— Соняша! Смотри-ка, какое странное письмо я сейчасъ получила! — крикнула Манефа Мартыновна Заборова своей дочери изъ маленькой столовой, гдѣ только что сейчасъ заварила кофе и поставила кофейникъ на бензиновую грѣлку. — Удивительно странное письмо.

— Отъ кого? — откликнулась изъ другой комнаты дочь, сидѣвшая за столикомъ и раскрашивавшая красками фарфоровую тарелку, изображая на ней какой-то швейцарскій пейзажъ.

— Отъ нашего сосѣда Іерихонскаго.

— Отъ какого Іерихонскаго? — спрашивала дочь, входя въ столовую.

Это была красивая дѣвушка, брюнетка, лѣтъ двадцати шести, съ роскошными волосами въ видѣ тюрбана на макушкѣ, но уже съ нѣкоторыми слѣдами притиранья на лицѣ, одѣтая въ черную шерстяную юбку и красную канаусовую кофточку, опоясанную широкимъ поясомъ съ большой бронзовой пряжкой. Мать, женщина лѣтъ пятидесяти, довольно полная, съ полусѣдыми волосами, въ сѣрой фланелевой блузѣ, съ добродушнымъ лицомъ и пенснэ на носу, сидѣла около кофейника и держала въ рукѣ письмо.

— Отъ какого Іерихонскаго? — повторила дочь, опускаясь на стулъ.

— А вотъ, что наша прислуга называетъ генераломъ, который живетъ надъ нами, — сказала мать.

— Опять, должно быть, что-нибудь насчетъ музыки? Онъ тутъ какъ-то присылалъ къ намъ кухарку просить, чтобъ ночью не играли на піанино и не пѣли, потому что онъ заснуть не можетъ.

— Нѣтъ, другъ мой, совсѣмъ о другомъ пишетъ. Письмо престранное и тебя касается. То-есть, просто, удивительное письмо. Да вотъ, послушай.

Мать поправила на носу пенснэ и стала читать:

«Милостивая государыня, Манефа Мартыновна! Вотъ уже второй годъ, какъ я имѣю честь быть Вашимъ сосѣдомъ, живу съ Вами и дочерью Вашей Софіей Николаевной подъ одной кровлею, по одной лѣстницѣ и, хотя не былъ представленъ Вамъ, но отлично знаю Васъ, какъ почтенную даму и мать, и Вашу дочь, какъ благонравную и почтительную дѣвицу. По всей вѣроятности, и Вы меня знаете, какъ тихаго и скромнаго сосѣда, много разъ видѣли меня въ лицо, но, все-таки, позвольте отрекомендоваться: я вдовъ, служу на видномъ мѣстѣ, дослужился до чина дѣйствительнаго статскаго совѣтника, имѣю отличія, нахожусь въ возрастѣ пятидесяти лѣтъ, но еще бодръ, свѣжъ и крѣпокъ, имѣю нѣкоторый достатокъ, скопленный благоразуміемъ и экономіей, при всегда. трезвой и нераспущенной жизни. Но буду, однако, кратокъ. Дочь Ваша Софія Николаевна мнѣ очень нравится какъ по своей красотѣ, такъ и по благонравію и скромному поведенію. — Я провѣрялъ свои чувства къ ней и нашелъ, что это есть не что иное, какъ любовь. На основаніи всего вышесказаннаго беру на себя смѣлость объяснить, что если я не противенъ дочери Вашей и Вамъ, то я не прочь-бы посвататься къ ней и предложить ей руку и сердце. Если чувства Софіи Николаевны и Ваши могутъ отвѣчать въ утвердительномъ смыслѣ на мой вопросъ, то прошу Васъ, многоуважаемая Манефа Мартыновна, извѣстить меня въ теченіе трехъ дней, съ назначеніемъ дня и часа, когда я могу явиться къ Вамъ и лично отрекомендоваться Вамъ и Вашей дочери. Детали при свиданіи. Долженъ, однако, прибавить, что, располагая нѣкоторыми запасными средствами, я не ищу приданаго или какихъ-либо иныхъ матеріальныхъ выгодъ при женитьбѣ на Софіи Николаевнѣ; получаемый мною окладъ вполнѣ достаточенъ для скромнаго, безбѣднаго существованія съ супругой и могущей образоваться семьей»…

— Нахалъ! — сказала дочь и спросила:- Все?

— Нѣтъ, нѣтъ. Еще есть, — отвѣчала Манефа Мартыновна и продолжала:

«Обыкновенно, такія предложенія принято дѣлать черезъ какую-либо ловкую женщину, въ просторѣчіи именуемой свахой, но я считаю это слишкомъ сѣрымъ и унизительнымъ для себя. Зачѣмъ намъ сваха, если я грамотенъ и владѣю даромъ слова! Надѣюсь, что въ данномъ доводѣ и вы со мной согласитесь. Сватаюсь не по рутинѣ. Рутину долой. Буду внѣ рутины.

Затѣмъ еще нѣсколько словъ, достоуважаемая Манефа Мартыновна. Если сердце Вашей дочери подскажетъ отрицательный отвѣтъ на мой запросъ, если встрѣтится и Ваше неодобреніе моему почтительному предложенію, то покорнѣйше прошу Васъ вовсе мнѣ не отвѣчать. Молчаніе Ваше въ теченіе трехъ сутокъ отъ сего полудня будетъ служить мнѣ отказомъ и я съ покорностью, хотя и съ глубокой болью въ сердцѣ, покорюсь моей участи.

Прошу, милостивая государыня, принять увѣреніе въ моемъ совершенномъ почтеніи и искренней преданности. Вашъ покорный слуга дѣйствительный статскій совѣтникъ и кавалеръ Антіохъ Захаровъ Іерихонскій''.

— Старый дуракъ! — произнесла дочь, сдѣлала гримасу и подернула плечомъ.

Мать сдѣлала строгое лицо и проговорила:

— Постой, Соняша. Не бросай такъ грязью. Письмо въ высшей степени странно, предложеніе крайне оригинально, но оно имѣетъ нѣкоторыя… какъ-бы это сказать… основанія. О предложеніи его-можно подумать.

— Да полноте, маменька. Онъ съума сошелъ, этотъ нахалъ! — былъ отвѣтъ.

— Письмо почтительное, а не нахальное.

— По моему, наглое. Что онъ тамъ семинарскихъ-то расшаркиваній насажалъ, такъ этимъ дѣла не подкрасишь. Оселъ. Выѣденная молью шуба!

Дѣвушка негодовала.

— Зачѣмъ-же такъ ругаться-то? — останавливала ее мать. — Ты называешь письмо наглымъ. Но вдумайся, мой другъ, хорошенько: что тутъ такого особенно наглаго? Онъ правду пишетъ. Вѣдь сватаются-же люди черезъ свахъ. По моему, это даже хуже…

— Вы, стало быть, становитесь на его сторону. Считаете возможнымъ, что онъ можетъ быть моимъ женихомъ! — проговорила Соняша и нервно начала мѣшать ложечкой налитый себѣ въ чашку кофе.

— Ни на чью я покуда сторону еще не становлюсь, но считаю нужнымъ обдумать его предложеніе, тѣмъ болѣе, что у насъ времени достаточно. Ты видишь, онъ предлагаетъ на размышленіе три дня.

— Да какъ онъ смѣетъ предлагать! Смотрите, какой великодушный! Кто ему далъ это право!

— Постой, Соняша… Послушай…

Дѣвушка хлебнула изъ чашки горячаго кофе и обожглась.

— Ничего я слышать не желаю! — воскликнула она. — Вы, кажется, начинаете въ серьезъ… Ну, какой онъ женихъ для меня! Старикъ! Старая обезьяна.

— Напрасно. По моему такіе мужчины стариками еще не называются. Онъ пожилой человѣкъ, но не старикъ. Сама ты мнѣ какъ-то недавно читала, что въ Англіи среди аристократовъ пятидесятилѣтніе мужчины считаются еще молодыми.

— Такъ то въ Англіи, и это было приведено, какъ шутка. Наконецъ, тамъ среди аристократовъ. А это какой-же аристократъ! Судя по фамиліи, поповичъ.

— И у насъ, милый другъ, есть нынче заслуженные поповичи, которые среди аристократовъ вращаются.

— Такъ не онъ-же…

— Однако, какъ хочешь, а дѣйствительный статскій совѣтникъ, генералъ, стало быть, его превосходительство.

Дочь умоляюще взглянула на мать.

— Оставьте, маменька, объ этомъ разсуждать, а письмо разорвите и бросьте.

— Съ какой-же стати бросать? Это своего рода документъ. Я его спрячу, я должна все-таки гордится, что къ тебѣ сватался генералъ.

— Вы хотите гордиться этимъ? — вскричала дочь. — ну, хорошо, хорошо! Тогда я вотъ что сдѣлаю: я сейчасъ напишу ему письмо. Напишу такъ… Милостивый государь такой-то… Возьмите зеркало, посмотрите на себя въ него и оно вамъ скажетъ отвѣтъ — пара-ли вы для молодой дѣвушки!

Дѣвушка вскочила со стула и направилась въ другую комнату. Мать послѣдовала за ней и испуганно бормотала:

— Соняша… Ты этого не сдѣлаешь! Не дури… Оставь!.. Не пиши… и, наконецъ, письмо вѣдь не къ тебѣ, а ко мнѣ писано. Брось.

Предложеніе сосѣда Іерихонскаго цѣлый день не выходило изъ головы ни у матери, ни у дочери. Дочь при каждой встрѣчѣ съ матерью повторяла:

— Каковъ нахалъ! Я про Іерихонскаго…

А мать спокойно отвѣчала:

— Ничего я тутъ, Соняша, особенно нахальзаго не нахожу. Во всѣ вѣка, во всѣ времена свободные мужчины сватались къ дѣвушкамъ и по сейчасъ сватаются. Лучше было-бы что-ли, если-бы онъ къ тебѣ посватался черезъ сваху!

— Я и сваху-бы прогнала.

— Да, это ты. А десятки, сотни дѣвушекъ, подобныхъ тебѣ безприданницъ, сочтутъ такую партію для себя очень приличной, и обѣими руками ухватятся за Іерихонскаго.

— Мало-ли есть самопродажъ! — бросила отвѣтъ Соняша въ лицо матери.

— Да вѣдь это какъ понимать. Всякій выгодный бракъ тогда можно считать за самопродажу. А много-ли браковъ по любви-то совершаются? — разсуждала мать.

— Если не по любви, то по расположенію. А тутъ какой-то противный старикъ Аитіохъ Захарычъ… Настоящій Антіохъ! — прибавила брезгливо Соняша.

— Статскій генералъ, матушка, его превосходительство. Вѣдь это титулъ. На одно это дѣвушки иныя бросаются.

— Иныя, а не я, — отрѣзала дочь.

— Позволь. На кого ты-то разсчитываешь? На кого? — спрашивала Манефа Мартыновна. — На Михаила Леоитьича, что-ли? Такъ этотъ лейтенантъ уѣхалъ въ кругосвѣтное плаваніе да и писать пересталъ.

— Не правда-съ… Изъ Кадикса я отъ него получила письмо, изъ Портъ-Саида… Потомъ изъ…

— Да когда это было-то? Годъ назадъ.

— Опять ложь. Всего только девять мѣсяцевъ.

— Девять мѣсяцевъ. Шутка сказать, девять мѣсяцевъ! Нѣтъ, ужъ это не женихъ, и ты его изъ списковъ выключи.

— Да ужъ выключила. Можете быть спокойны, — рѣзко отвѣтила дочь, сдѣлала рукой жестъ по направленію къ матери и слезливо заморгала глазами, — Это удивительно! — прибавила она. — О чемъ-бы дѣло ни зашло, сейчасъ вы начинаете Михаиломъ Леонтьичемъ попрекать. Вѣдь не обручился-же онъ со мной, а только намекнулъ. Намекнулъ, сказалъ, что бѣденъ и поѣдетъ деньги прикапливать.

— Ну, вотъ видишь… Сама-же ты мнѣ въ руку… А за девять мѣсяцевъ молчанія онъ давно могъ и забыть тебя. Мужчины, другъ мой, очень скоро очаровываются и очень скоро отрезвляются отъ очарованія.

— Да ужъ слышали, слышали, тысячу разъ про это слышали! Вспомните, сколько вы мнѣ про это напѣвали. Я слова ваши наизусть выучила. А за Антіоха вашего все-таки не имѣю ни малѣйшаго желанія выходить, хоть онъ и генералъ… Видѣла я его на лѣстницѣ нѣсколько разъ… Гладкобритое лицо, очки — ну, совсѣмъ обезьяна.

— Когда-же это обезьяны въ очкахъ ходятъ! — замѣтила Манефа Мартыновна.

— Не острите пожалуйста! Вы очень хорошо знаете, о чемъ я говорю… О, ужъ одни уши его чего стоятъ! Какъ лопухи растопырившись стоятъ.

— Ничего я этого не замѣчала. Мужчина, какъ мужчина. Конечно, не красавецъ… но…

— И молодой человѣкъ, пожалуй, скажите? — подхватила Соняша.

— Молодымъ, конечно, назвать его нельзя, но онъ приличный солидный человѣкъ. Да наконецъ, позволь… Ты-то сама молоденькая ужъ очень, что-ли? Вѣдь тебѣ двадцать семь лѣтъ.

— Двадцать шесть-съ.

— Ну, вотъ… Кому-же лучше-то знать? Мнѣ, матери, или… Вѣдь метрическое-то свидѣтельство…

— По метрическому свидѣтельству мнѣ черезъ пять мѣсяцевъ будетъ только двадцать семь…

— Ну, вотъ видишь. Сама-же…

— А теперь все-таки двадцать шесть. Ну, да что объ этомъ говорить! Бросьте.

Дочь взяла недописанную тарелку, раскрыла ящикъ съ красками и принялась работать.

Произошла пауза. Мать молча смотрѣла на дочь и покачала головой.

— Вѣчная труженица, а толку нѣтъ, — пробормотала она и направилась въ кухню къ кухаркѣ.

Въ кухнѣ пахло поджареннымъ лукомъ. На плитѣ кипѣла кастрюля съ супомъ. Кухарка Ненила, пожилая грудастая женщина съ рябинами на лицѣ, чистила картофель. На столѣ на доскѣ лежали нарѣзанные ломти мяса, круто присоленные крупной солью вмѣстѣ съ мукой и приготовленные, чтобы жарить ихъ къ обѣду. Манефа Мартыновна подсѣла къ кухонному столу и спросила кухарку:

— Слышишь, Ненила… Да велико-ли семейство у этого Іерихонскаго, что надъ нами живетъ?

— У генерала-то? Одинъ, какъ перстъ. Сынъ у него женатый есть. Недавно женился онъ… Въ учителяхъ служитъ въ Псковѣ… На Рождествѣ наѣзжалъ онъ съ молодухой и прогостили они съ недѣлю у старика… А такъ — одинъ, какъ перстъ, онъ и при немъ двѣ прислуги… Кухарка Дарья и лакей Семенъ… То-есть онъ-не лакей, а сапожникъ — ну, да ужъ такъ за лакея пошелъ и четвертый годъ служитъ. Душенька онъ Дарьинъ-то, — разсказывала Ненила. — И генералъ это знаетъ и все перевѣнчаться имъ совѣтуетъ, и они не прочь, но то сегодня, то завтра, отъ мясоѣда къ мясоѣду… То Дарья ладила на бѣличье пальто себѣ подкопить, то Семенъ говорилъ, что надо прежде ему шубу сшить… Кажется, Семенъ-то теперь у Дарьи ейныя деньги отобралъ, такъ вотъ изъ-за чего у нихъ согласія нѣтъ. Семенъ-то вѣдь попиваетъ и Дарья очень часто въ синякахъ ходитъ. И генералъ нѣсколько разъ отнималъ у него Дарью прямо изъ-подъ кулаковъ. Но изъ-за чего онъ его держитъ? Изъ-за того, что Семенъ очень хорошо сапоги чиститъ, а генералъ до смерти обожаетъ, чтобы сапоги жаромъ горѣли.

Словоохотливая Ненила такъ и сыпала словами, но Манефа Мартыновна остановила ее:

— Да не надо, не надо мнѣ знать о прислугѣ. Я только о самомъ генералѣ спросила.

