Силы Адама на исходе, места освобождаются медленно, люди входят и выходят, источая кисловато-приторное амбре; в принципе Адам мог бы сесть, но он знает, что круговорот старушек на остановках не позволит ему занять место на сколько-нибудь продолжительное время, что придется либо то и дело уступать место, либо притвориться спящим и слушать над своей головой покашливания, покряхтывания, вздохи, взывания к Богоматери и Иисусу, так что уж лучше подождать, пока автобус отъедет подальше от города, а пока можно и постоять; сегодня можно и помучиться, сегодня он может многое снести в связи с тем, что наконец-то закончилось, что свершилось и вступило в законную силу: вот уже час, как Адам больше не студент. Вроде бы чистая формальность, но он тем не менее проникся исторической значимостью момента; если бы жизнь состояла исключительно из таких формальностей, если бы волнение, сопровождающее так называемые исторические моменты, было знакомо всем людям, думает Адам, то мир был бы более благожелательным, может даже настолько, что стал бы невыносимо благожелательным миром, в котором проникнутые постоянной ангельской растроганностью люди сбивались бы в толпы и задыхались бы в дружеских объятиях. Адам доволен собой: он больше не студент, он сдал госы; вместе с ним в этот день экзамен сдавали еще несколько человек с его курса, Адам пришел попозже, чтобы не томиться долгие часы в ожидании, не нервничать, кроме того, он хотел идти последним: вошел, сдал, принял поздравления. Один из преподавателей, тот, который в течение всех лет обучения не спускал с него всевидящего глаза (назвать его взгляд дружественным язык не повернется), крепче, чем остальные, пожал его руку и несколько дольше, чем остальные, а если быть совсем точным, то значительно дольше, держал ее в своей — держал настолько долго, что Адам почувствовал неловкость, даже смущение; профессор жал его руку так проникновенно, что Адам вспыхнул, зарделся, и тогда профессор этот, который в течение всех лет обучения скашивал на него отнюдь не дружественный глаз, спросил (но как-то так в сторонку, вроде как обращаясь к преподавателям): «А чего это он у нас такой робкий?» — и, не переставая жать ему руку и вроде как поздравляя (хотя Адам чувствовал, что это рукопожатие вражеское — какое-то настырное, сальное), добавил: «Больше смелости, дорогой коллега, вы теперь людей будете лечить, вы не можете быть таким пугливым» — и захихикал в сторону преподавателей, побуждая их поддержать его и подхихикнуть ему и все еще держа руку Адама, ощущая над ним власть, потому что Адам не вполне представлял, как высвободиться; профессор подмигнул ему все тем же глазом, которым столько лет неприязненно буравил Адама, подмигнул так слащаво, так вульгарно, так призывно, что Адам, едва не упав в обморок, настолько неловко выдернул свою руку, что комиссия тут же перестала хихикать. Освободившись от назойливого рукопожатия, слащавого взгляда и странного хихиканья, Адам поклонился и вышел и с каждым последующим шагом ощущал все более глубокое удовлетворение оттого, что в конце концов все завершилось, что в последний раз он возвращается домой из академии, что впервые едет в качестве дипломированного инженера человеческих тел, а точнее, костей, и потому, пребывая в чудесной ауре помазания, он повис на поручне и терпеливо ждал, пока автобус пересечет городскую черту. Адам смело смотрел на пассажиров, чувствуя, что его приподнятое настроение может передаться и тому и этому, чувствуя, что, когда он смотрит на людей смело, уверенно и гордо (но не высокомерно), он обретает над ними власть, что, воспринимая их с позиции человека смелого, уверенного и гордого, он навязывает им соответствующее впечатление о себе; Адам уж было совсем погрузился в мысли, насколько такое впечатление может оказаться устойчивым и насколько легче жить людям, которые сохраняют полный контроль над производимым на них так называемым первым впечатлением, насколько легче жить людям, которые сами производят благоприятное впечатление, обмениваясь с окружающими взглядами и улыбками, а голову держат слегка вверх, подбородок — высоко, смело, гордо (но не высокомерно), — как в автобус вошел парнишка, можно даже сказать, что мужчина.

Хорошенький такой — да что там хорошенький, просто красивый парнишка, а то и мужчина садится у окна и делает это не задумываясь, машинально, он просто садится, хотя все еще продолжается круговорот старушек и практически нет свободных мест; он в мальчишеской своей рассеянности, а то и мужской беспардонности находит-таки свободное место, плюхается на него, сопроводив это свое плюханье вздохом облегчения, дескать, как же хорошо он устроился и какое это наслаждение для его мальчишеско-мужских ног, здоровых и сильных, но не желающих стоять попусту; Адам замечает в парнишке определенного рода, как бы это сказать, мысль, что ли, прагматичность, вот именно; Адам очарован его прагматизмом, который производит впечатление, будто парень рассчитал, что не должен попусту терять свою энергию на стояние в автобусе, если хоть одно место свободно; он производит на Адама благоприятное впечатление, он мастер первого впечатления: этим своим уверенным и исполненным гордости захватом свободного места он доказывает, что в его здоровом мальчишеско-мужском уме нет места для излишних терзаний, в его мальчишеско-мужской голове никогда не застревала дилемма, можно или нет занять место, если старушки — или, скорее, вероятность старушек, некие гипотетические старушки — притаились в ожидании свободного местечка. Адам не может подавить в себе желание смотреть на парня, а то и мужчину и смотрит на него украдкой, до тех пор пока его глаза не встречаются с его глазами, отраженными в оконном стекле, — встречу этих взглядов Адам считает предвестием более близкой встречи и более тесного общения.

Адама не отпускает предчувствие, что парень, а то и мужчина пригласил его своим отраженным взглядом на место рядом с собой, а может, всего лишь дал разрешение; Адаму этого достаточно; получив разрешение, он садится рядом, несмотря на старушек, которых как раз нет, но которые в любую минуту могут и т. д. Он садится, но не знает, что дальше: ну сел он рядом с парнем, а то и мужчиной, а дальше что, к какой ипостаси обратиться в первую очередь, на кого взглянуть сначала, на парня в мужчине или на мужчину в парне, — он не может решиться и вовсе на них не смотрит, только руку кладет на сиденье рядом с мужской рукой парня, кладет и ждет, кто дрогнет первым: парень в мужчине или мужчина в парне. Адам ловит себя на мысли, которая его несколько обескураживает и слегка пугает, так вот: восхищенный здоровым, сильным, бугаеватым, самцовым и бог знает какими еще мужскими эпитетами обладающим парнем, он хотел бы его лечить, он хотел бы, чтобы у этого сильного, резвого и крепкого бычка случилась какая-нибудь маленькая поломка, мелкий вывишок, в крайнем случае несложный переломчик, и тогда Адам мог бы открыто и законно прикасаться к нему, и парень, а то и мужчина доверил бы ему свои кости, а то и все тело, превратившись в мужчину, одаривающего Адама мальчишеским доверием. Адам бы тогда пальпировал его, обстукивал, вправлял бы мальчишество в мужество, если бы, если бы, если бы… только сейчас этот мальчик-мужчина, юношеским здоровьем пышущий, для Адама табу; можно лишь сидеть рядом с ним, скрытно упиваться его близостью, настраивать себя изнутри на созвучие с ним, бормотать что-то под нос, прятать гусиную кожу под рукавом куртки. Адам прикрывает глаза и чувствует мужское начало паренька радом с собой, а сам он вроде как верным личардой приставлен к этому пареньку, вроде как на подхвате у этого мужчины, хотел бы услышать от него какой-нибудь приказ, отданный громким и не терпящим возражений голосом, хотел бы исполнить его недостаточно расторопно и быть за это битым или сделать все четко и получить за это похвалу; Адам предался мечтаниям рядом с мальчиком-мужчиной и даже не заметил, как, шевельнув мизинцем, коснулся его руки. Мальчик-мужчина реагирует немедленно, гладит на Адама с презрением, встает и проходит в другой конец автобуса, который уже подъезжает к остановке; там парень выходит и показывает отъезжающему Адаму средний палец, Адама пронзает боль. Входят старушки, кашляют, охают, вздыхают, плачутся, что слабы стали, болеют и т. д., но Адам не слышит — он наслаждается болью, отключившей его сознательность и сознание, он так и не узнает, какая сегодня пошла молодежь и чего не бывало в прежнее время.

Роберт выглядит нездорово, с некоторых пор он сам это замечает. Жена не раз призывала его заняться внешним видом, а то одевается во что попало, бреется кое-как, такое впечатление, будто он постоянно пребывает в состоянии похмелья, что люди подумают, он должен больше обращать внимание на то, как его воспринимают, в конце-то концов, он ведь не кто-то не пойми кто, за такого она никогда бы и не вышла; какое-то время он даже был публичной личностью и, если бы не перестал писать, был бы до сих пор, женские журналы по-прежнему испытывали к нему интерес, его бы рассматривали в рейтингах самых красивых людей года, а что, мужчина он интересный, потому что, не будь он мужчиной интересным, не позволила бы она ему себя окрутить: она совсем не уверена, что если бы все сводилось только к эффектным словечкам — написанным ли, сказанным, — к его знаменитому мастерству по части слов и словечек, то она вышла бы за него замуж, стала бы его Женой, потому что познакомилась с ним как раз в тот момент, когда его мастерство и его внешний вид находились в апогее; она стала Женой внешне очень даже привлекательного мастера слова, теперь ей трудно смириться с тем, что он перестал писать, перестал хорошо выглядеть, поэтому-то она и начала обращать его внимание на то, что он опустился и в телесном, и в духовном смысле; конечно, она часто говорила ему, что выглядит он ужасно, однако до сих пор так и не заметила того, что беспокоило самого Роберта, а именно непреложного факта, отразившегося на его внешности: Роберт стал выглядеть нездорово.

Врач послал его к другому врачу, другой врач послал его к специалисту, специалист направил на анализы, а когда увидел результаты, спросил, давно ли Роберт курит и с какого времени пьет, узнал, что Роберт, случается, иногда закурит, да и то, чтобы не грызть ногти, но зато практически не пьет, потому что подшофе он не смог бы работать, тогда врач спросил, где Роберт работает и в каких условиях, только, пожалуйста, ничего не скрывайте, потому что результаты не слишком радостные; Роберт сказал, что обычно работает дома, но с некоторых пор в бюро, в судебном архиве, Тесть устроил его на это тихое место, туда никто не приходит целыми днями, можно сосредоточиться на писательской работе; врач спросил: «Чем в таком случае вы, собственно, занимаетесь?» Роберт сказал, что теоретически он писатель, упомянул название последней своей книги, врач сказал, что действительно что-то слышал, но Роберт не поверил ему, потому что книга была издана давно, а у людей память короткая, тогда врач спросил: «А почему вы сказали «теоретически»?» Роберт ответил, что на практике он уже больше не писатель, потому что не пишет, с некоторых пор не может собраться с мыслями, а когда пытается сосредоточиться, творчески напрячь ум, становится сонным, измотанным, не знает, может ли это иметь связь с его нездоровым внешним видом и не слишком веселыми результатами анализов; «Все возможно, — сказал врач, — надо будет еще раз обследовать вас, подетальней»; Роберт еще раз, подетальней, прошел все анализы и сегодня должен получить результаты на руки.

