще, массово, повсеместно.