— А генералъ старикъ хорошій… Дома у себя все церковное поетъ… спитъ на двухспальной кровати, что у него послѣ покойницы жены осталась, но одинъ, какъ перстъ, прямо, надо сказать, сирота. Въ прошломъ году при немъ студентъ племянникъ жилъ, бѣлобрысенькій такой, но нравный, съ дядей все въ контру… А потомъ поругался и съѣхалъ. Съѣхалъ и ужъ теперь ни ногой… Привелъ разъ какую-то мамзель, пока генерала дома не было, такъ вотъ, говорятъ, изъ-за этого…

Манефа Мартыновна улыбнулась.

— И удивительно, какъ ты это все знаешь, сказала она.

— Да какъ-же не знать-то, барыня! — воскликнула Ненила. — Какъ-же не знать-то, если человѣкъ надъ нами живетъ. Да вѣдь и Дарья ихняя подруга моя. Я и въ комнатахъ-то у него сколько разъ бывала. Божьяго милосердія видимо невидимо у него по стѣнамъ и все въ серебрѣ… На купеческой былъ онъ женатъ.

— И вообще хорошая у него обстановка? Богато онъ живетъ? — допытывалась Манефа Мартыновна у кухарки.

— А вотъ какъ… Четыре у ней комнаты и восемь часовъ всякихъ разныхъ стоятъ и висятъ и онъ, генералъ то-есть, все ихъ подгоняетъ, чтобы сразу били. Ужасно любитъ. Богато, богато живетъ. Ковры бархатные на полу… Буфетъ въ столовой — и четыре самовара на немъ. А ложки, барыня, только серебряныя. Мельхіоровыхъ нѣтъ.

Манефа Мартыновна продолжала сидѣть въ кухнѣ. Она хотѣла еще кое-о-чемъ спросить Ненилу, но стѣснялась. Она встала, попробовала изъ кастрюльки супъ ложечкой, потомъ взяла съ полки рѣшето, посмотрѣла его на свѣтъ, положила обратно и задала вопросъ кухаркѣ:

— Ну, а какъ слышно, настоящій онъ вдовецъ, скромный? Скромный или у него?..

— Да вѣдь кто Богу не грѣшенъ и царю не виноватъ… — засмѣялась кухарка. — Дарья ихняя сказывала, что будто у него какая-то мамулечка есть на сторонѣ изъ повивальныхъ бабокъ. Есть… И ходилъ онъ къ ней, но накрылъ у ней какого-то офицерика молоденькаго, поругался и покончилъ къ ней ходить.

— Но теперь-то, все-таки, прикончилъ и стало быть у него ужъ никого нѣтъ, — сказала Манефа Мартыновна.

— Кажется, прикончилъ. Ну, да если вы такъ интересуетесь, то я у Дарьи спрошу. Она скажетъ.

— Не надо, не надо… Съ какой стати! Какое мнѣ дѣло! Я такъ только…

— Спрошу, спрошу, барыня…

Манефа Мартыновна повертѣлась еще въ кухнѣ и ушла въ комнаты.

За обѣдомъ Манефа Мартыновна не упоминала дочери о Іерихонскомъ. Она стѣснялась жильца. Съ ними обѣдалъ жилецъ ихъ, медицинскій студентъ послѣдняго курса Хохотовъ, который ежедневно столовался у нихъ. Это былъ коренастый, не ладно скроенный, но крѣпко сшитый черный въ усахъ, съ гладко стриженной щетиной на головѣ, человѣкъ лѣтъ двадцати шести, очень много ѣвшій и говорившій на «о». Онъ разсказывалъ о прелести жизни въ глухой деревнѣ, объ охотѣ, о рыбной ловлѣ и закончилъ такъ:

— Какъ только кончу курсъ и получу лекаря — сейчасъ буду искать себѣ мѣсто земскаго врача, чтобы жить въ такой деревнѣ. Тамъ и жить на половину дешевле.

— Холостому въ такой деревнѣ скучно будетъ жить, — замѣтила ему Соняша.

— Женюсь, — отвѣчалъ Хохотовъ.

— Тамъ и женитесь? — спросила она.

— Именно тамъ. Здѣшнія петербургскія барышни не годятся. Онѣ будутъ тяготиться такой жизнью.

— Отчего?

— Оттого, что очень ужъ избалованы. Имъ нуженъ театръ, гостиный дворъ, прогулка по Морской, посѣщеніе Зоологическаго сада, музыка въ Павловскомъ вокзалѣ, а тамъ ничего этого нѣтъ. Возьмите себя. Вы не согласились-бы на такую жизнь.

— Почему вы такъ думаете? Почему вы меня считаете усердной посѣтительницей Зоологическаго сада? — спросила Соняша. — Нынѣшнимъ лѣтомъ я только два раза въ Зоологическомъ саду и была съ маменькой, — отвѣчала Соняша. — Въ Павловскѣ три раза.

— И все-таки были. А тамъ ничего этого нѣтъ. Даже красокъ для расписыванія тарелокъ не найдете. По части музыки — развѣ аристонъ себѣ заведете.

— Зачѣмъ-же аристонъ? Можно и піанино.

— И при піанино вы оттуда сбѣжите.

Студентъ умолкъ и принялся уписывать жареный ломоть говядины съ соленымъ огурцомъ.

— А знаете у меня женихъ объявился?

— Ну!? — протянулъ студентъ. — Когда-же это?

— Сегодня.

Мать мигнула дочери, чтобы она молчала, но та не обратила на это вниманія.

— Кто такой, — поинтересовался студентъ.

— Угадайте. Вы его знаете. Нѣсколько разъ встрѣчали на лѣстницѣ.

— Недоумѣваю. Ужъ не тотъ-ли конторщикъ изъ страхового общества, который жилъ у васъ въ той комнатѣ, гдѣ теперь живетъ этотъ учитель или воспитатель изъ гимназіи?

— Нѣтъ. Вы старика Іерихонскаго на нашей лѣстницѣ видали? У него квартира надъ нами.

— Какъ-же, какъ-же… Сколько разъ встрѣчалъ. У него племянникъ студентъ.

— Ну, такъ вотъ онъ, — объявила Соняша.

— То-есть старикъ или его племянникъ? — спросилъ студентъ.

— Старикъ, старикъ Іерихонскій. Сегодня онъ сдѣлалъ мнѣ черезъ маму письменное предложеніе, то-есть прислалъ письмо, гдѣ проситъ моей руки.

— Вовсе не такъ… Совершенно не такъ… — вмѣшалась въ разговоръ Манефа Мартыновна. — Онъ просто ищетъ нашего знакомства. Вдовецъ онъ, ему скучно — и вотъ онъ прислалъ письмо.

— Зачѣмъ вы, маменька, скрываете! Письмо прямо съ предложеніемъ мнѣ руки и сердца черезъ васъ. Человѣкъ даже пишетъ, что онъ не преслѣдуетъ никакой корыстной цѣли — и не разсчитываетъ на приданое. Еще-бы онъ-то разсчитывалъ! Что вы на это скажите, Викторъ Матвѣичъ? — обратилась Соняша къ студенту.

Студентъ пожалъ плечами.

— Да что-жъ я могу сказать, — проговорилъ онъ. — Жениться никому не возбраняется, если онъ холостъ или вдовъ. Вѣдь онъ сдѣлалъ только предложеніе.

— Ну, а на предложеніе надо отвѣчать. Какъ-бы вы отвѣтили на моемъ мѣстѣ?

— Да вовсе онъ и не проситъ отвѣта. Онъ проситъ только назначить день и часъ, если для насъ будетъ не противно его посѣщеніе. Человѣку, очевидно, скучно… — говорила Манефа Мартыновна, стараясь затуманить дѣло.

— Что-же-бы вы отвѣтили, Викторъ Матвѣичъ, будучи на моемъ мѣстѣ? — приставала Соняша…

— Да вѣдь вы все равно меня не послушаете, Софья Николаевна, — уклонялся студентъ отъ отвѣта.

— Да говорите, говорите.

— Извольте. Іерихонскій этотъ — старикъ съ деньгой. Это я знаю отъ его племянника. Онъ скупенекъ, но при извѣстныхъ условіяхъ можетъ растаять…

— Генералъ. Въ чинѣ дѣйствительнаго статскаго совѣтника, — прибавила мать.

— Это тоже у насъ имѣетъ большое значеніе, — согласился студентъ. — Да и не у насъ однихъ, а даже и въ иностранныхъ земляхъ.

— Но вѣдь онъ старъ и физіономія у него… — начала Соняша съ гримаской.

— А слыхали вы мудрое изреченіе, что мужчина немножко покраше чорта, такъ и хорошъ, — отвѣчалъ студентъ.

— Вотъ, вотъ… — подхватила Манефа Мартыновна. — Это хорошее изреченіе. Да и вовсе этотъ Іерихонскій ужъ не такъ некрасивъ собой. Правда, онъ не красавецъ, но мужчина, какъ мужчина… И насчетъ лѣтъ. Соняша называетъ его все старикомъ. Пожилой человѣкъ — вотъ и все.

— Да… Онъ еще не старикъ, — улыбнулся студентъ. — Племянникъ его мнѣ разсказывалъ про него… «Мой дядя, говоритъ, еще молодого за поясъ заткнетъ».

Студентъ подмигнулъ. Соняша слушала.

— Вы такъ говорите, Викторъ Матвѣичъ, какъ будто хотите посовѣтовать мнѣ принять предложеніе этого стараго генерала Іерихонскаго, — сказала она студенту.

— А что-жъ изъ этого? Вѣдь вы все равно меня не послушаете.

— А вы, будучи на моемъ мѣстѣ, пошли-бы за него? Пошли? — приставала Соняша.

— Ахъ, ты Боже мой! — засмѣялся студентъ и отвѣтилъ:- Будучи на вашемъ мѣстѣ, конечно-же пошелъ.

Слова «будучи на вашемъ мѣстѣ» онъ произнесъ съ подчеркиваніемъ. Соняша опять спросила:

— Стало быть, ужъ вы находите меня безнадежной? Стало быть, ужъ вы думаете, что для меня не найдется никого лучшаго? Ошибаетесь. Я еще не перестарокъ.

— Да ничего я не думаю. А такъ какъ особенныхъ жизненныхъ цѣлей вы покуда никакихъ не преслѣдуете, ни въ кого, какъ видится, не влюблены, такъ отчего-жъ поскорѣй не пристроиться, отчего не свить себѣ гнѣздо, тѣмъ болѣе, что въ этомъ гнѣздѣ можно даже и генеральшей величаться?

— Что вы говорите, что вы говорите, Викторъ Матвѣичъ! — вскричала дѣвушка.

— А что? Говорю, что чувствую. Пробовали вы сдѣлаться художницей — кончилось у васъ диллетантствомъ по части рисованія на фарфорѣ. Въ продавальщицы или конторщицы идти — двадцать рублей въ мѣсяцъ. Башмаковъ больше истопчете. Такъ лучше сдѣлаться скорѣе дамой.

— Вѣрно, вѣрно, Викторъ Матвѣичъ! — воскликнула Манефа Мартыновна. — Вотъ я ей тоже твержу, но вѣдь матерей-то нынче совсѣмъ не слушаютъ.

Обѣдъ былъ кончемъ. Студентъ поднялся изъ-за стола и направился въ свою комнату.

Послѣ обѣда Соняша дулась на мать и старалась избѣгать съ ней разговоровъ. Передъ вечернимъ чаемъ она обвязала голову мокрымъ полотенцемъ, сказала, что нездорова и, не раздѣваясь еще, легла въ постель. Спала она вмѣстѣ съ матерью въ одной комнатѣ, гдѣ за ситцевымъ альковомъ стояли ихъ двѣ кровати.

Напившись одна чаю, мать заглянула къ ней за альковъ и сѣла около ея кровати.

— Чего ты? Что съ тобой? — спросила она дочь. — Или на меня обидѣлась, что я за Іерихонскаго стою?

Она ласково приложила руку къ головѣ дочери, но та отвела руку и сказала:

— Оставьте меня, пожалуйста. Дайте мнѣ покой.

— Никто покоя твоего у тебя не отнимаетъ. Голова болитъ? Не хочешь-ли облаточку финецитину?

— Ничего я не хочу. Я хочу быть наединѣ… сама съ собой.

— Ну, обидѣлась. А зачѣмъ обижаться? Я любя… Я по долгу совѣсти стою на сторонѣ Іерихонскаго и всегда буду стоять, хотя все это предложеніе покуда чрезвычайно какъ водевильно, будто какъ въ пьесѣ. Конечно, если-бы ты согласилась выйти замужъ за Іерихонскаго, то я считала-бы эту партію для тебя прекрасной. Да и не я одна. Вонъ давеча за обѣдомъ Хохотовъ… И онъ то-же самое. А онъ молодой человѣкъ, студентъ…

— Ну, а ужъ онъ совсѣмъ дуракъ! — откликнулась Соняша. — И дуракъ какой-то злостный. Что онъ мололъ! Боже мой, что онъ мололъ!

— Однако, ты его когда-то считала серьезнымъ молодымъ человѣкомъ и либераломъ.

— Никогда я его ничѣмъ не считала. Всегда онъ былъ грубымъ, дерзкимъ неотесомъ.

— А мнѣ казалось, что ты, на него смотрѣла даже, какъ на жениха.

— Выдумайте еще что-нибудь!

Дочь сдѣлала даже движеніе головой, приподнявъ ее, и тотчасъ же снова опустила на подушку. Мать покачала толовой.

— Ахъ, Соняша, Соняша! — сказала она. — Эти люди хоть и либералы, а тоже ищутъ, чтобъ взять что-нибудь за дѣвушкой. Да и нельзя имъ иначе. Бѣдность… Ну, какое онъ получитъ жалованье, если поѣдетъ врачемъ на мѣсто? Поѣдетъ въ полкъ, полковымъ врачемъ — рублей семьдесятъ въ мѣсяцъ, поѣдетъ въ земство служить — сто рублей. Понятное дѣло, что ему надо себѣ взять такую жену или помощницу, чтобы ей тоже заработокъ какой имѣть, или взять хоть тряпки за женой и какую ни на есть обстановку, чтобы хоть года на три, на четыре хватило. А я вѣдь и этого тебѣ дать не могу. Даже пятокъ платьевъ и по полдюжинѣ бѣлья дать не могу. Да… Изъ чего? Какіе наши достатки? Пенсія да отъ жильцовъ живемъ. Да что жильцы! Въ прошломъ году почти въ ничью съ жильцами сыграли! А помощницей быть, работать ты не можешь.

— Попрекайте хлѣбомъ-то, попрекайте! — сквозь слезы проговорила дочь.

— И не думала попрекать. Ты ѣшь свое… пенсія у насъ общая… Это твой отецъ заслужилъ. А я говорю про помощь мужу. Викторъ Матвѣичъ правъ, что ты не можешь быть помощницей мужу. Не такъ ты воспитана, да и терпѣнія нѣтъ. Тебѣ все скоро надоѣдаетъ. Все это я къ тому клоню, что теперь послѣ его словъ ты видишь, что и онъ тебѣ не женихъ.

— Да съ чего вы взяли, что я на него когда-нибудь разсчитывала! — воскликнула Соняша, поднялась и сѣла на кровати.

— Не раздражайся, не раздражайся! Я любя… я мать… — остановила ее Манефа Мартыновна и продолжала: — а пренебрегать знакомствомъ Іерихонскаго намъ не слѣдуетъ. Я говорю: знакомствомъ. Покуда только знакомствомъ. Мы пригласимъ его къ себѣ. Онъ сдѣлаетъ намъ визитъ, навѣститъ насъ вечеромъ, попьетъ чаю, мы познакомимся съ нимъ, поговоримъ… Вѣдь человѣка въ разговорѣ сейчасъ видно. Затѣмъ, постараемся объ немъ разузнать черезъ другихъ. Ты подумай, голубушка.

Мать наклонилась къ дочери, чтобы ее поцѣловать, но та отшатнулась отъ нея и завопила:

— Ахъ, оставьте меня пожалуйста! Идите! Занимайтесь вашимъ дѣломъ! Ну, что я вамъ далась! Ну, что вы ко мнѣ пристали!

Соняша снова повалилась на подушки. Мать поднялась и стала уходить.

— Я только насчетъ знакомства, милая, только насчетъ знакомства съ нимъ, — заговорила она. — Вѣдь познакомиться съ человѣкомъ не значитъ еще выходить за него замужъ. Въ такихъ смыслахъ я и хочу ему написать: «Милости просимъ, молъ, къ намъ, ваше превосходительство, сегодня вечеромъ, въ восемь часовъ, чаю откушать».