Роберт смотрит через окно своей комнатки в архиве, расположенном в подвале библиотеки суда, вокруг него громоздятся стопки скоросшивателей, окно на уровне тротуара, Роберт видит проходящих мимо людей с лягушачьей точки зрения — видит только их ноги. Он думает о своих предшественниках, обо всех тех, кто работал здесь до него, а суд находится здесь со времени межвоенного двадцатилетия; Роберт пытается подсчитать, сколько служащих сидело за судебными материалами в этом архиве с окном на уровне тротуара, казалось бы ограничивающим обзор, но зато открывающим то, что человеческому взгляду, как правило, недоступно, какое это оказывало влияние на психику служащего и его мировоззрение, а вернее, мироподглядывание; в силу обстоятельств с этой позиции невозможно людям глядеть в глаза, можно только видеть их ноги и — при некоторой ловкости — заглянуть чуть выше; Роберт должен был сосредоточиться здесь на писательской работе, но с того момента, как он заглянул под юбку, прикрывавшую стройные молодые ноги, не окруженные никакими кружевами, с того момента, как увидел ничем не прикрытую, аккуратно подбритую полоску над пипкой (Роберт, этот великий мастер слова, не мог найти никакого другого определения этой смелой весенней открытости), с того самого момента, как его стало отвлекать сознание раз увиденной пипки, а потом — ожидание повторения визуальной удачи, он больше уже не мог писать и весь без остатка предался рассматриванию человеческих ног, иногда заглядыванию в промежность в ожидании… ну да, именно ее, что в теплое время года случалось довольно часто, допридумывал к ногам лица, представлял себе, какое лицо могло бы подойти к этим ногам, подразумевает ли стройность ног заодно и приятное лицо, а их, допустим, костлявость — какую-то прыщавую морду, ведь не все в мире так очевидно, мироподглядывание давало только часть знания о людях, а потому Роберт целыми часами занимался размышлениями, какая рожа или какое личико кроется за данной походкой, обувью, брюками, колготками, трусиками, но чаще всего изводил себя догадками, чьи это ножки так смело над ним проносятся; со временем на смену домыслам пришел холодный анализ, Роберт достиг в нем совсем неплохих результатов, а теперь и уже совсем хороших, он весь город узнаёт по походке, он знает больше, чем должен, он мог бы воспользоваться этим знанием, если бы не одно обстоятельство: больше всего остального его интересовали пипки. Роберт смотрит в окно, сегодня, к сожалению, холодный день, тоска по пипке не найдет утоления, однако Роберт не теряет надежды, изворачивается под окном, чтобы взгляд захватил как можно больше, вид у него, должно быть, странный; когда Практикантка открывает дверь, Роберт выглядит настолько странно, что она не уверена, имеет ли она право входить в такой момент и прерывать происходящее, или ее приход так удивит Роберта, что разбудит в нем психа, раскроет какую-то его тайну и вызовет в нем приступ внезапного бешенства; Практикантка замирает на пороге, и ждет, и смотрит, подглядывает за подглядывающим, всматривается в него, а может, и засматривается на него, и вот уже дверь от этих смотрин скрипит, обратной дороги нет, надо войти, постараться изобразить решительный вход, чтобы не вызвать подозрений, что она что-то успела заподозрить; Роберт немедленно отталкивается ногами от стены и подъезжает на кресле-вертушке к столу, принимая деловой вид. Практикантка хорошенькая, кроме того, хорошо притворяется, что вошла по инерции, без стука, без просьб-извинений, как к себе по своим делам, готовая сложить у него на столе стопку папок.

— Если бы вы мне подготовили это на… — И только теперь она поднимает свои полные очарования глаза, обводит чарующим взглядом комнату и обрывает фразу на середине, дескать, перепутала кабинеты. — Прошу прощения, это какая комната?

У Роберта подозрений выше крыши, Практикантка подозрительно хороша собой, слишком красивая для Практикантки; Роберт смотрит на ее ноги и голову готов дать на отсечение, что это ноги не Практикантки, может, она и практикует что-нибудь где-нибудь, но, скорее всего, не в здании суда, это совсем не судейский тип красоты, это не красота сумрачных и монотонных зданий, это красота — явление, Роберт объясняет явлению лже-Практикантки, где они находятся, не вдаваясь в расспросы, откуда она и что здесь изображает.

— Это архив, уважаемая пани.

Практикантка выходит, проверяет табличку на двери, стучит себя по голове (сама грациозность), а потом как бы опровергает свой же собственный жест:

— Боже, я сегодня совсем без головы. Надо же, не на тот этаж вышла…

И с тем выходит, делая это, впрочем, как и все остальное, очаровательно, как бы извиняясь и посматривая по сторонам. Роберт уже знает, что абсолютно ничего сегодня не напишет, он явно рассеян и, что хуже всего, догадывается, что это происки Тестя. Тесть, как человек влиятельный, имеет доступ к хорошеньким девушкам, которых умело отыскивает и устраивает секретаршами в своем депутатском бюро, Тесть коллекционирует секретарш, которые, правда, со временем начинают друг с другом ссориться, так что, когда секретариат Тестя перенаселен, Тесть посылает отдельных секретарш со спецзаданиями; так вот, одним из заданий было вести наблюдение в здании суда, Тесть хотел быть уверенным, что его зять правильно пользуется тем комфортом, которым его окружили; на государственной работе за среднюю по стране зарплату он обязан преодолеть писательский кризис, для того чтобы наконец снова обрести форму, а именно стать повсеместно узнаваемым, знаменитым мастером слова, только таким образом он может повысить престиж Тестя; разрешив брак дочери со знаменитым писателем, Тесть не принял во внимание, что тем самым обрек ее на жизнь с уже отгоревшим творцом, потому что повсеместное признание рано или поздно вызывает синдром исчерпанности, Тесть хотел быть уверен, что Роберт что-то делает в правильном направлении, в смысле повышения его, Тестя, престижа, вот и посылает время от времени секретарш-шпионок, четко инструктируя их, какие приемы следует применять, чтобы проверка оказалась достоверной и чтобы Роберт при этом не догадался, что его проверяют; ну а поскольку все секретарши Тестя модельно хорошенькие, то Роберт изобличает их с первого взгляда.

Роберт вздыхает, грустно оглядывая пустую комнату; после своего ухода Практикантка стала еще очаровательнее.

Собака вертится, припадает и встает, нервно поскуливает, ей страшно, потому что хозяйка лежит на полу, и похоже на то, что она не хочет играть, вроде как умерла, хотя, когда собака лижет хозяйку в лицо, она чует, что внутри хозяйки еще теплится жизнь, теплая хозяйка должна проснуться, но собака никогда ни в чем не может быть уверена, пока вопросительно не посмотрит на человека и не получит от него ответ; хозяйка упала и умерла, но, слава богу, есть еще хозяин, может, даже скоро придет, и тогда собака подбежит к хозяину, но все-таки собака верит, что хозяйка с минуты на минуту проснется; сейчас хозяйка лежит на полу, она беззащитна, люди сильны, только когда они на двух ногах, а низведенные до уровня пола, они перестают быть людьми, пространство пола — среда обитания домашних животных, а они не любят такого непорядка, такого вторжения в их ареал; человек, мертвый он или живой, не должен лежать на полу слишком долго, ибо тем самым он нарушает извечный порядок, собака не знает, как вести себя: если человек лежит на полу, словно собака, так, может, тогда ей, собаке, надо встать на две лапы, а ей ох как не хочется, чтобы все менялось в этом направлении, тем более что до сих пор у нее не получалось ходить на двух лапах; кроме того, собака вообще не любит перемен, она постоянно живет в настоящем; собака еще раз лижет лицо хозяйки, чтобы та наконец ожила; может, надо залаять, и тогда на лай придет хозяин и увидит, что хозяйка умерла, опять умерла.

Нельзя сказать, что директора банков очень довольны, что им приходится ездить поездами, хотя это единственный разумный способ избежать пробок на вечно ремонтируемых шоссе. В этой стране никогда нельзя будет разогнаться, потому что здесь латают дороги, вместо того чтобы строить автострады; сляпанные на скорую руку дороги требуют постоянного ремонта, в противном случае кровообращение страны будет парализовано; у людей, в конце концов, должна быть хоть тоненькая жилочка подновленного шоссе, чтобы им хотя бы казалось, что у них, пока они ждут сети автострад, есть по чему ездить; сляпанные на скорую руку дороги требуют бесконечного ремонта, а ремонт, в свою очередь, требует времени и денег, которые лучше всего брать при въезде у водителей, верных любимой старой трассе (они не могут ей изменить с другой просто потому, что никакой другой нет), заботиться о том, чтобы хоть одна ее жилка была проходимой, чтобы верные ей водители оставались в движении и чтобы им казалось, что они едут, так чтобы, будучи уже в дороге, они могли надеяться, что доедут вовремя; у них должен постоянно поддерживаться определенный уровень надежды, в противном случае они не согласились бы платить, объезжали бы старую заслуженную автостраду или съезжали бы с нее перед очередным пунктом сбора денег; на всякий случай электронное панно с информацией о пробке установили тут же, около съезда, чтобы разогнавшийся водитель не смог прочесть предостережения заранее и выбрать другой путь; минуточку, а кто сказал, что это предостерегающее объявление, это исключительно информационное объявление, оно всего-навсего информирует: дорогой водитель, не разгоняйся, через километр-полтора тебе придется притормозить, а то и вовсе остановиться, потому что, к сожалению, ты только что проехал мимо последней развилки перед пробкой, а если ты спешишь, значит, у тебя проблемы, и тебе лучше было бы ехать поездом, все разумные люди в этой стране поступают именно так. О разумных людях, а тем более о директорах банков нельзя сказать, что они в восторге оттого, что им приходится ездить поездом, причин масса, и постоянно их становится все больше и больше, взять хотя бы для примера так полюбившиеся директорам банков вагоны-рестораны, в которых по неизвестным причинам с некоторого времени введен сухой закон, можно выпить бокальчик безалкогольного пива по цене большой кружки пива с градусами, причем стоя, потому что за столами на восемь человек имеется только два привинченных к полу табурета у окна, всегда занятых, и, в довершение всех бед, здесь постоянно стоит невыносимая жара, потому что вагон-ресторан — вагон особой теплой душевной заботы властей, так что здесь придется снять не только пальто, но и пиджак, и сразу не сообразишь, что со всем этим делать, потому что в вагонах-ресторанах вешалок нет, но оставим это, разумные люди в одночасье перестанут ездить по этой стране, потому что есть страны более простые и менее утомительные, к которым уже ничто не ограничивает доступа; разумные люди зададут себе вопрос, что заставляет их выбирать жизнь и значительно меньшие заработки на родине, которая им ни в чем не помогает, на родине, которая, вместо того чтобы служить им, устраивает им пытки и чинит препоны везде, где только может, на родине, которая словно пьющий и драчливый муж — из тех, что раз в неделю ходит на исповедь, сжирает облатку и чувствует себя очищенным от грехов, а потом требует выполнения супружеских обязанностей; директора банков подождут, пока все разумные люди уедут в более дружественно настроенные к человеку страны, и тогда они смогут занять освободившиеся места на табурете у окна; директора банков связаны с этой утомительной страной деловыми интересами и капиталом, который они сколачивают на неразумных людях; эти последние останутся здесь до самой смерти, часто преждевременной, их разочарованные сердца разорвутся перед выплатой долгосрочного вклада, они будут вынуждены ликвидировать его до срока, теряя шансы на долгожданное обогащение, но ничего не поделаешь, на здоровье не экономят, операции надо проводить в лучшей клинике, разумеется частным образом, их порванным сердцам нужны лучшие портные. Неразумные люди тоже иногда ездят поездами, их легко узнать уже на вокзале, когда они на своих двоих преодолевают вечно стоящие эскалаторы и их это ничуть не удивляет; если вечная неподвижность эскалатора перестала им мешать, это значит, они никогда не уедут отсюда, а будут петь патриотические песни, надо ведь придать хоть какой-то смысл страданию. Неразумные люди, не в пример директорам банков, носят с собой наличные, а потому на вокзале они первые становятся жертвами карманников, директора банков в принципе не интересуют юнцов с полиэтиленовыми сумками, которые рассеяны в вокзальной толпе и вычисляют будущих жертв; у директоров банков в портмоне только кредитные карточки, вместе с карточкой надо было бы украсть и самого директора и выдавить из него код, а такое предприятие скорее невыполнимо, кроме того, за него светит серьезная статья; у вокзальных воришек прекрасно продуманная стратегия действия, они безошибочно вычисляют людей неразумных, у которых с собой есть наличные; коллективно они действуют только в особых случаях, когда исключительно неразумный человек, покупая газету или жвачку, продемонстрировал исключительно ценное содержимое бумажника; вокзальные воры сотрудничают с несколькими лоточниками и одним киоскером, и, когда кто-то покупает газету или жвачку и хочет расплатиться сотенной купюрой, ему говорят, что не будет сдачи, пусть он получше поищет мелочь, неразумный человек послушно следует совету, копается в поисках мелочи, тем временем киоскер дает знать парням, что готовится номер, неразумный человек уже может не показывать содержимое бумажника, рассчитывая на понимание: «Ну сами видите, нету у меня сегодня мелочи», киоскер изображает недовольство и набирает-таки сдачу, исключительно неразумный человек доволен, что ему удалось купить газету и жвачку без особо больших проблем, человек неразумный доволен собой каждый раз, когда ему удается что-либо сделать без особо больших проблем в довольно проблематичной стране, исключительно неразумный человек уже стоит на перроне, парни перемигиваются, договариваются, поезд подъезжает, народ толпится при входе, парни — тот же народ, человек неразумный должен обязательно протиснуться побыстрее, чтобы успеть занять свободное место в купе, наконец ему это удается, он садится, вешает плащ, испытывает облегчение, снова получилось, он доволен собой, сейчас он поедет, о, уже едет, теперь надо позвонить жене и сказать, что успел, нашел место, минуточку, куда подевался мобильник, боже, а бумажник, ведь там были все документы; бумажник и документы уже лежат в урне для мусора, ищут новых друзей среди бумажек, банок и кожуры от банана, деньги и мобильник уже пополнили дневной доход парней с пластиковыми пакетами, получил свою долю и киоскер, это была мастерски разыгранная партия для целого ансамбля, посмотрим еще раз. Какая-то мамочка спешит на поезд, но, наверное, не очень уж спешит, потому что останавливается у прилавков с косметикой, фирменной, но по заманчиво низкой цене, мамочка, по всему видать, редко бывает на вокзале, она привыкла все больше на машине, но, может, как-то не совсем удачно запарковала свою тачку, и кто-то теперь в автосервисе выправляет ей капот, а тут как раз поехать приспичило, у мамочки сумочка, которая выглядит, честное слово, совсем неплохо, модная, но очень непрактичная, кошелек едва помещается, а замок всегда самопроизвольно открывается, мамочка тянет за собой девочку, а дети иногда бывают ой какие наблюдательные, впрочем, и эту проблему кое-как удается решить; девочке очень хочется, чтобы ей что-нибудь купили, — допустим, этого вот мишку, которого она взяла в руки; продавец уговаривает купить, мамочка тащит девочку за руку и рычит на нее: «Оставь!» — мамочке хотелось бы до отъезда зайти еще в несколько лавочек с косметикой, потому что она просто глазам не верит, что такие выгодные цены, не подделка ли это; ой, женщина, я вас умоляю, что вы такое говорите, только оригинальная продукция, вы попробуйте у себя на руке, понюхайте, а почему тогда так дешево, а потому, что рекламная акция (продавец с удовольствием объяснил бы мамочке, как делается бизнес, что для этого надо иметь смекалку, которая обеспечила ему постоянный доступ к дармовым пробникам, а потом пошло-поехало, в бизнесе главное — первоначальная идея и смекалка, с удовольствием поговорил бы об этом с мамочкой где-нибудь не на вокзале, она даже, можно сказать, понравилась ему, но, к сожалению, парни дали знать, что займутся ею, ничего не поделаешь), девочка оторвалась от мамочки и вернулась к мишке, это всего лишь соседний ларек, мамочка ее сейчас оттуда заберет и даже шлепнет по попке, ведь сказала же, чтобы от мишки отстала, вот сейчас будет ей взбучка, еще только понюхает этот вот флакончик, нет, не этот, я же вам показываю, вон тот, другой; сейчас идеальный момент, один из парней открывает ее сумочку, вытаскивает кошелек, девочка как раз в этот момент повернулась, чтобы показать другого мишку, которого ей предложили, и видит, что какой-то дядя тащит у мамы из сумочки кошелек, кричит, пищит, какой облом, мамочка заметила, что происходит, хватает парня за руку, зовет полицию, парень вырывается и убегает, люди пытаются преградить ему путь, полиция свистит, бежит, преследует, парень бежит быстро, но в сторону высокой стены, полицейские чувствуют, что не уйдет, глупый, что он делает, да, видать, знает, что делает, потому что подпрыгивает, делает сальто и перемахивает через бетонную преграду, и вот уже нет его, а когда этот сопляк перескочил, полицейские тоже пытаются забраться, один встал на другого и карабкается, потеря времени увеличивается, погоня проиграна, парень свободен, хотя слегка ранен, столько лет тренировок — и такое фраерское падение, может, немного переборщил, это ведь не соревнования, ему все труднее бежать, потому что неизвестно, ребра ли больше болят, рука ли, еще только один подъезд пройти, и все. Можно смешаться с уличной толпой, здесь его уже никто не поймает, он замедляет шаг, получилось, хотя лицо парня искажает боль; минуточку, ну да, это парень и даже, можно сказать, мужчина.

(Где же в таком случае Адам? Попробуем дать ему еще один шанс.)

Пока Жене не захочется покинуть постель, постучаться в дверь и вызвать Роберта на разговор, ванная — одно из немногих мест ненарушаемого уединения на территории дома. Душ слышен через дверь; Роберт уже давно вымылся, а сейчас просто сидит, собирает мысли последних нескольких часов, упорядочивает их, тревожно замечая, что все они концентрируются вокруг состояния его здоровья и все тяжелы, потому что обросли недобрыми предчувствиями. Душ изливает воду, а душа изливает печаль каждый раз, когда Роберт пытается думать о протекшей, как вода сквозь пальцы, жизни; самое время вспомнить, что ты смертен; смерть тоже думает о нем. Роберт не боится смерти, он боится болезни, больницы, вони дезинфекционных средств в процедурном кабинете, в операционной, он боится сине-белого жесткого больничного пододеяльника, баночки с компотом, который он будет не в состоянии выпить, но больше всего он боится боли. Боль уже давала знать о себе, посылала сигналы, предупреждала, отправляла телеграммы, проверяла его стойкость, каждый раз позволяя себе все больше, даже вот только что, под душем, она провела испытательный взрыв где-то в позвоночнике, ну да ладно, небось у каждого иногда постреливает в пояснице. Роберт уже понюхал первые цветочки боли, он боится, что, не ровен час, все в нем болезненно расцветет. Он пытается представить, как будет выглядеть во власти страдания, свою борьбу за право на безболезненность. Можно ли привыкнуть к боли? Какой она будет? Неотступной, непереносимой, диктаторской, не терпящей возражений, или она сомнет его до основания в несколько мгновений на одре болезни? Роберт боится кнопок над кроватью, которыми пользуется пациент, чтобы вызвать медсестру; вызовет и молится, чтобы пришла поскорее и сразу с нужным уколом, а не так, чтобы дежурила одна из тех молодых, которые приходят и спрашивают: «Что с вами? Ах, болит? Ну хорошо, сейчас я сделаю вам укол», а потом снова уйдет к себе в дежурку найти лекарство, приготовить инъекцию и вернуться, а на все это уходит время, минуты судорожного теребления пододеяльника и сминания простыни; Роберт боится минут, во время которых он весь будет отдан такой боли, что даже не застонет, потому что испугается, что боли могут не понравиться его стоны, что в наказание она может усилиться; стонать можно только тогда, когда укол начинает действовать и ты чувствуешь, что боль говорит «пока» (и это хуже всего, смертельно больные стонут не от боли, а от скорби, что боль никогда не говорит «прощай», а всегда «пока», «бывай»; «бывай» — самая изощренная из формул прощания, потому что боль знает: смертельно больные уже не существуют, а только бывают; здоровые живут постоянно, больные — только в минуты просветления, их жизнь дала трещину, время просветлений — время собирания все более мелких осколков и попытки их склеить; смертельно больные здоровы только в осколках, во фрагментах, уже не получится, чтобы все фрагменты были одновременно готовы к жизни, но случаются минуты, в которые большинство из них мобилизуется, — и тогда больные чувствуют что-то вроде облегчения). Роберт ищет выход из камеры дурных предчувствий, — в конце концов, приговор еще не вынесен, во всяком случае не оглашен, последняя встреча со специалистом должна произойти через несколько десятков часов, и в течение этого времени, как бы нездорово, болезненно и даже смертельно слабо он себя ни чувствовал, он будет все еще по эту сторону — в мире здоровых; пока он не знает ничего наверняка, пока последний из полученных анализов не будет детально изучен и добавлен в качестве доказательства против него, он все еще по эту сторону жизни. Даже если он неизлечимо болен, Жена ждет его в постели, и, быть может, именно сейчас подворачивается уникальный случай стать счастливым отцом, а вернее, тот самый случай, чтобы существо, которому он даст жизнь, получило бы гарантию счастливого детства. С тех пор как он покинул сущий ад родительского (но о них тсс!) дома, Роберт не разговаривал со своим отцом до самой его смерти; мертвый отец не перебивает, не встревает в разговор с целью унизить, мертвый отец слушает и молчит, как могила, в которую его опустили; с тех пор как он покинул тот адский дом (тсс!), Роберт уверен, что лучше всех со своими отцами находят общий язык дети, родившиеся после смерти отца.