— Ахъ, Бога ради, не дѣлайте вы этого! — простонала дочь. — Ну, зачѣмъ вы меня терзаете!

— Да какое-же тутъ терзанье, душечка! — проговорила ужъ выйдя изъ-за алькова Манефа Мартыновна. — Просто новый знакомый въ домѣ, передъ которымъ ты ничѣмъ не обязываешься… Придетъ онъ напиться съ нами чаю — вотъ и все. А расходъ какой? Полъ-бутылки коньяку, печенье, банка варенья и пятокъ апельсинъ.

— Пожалуйста не разсчитывайте. Бросьте… оставьте… Все равно я не выйду къ нему… не выйду. А то еще лучше: возьму и уйду изъ дома, — сказала дочь.

— Вотъ упрямица-то! — пробормотала мать, вышла изъ спальни и стала въ слѣдующей комнатѣ при свѣтѣ лампы раскладывать пасьянсъ на картахъ, задумавъ — согласится дочь на приглашеніе Іерихонскаго или не согласится.

Карты сошлись. Она улыбyулась и подумала: «Да конечно-же должна согласиться, если не совсѣмъ дура».

Небольшіе дешевые часики, съ изображеніемъ вращающаго глазами и играющаго на гитарѣ негра, стоявшіе на выступѣ у печки, показывали половину двѣнадцатаго. Манефа Мартыновна сложила карты, зѣвнула, погасила лампу и опять перебралась въ спальню.

Соняша не спала еще, yо ужъ лежала раздѣвшись и читала какую-то книгу при свѣтѣ свѣчки, поставленной на ночной столикъ.

— Не спишь еще?.. Вотъ и я пришла ложиться, — сказала ей мать въ видѣ привѣтствія и стала раздѣваться. — Голова-то перестала болѣть, что-ли? — спросила она.

— Такъ себѣ…- пробормотала дочь, не отрываясь отъ книги.

— Сердце-то утихло! Благоразуміе-то вернулось къ тебѣ?

— Благоразуміе мое всегда при мнѣ.

— Ну, то-то. Я сейчасъ пасьянсъ раскладывала, задумала на тебя и вышло, что тебѣ слѣдуетъ согласиться на знакомство съ Іерихонскимъ.

— Да вѣдь это не новость, что карты всегда одобряютъ вамъ то, что вы задумали.

Мныефа Мартыновна раздѣлась, покрестилась на образъ, прочитала молитву и стала укладываться въ постель.

— А ты, Соняша, подумай, милушка, насчетъ знакомства съ генераломъ-то, — опять начала она. — Подумай. Вѣдь я только насчетъ знакомства прошу. Тогда-бы я ему и написала. Все-таки, знаешь, неловко письмо оставить безъ отвѣта. Почтенный человѣкъ, генералъ, солидный мужчина… Подумай.

— Хорошо. Подумаю, — тихо отвѣчала Соняша.

«Угомонилась», — подумала мать, украдкой отъ дочери перекрестилась и продолжала:

— А если ты согласишься и пообѣщаешь мнѣ не дерзничать передъ нимъ и быть ласкова, то я ужъ знаю, какъ написать письмо. Да мы даже вмѣстѣ напишемъ. Напишемъ учтиво и съ достоинствомъ. А о предложеніи его ни слова. Только одно: рады знакомству, милости просимъ на чашку чая. А заговоритъ онъ насчетъ женитьбы — я ужъ знаю, какъ отвѣтить. Хорошо? — еще разъ обратилась мать къ дочери.

— Хорошо. Хорошо, — былъ отвѣтъ. — Я подумаю, прощайте.

Дочь загасила свѣчку. Прошло минутъ съ десять. Соняша не спала и думала о просьбѣ матери. Она слышала, что мать ворочалась съ боку-на-бокъ. Соняша разсуждала такъ:

«Вѣдь въ самомъ дѣлѣ отъ знакомства съ Іерихонскимъ ничего не можетъ выйти для меня худого. Къ тому-же, знакомство это ни къ чему не обязываетъ».

— Не спите? — спросила она мать.

— Нѣтъ еще. Разстроилась я какъ-то, — отвѣчала мать. — А что?

— Я подумала насчетъ письма. Пишите завтра. Но только насчетъ знакомства, — кротко отвѣчала дочь.

— Голубушка! Ну, вотъ какъ хорошо! Ну, вотъ онѣ карты-то!.. Спасибо, Соняша, спасибо!

Мать быстро поднялась съ постели, подошла къ дочери и стала ее цѣловать.

На утро Манефа Мартыновна проснулась въ самомъ радостномъ настроеніи духа.

«Какъ это хорошо, что Соняша вчера согласилась познакомиться съ Іерихонскимъ», — подумала она и тотчасъ-же принялась одѣваться, смотря на сладко спавшую дочь, которая вставала всегда часа на два позже ея.

Былъ девятый часъ. Заваривъ себѣ въ столовой кофе, Манефа Мартыновна вызвала кухарку Ненилу и стала заказывать обѣдъ, но Ненила, таинственно улыбаясь, перебила ее и сказала:

— А что вы вчера спрашивали насчетъ верхняго генерала, то я у евонной Дарьи узнала. Прикончилъ онъ съ повивальной бабкой, совсѣмъ прикончилъ. Дарья говоритъ, что жениться хочетъ и невѣсту себѣ ищетъ, настоящую невѣсту, барышню, чтобы законъ принять.

Манефа Мартыновна строго взглянула на Ненилу и проговорила:

— Ну, ты насчетъ бабки-то не очень болтай. Сократи языкъ-то. Зачѣмъ человѣка конфузить!

— Да вѣдь вы спрашивали.

— Мало-ли что спрашивала! А ты ужъ любишь языкъ распускать. Да пуще всего, чтобы Софья Николаевна ничего не знала. Дѣвушкамъ не слѣдъ это знать. Брось.

— Слушаю-съ. Мнѣ что! А я для васъ.

Заказавъ обѣдъ и выпивъ двѣ чашки кофе, Манефа Мартыновна тотчасъ-же взяла бумагу и стала составлять черновикъ письма къ Іерихонскому. Она долго и усердно мусолила карандашъ, думала, писала, зачеркивала и опять писала, смотрѣла на часы и сердилась, что дочь не встаетъ, чтобы помочь составить письмо.

Она даже поднялась, чтобы идти разбудить дочь, но остановилась въ раздумьѣ.

«Пусть лучше выспится хорошенько, тогда блажить меньше будетъ», — сказала она себѣ мысленно, сѣла и стала перечитывать письмо.

Письмо ей показалось слишкомъ длиннымъ. Тутъ было объясненіе, что она съ дочерью страдаетъ отъ затворнической жизни и недостатка общества, что ей очень лестно знакомство съ хорошимъ образованнымъ человѣкомъ и тому подобное.

«Зачѣмъ ему все это? Проще лучше. Напишу только, что мы рады познакомиться съ нимъ и просимъ его на чашку чаю — вотъ и все», — рѣшила она, зачеркнула написанное, перевернула листъ бумаги и начала писать вновь.

Когда Соняша въ одиннадцатомъ часу выплыла. въ столовую въ распашномъ капотѣ и съ толстымъ слоемъ не смахнутой пудры на лицѣ, письмо было уже готово, и Манефа Мартыновна сидѣла за безконечнымъ вязаньемъ филе изъ бѣлой бумаги. Соняша чмокнула мать въ щеку, а та съ легкимъ упрекомъ сказала ей:

— Спишь долго. Ужасъ какъ долго. Кофей-то не только простылъ, а обледенѣлъ.

— Кофей разогрѣемъ. А раньше зачѣмъ мнѣ вставать? Какія у меня такія обязанности? Когда я рисовать учиться ходила, я раньше вставала, но сами-же вы стали говорить, что это рисованье только переводъ денегъ, — отвѣчала Соняша съ запальчивостью.

— Не горячись, не горячись. Я такъ только сказала… — остановила ее мать и прибавила:- Письмо готово. Надо только переписать.

— Ахъ, ужъ мнѣ это письмо! Опять письмо!

Соняша сдѣлала кислую гримасу.

— Сама-же ты согласилась, — отвѣчала мать.

— Поневолѣ согласишься, если вы наступя на горло.

Манефа Мартыновна зажгла бензинку и принялась разогрѣвать для дочери кофе, а дочь взяла листъ бумаги и стала читать вслухъ письмо.

— «Многоуважаемый Антіохъ Захаровичъ», произнесла она и злобно прибавила:- Скорѣй-же многопрезираемый.

— Отчего? За что мы его должны презирать? Что онъ намъ худого сдѣлалъ? — спросила мать и тоже прибавила: — Нѣтъ, ты, я вижу, и сегодня лѣвой ногой встала съ постели.

— А вотъ и ошибаетесь. Обѣими ногами. Но я не понимаю, съ какой стати совсѣмъ незнакомому человѣку писать «многоуважаемый»? Просто милостивый государь, — поправилась Соняша.

— Ну, поправь: милостивый государь.

— «Вчера я получила ваше почтенное письмо», — продолжила Соняша, и опять остановилась. — Но позвольте вамъ сказать, что письмо то ужъ вовсе не почтенное, — сказала она. — Разсудите сами, человѣкъ его лѣтъ и вдругъ…

— Позволь… Но вѣдь нельзя-же ругаться въ письмѣ. Всякое письмо требуетъ учтивости.

— Никто васъ не заставляетъ ругаться, но слово «почтенное»-то ужъ вовсе не подходитъ.

— Ну, хорошо. Ну, напиши — «любезное». «Ваше любезное письмо»..

— И любезности я не вижу. Человѣкъ готовится загубить вѣкъ дѣвушки.

— Пойми, что я только изъявляю желаніе съ нимъ познакомиться и прошу его на чашку чаю.

— Ну, хорошо. Пусть будетъ любезное. Любезное все-таки лучше, чѣмъ почтенное. «Я и дочь очень рады съ вами познакомиться», — прочла Соняша вслухъ еще фразу и сказала:- Слово «дочь» долой. Вѣдь вы это пишете, а не я. «Я очень рада съ вами познакомиться, какъ съ сосѣдомъ, и прошу васъ сдѣлать намъ честь»… Рѣшительно не понимаю, какая тутъ особенная честь!

— Милый другъ, да вѣдь въ приглашеніяхъ всегда такъ пишутъ, — возразила мать.

— Ну, пускай будетъ честь, — согласилась Соняша. — Только слово «намъ» я вымараю и поставлю «мнѣ». Вѣдь это вы одна. Я тутъ совершенно не соприкасаюсь. «Сдѣлать мнѣ честь пожаловать сегодня вечеромъ въ семь часовъ на чашку чаю. Преданная вамъ»… Зачѣмъ преданная? Съ какой стати?

— Душечка, такъ всегда пишется.

— Достаточно ему и словъ: «съ глубокимъ почтеніемъ». По правдѣ сказать, онъ и этого не стоитъ.

— Ну, съ почтеніемъ, такъ съ почтеніемъ, — согласилась Манефа Мартыновна и сказала:- Я нарочно старалась быть какъ можно кратче. Теперь ты довольна?

— Очень… — иронически отвѣтила дочь. — Благодарю васъ.

— Зачѣмъ такъ? Съ какой стати? Ты вѣдь согласилась.

— Вынудили, такъ и согласилась. Ну, да все равно, — пробормотала Соняша, принимаясь за кофе и обмакнула въ чашку кусокъ сдобной булки.

— Ну, а теперь, когда исправила письмо, то вотъ, напившись кофею, возьми и перепиши его, — сказала Манефа Мартыновна, шевеля спицами вязанья.

— Это еще съ какой стати! — воскликнула дочь. — Гдѣ рука, тамъ и голова. Вы къ себѣ его приглашаете, а не ко мнѣ. Вы пишете, а не я… ну, и переписывайте сами. А меня — ахъ, оставьте!

— Глупая, да вѣдь я изъ-за того, что у тебя почеркъ лучше и ты грамотнѣе меня пишешь.

— Никакого ему почерка не надо и никакой ему особенной грамотности не требуется. Просто онъ стремится къ намъ ради его старческихъ плотоядныхъ цѣлей на меня.

— Полно, Соняша… Человѣкъ съ благородными намѣреніями.

— Хорошо благородство стремиться загубить жизнь дѣвушки!

— Брось. Брось. Оставь. Съ тобой не сговоришься. Тебя въ ступѣ не утолочь. Я сама письмо перепишу и пошлю съ Ненилой, — закончила Манефа Мартыновна и направилась въ спальню, гдѣ стоялъ письменный столъ и были письменныя принадлежности.

— Не вздумайте на моемъ розовомъ или голубомъ листочкѣ писать, гдѣ цѣлующіеся голубки нарисованы! — крикнула ей вслѣдъ Соняша.

Мать обернулась и сказала:

— Да что ты меня за дуру считаешь, что-ли. Неужели я не понимаю! Ну, дѣвушка!

Черезъ полчаса письмо было переписано, заклеено въ конвертъ и послано съ кухаркой Ненилой къ Іерихонскому…

— Вотъ тебѣ здравствуйте! — воскликнула Ненила, принимая отъ Манефы Мартыновны письмо. — Что это вамъ отъ генерала понадобилось!

— Не твое дѣло. Тебѣ приказываютъ только снести письмо, — строго отвѣчала Манефа Мартыновна.

Заборовы звали Іерихонскаго на чай въ семь часовъ вечера, а въ шесть начали приготовляться къ принятію его. То-есть въ сущности стала приготовляться одна Манефа Мартыновна. Она надѣла на себя шелковое гранатнаго цвѣта платье и прикрѣпила на голову черный кружевной фаншонъ съ гранатоваго-же цвѣта бантомъ, прикрывъ начинавшійся въ этомъ мѣстѣ широчайшій проборъ въ волосахъ. Соняша-же на зло матери ходила по комнатѣ въ линючей ситцевой блузѣ, съ распущенными волосами и вся обсыпанная пудрой, хотя раньше была уже одѣта, какъ слѣдуетъ.

Мать, укладывая въ столовой въ сухарницу, выстланную ажурнымъ вязаньемъ, чайное печенье, косилась на дочь и, наконецъ, спросила ее:

— Когда-же ты, Соняша, начнешь одѣваться?

— А вамъ какое дѣло? Когда захочу, тогда и одѣнусь, — рѣзко отвѣчала дочь.

— Однако, теперь ужъ седьмого половина, а въ семь мы ждемъ гостя, какъ тебѣ извѣстно.

— Такъ вѣдь это вы ждете гостя, а не я — ну и лижитесь съ нимъ.

Манефа Мартыновна печально покачала головой.

— Зачѣмъ-же ты грубишь матери? Зачѣмъ? — упрекнула она ее, принимаясь укладывать апельсины въ вазочку.

— А зачѣмъ вы меня стѣсняете какимъ-то Іерихонскимъ? — отвѣчала Соняша.

— Да вѣдь я для тебя-же, глупая, хлопочу.

— Никто васъ не просилъ хлопотать. Сами навязали себѣ хлопоты. Да и что вамъ за дѣло до того — одѣта я или нѣтъ? Ну, придетъ облюбленный вами человѣкъ, такъ вѣдь у насъ не одна комната. Вы будете разсыпаться передъ нимъ въ любезностяхъ вотъ здѣсь, а я буду у насъ въ спальни находиться.

— Такъ вѣдь онъ навѣрное тотчасъ-же спроситъ про тебя.

— А вы ему скажете, что я еще не одѣта.

— Ну, дѣвка! Вотъ одеръ-то! — пожала плечами Манефа Мартыновна.

— Такая ужъ уродилась. Отъ васъ-же вѣдь уродилась, — злобно проговорила Соняша.

— Каково будетъ бѣдному мужу, которому ты достанешься! Несчастный будетъ человѣкъ.

— Ништо. Не бери такую… — рѣзко отвѣчала Соняша и, мурлыкая себѣ что-то подъ носъ, направилась въ спальню, гдѣ и заперлась.

Манефа Мартыновна продолжала приготовлять столъ къ чаю, рѣзала колбасу, ветчину, булку для тартинокъ и, наконецъ, позвала къ себѣ Ненилу откупорить бутылку коньяку. Кухарка явилась въ новомъ ситцевомъ платьѣ, стоявшемъ коломъ, въ желтомъ шелковомъ платочкѣ, зашпиленномъ на, груди. Лицо ея сіяло отъ удовольствія.