Сегодня снова ставят Кальдерона, Роза все еще официально значится в составе труппы, это привлекает зрителя, но в программке рядом с ее ролью стоит надпечатка с фамилией заменяющей ее актрисы; люди звонят перед спектаклем, спрашивают, будет ли Роза играть сегодня, и получают неизменный ответ: «Понимаете, точно знать это невозможно, можем гарантировать лишь то, что, если она придет пусть даже за пять минут до начала, она сыграет», поэтому зал всегда полон, зритель ждет, но сегодня он будет в очередной раз разочарован; Роза сидит в огромном кресле перед домом и вспоминает текст пьесы, она знает, во сколько начинают, и точно в это время она начнет собственный спектакль у себя дома, она будет произносить свои реплики точно в те же моменты, что и ее дублерша на сцене, с той лишь разницей, что в домашних условиях публика будет представлена собакой и занятым своими делами Господином Мужем; стресс и нервная дрожь, как и риск внезапного приступа сонливости и срыва спектакля, в этих условиях полностью исключены.

Погожий день, свежий воздух, вода из горного источника в ручейке за забором, не жизнь, пани Роза, — сказка; папарацци нечего фотографировать, завистливо смотрят они со своих охотничьих номеров на женщину, сидящую на веранде, укутанную одеялом, спокойно читающую; все в ней и вокруг нее такое нескандальное, люди на это не клюнут, папарацци со скуки заснут и попадают с деревьев, даже ее собака заснула, хоть теперь в этой тишине она так ухо интересно навостряет, как будто что-то слышит, ну да, кто-то подъезжает, неужели что-то произойдет, телескопические объективы в состоянии готовности, внимание, кто это, ах, это всего лишь Господин Муж возвращается с работы, собака срывается и бежит к воротам, Господин Муж открывает их пультом, въезжает на территорию владения, начинает здороваться с собакой, дразнить ее, тормошить, как всегда. Господин Муж с собакой у нас уже был, хозяйка, приветствующая Господина Мужа на веранде, тоже; может, какой-нибудь семейный скандальчик, ну же, хозяюшка, не исчезай, пожалуйста, в недрах дома, а то мы так работу потеряем; нет, все-таки вошла, а если уж вошла, то не выйдет, через стекла ничего не видно, нет, ночь ради нее сидеть они не будут, папарацци сматывают удочки, по пути еще заедут проверить, как там в семье их соседа, знаменитого спортсмена.

— Как ты сегодня? — Господин Муж, как всегда нежно, справляется о самочувствии жены, а дело вот в чем: если Роза чувствовала себя сегодня хорошо, то она приготовила что-нибудь вкусненькое, когда же у нее плохое самочувствие, она спит, вместо того чтобы стряпать; Господин Муж старается что-нибудь унюхать, а Роза тем временем нюхает его, придерживает за воротник и вдыхает воздух вокруг него, ей знаком этот запах, только не может вспомнить откуда. — Голодный как волк… — Господин Муж высвобождается, идет в ванную вымыть руки перед едой, но за закрытой дверью сам себя обнюхивает, черт побери, ничего не чувствует, а она вроде как что-то учуяла, собачий нюх, переодеться, что ли, на всякий случай.

Роза любит смотреть, как Господин Муж ест, в его лице она нашла ценителя своего кулинарного искусства, Господин Муж никогда не осмелился бы отобедать в городе, по крайней мере хоть в этом отношении брак оказался удачной инвестицией, вся карьера на пиццах из микроволновки, а тут на тебе — чревоугодие в чистом виде, никогда не знал, что еда может быть такой вкусной; он боится, что ему будет трудно отвыкать, — это одна из причин, в силу которых Господин Муж не допускает мысли о разводе. Если наследство бабушки Зеванны останется с Розой и ей придется сменить профессию, она откроет ресторан; приготовление изысканных блюд улучшает ее самочувствие, в этом действе есть что-то от выкладывания мандалы: искусные и длительные приготовления всегда кончаются одинаково, пустые тарелки оказываются в мойке, а Господин Муж шарит в холодильнике, чтобы найти чем перекусить, хотя бы схватить копчененькой колбаски, ведь не дегустатор же он — нет, он ценит старания жены, все это очень вкусно, только, может, порой слишком диетично; ритуал послеобеденного перекусона колбасой решает проблему. Что там у нас сегодня, о, супчик для начала, очень даже аппетитно пахнет, и вкус тоже весьма и весьма, разве что чуть жидковат, Господин Муж с удовольствием выхлебал бы его как можно скорее, чтобы сразу приступить ко второму (он выпил сегодня много кофе и ощущает дискомфорт в желудке, отреагировавшем на суп сердитым ворчанием), но сначала он должен повосхищаться; Роза любит смотреть, как ест Господин Муж, она опробует на нем новые идеи, она знает, что его способности различать вкус ограниченны, а его кулинарные пристрастия примитивны, в этом смысле Господин Муж — типичный пример идеального клиента ресторана; Роза находится на этапе составления идеального меню, из которого исчезают слишком авангардные для Господина Мужа блюда; Роза тем не менее не хочет отказываться от экспериментов. Вот и сегодня: суп, в общем, нормальный, есть можно, что вовсе не значит, что кому-нибудь когда-нибудь захочется его заказать, на это нужна смелость; проверим, сможет ли типичный экземпляр идеального клиента преодолеть предубеждения.

— Нравится?

— Обалденно. А что это?

— Крем… из розовых мухоморов.

Господин Муж поперхнулся, перестал есть, застыл над тарелкой; вид такой, как будто подсчитывает, сколько минут осталось ему жить.

— А они, случайно, не ядовитые?

— Случайно — да. Но после соответствующего приготовления — нет.

— В смысле если их проварить как следует…

Типичный клиент испытывает сильный стресс, возможно, даже совершенно теряет аппетит, крем из мухоморов, стало быть, годится не для идеального меню, а скорее для списка блюд по спецзаказу.

— Не бойся. Тебе хоть раз хоть от одного из моих блюд было плохо?

Господин Муж все еще боится двинуться, всматривается в недоеденный суп. «Так должна выглядеть моя смерть? — думает он. — Я всегда представлял ее в образе женщины, — думает он. — Костлявая, скелет с косой, дама в белой вуали, разумеется, но чтобы суп?!» — думает он и спрашивает:

— Это такие красные с точечками? Они на самом деле неядовитые?

— Нет, ты их не знаешь. Ты думаешь о красных мухоморах, которые на самом деле только слегка ядовитые, зато сильно галлюциногенные, в древних племенах шаманы ели их и впадали в транс, поэтому на них распространялось табу, и этот предрассудок сохранился до наших дней, возможно, как атавизм; с детских лет мы рисуем ядовитые грибы в виде мухоморов с точками.

Суп снова стал супом, но Господин Муж больше не хочет есть его, ему бы чего-нибудь поосновательнее, мяса, что ли; он заглядывает в кастрюли, о, вот и котлетки, к сожалению соевые, ничего не поделаешь, придется помочь себе колбасой; Господин Муж теперь уже уминает котлетки, но все еще думает о грибах, не дают они ему покоя, столько разных видов, легко ошибиться, надо бы научиться различать грибы, но жалко тратить на это время; и даже если кому-то нравится собирать грибы, то какой смысл в удовольствии, которое можно себе позволить от силы две недели в году, именно столько продолжается осенний грибной сезон; лучше уж рыбу ловить, разумеется морскую, круглый год доступное мужское приключение. Господин Муж разбирается в рыбе, он мечтает о мерлине; Господин Муж еще в холостяцкий период своей жизни в свободное от всех балансов время зачитывался Хемингуэем — это хорошая, проверенная, мужская литература, отвечал Господин Муж, когда его спрашивали, почему именно Хемингуэй; он садился за Хемингуэя по-хемингуэевски, в старом шерстяном свитере, помнящем еще школьные годы, со стаканчиком виски, начинал водить взглядом по страницам и думал о мерлине; при этом ему совершенно необязательно было читать, сам процесс приготовления к чтению его вполне устраивал, он так ни разу и не дочитал до конца ни одной из его книг, может, оно и к лучшему: при его падкости на хемингуэйщину он мог бы потянуться и к более опасным реквизитам; Господин Муж должно быть предчувствовал, что дальше, чем свитер, виски и мечты о Мерлинах, продвигаться не следует, так что он посещал коммерческие рыболовные базы, где ловил форель на спиннинг и давал себе обещание в ближайшем будущем выкроить время на настоящие мужские средиземноморские, а то и океанические приключения; тем временем у Розы начались проблемы со здоровьем, у Господина Мужа — проблемы с женой, хоть она и готовит прекрасно, разбирается в грибах и прочем зелье, ходит, как ведьма, по опушке леса вокруг дома и всегда чего-нибудь насобирает, а потом творит из этого кулинарные шедевры, может, порой слишком изысканные; о да, Роза — ведьма: она ведает, что краешка леса было бы достаточно, чтобы накормить роту. Или отравить армию.

Адам собственноручно разрезал гипс на предплечье Красавчика, похоже, что кость срослась правильно, надо только восстановить мышцы, Адам будет контролировать ход реабилитации, если Красавчик четко будет выполнять требования врача, а не кинется снова в авантюры. Адам замачивает тряпочку в миске и протирает его кожу; ему нравится мыть всего Красавчика, отмывать его от запаха улицы, ему нравится, когда Красавчик перед ним мокрый, но и вытирать его потом полотенцем, стричь ему ногти на пальцах ног (на руках Красавчик сам обгрызает), срезать мозоли, натирать ароматным кремом, проводить депиляцию; Адаму нравится все, что позволяет ему делать Красавчик, Адам стал для него самым внимательным санитаром, потому что, хоть Красавчик и не из пугливых, он пока еще не может справиться с тем, что произошло с ним, что происходит каждый день: ранее ему было неведомо удовольствие обладать безгранично и безоговорочно преданным ему любовником, верноподданнически прислуживающим по первому же его требованию.

Треснутые ребра тоже срослись, Красавчик может дышать полной грудью, безболезненно переворачиваясь с боку на бок, когда ему снится какой-нибудь кошмар, это важно, потому что спит он беспокойно, каждую ночь мечется и выкрикивает проклятия в адрес своих сонных преследователей; с тех пор как он поселился у Адама, ему есть чего бояться. Живет он тайком, нелегально, никто ни за что никогда не сможет об этом узнать; на случай неконтролируемой утечки информации у Красавчика есть, как ему кажется, готовый ответ: водил клиента за нос, чтобы добраться до его денег, потому что доктор на самом деле богатенький, он только прикидывается бедным, его родители чуть ли не срут деньгами, присылают ему тоннами; понимаете, парни, хорошо иметь своего толстенького давал у (Красавчик знает, что в этой истории парни пролетят мимо самого главного, потому что одна деталь будет колоть им глаза: в каком смысле давала? Ты чё, пидор?). Красавчик никакой не пидор, в этом смысле он ни-ни, самое большее — давал у себя отсосать, доктор классно отсасывает, девочки могли бы у него поучиться, ну и что с того, что они вместе спят, вы сами-то что, никогда не спали в одной постели с мужиком? А если ночью зябко, то можно даже и прижаться, поиграть птенчиками для сугреву; если для вас это лесопосадки, тогда валите куда подальше, потому что лесопосадки — это на зоне, но откуда вам это знать, небось, суки, не сидели.

— Сегодня у меня дежурство. Не забудь взять ключи, если захочешь выйти из дому, — говорит Адам и застегивает куртку, остановился в дверях, ему хотелось бы поцелуя на прощание, он хотел бы дождаться того утра, когда Красавчик просто поцелует его и пожелает удачного дня, но пока им придется еще немного друг с другом поцапаться, ничего не поделаешь, время поцелуев еще не пришло.

Адам выходит, Красавчик сегодня на него даже не взглянул, опять, должно быть, испугался самого себя. Адам знает, что Красавчику известно о загашнике; Мать стала присылать деньги, Адам отказался от первоначального замысла — отсылать их обратно, — он справился бы и без этой помощи, но тем не менее он прячет деньги в «Справочник врача общей практики» между страницами с Neoplasmata ossium et articulationum и Myeloma multiplet Plasmoqtoma лишь затем, чтобы Красавчику было что украсть. Адам заботится о своем воре, подсовывает ему легкую добычу, постоянно пополняя запасы, даже написал благодарственное письмо Матери, небезосновательно надеясь на более частые поступления вспомоществований; Адам согласен: пусть Красавчик крадет в доме, если уж он иначе не может, все лучше, чем шляться с приятелями, пусть он снова приступит к тренировкам; но Адам не понимает: красть в одиночку, в пустом доме — все равно что пить с отражением в зеркале, а Красавчик и не обворовывает его, просто берет причитающийся ему гонорар; украсть что-нибудь — с превеликим удовольствием, но только в городе.

Уже все исследовано, хоть не все еще сказано; Роберт просил четко, ясно и многократно, чтобы, в случае чего, ему сказали всю правду, без ложного милосердия, теперь он ждет в кабинете, что скажет ему врач, вся история болезни перед ним, все анализы, так что пусть он наконец прекратит укладывать и перекладывать бумажки, шелестеть ими, откашливаться, вздыхать, пусть возьмет себя в руки, потому что это не самый приятный момент и он мог бы хотя бы из милосердия не затягивать его; Роберт готов к вердикту, три буквы, один слог, как последний удар молотка, забивающего гвоздь в гроб: рак.

Адам не должен был приходить на работу в таком состоянии, но ему стало страшно в пустой квартире, опустевшей, опустошенной; Адам не может в душе отделаться от Красавчика, отсутствие которого до краев заполняет его; Красавчик отсутствует, но очень болезненно отсутствует, его помнит не только квартира, но и больница, и этот кабинет, даже этот стул, на котором сейчас сидит испуганно ожидающий пациент; на Адама сегодня впервые в жизни выпала обязанность сказать больному о том, что ему не суждено выздороветь, Адам знал, что когда-то ему придется это сделать, теоретически он был готов, но на практике у этого его пациента есть имя, фамилия и история его жизни вне истории его болезни, вот сидит перед ним конкретный пациент и конкретно по-человечески смотрит на него; Адам думает: может, получится как-нибудь без слов сказать, как-нибудь выразительно промолчать, а может, пациент сам себе это скажет?

Роберт следит за пантомимой врача, и у него появляется надежда, что и на этот раз он с легким сердцем выйдет из стен больницы, как во времена юношеской ипохондрии, когда после очередных медицинских заключений исчезали фантомы недомоганий, снисходительно оцениваемых врачами максимой вроде: «Опять у вас что-то побаливает, а анализы такие, что позавидовать только, так что вам пора фамилию менять на Позавидзкий». У Роберта все еще теплится надежда, ее не становится меньше от молчания врача; когда Роберт входил в здание больницы, он был живым человеком, он не представлял себе, что может выйти из него в качестве умирающего. Ну же, лекарь-аптекарь, попытайся хоть что-нибудь…

Адам пытается (перестать думать о Красавчике):

— Ну, значит, так… В общем, не все так хорошо, как нам хотелось бы… Я уже вам говорил, что отнестись к лечению надо с полной серьезностью… А теперь нам придется пройти интенсивный курс химиотерапии… Никогда нельзя быть на сто процентов уверенным, а ваш организм к тому же ослаблен… Вы обязаны мобилизовать волю к борьбе… Этому надо подчинить абсолютно все…

Моментально тело Роберта превращается в мешок чувствующих внутренностей; все игнорировавшиеся до сих пор покалывания, припухлости, потягивания и мелкие недомогания, которые каждый день напоминали ему о том, что он состоит из материи слабой, бренной и подверженной распаду, начинают болезненно разговаривать с ним, газы, скапливающиеся в кишечнике, желудочные соки, шипящие в желудке, все эти подкожные бульканья вдруг согласным и одновременным пением исполняют упорное memento для смешанного хора: «Сдохнешь, сдохнешь…»

— Знаете, я не хочу, чтобы семья знала. До сих пор мне удавалось скрывать болезнь… А это облучение… Мне можно будет приходить сюда или придется лечь?

— Собственно говоря, я уже сейчас не должен выпускать вас из стен больницы.

— Но… Вы вообще видите смысл? Ведь это лотерея. Сколько можно в нее выиграть: несколько месяцев, пару лет?

— Вы не должны так говорить…

Роберт знает, какой вопрос он не хочет задавать; он только что вспомнил, как много лет назад он едва успел до сумерек спуститься с Шалашиск к Паленице к последнему автобусу и, обогнув толпу туристов, столпившуюся у передней двери, единственной, которую водитель соблаговолил открыть и, того и гляди, закроет и отсечет опоздавших от счастливого роя внутри автобуса, подошел к водительскому окошку, постучал в него и спросил: «Господин водитель, а есть ли вообще шансы выбраться отсюда?» — на что водитель после короткого раздумья ответил: «Шансы есть всегда», закрыл окошко и медленно отъехал, увозя потных равнинников, мечтающих обсудить в закопанском коктейль-баре величие гор, увиденных из окна столовой турбазы.

Роберт знает, что от вопроса, который он не хочет сейчас задавать, вырастет пропасть между миром здоровых, к которому принадлежит врач, и миром смертельно больных, представителем которого объявили Роберта; так что он спрашивает, превозмогая себя, как бы даже не желая получать ответ:

— А есть ли у меня хоть какие-нибудь шансы выбраться из этого?

Адам знает, что в данном случае прогноз скверный, пациент протянет самое большее восемь месяцев, и то при условии, что его организм захочет посостязаться с оставшимися в анналах клиники рекордсменами, возможная операция сопряжена с высоким риском, равно как и с возможностью осложнений; Адам знает, что из этого человека жизнь вытекает по капле и что здесь медицина бессильна; Адам знает, что обманывать пациента в такой ситуации — значит красть у него время на примирение со смертью и на так называемое окончательное урегулирование своих дел, Адам знает случаи, когда обманутые люди умирали в неведении и им от этого вовсе не было легче; Адам пытается перестать думать о Красавчике, он хочет как-то объясниться с пациентом, но Красавчик лишает его дара речи; Адам лишь беспомощно разводит руками. Не следовало ему в таком состоянии приходить на работу. Ему хотелось бы сейчас поплакаться, пожалиться, поныть, постонать от бессилия, пустить какого-нибудь грустного контратенора, горячую воду в ванну, а потом кровь, но сейчас он не может, его слезы — ничто по сравнению с теми, что стекают по щеке только что приговоренного пациента; теперь самое время его послушать.

Роберт все еще не верит в смерть, но уже боится ее; ах, если бы можно было умереть без умирания, сразу, погаснуть, вытащить вилку из розетки, отключить мысли, мысли. Ему очень не хочется задавать врачу очередных вопросов, накопившихся у него: вступил ли в законную силу объявленный приговор, почему у него отобрали право на жизнь, на самом ли деле диагноз неотвратим, а не ошибся ли врач, не шутит ли он, на самом ли деле ему грозит безжалостная, костлявая, холодная, неподкупная смерть, такая, которая приходит не поговорить о жизни, а сразу приступает к делу, о такой ли смерти речь — о поистине смертоносной и убийственной, на самом ли деле речь идет о нем, неужели так-таки ничего не может помочь, даже если бы он дал себя заморозить, как Уолт Дисней, точно ли, что нет никакого спасения, а нельзя ли как-то притормозить время, успеет ли он совершить кругосветное путешествие, а что сам врач сделал бы на его месте, а что на самом деле правда — что будет очень больно или еще больнее? Роберту не хочется спрашивать, потому что не осталось для него больше хороших ответов; некуда больше бежать от времени.

— Понимаю, что я упустил время. Легкомысленно ввязался в очень нездоровый брак с женщиной, которую, судя по всему, никогда и не любил. Возможно, сделал я это ради денег, но просчитался. Мне все казалось, что по крайней мере половина жизни еще впереди. Что еще будет время все поменять. А тут на тебе — сюрприз.

Адам слушает внимательно, по крайней мере пытается (перестать думать о Красавчике), чувствует, что его скорбь по Красавчику глубока и слишком неуместна рядом со скорбью пациента по самому себе, он открывает ящик, достает клоранксен и, вместо того чтобы самому принять таблетку, подает упаковку пациенту:

— Вот, принимайте, если вам вдруг сделается грустно.

Роберт берет их без энтузиазма и прячет в карман; ему вовсе не грустно, что придется умереть, ему больше грустно оттого, что он так мало в жизни пожил, концентрация жизни в его жизни была слишком низкой, чтобы было о чем скорбеть.

— А вы знаете, что мне сейчас подумалось: коль скоро я не жил, как мне хотелось, то хоть, может, умру по-своему… Сколько вы отпускаете мне времени, если не лечиться?