— Милая барыня, а вы мнѣ и не сказали, что вы верхняго генерала къ себѣ въ гости ждете, — заговорила она:- да ужъ меня Дарья евонная надоумила, такъ я пріодѣлась малость. Прибѣжала въ кухню, запыхавшись, и говоритъ: «нашъ генералъ къ вамъ чай пить идетъ, Семенъ ему сапоги чиститъ и приказано, чтобы жаромъ горѣли».

— Ну, ты языкомъ не болтай, а откупори вотъ бутылку, — перебила ее Манефа Мартыновна.

— Съ превеликимъ удовольствіемъ, барыня.

Ненила ловко ввинтила штопоръ въ пробку и звонко вытащила ее изъ бутылки.

— Милая барыня, да вы-бы имъ водочки… Они простую водочку при закускѣ употребляютъ. Дарья говоритъ: «имъ и кусокъ не въ кусокъ, пока рюмки водки не выпьютъ». Передъ каждой ѣдой рюмочку пьютъ, хотя и тверезый, обстоятельный человѣкъ, — прибавила Ненила.

— Водка будетъ поставлена въ графинчикѣ. Она y меня есть, — проговорила Манефа Мартыновна.

— И потомъ они все съ горчицей… Горчицу ужасно обожаютъ. Каждый кусокъ обмажутъ, — продолжала кухарка. — Дарья-то вѣдь сейчасъ только ушла отъ меня. Все сидѣла и разсказывала. Ужасно много горчицы кушаютъ. Вотъ когда щи у нихъ и въ щахъ вареная говядина, такъ, говорятъ, полъ-банки скушаютъ. И любятъ, чтобъ непремѣнно съ жиркомъ. Горчицу обожаютъ и вотъ чтобъ сапоги ярко-ярко были начищены. Хорошій баринъ! — закончила она. — Горчицы-то не прибавить-ли въ горчичницу? У меня свѣжая есть.

— Да прибавь, пожалуй… — согласилась Манефа Мартыновна. — Только что ты-то въ такомъ восторгѣ? — спросила она, пристально посмотрѣвъ на Ненилу, схватившую горчичницу.

— Ахъ, барыня! Такое у насъ дѣло затѣвается, да не быть въ восторгѣ! Да что вы, помилуйте, вѣдь я вѣрная слуга, я каждую вашу крошку караулю.

— Какое такое дѣло затѣвается? Что ты болтаешь! — строго крикнула на нее Манефа Мартыновна.

— Да какъ-же, да что-же! Вѣдь Дарья-то мнѣ все до капельки разсказала. Неужто я теперь не понимаю, почему онъ вамъ письмо присылалъ и почему вы ему сегодня послали? Ну, дай Богъ, дай Богъ хорошему дѣлу быть. Сейчасъ я свѣженькой горчички прибавлю, — суетилась Ненила, сунулась было къ кухоннымъ дверямъ, но тотчасъ-же вернулась и шепотомъ прибавила на ухо Манефѣ Мартыновнѣ:- А что насчетъ повивальной бабки — не сумлѣвайтесь. Прикончилъ онъ съ ней, совсѣмъ прикончилъ.

— Тьфу ты пропасть! — плюнула Манефа Мартыновна съ досадой. — Слышишь, Ненила, не смѣй мнѣ больше и упоминать объ этой бабкѣ, а то я тебя прямо прогоню.

— Молчу, молчу, барыня… и очень хорошо понимаю, что они теперь какъ вашъ будущій зять…

— Какой зять! Что ты мелешь, дура! Не смѣй и этого мнѣ болтать! Я тебѣ запрещаю…

— Ну, хорошо, хорошо. А только Дарья говоритъ, что генералъ такъ рады, такъ рады всему этому…

— Ну, что это. за мерзкая баба! Что у ней за злокачественный языкъ! — всплеснула руками Манефа Мартыновна, но Ненила уже юркнула съ горчичницей въ кухню.

Манефа Мартыновна уставила закуску и принадлежности чаепитія на столѣ и отошла въ сторону, чтобы полюбоваться на дѣло рукъ своихъ.

«Кажется, такъ будетъ хорошо», — подумала она, подвинула тарелку съ сыромъ поближе къ масленочкѣ съ масломъ, изукрашеннымъ полосками, и направилась въ спальню къ дочери, но спальня была заперта изнутри на ключъ.

— Пусти меня, это я… — сказала она дочери.

— Нечего вамъ здѣсь дѣлать. Ждите тамъ вашего семинарскаго генерала. Какъ его? Череззаборвзирахинскаго, что-ли? — былъ отвѣтъ.

— Эдакая дерзкая дѣвченка! Уймись ты, уймись. Я пришла тебя спросить: ты какое платье надѣнешь?

— Вамъ до этого дѣла нѣтъ.

— Еще того лучше отвѣтъ. Чисто оглашенная какая-то. Ты надѣнь черное кашемировое. Оно съ вырѣзомъ… И на грудь пришпиль ярко-розовый бантъ. Это платье у тебя хорошо сшито и ты эффектна въ немъ. Будетъ для перваго раза и скромно, и красиво.

Отвѣта не послѣдовало.

— Ты слышишь? — крикнула ей мать. — Слышишь, что я говорю?

— Слышу, слышу! Только оставьте меня въ покоѣ, дайте вы мнѣ самой распорядиться.

Мать потолкалась около запертой двери и опять крикнула:

— Да ты выйдешь къ намъ, когда генералъ-то придетъ?

— Хорошо, хорошо. Тамъ видно будетъ, — былъ отвѣтъ.

— Такъ выходи, голубушка, поскорѣй. Не выйдешь — безъ ножа меня зарѣжешь. Ну, успокой мать, ну, обѣщай мнѣ, что выйдешь! — упрашивала Манефа Мартыновна свою дочь.

— Приду! — крикнула та изъ-за двери.

— Ну, вотъ спасибо… ну; вотъ благодарю…

Манефа Мартыновна опять направилась въ столовую. Тамъ ее ждала кухарка Ненила.

— Дарья-то снова сидитъ у насъ въ кухнѣ, - сообщила она, вся сіяя улыбкой. — Пришла сказать, что генералъ уже побрились, умылись, одѣлись, но не приняли отъ Семена сапоги и приказали вновь перечистить. Все имъ сомнительно насчетъ глянцу…

— Ну, довольно, довольно. Ступай въ кухню… — махнула ей рукой Манефа Мартыновна.

— Сидятъ въ туфляхъ и на часы смотрятъ…

— Иди, говорятъ тебѣ!

Кухарка, шумя платьемъ, юркнула за дверь.

Ровно въ семь часовъ у дверей Заборовыхъ раздался звонокъ. Манефа Мартыновна вздрогнула, выбѣжала изъ столовой въ гостиную, бросилась къ дверямъ спальни и крикнула:

— Соняша! да одѣвайся-же скорѣй! Онъ идетъ.

Но отвѣта не послѣдовало.

Манефа Мартыновна взглянулась въ гостиной въ зеркало, наскоро поправила прическу, кружевной фаншонъ на головѣ и быстро направилась къ прихожей, гдѣ кухарка Ненила успѣла ужъ отворить дверь и снимала съ гостя пальто.

Изъ прихожей послышалось раскатистое откашливанье, затѣмъ громкое сморканіе, словно кто трубилъ на трубѣ и, наконецъ, въ дверяхъ изъ прихожей въ гостиную показался Іерихонскій.

Іерихонскій былъ высокій старикъ, нѣсколько сутуловатый, не ожирѣвшій, съ немногими остатками волосъ на головѣ, около крупной лысины, гладко острижённый, съ большими оттопыренными круглыми ушами, съ совершенно обритымъ, какъ у актера, лицомъ, въ золотыхъ очкахъ и съ черными бровями надъ ними. Одѣтъ онъ былъ въ черный сюртукъ нараспашку, бѣлый жилетъ и имѣлъ на шеѣ орденъ. Въ рукѣ онъ держалъ шляпу-цилиндръ. Манефа Мартыновна слегка попятилась, чтобъ дать ему возможность войти въ гостиную. Іерихонскій сдѣлалъ два шага и произнесъ:

— Узнаю многоуважаемую хозяйку. Позвольте отрекомендоваться, Манефа Мартыновна. Антіохъ Захаровъ Іерихонскій, дѣйствительный статскій совѣтникъ моего Бога и государя. Прошу любить и жаловать.

— Очень пріятно познакомиться, Антіохъ Захарычъ… — проговорила Манефа Мартыновна, протягивая ему руку.

— Позвольте ужъ къ ручкѣ… досточтимая хозяюшка… Мы люди не новаго закала.

И наклонившись, Іерихонскій чмокнулъ Манефу Мартыновну въ руку своими сочными губами, а она поцѣловала его въ лысину и сказала, указывая на кресло:

— Прошу покорно садиться, Антіохъ Захарычъ.

Іерихонскій поставилъ на столъ шляпу и сѣлъ, а Манефа Мартыновна помѣстилась противъ него.

Онъ тотчасъ-же извлекъ изъ жилетнаго кармана часы, посмотрѣлъ на нихъ и проговорилъ:

— Ровно семь. Какъ приглашали, такъ и явился. Не опоздалъ ни минуты. Ужасно не люблю опаздывать и отъ ногтей юности пріучилъ себя къ аккуратности.

— Аккуратность прекрасная вещь… — поддакнула ему Манефа Мартыновна, не зная, что сказать въ отвѣтъ.

— Воспитываетъ характеръ-съ… — кивнулъ ей Іерихонскій. — И если-бы нынѣшнее юношество наблюдало надъ собой…

— О, современная молодежь очень неаккуратна!

— И напрасно. Совершенно напрасно. Согласитесь сами, что напрасно. Прежде всего надо наблюдать за природой. Въ природѣ все аккуратно — обязанъ и ты, смертный, подражать ей… Возьмемъ свѣтила небесныя, возьмемъ перемѣны временъ года, восходъ и заходъ солнца. Вѣдь солнце, напримѣръ, не взойдетъ ни на минуту позже, ни на минуту раньше противъ того времени, которое ему опредѣлено Всевышнимъ Судьей… Такъ долженъ и человѣкъ. Вотъ я, напримѣръ… Какъ поздно съ вечера я ни легъ-бы, а ужъ въ восемь часовъ утра я на ногахъ, четверть девятаго выхожу къ самовару… Но я зарапортовался. Я слишкомъ хвалю себя съ перваго раза и вы можете подумать, сударыня, что я эгоистъ, — спохватился Іерихонскій, помолчалъ нѣсколько секундъ и спросилъ: — А гдѣ-же молодая хозяюшка? Я про Софью Никоколаевну…

Манефа Мартыновна замялась, сдѣлала кислую гримаску, потомъ улыбнулась, взмахнула для чего-то руками, снова сложила ихъ на животѣ и только тогда произнесла:

— А она у меня сегодня что-то не того… Немножко хохлится. Впрочемъ, сейчасъ выйдетъ.

— Не совсѣмъ здорова? Боже мой! — чуть не вскричалъ Іерихонскій. — Такъ зачѣмъ-;е вы мнѣ непремѣнно сегодняшній вечеръ назначили для знакомства? Сколь ни лестна мнѣ такая поспѣшность, но я, многоуважаемая Манефа Мартыновна, могъ-бы и обождать при такихъ уважительныхъ обстоятельствахъ къ промедленію. Не зубки-ли у нихъ?..Тогда я могу предложить одно прекрасное симпатическое средство.

— Нѣтъ, она такъ… Съ утра она была весела и бодра, но вотъ къ вечеру немножко… Ну, и прилегла. Голова немножко болѣла… А теперь ничего… Теперь она одѣвается. Сейчасъ выйдетъ. Немножко неаккуратна. Она не въ васъ.

Послѣднія слова Манефа Мартыновна сказала тихо и улыбнулась.

— Отъ головной боли я могу тоже предложить прекрасное средство… — сказалъ Іерихонскій.

— Ахъ, пожалуйста… У меня такъ часто болитъ голова.

— Надо каучуковой гребенкой чесаться. Чесать именно то мѣсто на головѣ, которое болитъ. Чесать долго — и проходитъ.

— Непремѣнно попробую.

— А потомъ, когда вы разгорячите больное мѣсто гребенкой — натрите его кусочкомъ камфары.

— Скажите, какъ это просто! И у Соняши очень, очень часто болитъ голова.

Сказавъ эти слова, Манефа Мартыновна умолкла. Она не находила мотива для разговора, опустила внизъ глаза и посмотрѣла на сапоги Іерихонскаго. Сапоги были дѣйствительно прекрасно вычищены. Затѣмъ, когда она подняла глаза, то увидала, что у Іерихонскаго въ лѣвомъ ухѣ была маленькая золотая серьга.

— Вы курите, Антіохъ Захарычъ? — быстро спросила Манефа Мартыновна у Іерихонскаго. — Если курите, такъ пожалуйста… Вотъ папиросы, вотъ спички… У меня и Соняша иногда балуетъ. Эти папиросы ея работы.

— Не изъ курящихъ-съ, — отвѣчалъ Іерихонскій, сдѣлавъ легкій поклонъ. — Когда-то нюхалъ-съ, но бросилъ-съ, хотя говорятъ, нюхать табакъ для прочистки зрѣнія хорошо. Лѣтъ двадцать ужъ бросилъ-съ… Обстоятельства заставили или, лучше сказать, духъ времени. Всѣ бросать стали. Половина нашей канцеляріи бросила. Остался одинъ начальникъ нюхающій, но и онъ вскорѣ волею Божіею помре. Назначенъ былъ къ кормилу ненюхающій, — ну, и я забастовалъ. Да и аккуратнѣе-съ. Бывало, грудь сорочки всегда табакомъ засыпана, а теперь вотъ чисто.

Іерихонскій ткнулъ себя правой рукой въ грудь сорочки и при этомъ Манефа Мартыновна замѣтила у него на указательномъ пальцѣ большой золотой перстень съ красной сердоликовой печатью.

Манефа Мартыновна безпокойно косилась на дверь спальни и съ нетерпѣніемъ ждала, что дверь отворится и покажется Сопяша, но дочь не показывалась. Приглашать Іерихонскаго до выхода дочери къ чайному столу она считала неудобнымъ и въ ожиданіи дочери ей поневолѣ пришлось измышлять мотивы для разговора.

— А въ винтъ вы играете, Антіохъ Захарычъ? — вдругъ спросила она, обрадовавшись, что нашелся мотивъ.

Іерихонскій засіялъ.

— Обожаю-съ, — отвѣчалъ онъ. — Вотъ отъ этого грѣха не могу себя отучить, да считаю и излишнимъ. Вѣдь всѣ нынче винтятъ. Винтятъ и статскіе, винтятъ и военные, винтитъ даже духовенство. И ничего я тутъ не нахожу предосудительнаго, если по маленькой, для препровожденія времени…

— Что-же тутъ предосудительнаго, помилуйте… — поддакнула хозяйка.

— Вотъ, вотъ… И даже напротивъ… Винтъ пріучаетъ къ аккуратности… Неаккуратный человѣкъ плохой игрокъ въ винтъ. Опять-же онъ развиваетъ память. Жизнь наша вообще не красна, а за винтомъ вы можете забыть всѣ житейскіе уколы и даже невзгоды.

— Совершенно справедливо, Антіохъ Захарычъ, — поддакнула Манефа Мартыновна.

— Вѣрно-съ. Пойду дальше. За винтомъ хоть и спорятъ иногда другъ съ другомъ, но по моему…

Въ это время въ двери спальни щелкнулъ замокъ. Манефа Мартыновна слегка вздрогнула и взглянула на дверь. Остановилъ свою рѣчь и Іерихонскій. На порогѣ появилась Соняша въ черномъ платьѣ и съ темно-розовымъ бантомъ ли груди. Лицо ея было хмуро. Іерихонскій поднялся со стула и выпрямился во весь ростъ.

— Пожалуйста, представьте меня… — прошепталъ онъ Манефѣ Мартыновнѣ.

— Вотъ позволь, Соняша, познакомить тебя съ У нашимъ сосѣдомъ Антіохомъ Захарычемъ, — робко начала Манефа Мартыновна, опасаясь, чтобы дочь не сказала что-нибудь дерзкое.

— Вашъ сосѣдъ Іерихонскій… — подхватилъ Іерихонскій, кланяясь.

Соняша закусила губку и, молча, протянула ему руку.

— Въ сущности мы вѣдь почти совсѣмъ знакомы, — продолжалъ онъ, стоя. — Я безчисленное множество разъ имѣлъ удовольствіе встрѣчаться съ вами на лѣстницѣ.