— Мало. Во всяком случае, времени без морфина.

Адам хотел сказать это торжественно, смотря пациенту прямо в глаза, но нет сил, он потупил взор, словно ученик, вызванный к директору; он не хочет, чтобы слезы в его глазах были неправильно истолкованы, они адресованы только одному человеку (Красавчику).

— В таком случае я должен как-то подготовить к моему уходу.

— Кого?

— Мою жену… Она страдает истерией, очень плохо переносит мое отсутствие.

Адам видит в пациенте то же самое глухое отчаяние, которое вскипает и в нем самом, — видать, в одном черном озере их искупали; такое отчаяние требует уединения, оно не любит свидетелей; Адам через пациента обращается к самому себе:

— Вы должны обрести волю к жизни… а я пока что в вас вижу сильную волю к смерти.

— Скорее интерес, любопытство… В конце концов, это будет мое последнее большое переживание.

Роберт смотрит в окно: качаются ветки, ветер несет какие-то несвоевременные хлопья снега, которые кружатся в воздухе, кружатся, будто хотят упасть на весеннюю землю как можно позже, чтобы не растаять сразу.

— Пан Роберт… Смерти пока еще никто не пережил.

Чтобы это было в последний раз, это недопустимо, такая ситуация больше нетерпима. Господин Муж настаивает, уговаривает, объясняет, что дом является объектом охоты фоторепортеров, что Роза больна и что нельзя так бессовестно пользоваться ее слабостями, что в собственном доме стало совершенно невозможно спать; тогда спите где-нибудь еще, слышит он, или наконец уезжайте и перестаньте всех обманывать, слышит он, только ведь ты никогда не сделаешь этого, потому что ты сволочь, слышит он; Господин Муж не потерпит такого тона в собственном доме, тем более что жена еще спит; Господин Муж слышит, что он не должен при любовнице называть жену женой, теперь уж ясно, что он никогда не разведется, он слышит также хлопанье дверцы и шум мотора отъезжающей машины. Слишком много шума; он заглядывает в спальню, Роза спит, Господин Муж и впрямь обессилен, он с удовольствием лег бы рядом с ней, вот только немного освежится. Он устанавливает в ванной зеркала так, чтобы было видно спину; ну вот, есть следы, на ягодицах тоже, но у Господина Мужа не может быть претензий, разве не его теория, что без когтей нет кайфа, что коготки должны работать, даже раздирать до крови, подсыпать в любовь щепотку боли — самое то: она его царапает, он тянет ее за волосы. В то время как их гениталии утопают друг в друге, Господин Муж любит пошалить, называя вещи своими именами, любит быть в постели разнузданным, но если при Розе он вынужден следить за словами, то любовница позволяет ему выговориться; вульгаризмы как специи, он любит в минуты страстного сотрудничества нежно назвать ее шлюхой, сукой или еще как-нибудь (чем самозабвеннее клянет ее, тем скуднее набор прозвищ), но сколько в этом пикантности: любовница горда тем, что именно с ней господин директор банка практикует так называемый хищный секс.

Роза стоит в дверях ванной и внимательно разглядывает Господина Мужа, который восхищенно изучает свои раны, будто новую татуировку; Роза не понимает того, что видит, нервничает, она только что проснулась, а тут уже новый повод заснуть.

— Боже милостивый, подкралась, точно упырь какой! — Господин Муж замечает, что его заметили, она испугала его, а кроме того, схватила его с поличным, он, словно только что выпавший снег, весь покрыт следами, и все следы ведут к любовнице, невозможно укрыться, нельзя оправдаться; Господин Муж знает, что должен сделать жене жесткую перезагрузку с самого утра, но ничего не поделаешь, она проснулась раньше обычного, это все из-за громкого разговора. И снова она обнюхивает его:

— Чей это запах? Кто здесь был? Что здесь происходит?

— Успокойся. Не порть нам день с самого утра.

— Но я чувствую… От тебя кем-то воняет… Кто тебя так расцарапал…

— Послушай, я из-за тебя опоздаю на работу, не устраивай сцен, а то снова упадешь, а у меня нет времени заниматься тобой.

— Зачем ты так со мной поступаешь? Ты мерзавец…

— Ты меня оскорбляешь, а после даже не помнишь этого.

И вот уже Господин Муж поддерживает ее, чтобы она не ударилась головой о кафель, берет Розу на руки и несет через порог в спальню. Кладет ее на постель, прикрывает; минут примерно через пятнадцать у Розы снова появится возможность встать, на этот раз с правой ноги, Господин Муж тем временем примет душ и оденется (сегодня обязательно водолазка, иначе следы не скроешь).

Красавчик мой, Красавчик, зачем ты покинул меня.

Адам изгнан из себя; его тело лежит и поносит его: сам виноват, сам довел до изгнания; у него нет сил поднять руку, он тяжело дышит, лежа на спине, и ждет, пока не полегчает (надо лежать, иначе вырастет горб, ожидание — камень на шее, от которого растет горб). Он абсолютно недвижим, он теперь чувствительный, как сейсмограф, он замечает малейшее дрожание, духи боятся прятаться по углам, потому что каждый скрип половицы привлекает его внимание. Весь дом содрогается до основания регулярно каждые полчаса, когда автобус проезжает по дырявому асфальту, рюмки и стекла в буфете звенят, стукаясь друг о друга, фаянсовая чашка каждый раз перемещается на несколько миллиметров к краю. Каждый день, вернувшись с работы, Адам заводил будильник и передвигал чашку вглубь буфета; теперь имеющиеся в квартире часы больше не отмеряют время, а фаянс опасно близок к краю (вот сколько всего происходит, когда ничего не происходит; все еще существуют моменты, которые сейчас отвлекают его: сколько автобусов должно еще проехать, чтобы чашка преодолела край полки и упала; а упав, она разобьется вдребезги или распадется на несколько кусков, а может, она так удачно упадет, что не пострадает; подождем: если вдребезги, то Адам больше никогда не увидит Красавчика, если на куски — будет его видеть, но ничего ему это не принесет, кроме страданий, а если чашка останется целой — Красавчик вернется). Единственный повод, из-за которого Адам не хочет умирать, — это страх перед тем, что человек, говорят (может, оно и на самом деле так), перед смертью видит еще раз всю свою жизнь; как, должно быть, это тяжко для самоубийц: только захотел прервать просмотр тяжелого фильма перед самым концом — так нет тебе, просмотри еще разок с самого начала. Кто только придумал такую пытку? Тишина, за окном лает собака, за стеной лаются соседи, чьи-то разговоры, кто-то моет посуду, над потолком шум, стук, пение, выскользнуло мыло; да, жизнь повсюду клубится, и так бестактно. Зачем, о Красавчик, ты покинул меня? Такой болезненно-далекий, зачем ты лицо свое отвратил? Кишки и те никакого уважения не имеют к его немому отчаянию — как тут умирать от тоски, когда в животе урчит. Адам хотел бы самому себе умилиться, умереть гордой голодной смертью, а тут такое обыденное урчание, громкое, бессовестное; Адам пытается быть выше ворчания пустого желудка, выше его скорбной песни, ведь он поклялся сохранять тишину и неподвижность; но автобус проезжает, чашка падает, Адам срывается с постели и смотрит: чашка упала плашмя, внешне вроде осталась целой, только треснула в нескольких местах, но, если ее тронуть, как пить дать развалится на куски. Адам заволновался, задвигался, удержаться невозможно, Красавчик ведь где-то есть, если его можно еще хоть раз увидеть, услышать, коснуться, нет такой цены, которую не стоило бы за это заплатить. Адам заглядывает в кухню, в раковине высится гора грязной посуды, он берет стакан из-под сока и смотрит на муравьев внутри. Обнюхивает себя и не узнает собственного запаха; значит, правда, что если человек не моется несколько дней, то к нему возвращается его первоначальный запах, и это не вонь потного тела, а какой-то животный, стайный, слегка мускусный запах, теперь он знает, что в нем убивает мыло и дезодоранты, и сразу вспоминает запах Красавчика, которому случалось завалиться в постель сразу после его уличных походов, и тогда от него пахло улицей, как будто кожа схватывала и удерживала все, чем за день успевала пропитаться: кокс, помойка, терриконы, вонючие подворотни, бычки, старый матрас, на котором танцуют парни, кожура от апельсина, уворованного с вокзального лотка, смрад сточных вод с соседней станции аэрации. Нет его, нет нигде, темная ночь спустилась в самый полдень; коричневая вода течет из труб. Адам слышит звонок, хватается за телефон, но это кто-то из больницы беспокоится, интересуется, требует объяснений и оправданий отсутствия. Адам не реагирует. Он наблюдает за муравьями.

Мать всегда говорила: если тебя что-то гнетет, начни с того, чтобы навести вокруг себя порядок, тебе может показаться, что все и так чисто, все и так убрано, но присмотрись повнимательнее и всегда найдешь какие-нибудь невытертые полки, скопления пыли на шкафах, паутину под обивкой стульев, а если даже вчера последнего паука ты всосал пылесосом, пол блестит от мастики, окна такие чистые, что птицы бьются в них, а грусть тем не менее не отпускает тебя, принимайся за наведение порядка в порядке, даже если бы это свелось к простой перестановке стульев с места на место, перестановке книг на полках, и ты обязательно в конце концов наткнешься на не замеченный тобою ранее островок грязи и обрадуешься ему, верь мне, сынок, если тебя что-нибудь удручает, принимайся за уборку, и тогда ты подготовишь себя к наведению порядка в себе самом. Адам окидывает взором бардак, не знает, с чего начать; ботинки уже кричат «почисть нас», но он не может собраться с духом. Он так долго лежал, что даже соскучился по сидению, присел на табурет и почувствовал перемену. Он знает, что ему надо приняться за работу, но у него не хватает духу, однако он уже начинает ощущать его отсутствие. Ладно, хоть так. Он начинает с уборки мусора. (Выглядит Адам неважно, и, когда он выносит мусор во двор, бомж с мешком собранных по помойкам бутылок принимает его за конкурента: «Вали отседа, сынок, енто моя территория. Без тебя все уже собрано».)

Сердце у него раздулось; за что он ни возьмется, оно давит на него, будто захватывает в теле все новые и новые пространства, обустраивая оккупационные зоны во всех органах: печень, почки, кишечник, легкие превратились сейчас в сердца, в каждом уголке тела гнездится сердце и болит, делая шаг медленным, дыхание неглубоким, лишая аппетита; все внутренности, вместо того чтобы выполнять свои первоначальные функции, пульсируют, а сердце, вместо того чтобы биться, убивается; к черту такое сердце, которое не бьется, как ему положено, а выстукивает ритм безвозвратной потери. Что-то в нем необратимо сдвинулось, возникло какое-то роковое тектоническое несоответствие, разлом, после которого Адам перестал соответствовать сам себе. Он выходит из себя, чтобы не выйти на поиски Красавчика, но каждая неудачная попытка отвлечься выводит его из равновесия. Как это вынести, как из этого вылезти? У Адама не осталось сил на наведение порядка, он лишь возвращает себе видимость порядка ровно настолько, чтобы смочь выйти из дому (и встретить Красавчика), чтобы снова оказаться (с Красавчиком) среди живых.