— Можетъ быть, но я не замѣчала васъ, — былъ отвѣтъ.

— Часто я также слышу, какъ вы изволите заниматься музыкой. У меня сквозь полъ все слышно, и я даже различаю мотивы. Знакомъ я, стало быть, и съ вашимъ музыкальнымъ талантомъ. Музыку я и самъ люблю.

— Не похоже. Зачѣмъ-же вы тогда претендовали, что я играю по вечерамъ? Вы прислали просить, чтобъ я не играла на піанино.

— О, это всего былъ одинъ разъ, кажется, Софья Николаевна, и я глубоко объ этомъ сожалѣю. Меня болѣзнь заставляла. Я простудился, занемогъ инфлуенцей, а потомъ долгое время страдалъ безсонницей. Всего одинъ разъ.

— Нѣтъ, два и даже, кажется, три.

— Опасаюсь, не распоряжалась-ли вмѣсто меня моя прислуга. Она такъ любитъ меня и бережетъ мой покой. А я, Софья Николаевна, вѣрьте совѣсти, всего только одинъ разъ посылалъ, и то, когда у васъ была музыка въ соединеніи съ пѣніемъ. Помню, что какой-то басъ распѣвалъ.

— Это нашъ жилецъ, студентъ. У него прекрасный голосъ.

Разговоръ этотъ шелъ стоя. Манефа Мартыновна замѣтила это и сказала:

— Что-же вы стоите, Антіохъ Захарычъ… Пожалуйста садитесь.

— Вырости хочу, многоуважаемая Манефа Мартыновна… Хе-хе-хе… — дребезжащимъ смѣхомъ разсмѣялся Іерихонскій и показалъ прекрасные бѣлые вставные зубы.

— Сядь, Соняша, и займи Антіоха Захарыча, — сказала дочери мать, вставая. — А я пойду распорядиться насчетъ чаю. Надо велѣть подать самоваръ и заварить чай.

— Тогда это лучше я сдѣлаю. А вы посидите и поговорите.

Соняша сдѣлала движеніе къ столовой.

— Нѣтъ, нѣтъ… Ты не знаешь… Ты лучше останься, а я распоряжусь… Мнѣ нужно кое-что сказать Ненилѣ, - проговорила мать, уходя изъ комнаты.

Соняша промолчала и сѣла съ кислой гримаской. Сѣлъ и Іерихонскій, многозначительно крякнувъ.

— Слышалъ я, что вы, и помимо музыкальнаго таланта, изволите быть изукрашены и другимъ талантомъ, — началъ онъ, стараясь быть какъ можно болѣе любезнымъ, и при этомъ нѣсколько наклонилъ голову.

— Не понимаю, — отвѣчала Соняша, дѣлая строгое лицо. — Это насчетъ чего? Отъ кого вы слышали?

— Слухомъ земля полнится, многоуважаемая Софья Николаевна. А мы съ вами ближайшіе сосѣди.

— Да что такое? Что такое?

— Насчетъ вашего таланта къ живописи. Я слышалъ о вашихъ удивительныхъ способностяхъ.

— Это вы отъ кухарокъ? Кухарки разглашаютъ. Да, я училась и люблю писать по фарфору.

— Но зачѣмъ-же непремѣнно отъ кухарокъ? — нѣсколько обиженнымъ тономъ произнесъ Іерихонскій. — Я и помимо кухарки слышалъ…

— Такъ отъ кого-же? Отъ кого? — приставала Соняша.

— Теперь не припомню хорошенько, но слышалъ. Слышалъ про художественно разрисованныя тарелки.

— Ахъ, вы про тарелки? Есть, есть… Да, я пишу на тарелкахъ, но и помимо тарелокъ я занимаюсь акварелью.

— Прекрасное занятіе для молодыхъ дѣвушекъ. Откровенно говоря, это уже получше высшихъ женскихъ курсовъ будетъ, а особливо медицинскихъ.

— А я была и на курсахъ… — отвѣчала Соняша.

Іерихонскій осѣкся.

— Вы? — спросилъ онъ. — Но, надѣюсь, не на медицинскихъ?

— На педагогическихъ.

— Ну, это я еще допускаю, допускаю. Женщина уже по своей природѣ педагогичка, это, такъ сказать, ея назначеніе… Сама природа… Но медицина и сопряженное съ ней изученіе человѣческаго тѣла… Эта самая анатомія, разсмотрѣніе человѣческихъ внутренностей, изученіе костей скелета — прямо дѣло мужское. Предоставьте это мужчинамъ. Это ихъ удѣлъ. Женщина — это благоухающій цвѣтокъ… Да, цвѣтокъ… Поэтому и слѣдуетъ ее окружить тѣмъ, что присуще цвѣтку, его красотѣ… Да-съ…

Іерихонскій, разсказывая, что такое женщина, даже причмокнулъ нѣсколько разъ.

— Не согласна, — отвѣчала Соняша и отрицательно покачала головой.

— Очень печалюсь, что иду въ разрѣзъ съ вашими убѣжденіями, но вѣдь я только относительно медицинскихъ курсовъ, а остальные я не отрицаю. Нисколько не отрицаю. А нынѣшніе модные курсы — кулинарные или поварскіе, такъ даже прямо одобряю. Ха-ха-ха… Прямо одобряю… По моему, хорошее знаніе кухни — это ореолъ хозяйки.

— Не согласна, — опять отрицательно покачала головой Соняша. — Не одобряю, хотя и на кулинарныхъ курсахъ была.

— Были? Да неужели были? — радостно воскликнулъ Іерихонскій и прибавилъ: — Вотъ это прекрасно! Совсѣмъ прекрасно! И вполнѣ научились готовить? Можете направить кухарку на исполненіе хорошихъ, вкусныхъ, сытныхъ блюдъ?

— Право, не знаю. Прежде всего наши кухарки невозможно глупы и упрямы.

— Совершенно вѣрно! Съ этимъ совершенно съ вами согласенъ, Софья Николаевна. Всѣ эти Марѳы, Дарьи, Матрены — прямо деревянныя. Я по своей знаю. Но принимая въ соображеніе, что и капли воды долбятъ камень, то хорошая хозяйка, ознакомившая на курсахъ со стряпней, всегда можетъ втолковать этой Марьѣ или Дарьѣ, особенно если потомъ и присмотрѣть за ней… Вѣрно вѣдь?

— Не знаю. Не пробовала. Торты къ чаю я дѣлала, нѣсколько разъ дѣлала, и говорятъ, что у меня хорошо выходило.

— Прекрасно! Превосходно! И это великое украшеніе для хозяйки! И это ореолъ… — восхищался Іерихонскій.

Соняша сдѣлалась нѣсколько разговорчивѣе и прибавила:

— Только всѣмъ этимъ совершенно не стоитъ заниматься. Ужасно все это дорого дома обходится. Гораздо дешевле купить въ кондитерской. Вдвое дешевле. А отъ кого вы слышали, что я занимаюсь живописью? — спросила она.

— Долженъ сознаться, что отъ моей кухарки, — отвѣчалъ Іерихонскій.

— Ну, вотъ видите. Я такъ и знала. Должна вамъ сказать, что она у васъ большая сплетница.

— Позвольте…. Что-же тутъ такого, что женщина хвалила ваше искусство? Она видѣла ваши тарелки.

— И удивляюсь, какъ это вы находите удовольствіе разговаривать съ кухарками!

Іерихонскій нѣсколько смутился, поправилъ очки и, не отвѣчая на слова Соняши, проговорилъ:

— Удостоите вы меня, Софья Николаевна, полюбоваться произведеніями вашего искусства?

— Да вотъ тарелка на стѣнѣ виситъ. Смотрите… — указала Соняша.

Іерихонскій поднялся, подошелъ къ стѣнѣ и сталъ смотрѣть на висѣвшую на стѣнѣ тарелку, задрапированную шелковой матеріей на манеръ рамки.

— Прекрасно, прекрасно! Какая тонкая работа! — восклицалъ онъ. — Дивный пейзажъ. Прелесть.

Онъ даже сталъ смотрѣть правымъ глазомъ въ кулакъ, прищуривъ лѣвый.

— Картины я вообще люблю. Въ посту я обхаживаю всѣ картинныя выставки. И дешевое, и пріятное удовольствіе, — продолжалъ онъ. — Кромѣ того, всегда на этихъ выставкахъ и общество прекрасное. Все это очень, очень возвышаетъ душу. Прекрасно! Восторгъ что такое. Благодарю васъ.

Іерихонскій поклонился.

Вошла Манефа Мартыновна.

— Чайку, Антіохъ Захарычъ, не прикажете-ли? Прошу покорно въ столовую. Тамъ и сядемъ по семейному, — приглашала она.

Іерихонскій еще разъ поклонился и послѣдовалъ за ней.

Изъ столовой, куда ввела Манефа Мартыновна Іерихонскаго, весело горѣла съ потолка лампа подъ бѣлымъ матовымъ абажуромъ и освѣщала привѣтливо шипящій ярко начищенный самоваръ, столъ, покрытый розовой скатертью и уставленный тарелочками съ закусками, хлѣбомъ, печеньемъ и вазочками съ вареньемъ.

— Пожалуйте, Антіохъ Захарычъ, вотъ сюда, рядомъ со мной, къ самоварчику, — предложила Іерихонскому Манефа Мартыновна. — Но передъ чаемъ прошу васъ закусить.

Іерихонскій сложилъ крестообразно руки на груди и, умильно смотря на столъ, отвѣчалъ:

— Не смѣю отказать радушной хозяйкѣ, хотя я очень и очень еще недавно обѣдалъ. Ѣсть я не хочу. Я сытъ по горло, но меня манитъ вотъ эта милая семейная обстановка, которой я лишенъ вотъ уже скоро восемь лѣтъ. Домъ безъ хозяйки, многоуважаемая Манефа Мартыновна, сирота, а вотъ ужъ около восьми лѣтъ я по волѣ злого рока вдовствую.

— Отчего-же по волѣ злого рока? — спросила Манефа Мартыновна. — Мнѣ кажется, рокъ тутъ ни при чемъ, а просто это отъ себя. Ничего нѣтъ легче, какъ жениться мужчинѣ. Вотъ замужъ выйти дѣвушкѣ — это другое дѣло.

— Вѣрно-съ. Но мнѣ въ этомъ дѣлѣ до сихъ поръ извѣстная робость препятствовала, — проговорилъ Іерихонскій, присаживаясь. — Чувствую на плечахъ не молодые годы — и вотъ робость.

— Что-жъ, это похвальное чувство, если это такъ, какъ вы говорите, — сказала Соняша, сѣвъ противъ Іерихонскаго и насмѣшливо стрѣльнувъ въ него глазами.

Манефа Мартыновна бросила на дочь останавливающій взглядъ, но было уже поздно. Фраза была сказана.

— Увѣряю васъ, мадемуазель, что робость. Прямо робость, — нисколько не смутившись, продолжалъ Іерихонскій. — Я вѣдь очень хорошо понимаю, что въ мои годы полюбить меня пылкой свѣтлой страстью нельзя.

— И эта черта похвальная, если вы искренно говорите, — не унималась Соняша.

Мать сидѣла ни жива, ни мертва, опустила руку подъ столъ и дернула Соняшу за платье.

— Клянусь вамъ, что искренно, — твердо произнесъ Іерихонскій. — Но теперь, если я рѣшился…

— Ахъ, ужъ вы рѣшились! — перебила его Соняша.

— Да какъ-же-съ… Развѣ вамъ…

Іерихонскій остановился, поправилъ очки и недоумѣвающе посмотрѣлъ на Соняшу.

— Продолжайте, добрѣйшій Антіохъ Захарычъ, продолжайте, не обращайте на нее вниманія, — старалась ободрить его Манефа Мартыновна. — Она это такъ… Она любитъ противорѣчія… Это одинъ изъ ея огромныхъ недостатковъ. Она и мнѣ такъ… Продолжайте.

— Да я почти все сказалъ-съ. Да-съ… А теперь, если я рѣшился, то во имя закрѣпленія пенсіи, которую я выслуживаю скоро. Думаю, что съ этой стороны я могу быть привлекателенъ, — высказался Іерихонскій.

— Полноте, полноте, Антіохъ Захарычъ. И помимо этого, вы для не совсѣмъ уже молоденькой дѣвушки женихъ очень и очень привлекательный. Однако, что-же вы не закусываете?

— Благодарю васъ. Сейчасъ.

Онъ покосился на Соняшу. Та сидѣла и насмѣшливо улыбалась.

— Вотъ выкушайте водочки… — предлагала Іерихонскому Манефа Мартыновна.

— Охотно-съ. Водку пью-съ и нисколько не скрываю этого. Не пьяница, но пью передъ каждой ѣдой аккуратно. Пью стомахи ради, какъ говорили наши отцы и дѣды, и не нахожу въ этомъ ничего предосудительнаго. Въ наши немолодые годы этого ужъ и организмъ требуетъ.

— Да конечно-же, — поддакнула Манефа Мартыновна. — Особенно если взять нашъ петербургскій климатъ. Вы знаете, я сама лечусь отъ всѣхъ болѣзней коньякомъ. Какъ только голова болитъ, насморкъ или кашель, или такъ знобитъ — я сейчасъ въ чай немного коньяку.

Іерихонскій налилъ уже себѣ рюмку водки, но не выпилъ еще ее.

— Коньякъ — прекраснѣйшее средство-съ, особливо на ночь, чтобы пропотѣть, — согласился онъ съ хозяйкой. — А что вы изволили сейчасъ упомянуть относительно петербургскаго климата; то и это совершенно справедливо. У меня есть товарищъ врачъ, мой однокашникъ по семинаріи, такъ тотъ положительно всѣмъ въ нашемъ возрастѣ предписываетъ хорошую рюмку водки передъ ѣдой. Ну-съ, ваше здоровье… Ваше и ваше…

Іерихонскій поклонился Манефѣ Мартыновнѣ, потомъ Соняшѣ, взялся за рюмку, широко открылъ ротъ и проглотилъ водку, какъ устрицу, издавъ послѣ этого звукъ «брр…».

— Ветчинкой прошу васъ закусить, колбаской… Вотъ селедочка… — предлагала ему Манефа Мартыновна. — Соняша, проси.

Соняша, однако, не проронила не одного слова. Іерихонскій тыкалъ вилкой въ ветчину и говорилъ:

— Вотъ и въ несоблюденіи постовъ грѣшенъ. Нынче Великій постъ, а мы вкушаемъ. И опять по немощамъ нашимъ.

— Да ужъ нынче почти всѣ не соблюдаютъ. Духовенство и то… — поддакнула ему Манефа Мартыновна. — Да и что ѣсть, я васъ спрошу, если постное? Рыба дорога, отъ грибовъ уменя боли въ желудкѣ…

— Я только въ первую и послѣднюю недѣлю Великаго поста. Въ эти дни мы выполняемъ весь репертуаръ хорошихъ постныхъ блюдъ.

Іерихонскій ѣлъ съ большимъ аппетитомъ.

— Вы-бы повторили, Антіохъ Захарычъ… Выпили-бы вторую рюмочку. Позвольте, я вамъ налью….- протянула руку къ водкѣ Манефа Мартыновна.

— Одинъ, обыкновенно, я никогда не повторяю, — поклонился Іерихонскій, улыбнувшись. — Но если есть вистующія лица…

— Въ такомъ случаѣ, позвольте я вамъ повистую, но только ужъ мадерой…

— Охотно-съ. Почту за особенное счастіе съ ваіи выпить.

— Да ужъ пейте водку-то съ нимъ. Ну, что вамъ кокетничать! Вѣдь пьете, — замѣтила матери дочь.

Матъ покраснѣла и покачала головой.

— Ахъ, Соня, Соня! Какая ты, право… — сказала она. — Я пью иногда и водку, но пью по случаю какой-нибудь болѣзни, чтобъ разогрѣть желудокъ.

— Ну, а вотъ теперь съ сосѣдомъ безъ болѣзни выпейте.

— Ужасная дѣвушка! Ну, да выпьемте, Антіохъ Захарычъ.

Чокнулись и выпили. Іерихонскій сталъ смѣлѣе въ разговорѣ и опять вернулся къ прежней темѣ.