У Роберта в разговорах постоянно звучала одна тема: все только и ждут, когда из-под его пера выйдет неудачный роман, поэтому он и медлит. Фактически это частный случай графомании — мания неписания. Долгое время он жил на деньги от своего последнего, самого известного романа, получившего всеобщее признание; и тогда он почему-то втемяшил себе в голову, что должен сделать перерыв, да подольше, чтобы набраться сил и отстраниться от прошлых текстов; успех романа сильно поправил его дела, Роберту уже не нужно было писать для хорошего самочувствия, тем более что именно тогда он познакомился со своей будущей Женой и начал семейную жизнь; в окружении доброжелательно к нему настроенных людей, радуясь близости принадлежащей только ему привлекательной женщины, он совершенно перестал корить себя за то, что не пишет, можно сказать, он потреблял успех, который, впрочем, был неоспоримым, — благосклонно настроенные критики не скупились на восторги, критически настроенные говорили, что просто роман идеально попал в тему; так или иначе, никто не счел его книгу неудачной. Со временем он стал жаловаться на то, что все только и ждут, когда из-под его пера выйдет неудачный роман, — так он поначалу говорил Жене и Тестям, объясняя, почему совсем не пишет; нет, конечно, книги он подписывал, блистал остроумными комментариями на тему литературной и окололитературной жизни, но писать свой новый, на этот раз неудачный, разумеется неудачный, как он говорил, роман решительно отказывался. На вопрос Жены: почему же «разумеется неудачный», как он мог вбить себе в голову такую нелепицу, он отвечал, что последний роман был перехвален, и все несчастье состоит в том, что завышенная оценка была поверхностной, и все те, кто им бессовестно восхищался, теперь должны чувствовать себя обязанными принизить оценку его нового романа, должны с нетерпением ждать его неудачного романа; чтобы он смог в будущем стать по заслугам оцененным писателем, он должен принести в жертву «неудачный роман», должен принять критику, ощутить вкус поражения, должен позволить всем тем, кто начал задним числом стыдиться своих громогласных похвал, теперь публично отхлестать его за его новый, неудачный роман, за литературное недоразумение, каковым этот роман должен предстать; он говорил, что удачный роман в этих условиях невозможен хотя бы из тех соображений, что его последний, необычайно удачный роман описывал страдания, из-за чего благожелательно настроенные критики сочли его пронзительным, а критически настроенные критики сочли его циничным, эксплуатирующим человеческие эмоции, хотя и они не отказывали ему в убедительности описаний страдания главного героя; Роберт не писал свой второй роман, потому что и этот, второй, должен был бы рассказывать о страдании. Проблема состояла в том, что он не мог искренне писать ни о чем, кроме страдания, но ни в коем случае не хотел писать роман о невозможности написать роман о чем угодно, кроме страдания; его новый роман, если бы он в конце концов приступил к его написанию, должен был бы, как и предыдущий его роман, описывать страдания, его герой, как и герой предыдущего романа, должен был бы заниматься прежде всего страданием, скорее всего, он страдал бы точно так же, как и герой предыдущего романа, из чего благожелательные критики первого романа должны были бы признать второй его роман попыткой воспользоваться проверенной рецептурой по написанию пронзительного романа, критически же настроенные критики должны были бы счесть эту книгу свидетельством творческого увядания и автоплагиата; поэтому он долго отказывался писать свой новый роман, а когда Тесть устроил его на должность в подвале суда, чтобы он мог уединиться в тишине и попытаться что-то написать, пошли ноги за окном и всякое такое, что, как он говорил, утомило его слова. Он объяснял, что не может писать очередную книгу о страдании, что у него нет ни малейшего желания, но ни о чем, кроме страдания, он писать не может, в конце концов он мог бы написать неискренний роман, что расходилось бы с его целью (а его целью была литературная искренность), поэтому он мог бы написать искренний роман о невозможности написать роман о чем-то, кроме страдания, но у него не было ни малейшего желания, это был бы явный крах, говорил он, табуны кретинов получили бы пищу, говорил он, писать о невозможности писать — литературное самоубийство, говорил он и вполне логично не начинал работу над новой книгой. Когда Жена заставала его за работой в кабинете, еще задолго до того, как кабинет превратился в — как она его язвительно называла — мемориальный зал, еще когда он служил Роберту как мастерская писателя, итак, когда она заставала его за писанием, он говорил, что это ерунда, что это написано без веры, а кроме того, слишком мало, чтобы слепить из написанного неискренний роман о тепле и радости жизни, отвечающий ожиданиям издателей, равно как и меценатов, главных редакторов, министров, всех тех культурных надсмотрщиков, которые постоянно советуют ему «написать на этот раз что-нибудь теплое, позитивное», потому что «народ и так уже устал от всего, что творится вокруг», «вот мы и ждем, что по крайней мере художники слова перенесут нас в какой-то другой мир», а если конкретнее — «в мир теплый и позитивный»; он не верил, но обязательно хотя бы раз в день садился за стол и пытался думать о мире тепло и позитивно — не получалось; он не умел и страдал от этого неумения, отказывался писать и призывал Жену, тогда еще охотно вживавшуюся в роль принадлежащей ему привлекательной женщины, тогда еще клевавшую на приманку удовольствий, призывал ее, а потом все шло по такой схеме: Жена спрашивала, удалось ли ему хоть что-нибудь написать, Роберт отвечал, что пока еще не до конца рассеялся сумрак его души, Жена спрашивала, может ли она ему как-то помочь, Роберт отвечал, что, конечно, она может вместе с ним совершить великий акт жизнеутверждения, который наверняка вдохновит его на творческое завершение остатка дня, и, говоря это, пытался подманить ее поближе к письменному столу, а когда Жена начинала ретироваться, вопрошая, не трактует ли ее господин писатель слишком утилитарно, он отрезал ей путь к двери, поворачивал ключ в замке и прятал его в карман брюк, Жена начинала нервически хихикать и говорила, что он должен сосредоточиться на работе и наконец-то начать писать, Роберт отвечал, что не может схватить вдохновение, передвигал компьютер на край стола, чтобы освободилось место, и уговаривал Жену лечь на стол, Жена оказывалась безоружной и подчинялась его уговорам, как, впрочем, и собственным страстям, но предупреждала: «Только боже упаси тебя описывать, как ты меня тут на столе», после чего, то есть после начала совместного ритмичного жизнеутверждения, время от времени выдыхала слабым голосом: «Ты мой писатель…»

Роберт доволен собой, ему удалось дождаться нужного момента: пришло время романа. Смерть, при всех ее недостатках, имеет то достоинство, что сильно продвинет его творение; как у автора, уже отошедшего в мир иной, у него будет значительно более благосклонная критика, и, что самое важное, он сам придаст себе окончательный контекст. Роберт смертельно серьезно думает о том, чтобы начать писать, но в данный момент он должен испариться.

Ничего, что не было обеда, зато будет прекрасный ужин; Господин Муж наверняка проголодался, но, демонстрируя твердость духа, закрылся у себя, перебрал хемингуэевскую библиотечку и решительно налил себе двенадцатилетнего виски. На такой аперитив надо приготовить какой-нибудь суперответ, у Розы нет времени на эксперименты, к счастью, под домом растет дурман, из которого она сделает ему салат. Роза уверена: это будет самый незабываемый ужин в жизни этого господина.

Господин Муж не может сосредоточиться на книге, лучше просмотреть старые балансы, список расходов, сделанных много лет назад. Это больше, чем рассматривание старых фотографий, это как чтение собственных дневников; все задокументировано из месяца в месяц, изо дня в день, все разнесено по категориям: материалы для работы, обеды в столовой, продукты для дома, услуги проституток (эти фигурировали под рубрикой «пирожное») и т. д., все точно, без пропусков, в столбиках, в табличках, в графиках, Господин Муж листает старые балансы и ностальгирует по жизни, которую можно просчитать, предусмотреть, проконтролировать; брак внес решительные изменения в характер графиков, дезорганизовал таблицы, разрушил столбцы, записи утратили былую симметричность и повторяемость; категория непредвиденных расходов, которая в холостой жизни Господина Мужа играла лишь вспомогательную роль, теперь стала одной из основных. Господин Муж сделал глоток шотландского виски и воскорбел душою о судьбе всех мужей этого мира, которым женщины бесповоротно разваливают балансы. (Где свитер? Старый добрый хемингуэевский свитер в этой ситуации незаменим, в старом свитере приятно погрузиться в кресло и в думу о мире без женщин.)

Но лучше будет отвар. Роза добавит его в вино, у листьев дурмана неприятный вкус, он мог бы и не съесть нужного количества. Зато мясо она приправит щепоткой белены.

Несмотря на закрытую дверь, Господин Муж чувствует доносящиеся из кухни запахи; голод сильнее гордости, он с удовольствием посмотрел бы, что она ему состряпала на сей раз, разговаривать при этом не обязательно.

Стол накрыт.

Господин Муж не может устоять.

— Господин доктор, — (в Роберте сейчас энергия здорового человека), — пожалуйста, только правду, как долго еще мое состояние не затронет… не затронет мужские функции?

Адам не особо много может сказать Роберту, а из того, что может, ничего утешительного. Адам помнит, как ноябрьское солнце будило в деревенском доме бабочек на чердаке; они безумствовали, вылетали через щели, отдельные попадали в его комнату и бились об оконные стекла, требуя свободы, даже пусть на несколько часов, до первого убийственного холода; он всегда открывал им окно, и каждая предпочитала зимовке за шкафом несколько минут свободного полета над осенней стерней. Роберт сильно возбужден, похоже, что сейчас он переживает одно из тех выздоровлений, которые, как правило, предшествуют окончательной фазе смертельной болезни; Адам не может сдержать удивление, ведь в этом человеке никогда не было столько жизни, он даже не заикнулся о страхе смерти, он рассказывает ему о женщине, с которой познакомился и которую обязательно когда-нибудь ему представит, и феномен которой он пытается ему объяснить бесконечной серией сравнений, среди которых Адаму что-то говорят только Алегретто из Седьмой симфонии Бетховена и гол Марадоны на мексиканском чемпионате мира. Это всё типичные симптомы любовного безумия, Адам кое-что знает об этом, да и сам впал в него, с тех пор как Красавчик окончательно стал мальчиком, а то и парнем и старательно шлифует над его ухом упругость фраз, с тех пор как самозабвенно совершенствует в танце свою гибкость, а заодно (под окном Адама) гибкость и упругость своей попки; а надо сказать, что он никогда не танцевал так хорошо, дворовые бибои все под впечатлением, Красавчик считается фаворитом ближайших соревнований, он всегда был в прекрасной форме, но всегда оставался каким-то скованным, его стеснял мужчина, теперь же на Красавчика не наглядишься, такие у него кошачьи движения, так он держит ритм, из акробата он превратился в танцора; парни говорят, если он не потеряет формы, то может наконец вытанцевать себе имя, а не шарить по чужим карманам.