— Если я рѣшился теперь посвататься и надѣть на себя вновь узы брачной жизни, то, повторяю, я не разсчитываю на любовь къ себѣ, - повѣствовалъ онъ:- но вполнѣ могу разсчитывать на уваженіе ко мнѣ моей будущей супруги, на уваженіе и дружбу, ибо какъ ни на-есть, я моей супругѣ могу предоставить полное, безбѣдное существованіе, а послѣ моей смерти и обезпеченіе хорошей пенсіей. Просто, изъ одной благодарности я могу разсчитывать на сочувствіе, расположеніе и ласку ко мнѣ.

— Отчего-же только изъ одной благодарности? возразила мать. — Вы мужчина еще не старый.

Іерихонскій пріосанился, поправилъ очки, погладилъ подбородокъ и отвѣчалъ:

— Не старый. Я и не называю себя старымъ, но и не молодой, все-таки пожилой…

— А что вы называете старымъ? — спросила Сопяша, но Іерихонскій сдѣлалъ видъ, что не слышалъ ея вопроса, да и Манефа Мартыновна замяла вопросъ дочери и стала предлагать Іерихонскому скушать кусочекъ сладкаго торта съ чаемъ.

— Охотно. Благодарю васъ, — поклонился онъ и спросилъ:- Не есть-ли этотъ тортъ дѣло искусныхъ ручекъ Софьи Николаевны, курсистки кулинарныхъ курсовъ?

— О, нѣтъ! Это покупной. Соняша что-то ужъ давно забросила свою стряпню, — отвѣчала мать. Теперь у нея живопись, живопись и живопись. А она прекрасно научилась готовить торты.

Іерихонскій съ аппетитомъ ѣлъ тортъ. Соняша пристально смотрѣла на него и, наконецъ, спросила:

— А скоро вы выслужите вашу пенсію?

— Полную черезъ два года. Немножко даже меньше.

— А велика-ли эта пенсія?

— Полная около тысячи рублей въ годъ.

— То-есть что это такое: около? Больше или меньше тысячи?

— Немножко больше. Но, кромѣ того, я имѣю достатокъ, скопленный энергіей и аккуратностью…

Дабы помѣшать дальнѣйшимъ разспросамъ дочери, Манефа Мартыновна воскликнула:

— Антіохъ Захарычъ! Да что-же вы такъ мало коньяку-то налили себѣ въ чай? Позвольте, я вамъ сама подолью.

Іерихонскій сидѣлъ у Заборовыхъ недолго. Выпивъ два стакана чаю съ коньякомъ, часу въ десятомъ онъ посмотрѣлъ на часы и поднялся изъ-за стола.

— Хорошіе гости посидятъ, посидятъ да и уходятъ, — сказалъ онъ, поправивъ орденъ на шеѣ. — Не смѣю больше утруждать васъ своимъ присутствіемъ. Мое почтеніе. Позвольте васъ поблагодарить за радушное угощеніе и попрощаться съ вами.

— Что-жъ это вы, Антіохъ Захарычъ, такъ мало посидѣли! — начала Манефа Мартыновна. — Мы только что разговорились, какъ слѣдуетъ.

— Приберегу дальнѣйшій разговоръ для другого свиданія, а сегодня я ужъ замѣтилъ, что барышня начала немножко зѣвать. Очевидно, имъ пора; и на покой.

— Что вы, что вы! Да она у меня прямо полуночница. Раньше двѣнадцати часовъ никогда спать не ложится, да и въ постели-то читаетъ всегда часовъ до двухъ. Видишь, Соняша, какая ты неучтивая! Ты зѣвнула и этимъ прямо выгоняешь отъ насъ Антіоха Захарыча, — упрекнула Манефа Мартыновна дочь.

— И не думала зѣвать. Я не знаю, съ чего это они выдумали, — отвѣчала Соняша.

— Замѣтилъ, замѣтилъ. Но я нисколько на это не претендую. Для перваго визита для меня и того короткаго времени достаточно, которое я у васъ такъ пріятно провелъ. Позвольте проститься, еще разъ.

— Ну, прощайте… А право, посидѣли-бы.

— Въ другой разъ, многоуважаемая Манефа Мартыновна. Надѣюсь, ужъ вы теперь позволите мнѣ посѣщать васъ по вечерамъ?

— Ахъ, пожалуйста, пожалуйста!.. Намъ такъ пріятно ваше сообщество. Вы такой милый собесѣдникъ.

А Соняша молчала и глядѣла куда-то въ сторону.

— Мое почтеніе, — сказалъ Іерихонскій и приложился къ рукѣ Манефы Мартыновны, остановился и спросилъ:- А барышня позволитъ у ней ручку поцѣловать?

— Нѣтъ, нѣтъ. Я этого не люблю, — пробормотала Соняша. — Прощайте такъ.

Она протянула руку. Іерихонскій пожалъ руку и пятился.

— Надо сказать Ненилѣ, чтобы подала пальто, — сказала Манефа Мартыновна и отворила дверь изъ столовой въ кухню, но такъ быстро, что подслушивавшая ихъ разговоръ у двери Ненила и еще какая-то женщина, очевидно, налегавшія на дверь, такъ и выскочили въ столовую.

— Дарья! Что ты здѣсь дѣлаешь? Это моя Дарья, — произнесъ Іерихонскій, указывая на вторую женщину.

Та закрыла лицо передникомъ и заговорила:

— Виновата, баринъ. Я къ ихней кухаркѣ на минуточку.

— Ну, бабы! — покачалъ головой Іерихонскій. — Хороша караульщица квартиры!

— Да тамъ, баринъ, Семенъ сидитъ, — отвѣчала, Дарья.

— Иди скорѣй подать генералу пальто, — сказала своей кухаркѣ Манефа Мартыновна.

Та, шурша юбкой новаго ситцеваго платья, бросилась въ прихожую.

Іерихонскій въ сопровожденіи хозяекъ зашелъ за своей шляпой въ гостиную и сказалъ въ отдаленіи стоявшей Соняшѣ:

— Вижу, что долженъ заслуживать расположеніе молодой хозяйки. Цвѣты, Софья Николаевна, вы изволите любить?

— Люблю.

— Такъ въ слѣдующій-же разъ являюсь къ вамъ съ корзинкой гіацинтовъ.

— Только вы пожалуйста предупреждайте, когда придете, — проговорила Соняша.

— А развѣ непремѣнно нужно? Хорошо-съ. Всякій разъ я буду присылать Дарью съ предупрежденіемъ. За два часа вамъ будетъ извѣстно. Но прошу васъ, дорогія хозяйки, очень прошу не готовиться къ пріему меня… Пожалуйста…

Іерихонскій прижалъ руку къ груди, еще сдѣлалъ поклонъ и направился въ прихожую.

Черезъ минуту онъ ушелъ. Когда затворившаяся за нимъ дверь на лѣстницу хлопнула, Соняша приступила къ матери и воскликнула:

— Послушайте, маменька? Что-же это вы со мной дѣлаете! Вы, должно быть, написали и насчетъ моего согласія на предложеніе его жениться на мнѣ, а я на это васъ не уполномочивала.

— Да нѣтъ-же, Соняша, нѣтъ! — отвѣчала мать.

— Однако-же, онъ сегодня говорилъ въ такомъ духѣ, какъ, будто-бы это дѣло рѣшенное. Помилуйте, тутъ уже была на сценѣ и пенсія, и то, что онъ можетъ меня осчастливить… Онъ прямо такъ высказывался, какъ будто-бы ужъ я его невѣста.

— Нѣтъ, нѣтъ, Соняша. Я вѣдь читала-же тебѣ мое письмо, ты его исправила.

— Но вы пошли его переписывать и, очевидно, потомъ что-нибудь припустили.

— Ничего я, Соняша, не припускала… Клянусь тебѣ!

— Какъ-же онъ могъ такъ самоувѣренно говорить! Вотъ нахалъ.

— Ну? да ужъ и ты хороша! Какъ ты съ нимъ обращалась? Боже мой, какъ ты съ нимъ обращалась! Какія мины! Какіе вопросы! Какой насмѣшливый взглядъ!

— Такъ ему и надо, нисколько не раскаяваюсь, — подтвердила Соняша. — И жалѣю только, что я мало ему выразила все мое презрѣніе.

— Да за что, за что? Помилуй!

— За его нахальство и наглость.

— Ну, какія-же тутъ нахальство и наглость! Онъ угловатъ, у него странная, какая-то канцелярская манера выражаться, но вѣдь сегодня онъ сыпалъ любезностями, а ты смотрѣла на него какой-то букой, неблаговоспитанной дѣвушкой и прямо была съ нимъ дерзка.

— Повторяю вамъ: нисколько не раскаяваюсь въ этомъ.

— Совершенно напрасно. Помоему, онъ прекрасный человѣкъ. И.какъ онъ былъ снисходителенъ на всѣ твои выходки!

— А нравится онъ вамъ, такъ вы сами за него и выходите.

— Да что ты, дура! Какъ ты смѣешь это матери говорить! — возмутилась Манефа Мартыновна.

— А что-жъ такое? Вы вдова, еще не совсѣмъ старая вдова. Вамъ онъ подъ пару, нравится — вотъ и выходите, — отвѣчала Соняша.

— Не мели вздора! Молчи!

— Не понимаю, какой тутъ вздоръ. Васъ два сапога — вотъ и вышла-бы пара.

— Оставь пожалуйста. Одно могу сказать, что этотъ Іерихонскій, очевидно, очень ужъ влюбленъ въ тебя, а то всякій-бы на его мѣстѣ наплевалъ на тебя, видя себѣ такой пріемъ.

— Ахъ, оставьте! Просто онъ чувствуетъ передо мной все свое ничтожество. Ну, да что объ этомъ говорить! Замужъ за него я не пойду. Не видать ему меня, какъ своихъ ушей, — закончила Соняша.

— Горя тебѣ надо хватить, тогда и пойдешь, — сказала мать.

— И послѣ горя не пойду.

— Однако, пенсіей-то поинтересовалась. Спросила у него, велика-ли его пенсія и когда онъ ее выслужитъ.

— Просто изъ любопытства. Нельзя-же сидѣть и молчать. Я ужъ и такъ много отмалчивалась. Цвѣты… гіацинты хочетъ поднести… Ахъ старая обезьяна съ серьгой въ ухѣ!

Соняша пришла въ спальню и стала переодѣваться изъ платья въ капотъ.

Манефа Мартыновна направилась въ столовую и принялась вмѣстѣ съ кухаркой прибирать со стола закуску.

На другой день за обѣдомъ нахлѣбникъ и жилецъ Заборовыхъ студентъ-медикъ Хохотовъ съ полуулыбкой говорилъ Соняшѣ:

— Іерихонскій-то все-таки былъ у васъ вчера?

— Да вѣдь вотъ маменька пригласила. А сама я ни за что-бы на свѣтѣ, - отвѣчала Соняша. Кухарка наша Ненила отъ него въ страшномъ восторгѣ. Онъ ей полтинникъ далъ.

— Да и не одна кухарка. Онъ и мнѣ понравился, — сообщила Манефа Мартыновна:- Прекрасный, солидный мужчина… скромный. Мнѣ почему-то онъ казался, покуда онъ не былъ у насъ, гордымъ и заносчивымъ, а ничего подобнаго. Ужъ Соняша къ нему свысока и насмѣшливо относилась, а онъ хоть-бы что! И какой хозяинъ! Какъ умно и дѣловито разсуждаетъ.

— Я вотъ и совѣтую маменькѣ не упускать его, если онъ, такъ нравится, — полушутя проговорила Соняша. — Она хорошая хозяйка и онъ хозяинъ. Ихъ будетъ хорошая пара.

Студентъ улыбнулся.

— Охъ, барышня! — сказалъ онъ. — Я ужъ говорилъ вамъ и опять говорю: и для васъ онъ Божій даръ. Не совѣтую и вамъ пренебрегать имъ. Да это такъ и свершится, если ужъ вы его пригласили. А мужъ онъ будетъ хорошій. Вы его сейчасъ околпачите, а это только и требуется. Подумайте хорошенько о немъ.

— Да вы шутите, Викторъ Матвѣичъ!

— Съ какой стати? Прямо говорю, серьезно. Что онъ немножко старъ, такъ это не важность. Мужъ всегда долженъ быть старше жены.

— Вотъ и я то-же самое говорю, — подхватила Манефа Мартыновна. — Мой покойникъ, ея. отецъ, на двѣнадцать лѣтъ былъ, старше меня, а жили мы душа въ душу.

— Вы и я! Развѣ есть сравненіе! Не стоило тогда курсы проходить, идеи себѣ усваивать! — откликнулась Соняша. — Вы шли замужъ изъ затхлаго купеческаго дома, читали только «Таинственнаго монаха» Зотова да Булгаринскаго «Ивана Выжигина», а я и съ Боклемъ, и съ Миллемъ, и съ Огюстомъ Контомъ знакома. На педагогическихъ курсахъ была, въ Академіи Художествъ была.

— Позвольте! При чемъ тутъ курсы и Бокль съ Миллемъ! — воскликнулъ студентъ. — Курсы и Бокль при васъ и останутся, а Іерихонскій Іерихонскимъ. Такіе люди, какъ Іерихонскій, нынче въ модѣ. Они вообще въ модѣ. Въ модѣ и въ жизни, и на службѣ.

Соняша сдѣлала гримаску.

— Богъ знаетъ, что вы говорите! — сказала она студенту.

— Говорю, что чувствую, говорю на основаніи того, что вижу въ жизни. Іерихонскій угловатъ немножко — не важность. Эта-то угловатость теперь почему-то и цѣнится.

— Такъ вы мнѣ совѣтуете выходить за него замужъ? — воскликнула Соняша.

— Непремѣнно. Да это такъ и случится… Ужъ если онъ попалъ къ вамъ въ домъ, то онъ будетъ, и вашимъ мужемъ. Зачѣмъ-же тогда вамъ было приглашать его знакомиться съ нимъ, — доказывалъ Хохотовъ.

— И что-же самое говорю, Соняша, говорю, какъ мать, — подхватила Манефа Мартыновна.

— Дѣлайтесь скорѣе генеральшей, дѣлайтесь, — прибавилъ Хохотовъ.

— Вотъ видишь, Соняша, не одна я, старуха, говорю это, а и молодой человѣкъ съ либеральными взглядами.

— Тутъ либеральные взгляды, Манефа Мартыновна, ни при чемъ. Тутъ взгляды должны быть практическіе, Софья Николаевна избалована, съ барскими наклонностями, ей нельзя выйти замужъ за бѣднаго труженика. Она будетъ страдать.

— Э, то я-то- съ барскими наклонностями? — спросила Соняша и иронически улыбнулась.

— Да конечно-же. Вы спите чуть не до полудня, въ столѣ пренебрегаете щами и кашей.

— Я сплю долго, потому что у меня настоящаго дѣла нѣтъ.

— Да и не будетъ. Не такая въ дѣвица. Скорѣй дѣлайтесь генеральшей, скорѣй.

— Благодарю за совѣтъ. А собой я распорядиться съумѣю, — сказала Соняша.

Они встали изъ-за стола. Хохотовъ закурилъ папиросу.

— А ужъ какъ Іерихонскій вчера торжествовалъ насчетъ своей побѣды! — сказалъ онъ.

— Ужъ и побѣды! — возразила Соняша. — Вольно же ему было понимать маменькино приглашеніе къ намъ превратно.

— Какъ онъ пѣлъ! Игралъ на гитарѣ и пѣлъ. Моя комната подъ его кабинетомъ и я слышалъ. Часовъ до двѣнадцати пѣлъ.

— Да развѣ онъ поетъ? — усумнилась Манефа Мартыновна.

— Въ лучшемъ видѣ поетъ, барыня, — откликнулась кухарка Ненила, прибиравшая со стола. — И голосъ у нихъ, какъ труба. Только все духовное поютъ. Играютъ на гитарѣ и поютъ.

— Это для меня новость, что онъ поетъ, — сказала Манефа Мартыновна. — Вотъ видишь, онъ даже и музыкальный человѣкъ, — обратилась она къ дочери и, когда кухарка ушла изъ столовой, сообщила Хохотову:- Вѣдь ужъ черезъ два года полную пенсію въ тысячу рублей выслуживаетъ, да и такъ имѣетъ хорошіе достатки.

— Кладъ, а не женихъ, — закончилъ Хохотовъ и ушелъ къ себѣ въ комнату зубрить «Нервныя болѣзни», какъ онъ выразился.

Послѣ ухода Хохотова, Соняша, удалясь въ спальню, заплакала. Она плакала довольно долго. Ее брало зло на студента такъ говорившаго, такъ выражавшагося о ней. Вошла мать.