Роберт решился на лечение; проблема состояла в том, что уже слишком поздно, чтобы из этого что-то вышло, Адам знает об этом, но Роберт внезапно судорожно ухватился за краешек жизни и силой воли, подпитываемой любовным дурманом, готов долго еще держаться. Нет смысла дополнительно травить этого человека, но, учитывая решительное желание пациента бороться с болезнью, Адам прописал плацебо, немного анестетиков и легкий антидепрессант, пока хватит; пациент перейдет на уколы без мысли о смерти, а это самое важное. Смертельно больным дано особое видение, оно становится возможным благодаря окончательной перспективе, такие люди видят больше, а вес их слов, похоже, точно отмерен; Роберт внезапно становится серьезным и не столько сам начинает говорить, сколько какая-то посмертная мудрость вещает его устами:

— Я, доктор, тебе кое-что скажу, потому что ты еще молодой и не успел профукать жизнь. Слушай и запоминай: существует семь смертных грехов, но самый главный из них — лень. Под многими именами будет она маскироваться; угрюмость или меланхолия — любимые ее обличья. Не поддавайся праздности, потому что, стоит ей тебя заграбастать, ни за что не отпустит. Ночи проспишь, дни прозеваешь, от трудностей уворачиваясь, усилий избегая; ты станешь слепым и глухим ко всем стихиям. Червь станет заботиться о тебе. Вместо радости ты будешь испытывать зависть ко всем, кому жизнь в радость. Ты перестанешь жить, ты начнешь плесневеть и с плесенью на устах будешь топтаться на одном месте, ненавидя песни других.

Так сказал Роберт, так ему сказалось. Сейчас он идет на укол. Ему страшно; смерть ему не страшна, а вот уколы — страшны, сколько себя помнит, со времен школьных прививок и потери сознания в медкабинете. Медсестры меняются на дежурствах, и каждая делает укол по-своему: точно тот же объем шприца, та же самая толщина иглы, а как все по-разному. Те, что с обручальными кольцами, всегда какие-то отсутствующие, собираются парочками или группками и над головой пациентов обмениваются друг с другом опытом молодых жен и матерей, их разговоры возносят их высоко над кушеткой, муж приносит тринадцатую зарплату, вот мы в перекрестке и гульнули на широкую ногу, рекламная акция была — лосося выкинули, а я в жизни никогда лосося не ела, не напрягайте мышцы, и даже думала, что не понравится, потому что тунца я, например, не перевариваю, согните в локте и подержите пару минут, а знаешь, что мой Ясек учудил, у меня свободная минутка выдалась, а он, видите ли, мишку не хочет, подавай ему собачку, ну даю ему, а сама сижу, кроссворд разгадываю, а он опять: не та, видите ли, собачка, ему тогда лучше мишку, ну даю ему мишку, а он снова, что не то, я тогда к нему: чего ты, в конце концов, хочешь, а он, мамочка, я хочу, чтобы ты меня любила, в какую ягодицу сегодня делаем, представляешь, такой маленький, а такой умный; эта рыжая вечно чем-то недовольна, приходится подрабатывать в скорой, она вкалывает шприц движением мастера игры в дартс, точно ягодица Роберта — это мишень, которую надо поразить, пусть и с самого близкого расстояния, но хотя бы тренируя при этом локтевой сустав: вонзает иглу, а потом молниеносно впрыскивает весь миллилитраж, а ведь должна по идее знать, что так болит сильнее всего, особенно если попадается болезненное лекарство (потому что бывают и безболезненные, Роберт удивлен, что самыми болезненными оказываются как раз анестетики), умножающее боль моментальностью инъекции, может, этой рыжей только того и надо, чтобы было больно, потому что, когда Роберт говорит ей, что немного побаливает, если укол делать так быстро, она, уже занятая чем-то другим, уже поставив галочку против его фамилии, возражает: «А на что, собственно, жаловаться, если только немного побаливает?»; она не смягчилась, даже когда Роберт надел красные боксерки с дедами-морозами — самый позорный вариант мужского нижнего белья, на какой только он мог решиться, — с надеждой, что, может быть, хоть рассмешит ее, да только не станет она обращать внимание, кто у себя что с задницы стягивает, если она всего лишь хотела проверить гибкость своего локтевого сустава, а нетерпеливый шприц уже выбрасывал капельку в воздух, давая сигнал к атаке; да и новенькую если взять, то же самое: хоть молоденькая, но какая-то мешковатая, взволнованная вся, так старается, чтобы он не почувствовал укола, что Роберт обычно чувствует его как укол сразу тремя шприцами, а уже совсем невыносимым становится, что, беспрерывно вереща, как будто это может смягчить боль, она облекает все в уменьшительно-ласкательную форму, приглашает его присесть на табуреточку и подождать, пока приготовит укольчик, а когда Роберт слышит «А теперь будет немножечко больно», он молится про себя, чтобы игла не сломалась, когда у него инстинктивно напрягутся ягодицы. Сегодня ему повезло: дежурит панна Воздушная, руки которой в нежности прикосновения дезинфицирующей ваткой места будущей инъекции не имеют себе равных, которые легкостью, с какой незаметно вводит ему в мышцы иглу, могли бы соперничать с самой умелой комарихой; осторожностью, которая направляет ее руки, когда она медленно вводит в ткани Роберта медикамент, она напоминает спасателя, ползущего по тонкому льду к проруби с тонущим. Панна Воздушная — добрый дух хосписов, всем почему-то хочется, чтобы она была рядом, говорят, что рядом с ней смерть смягчается (действительно, панна Воздушная не считает, что страдания облагораживают, и поэтому милосердно вводит пациентам смертельную дозу морфина; в будущем, в совершенно другой, грустной сказке она ответит за это перед судом, пусть не перед Страшным, но не менее беспощадным, потому что облегчать человеческие страдания в этой стране считается преступлением).

В спальне горит свет, Жена стоит рядом с кроватью и смотрит на Роберта, до нее постепенно доходит, что происходит, что ее разбудило: Роберт что-то шепчет, бормочет, губы делает трубочкой, все это кажется ей слишком сладострастным; Жена стягивает с него одеяло, расталкивает, Роберт садится на кровати и недоуменно смотрит на нее.

— Ты разговаривал во сне.

Роберт обводит взглядом спальню: где это он, что это за женщина и что вообще происходит, почему сейчас середина ночи?

— Ты разговаривал во сне, — говорила Жена, будто схватила его за руку с поличным на месте преступления, будто зачитывала окончательное безжалостное решение суда присяжных, будто с сего дня его имя в газетах должно будет обозначаться только одной буквой; имеет ли что сказать обвиняемый в свое оправдание?

— Ну да, действительно, мне что-то снилось.

— Но ведь тебе никогда ничего не снится!

— Да я и сам удивляюсь.

— Ты можешь сказать, кто тебе приснился?

Роберту приснилась женщина, которая ничего от него не требовала, с которой он пил из одной кружки, ел с одной тарелки, спал в одной постели, ощущал ту же самую сладкую дрожь под кожей и говорил с ней в один голос. Разговоры с которой были таким бальзамом, что им было жаль молчать даже тогда, когда они любились. Это была та самая женщина, которую он хотел видеть рядом с собой, когда он будет лежать на смертном одре.

— Само собой, ты, — соврал Роберт. — Кто еще мог бы мне сниться?

— Но меня зовут не Роза!

— Ну значит, ты снилась мне в образе какой-то другой женщины.

Роза выходит из здания театра, стайка поклонников просит автограф, какой-то молодой мужчина вручает ей букет цветов; радостная, идет она дальше по улице, проходит мимо здания суда и приоткрытого окна подвального помещения, в котором формировался специфический взгляд Роберта на мир; кто-то теперь там обитает, какой-то грустный господин переставил стол так, чтобы сидеть спиной к окну, сидит работает.

Господин Муж в этот момент дает чаевые не самой девственной из девушек, он может себе позволить это: его балансы снова сходятся.

Красавчик прибивает табличку с номером на дом Адама; Адам спрашивает Мать, которая в этот самый момент принесла бутерброды, вышел ли Отец из размышляльни, в которой заперся в знак протеста; Мать отрицательно мотает головой, но сообщает, что хотя бы начал разговаривать и все указывает на то, что скоро у него это пройдет.

Теща дает первое в жизни интервью в качестве самостоятельного политика и очень недовольна, что, вместо того чтобы спрашивать о ее программе, спрашивают о ее муже; Тесть же в это самое время проверяет, сколько раз за последние сутки его фамилия появилась в Интернете, и впадает в бешенство оттого, что так много, потому что причина — интервью его жены.

Жена под опекой Психиатра исключительно удачно приходит в себя, особенно с того момента, как он ей объяснил, что, в сущности, люди могут жить только в других людях, а депрессия — это всего лишь бездомность, от депрессии страдают люди, которым не в ком жить, а посему предложил открыть перед ней свою дверь.

Роберт жадно во все это всматривается: он пока еще не привык видеть все вместе одновременно.

Поляки до сих пор верны древнему славянскому обычаю ставить изображения святых на развилках дорог. — Здесь и далее прим. пер.

«Из Европы, сэр, как и все мы» (англ.).

Прерванное соитие (лат.).

Гений места (лат.).

Прекрасный телом и душой (греч.). Понятие, означавшее в Древней Греции совершенного человека и гражданина — олицетворение аристократического идеала.

Железо, железный; утюг (англ.).

Non omnis moriar — не весь я умру (лат.).

Гевонт — горный массив в Западных Татрах (высота 1894 м); на вершине железный крест высотой 15 м.

All cops are bastards — Все полицейские ублюдки (англ.).

ПФС — Польский футбольный союз.

Роза — фанатский шарф.

«Капитан Жбик» — самая длинная (53 тетради) серия польских комиксов.

Монах — скала в Польских Татрах (2067 м).

«Где жгут книги, там в конце концов будут жечь людей» (нем.) — Г. Гейне. «Альманзор» (1821).

Государственный герб Польши. Пясты — первая польская княжеская и королевская династия.

Сапожник Стелька — персонаж польской сказки, умеет справиться с любой задачей, потому что ему помогают все те, кому когда-то он помог.

Эмиль Затопек (1922–2000) — легендарный чешский легкоатлет, четырехкратный олимпийский чемпион; в 1948–1954 гг. не проиграл ни одного старта на дистанции 10 000 м.