— О чемъ ты, дурочка? — спросила она дочь ласково, погладила по головѣ и поцѣловала.

— Я не думала, что онъ такой… Я его считала лучше… Я, про Хохотова, — отвѣчала Соняша. — Вотъ вамъ — былъ либеральный человѣкъ и что говоритъ! Былъ съ прекрасными передовыми взглядами — и вдругъ… Мнѣ даже не вѣрится. И это ужъ во второй разъ. Въ первый разъ я думала, что онъ шутитъ, а ужъ теперь я вижу, что въ серьезъ. Подлецъ! Онъ меня жестоко оскорбилъ.

— Полно, душечка, успокойся. Вѣдь у тебя есть и свой умъ въ головѣ. Ты сама видишь, что онъ правъ, а видишь это и оттого плачешь. По книгамъ жить нельзя. Надо жить такъ, какъ жизнь велитъ. Ты вотъ теперь видишь, какъ жизнь велитъ жить — ну, и плачешь!

— Ахъ, оставьте меня въ покоѣ! Дайте мнѣ хоть плакать-то свободно! — воскликнула Соняша и оттолкнула мать.

Часу въ шестомъ вечера кухарка Ненила доложила Манефѣ Мартыновнѣ, что генеральская Дарья пришла и желаетъ ее видѣть. Дарью пригласили въ столовую. Она вошла вся сіяющая и отрапортовала:

— Генералъ сейчасъ со службы пріѣхали. Они приказали вамъ кланяться и просили сказать, что сегодня въ восемь часовъ вечера у васъ будутъ.

— Хорошо. Благодари генерала. Скажи ему, что кланяемся, просимъ и ждемъ, — отвѣчала Манефа Мартыновна.

Дарья ушла не сразу, а потолкалась немного, переступая съ ноги на ногу, и пробормотала:

— Ужъ такъ вы нашему генералу понравились; такъ, что и сказать невозможно. Сегодня поутру съ Семеномъ только и говорили объ васъ. А ужъ пуще всего онъ у насъ насчетъ Софьи Николаевны распалился!

Манефа Мартыновна полѣзла въ карманъ и дала Дарьѣ двугривенный. Дарья поцѣловала ее въ плечо и удалилась.

— Іерихонскій сейчасъ присылалъ сказать что придетъ сегодня въ восемь часовъ, — робко ообщила Манефа Мартыновна дочери. — Не будь, душечка, съ нимъ невѣжлива. Право, онъ не худой человѣкъ, и тебѣ объ немъ нужно настоящимъ манеромъ подумать.

— Я лучше сдѣлаю. Я уйду изъ дома, — спокойно сказала Соняша.

— Нѣтъ, нѣтъ! Ты этого не дѣлай! Голубушка, не дѣлай! — испуганно воскликнула мать и стала упрашивать дочь одѣться получше и остаться дома.

Соняша плакала.

Второй визитъ Іерихонскаго къ Заборовымъ сопровождался нѣкоторою торжественностью. Минутъ за пять до восьми часовъ пришла Дарья и принесла корзинку гіацинтовъ. Она просила поставить гіацинты до прихода хозяина въ прихожую, а про него самого сказала:

— А онъ слѣдомъ… Совсѣмъ ужъ они одѣвшись, но Семенъ на нихъ сапоги сухой щеткой начищаетъ.

И какъ только часы въ столовой Заборовыхъ начали бить восемь, Іерихонскій ужъ звонился.

На этотъ разъ онъ спустился сверху по лѣстницѣ безъ пальто, но имѣлъ на головѣ шляпу. Онъ былъ въ визиткѣ уже безъ ордена и имѣлъ въ рукахъ небольшую бомбоньерку съ конфетами.

Въ прихожей его встрѣтила Манефа Мартыновна.

— Часы бьютъ, и я у васъ. Кажется, аккуратенъ, — похвастался онъ, здороваясь. — Не могу отказать себѣ въ удовольствіи, при засвидѣтельствованіи вамъ почтенія, поцѣловать вашу ручку, многоуважаемая, — прибавилъ онъ.

— Да что-жъ, поцѣлуйте, — добродушно отвѣчала Манефа Мартыновна и чмокнула приложившагося къ ней Іерихонскаго въ лысину.

— А гдѣ-же Софья Николаевна? — спросилъ онъ, входя въ гостиную.

— Дѣвичье дѣло… Какъ и вчера, одѣвается. Молодежь не имѣетъ обычая быть аккуратной, — проговорила Манефа Мартыновна. — Ужъ вы извините. Она сейчасъ выйдетъ.

— Не тревожьте. Пусть дѣлаетъ свое дѣло. А я сегодня къ Софьѣ Николаевнѣ съ дарами. Она объявила, что любитъ цвѣты — и вотъ я ей гіацинтиковъ привезъ для услады зрѣнія и обонянія, а кстати захватилъ поднесеніе и для услады вкуса. Іерихонскій тронулъ рукой по бомбоньеркѣ.

— Какъ вы ее балуете, Антіохъ Захарычъ! — сказала Манефа Мартыновна.

— Выслужиться, многоуважаемая, передъ ней хочу, выслужиться. Очень ужъ онѣ меня сурово встрѣтили вчера.

— Ну, вы не смотрите на нее, не судите ее строго. Она это такъ… изъ своенравія, а въ сущности она дѣвушка предобрая.

— Я вижу-съ… Я ужъ заранѣе приглядѣлся къ ней, приглядѣлся, пока еще не переступилъ порога вашего дома… Да-съ… Да и справки наводилъ, — говорилъ, Іерихонскій. — Я вижу-съ… Я не обманываюсь, достоуважаемая Манефа Мартыновна. — Я рѣшилъ взять, что есть. Но, простите великодушно, я еще не получилъ изъ ихъ устъ офиціальнаго отвѣта на мой письменный, вопросъ о законномъ бракѣ. Да и вы въ своемъ отвѣтномъ письмѣ изволили игнорироватъ его. Манефа Мартыновна замялась.

— Изволите-ли видѣть, въ чемъ дѣло, Антіохъ Захарычъ….- начала она.

— Знаю, знаю, — перебилъ ее Іерихонскій. — Возможное дѣла, возможно, что вчера, при первомъ нашемъ знакомствѣ, Софіи Николаевнѣ, можетъ быть, и неудобно было намекнуть мнѣ о своемъ согласіи на мое предложеніе… да и я не ставилъ вопроса этого категорически, но сегодня мнѣ хочется поставить дѣло на офиціальную почву. Какъ вы объ этомъ думаете?

Манефа Мартыновна молчала. Іерихонскій ждалъ. Онъ вынулъ носовой платокъ и утиралъ носъ.

— Мой совѣтъ — погодите немножко, — сказала она послѣ нѣкоторой паузы.

— Вы думаете? — спросилъ онъ. — Думаете, чтобы я подождалъ?

— Да… Дайте ей немножко попривыкнуть къ вамъ. Вѣдь оттого и я умолчала въ письмѣ по поводу главнаго пункта вашего запроса.

— Гм… — хрюкнулъ Іерихонскій и многозначительно высморкался. Послѣ чего долго утюжилъ носъ и верхнюю губу платкомъ и прибавилъ:- Послѣдую вашему совѣту на сегодня, послѣдую. Но, скажите пожалуйста, когда-же я могу получить окончательный отвѣтъ? Я къ тому это спрашиваю, что посѣщать васъ аккуратно, безъ отвѣта въ утвердительномъ смыслѣ, является и неудобно, потому что является ужъ огласка черезъ прислугу.

— Полноте… Ничего… Что-жъ тутъ такого?.. Я ничего не вижу особеннаго… — отвѣчала Манефа Мартыновна. — Но я для того говорю вамъ, чтобы вы обождали сегодня ставить вопросъ ребромъ, для того, чтобъ, такъ сказать, немножко подготовить Соняшу къ этому… Тогда можно разсчитывать и на благопріятный отвѣтъ съ ея стороны.

— Вы думаете? Ну, вамъ и книги въ руки, — поклонился Іерихонскій. — Подождемъ. Будемъ имѣть терпѣніе. Чего другого у меня нѣтъ, а терпѣніе есть. Терпѣніемъ и настойчивостью я и въ люди вышелъ изъ ничтожества. Этимъ я могу похвастать.

— Ну, такъ подождите немного, — продолжала Манефа Мартыновна. — Я знаю характеръ Соняши. Съ ней сразу нельзя… У ней удивительный характеръ. У нея вы всегда встрѣтите духъ противорѣчія. Если люди будутъ говорить ей и совѣтовать, она на первыхъ порахъ всегда будетъ возражать и противорѣчить, а оставите вы на нее налегать — она потомъ и согласится. Вотъ какой у нея характеръ.

— Будемъ ждать-съ, подождемъ-съ… — покорно произнесъ Іерихонскій и спросилъ: — А когда-же, многоуважаемая, все-таки можно ждать вожделѣннаго отвѣта?

Манефа Мартыновна подумала и сказала:

— Ну, черезъ недѣлю. Самое наибольшее черезъ недѣлю. А вы по прежнему милости просимъ къ намъ, не оставляйте насъ своими посѣщеніями.

Іерихонскій молча поклонился, но черезъ нѣсколько времени приложилъ руку къ сердцу и началъ:

— Я, многоуважаемая Манефа Мартыновна, вѣдь вовсе не о любви хлопочу. Я очень хорошо понимаю, что со стороны Софьи Николаевны ко мнѣ жаркой любви быть и не можетъ. Мои годы такіе. Но если разсудокъ ей скажетъ, что я могу быть хорошимъ мужемъ и если она скажетъ мнѣ — да, и протянетъ руку для продолженія жизненнаго пути — я и счастливъ. А остальное я потомъ заслужу, я съумѣю, Манефа Мартыновна.

— Понимаю, понимаю, Антіохъ Захарычъ.

— Ну, такъ вотъ-съ… Въ этомъ смыслѣ вы и подготовляйте Софью Николаевну. А недѣлю мы подождемъ. Отчего не подождать! — закончилъ Іерихонскій и поднялся съ мѣста, видя, что въ дверяхъ показалась Соняша.

Соняша на этотъ разъ была въ сѣромъ клѣтчатомъ канаусовомъ платьѣ съ синей отдѣлкой. Мать взглянула на нее и подумала:

«Вишь, какая! И артачится передъ нимъ, и кокетничаетъ. Не захотѣла во вчерашнемъ-то платьѣ показаться».

А Іерихонскій въ это время здоровался уже съ ней, подносилъ ей бомбоньерку и говорилъ:

— Въ знакъ глубокаго уваженія и симпатій.

— Мерси… — кисло отвѣчала Соняша. — Но это совсѣмъ напрасно. Я сладкаго почти не ѣмъ.

— Лукавитъ, лукавитъ, — сказала про нее мать. — Такъ-то сладкое кушаетъ, что въ лучшемъ видѣ.

А Іерихонскій сходилъ уже въ прихожую, вернулся оттуда съ корзинкой гіацинтовъ и, поднося ихъ, сказалъ:

— Гіацинты привѣтствуютъ розу и кланяются ей, признавая ея превосходство и по красотѣ, и по благоуханію.

— Тоже напрасно… — произнесла Соняша, принимая цвѣты. — Да и за что это мнѣ? Вчера я передъ вами даже не отличалась и любезностью, а все спорила, — прибавила она.

Іерихонскій сидѣлъ у Заборовыхъ во время своего второго визита не долго. Онъ, какъ и вчера, пилъ чай съ коньякомъ, какъ и вчера закусывалъ и пилъ водку передъ закуской, сказавъ Соняшѣ:

— Нарочно пью, чтобъ показать вамъ свои недостатки.

Она пристально посмотрѣла на него и спросила:

— Какое-же мнѣ дѣло до вашихъ недостатковъ?

Онъ замялся и вопросительно взглянулъ на Манефу Мартыновну, какъ-бы прося у нея разрѣшенія пояснить, почему онъ желаетъ познакомить дочь ея съ своими недостатками, но та вывела его изъ замѣшательства и подхватила:

— Антіохъ Захарычъ съ тобой шутитъ, а ты принимаешь его слова въ серьезъ.

Далѣе Іерихонскій опять навелъ разговоръ на свои сбереженія, явившіяся вслѣдствіе его терпѣнія и аккуратности, и коснулся выигрышныхъ процентныхъ билетовъ, жалуясь, что ему ни разу не удалось выиграть хоть пятьсотъ рублей.

— А у васъ ихъ сколько? — вдругъ спросила Соняша.

— Девять-съ, — отвѣчалъ онъ. — По три отъ каждаго займа. Покупалъ такъ: по билету на счастье свое, на счастье жены покойницы и на счастье сына. Жена скончалась, теперь я вдовъ, но какъ только я изберу себѣ новую подругу жизни, въ день брака, послѣ вѣнчанья три билета будутъ ужъ принадлежать ей.

Соняша какъ-бы вышучивала его и опять спросила:

— А много ли у васъ всего капитала?

Мать тотчасъ-же ее остановила взглядомъ и произнесла:

— Соняша! Да развѣ можно объ этомъ спрашивать!

— А отчего-же нѣтъ?.. — отвѣчала дочь. — Мнѣ кажется, мосье Іерихонскій самъ стремится перечислить всѣ свои достатки. На него какой-то стихъ откровенія напалъ. Сколько, Антіохъ Захарычъ?

— Позвольте быть скромнымъ и умолчать. Но o своей заповѣдной мечтѣ я вамъ сообщу. Мнѣ хочется купить себѣ небольшое имѣньице въ Боровичскомъ уѣздѣ, Новгородской губерніи, откуда я родомъ, а тамъ, когда выслужу полную пенсію, проводить лѣтомъ закатъ моихъ дней.

— Но вѣдь это-же глушь и оттуда можетъ отъ васъ сбѣжать ваша предполагаемая подруга жизни, — замѣтила Соняша.

— Я превращу этотъ уголокъ въ рай земной, — проговорилъ Іерихонскій.

— Да вѣдь это для васъ онъ будетъ раемъ-то. А какъ вы можете отвѣчать за жену?

— Эти мѣста на рѣкѣ Мстѣ и вообще живописныя. Особенно, если жена будетъ съ художественнымъ чувствомъ. Тамъ пейзажъ на пейзажѣ. Я провелъ тамъ свое дѣтство въ хижинѣ моего отца-причетника при деревенскомъ погостѣ, тамъ я ловилъ рыбу, тамъ я…

— А почему вы знаете, что жена ваша непремѣнно будетъ художница? — опять перебила его Соняша. — Да и для художницы созерцать картины природы пріятью только въ теченіе извѣстнаго времени, а не коротать свои дни, какъ вы выразились.

Іерихонскій опять взглянулъ на Манефу Мартыновну, какъ-бы ища у нея поддержки на свой намекъ, и улыбнулся, сказавъ:

— У меня есть тайное предчувствіе, что моя жена будетъ художница. Да не художницу я и не изберу себѣ въ подруги.

— Не всякая и художница согласится съ вами коротать дни въ глуши.

— Только по лѣтамъ, только по лѣтамъ, въ дни лѣтнихъ мѣсяцевъ.

— Ну, развѣ только въ дни лѣтнихъ мѣсяцевъ и при условіи пріятнаго общества, а съ вами глазъ на глазъ…

— Ахъ, Соняша, какая ты дерзкая! — пожала плечами мать и покачала головой.

— Не дерзкая, а говорю, что чувствую, говорю правду.

— Пусть Софья Николаевна выясняетъ свой характеръ, пусть… — сказалъ Іерихонскій Манефѣ Мартыновнѣ.

— Да она вовсе и не выясняетъ. Она просто хочетъ вамъ противорѣчить во имя шутки. А шутка ея выходитъ какая-то злая. Все это вздоръ. Она ужасно любитъ природу и когда мы жили разъ въ Любани, на дачѣ, - тоже въ глуши — я помню, какъ она восхищалась заходящимъ солнцемъ, какъ восторгалась лужайками, опушками лѣса! У тебя, кажется, даже есть наброски тамошнихъ пейзажей? — обратилась Манефа Мартыновна къ дочери.

— Что вы, что вы! Я тогда и живописи-то еще не училась, — отвѣчала Соняша. — Вы развѣ сынъ дьячка? — спросила она Іерихонскаго.

— Сынъ дьячка. И вообразите, выбрался на дорогу и достигъ степеней извѣстныхъ безъ посторонней помощи. Отецъ мой послѣ семинаріи далъ мнѣ на дорогу въ Петербургъ для высшаго образованія, какъ сейчасъ помню, всего пять рублей… Только пять рублей… Пришлось бѣдствовать, выбиваться…

— Это похвально, это дѣлаетъ вамъ честь, — похвалила его Манефа Мартыновна.

Іерихонскій просіялъ и поклонился, пригнувъ голову на бокъ.

— И выбился-съ, — продолжалъ онъ. — Выбился и вотъ теперь, благодаря Бога и моего государя, имѣю высшій чинъ, пріятную перспективу на пенсію, изукрашенъ знаками отличія, достигъ извѣстнаго положенія и уваженія.

— Какъ вы любите хвастаться! — тихо сказала Соняша, смотря на Іерихонскаго смѣющимися глазами.

— А отчего-же и не похвастаться, глубокоуважаемая Софья Николаевна, если я все это пріобрѣлъ прилежаніемъ, аккуратностью и неустанными трудами? — отвѣчалъ онъ. — Всѣмъ этимъ я горжусь. Горжусь достаткомъ, горжусь своимъ домомъ, который у меня, можно сказать, чаша полная.

— Ну, ужъ тогда разсказывайте, сколько у васъ шубъ, сколько у васъ въ домѣ посуды мѣдной, сколько серебряныхъ ложекъ, — насмѣшливо сказала Соняша.

— Отчего-же-съ? И про это могу сообщить. Мнѣ это даже въ нѣкоторыхъ цѣляхъ надо. Надо для того, чтобы вы знали, съ какимъ человѣкомъ вы познакомились. Хе-хе-хе… Не смѣйтесь, не смѣйтесь, многоуважаемая, — предостерегъ Соняшу Іерихонскій. — По рутинѣ обыкновенно не принято какъ-то объ этомъ говорить, но я человѣкъ внѣ рутины и хочу вамъ обрисовать себя. Вы спрашиваете, сколько у меня шубъ? Извольте. Шубъ у меня три: енотовая, на собольихъ лапкахъ пальто съ бобровымъ воротникомъ и имѣется шинель, стеганная на атласѣ и пуху и тоже съ бобромъ.

— Бросьте, мосье Іерихонскій, бросьте! Вѣдь я пошутила, — засмѣялась Соняша и замахала руками.

— Зачѣмъ-же бросать, если ужъ я началъ! — не останавливался Іерихонскій. — Кромѣ того, у меня имѣется прекрасная ротонда, крытая бархатомъ и на куньемъ мѣху съ куньимъ воротникомъ. Эта ротонда покойницы жены стоитъ около пятисотъ рублей, тщательно сохранялась и будетъ преподнесена той избранницѣ, которая согласится принять мое сердце и протянуть мнѣ руку для прохожденія вмѣстѣ со мной дальнѣйшаго жизненнаго пути.

— Интересно, очень интересно… — иронизировала Соняша.

— Смѣйтесь, смѣйтесь, но я все-таки выскажу все до конца, — тоже улыбаясь, продолжалъ Іерихонскій… — Я даже радъ, что вы сами упомянули объ этомъ предметѣ. Говорить, досточтимая Манефа Мартыновна?

— Да, конечно-же говорите, Антіохъ Захарычъ. Вѣдь это семейный разговоръ. Я люблю такіе разговоры.

— Есть у меня, кромѣ того, браслетъ съ брилліантами и брошка съ брилліантами, которые я наслѣдовалъ отъ покойной жены. И они поступятъ въ достояніе будущей моей подруги. Есть золотые дамскіе часы. Они ждутъ того-же предназначенія. Затѣмъ, мѣдной посудой у меня заставлена вся кухня, а что до столоваго серебра, то его имѣется у меня на восемнадцать персонъ. Это все послѣ покойницы жены, которая была у меня купеческаго рода.

— Можетъ быть платья остались послѣ покойницы жены? — не унималась Соняша. — Перечислите и ихъ.

— Остались. И очень хорошія, дорогія платья. Есть даже матерія въ кускахъ, — отвѣчалъ Іерихонскій, сдѣлалъ послѣдній глотокъ чая изъ стакана и поднялся изъ-за стола. — Не смѣю утруждать васъ больше своимъ присутствіемъ. Позвольте поблагодарить васъ за радушный пріемъ и угощеніе и раскланяться. Мое почтеніе.

— Посидите еще, Антіохъ Захарычъ… — начала было Мапефа Мартыновна.

— Нѣтъ-съ, пора. Хорошенькаго по немножку. Да надо будетъ просмотрѣть еще къ завтрему кое-какія дѣловыя бумаги. Есть пословица: гуляй, дѣвушка, гуляй, да дѣла не забывай. Будьте здоровы.

Онъ подошелъ къ Манефѣ Мартыновнѣ и поцѣловалъ у ней руку, приблизился къ Соняшѣ, и когда та подала ему руку, спросилъ:

— Удостоите по примѣру мамаши?

— Да ужъ цѣлуйте, — отвѣчала Соняша и Іерихонскій взасосъ чмокнулъ ея руку.

Когда Іерихонскій удалился отъ Заборовыхъ, Соняша разразилась громкимъ смѣхомъ.

— Вотъ дуракъ-то! — кричала она, козой бѣгая по комнатамъ, держась за бока и продолжая хохотать, хотя въ смѣхѣ ея звучало что-то неестественное. Мать смотрѣла на нее и покачивала головой.

— Ужасно твое съ нимъ обращеніе! Прямо ужасное обращеніе! — сказала она.

— Ахъ, оставьте пожалуйста. Онъ этого заслуживаетъ. Что онъ въ квартиру швейцара пришелъ, что-ли? Къ безграмотной дочери швейцара бѣлошвейкѣ онъ сватается развѣ, что вздумалъ вдругъ прельщать ее перечисленіемъ всѣхъ своихъ достатковъ и домашнихъ вещей! Онъ, я думаю, долженъ видѣть и понимать, что я дѣвушка съ высшимъ образованіемъ, извѣстнаго лоска, безъ предразсудковъ.

— Оставь пожалуйста. Вотъ лоска-то у тебя и нѣтъ. Если-бы ты была съ лоскомъ, ты не высмѣивала-бы его такъ. Слушала-бы и была равнодушна къ его словамъ. Ну, отвѣчала-бы что-нибудь, а только иначе… А ты вѣдь прямо издѣвалась надъ нимъ. Вѣдь это было издѣвательство.

— А если онъ видѣлъ издѣвательство, то отчего-же онъ не остановился сейчасъ-же въ перечисленіи шубъ, жениныхъ платьевъ и мѣдной посуды? Нѣтъ, онъ просто дуракъ, и-я удивляюсь, какъ такой дуракъ могъ дослужиться до генеральскаго чина! — восклицала Соняша и продолжала хохотать.

— Нѣтъ, онъ не дуракъ, — стояла на своемъ мать. — А вотъ ты дура-то, что не хочешь его понять. Развѣ не видишь, что человѣкъ влюбленъ въ тебя, сватается, не смѣетъ спросить твоего отвѣта на сдѣланное въ письмѣ предложеніе?.. Вѣдь онъ сдѣлалъ тебѣ предложеніе. Сдѣлалъ предложеніе, ждетъ отвѣта, чувствуетъ твое превосходство и старается прельстить тебя своимъ благосостояніемъ. Вотъ и все. Все это, можетъ быть, не свѣтски, не какъ обыкновенно, очень угловато, но вѣдь онъ и говоритъ про себя, что онъ дѣйствуетъ внѣ рутины. Онъ прямо въ ротъ тебѣ кладетъ, что онъ готовъ тебѣ даже все приданое сдѣлать, подарить хорошую ротонду мѣховую, брилліанты и даже выигрышные билеты.

— Да не надо мнѣ ничего этого, потому что замужъ я за него не пойду, — отвѣчала Соняша.

— А онъ думаетъ, что пойдешь, надѣется и старается себя обрисовать передъ тобой во всѣхъ чертахъ, чтобы ты видѣла, что онъ за человѣкъ есть. По моему, надъ нимъ не только не слѣдуетъ издѣваться и пренебрегать имъ, а прямо надо быть ласковой и пріятной. Человѣкъ онъ со средствами, въ чинахъ и можетъ быть для тебя хорошимъ мужемъ.

— Да ужъ слышали, слышали, слышали! Нѣсколько разъ слышали! — съ неудовольствіемъ отвѣчала Соняша и, прекративъ разговоръ о Іерихонскомъ, пошла переодѣваться въ капотъ.

Черезъ полчаса, убравъ съ кухаркой въ столовой принадлежности чаепитія, Манефа Мартыновна застала дочь въ спальнѣ, сидѣвшею передъ открытой книгой и кушавшей конфеты, принесенныя Іерихонскимъ. Она улыбнулась и сказала дочери:

— Ага! Надъ Іерихонскимъ издѣваешься, а конфеты-то его все-таки ѣшь.

— А что-жъ, выбросить ихъ, что-ли? — отвѣчала Соняша и предложила матери:- Не хотите-ли вотъ засахаренную грушу?

— Кушай ужъ ты. А я боюсь, зубы не разболѣлись-бы. Вѣдь никто изъ твоихъ молодыхъ поклонниковъ никогда не подносилъ тебѣ ни конфетъ, ни цвѣтовъ, а Іерихонскій сразу и то, и другое…

— Да вѣдь это нынче и не принято.

— Вздоръ. Оттого, что тѣ всѣ, что называется, шантропа, а этотъ человѣкъ основательный, человѣкъ съ настоящими солидными намѣреніями, влюбленный въ тебя и ищетъ случая хоть чѣмъ-нибудь передъ тобой выслужиться.

Соняша улыбнулась.

— Бомбоньерка съ конфетами три рубля и гіацинты рубля три. Хороша выслуга! — сказала она.

— Однако, твой лейтенантъ и этого тебѣ не подносилъ.

— Дался вамъ этотъ лейтенантъ! Какъ что — сейчасъ лейтенантомъ попрекать.

— Вотъ тоже и жильцы наши, которые за тобой ухаживали. Поднесли-ли они тебѣ что-нибудь хоть вскладчину въ день твоего ангела 17-го сентября? А сами, между тѣмъ, пили и ѣли у тебя на именинахъ, всѣ комнаты окурками папиросъ засорили.

— Какая вы, посмотрю я на васъ, взяточница! — покачала головой Соняша.

— Тутъ не во взяточничествѣ дѣло, а за любезность надо любезностью платить. Вѣдь они тогда одной семги у меня слопали на полтора рубля.

Манефа Мартыновна, какъ и всегда, на сонъ грядущій разложила два раза пасьянсъ, потомъ сбила карты и пошла въ спальню ложиться спать. Соняша уже лежала въ постели раздѣтая и читала. Мать подсѣла къ ней на кровать и погладила ее по головѣ, сказавъ: «глупая, совсѣмъ глупая».

Соняша оставила читать, зѣвнула, потомъ улыбнулась и проговорила:

— Навѣрное опять объ Іерихонскомъ сбираетесь говорить,

— А хоть-бы и объ немъ? Какъ хочешь, а въ нашей жизни онъ представляетъ эпоху, — сказала мать.

— Ужъ и эпоху! — потянулась Соняша.

— А ты какъ думаешь? Конечно-же, эпоху. По моему, счастье намъ въ руки валится, а мы не хотимъ его принять.

— Говорите. Я буду слушать. Вѣдь вы адвокатъ Іерихонскаго и всѣ слова будутъ въ защиту его.

— Въ защиту здраваго смысла, другъ мой. Я вижу, что ты теперь успокоилась, въ благодушномъ настроеніи — вотъ я и хочу поговорить, — сказала мать.

— Просто спать хочу, — отвѣчала Соняша и зѣвнула.

— Ну, такъ вотъ… Я тебѣ признаюсь… Пока ты давеча одѣвалась, чтобы выйти къ Іерихонскому, а онъ сидѣлъ со мной, то онъ вѣдь чуть не со слезами на глазахъ упрашивалъ меня направить тебя и подготовить такъ, чтобы ты ему не отказала, когда онъ будетъ дѣлать тебѣ предложеніе.

— Ну, вотъ! Адвокатскія рѣчи! — воскликнула Соняша.

— Да, адвокатскія. Онъ хотѣлъ даже сегодня излить передъ тобой свою душу и просить твоей руки, но я убѣдила его сегодня не ставить этого вопроса ребромъ, а дать тебѣ попривыкнуть къ нему, поприглядѣться немножко къ нему, — продолжала мать.

— И чѣмъ больше я къ нему приглядываюсь, тѣмъ больше влюбляюсь, — перебила Соняша мать.

— Будь, другъ мой, безъ ироніи. Я говорю съ тобой серьезно. Ну, вотъ я удержала его отъ объясненій съ тобой, обѣщалась тебя подготовить и просила дать мнѣ дней десять сроку. И онъ согласился. «Скажите, говоритъ, ей, что ее лелѣять буду, какъ цвѣтокъ тепличный, на рукахъ ее носить, смотрѣть на нее, какъ на святыню…».

Манефа Мартыновна сама сочинила эту фразу.

— Вишь какъ подъѣзжаетъ! А потомъ и возьметъ въ ежовыя рукавицы, — проговорила дочь.

— Полно, Соняша, не такая ты дѣвушка, чтобы даться ему въ руки! Да къ тому-же пожилые люди очень хорошо понимаютъ, что, женясь на дѣвушкѣ моложе себя, они только лаской и угодливостью могутъ заслужить ихъ расположеніе.

— Какъ вы сладко поете!

— Соняша! Опомнись и подумай, что у тебя впереди! На что ты можешь разсчитывать, если не выйдешь замужъ за Іерихонскаго? Старое дѣвство. А умру я — ты безпомощна. Ты неумѣлый, ни къ чему практическому неспособный человѣкъ.

— Врете вы. Мнѣ стоитъ только захотѣть, и я всегда найду себѣ уроки и другую заработку.

— И умрешь въ углу. Въ комнатѣ съ мебелью. А выйдешь замужъ за Іерихонскаго, передъ тобой жизнь въ довольствѣ, пенсія… Подарки… Домъ у него полный. Онъ намекнулъ и на выигрышные билеты, и на брилліанты.

— И на шубу… — вставила Соняша.

— Да, и на шубу. Вѣдь это, обыкновенно, въ приданое дается, а тутъ и никакого приданаго. Подумай, Соняша, — просила мать.

— Скажите ему, чтобы онъ лошадей для меня завелъ, тогда подумаю.

— Ты шутишь, Соняша, а я говорю серьезно.

— Нисколько не шучу. Ужъ продаваться, такъ продаваться, чтобы было не дешево.

— Ахъ, Соняша! Да какая-же тутъ продажа?

— А что-же? Выходъ замужъ по. любви?

— По благоразумію, Соняша, по благоразумію. И вотъ я прошу тебя быть благоразумной и подумать. Подумай, другъ мой, къ завтрему. А завтра утромъ и скажешь мнѣ. Утро вечера мудренѣе. Подумаешь?

Соняша помолчала и сквозь зѣвоту отвѣчала:

— Хорошо. Подумаю. Отъ думы ничего не сдѣлается.

Мать поцѣловала Соняшу, перекрестила ее и начала раздѣваться.

На утро Манефа Мартыновна вышла въ кухню, чтобы заказать Ненилѣ обѣдъ и увидала тамъ кухарку Іерихонскаго Дарью. Та встала съ табуретки, на которой сидѣла, и съ сіяющимъ лицомъ поклонилась Мавефѣ Мартыновнѣ.

— Къ кухарочкѣ вашей пришла, чтобы вмѣстѣ съ ней за провизіей въ лавки идти, — сообщила она. — Очень ужъ мы, матушка-барыня, съ ней подружились. Господа наши подружились и мы тоже.

— Ну, что-жъ, дѣло хорошее, — отвѣчала Заборова, чтобы что-нибудь сказать.

Ободренная отвѣтомъ, Дарья опять поклонилась.

— Когда, матушка-барыня, на свадьбу-то дадите разрѣшеніе нашему генералу? — спросила она. — Очень ужъ онъ истомился у насъ и все настоящаго положенія ждетъ. Онъ вчера ужъ и фракъ новый заказалъ.

— А это ужъ наше дѣло и тебѣ въ него мѣшаться не слѣдъ.

И Манефа Мартыновна, дабы не плодить съ Дарьей разговора, вызвала Ненилу для заказа обѣда въ столовую.

Часовъ въ одиннадцать поднялась съ постели Соняша и вышла въ столовую пить кофе, чмокнувъ при этомъ въ щеку мать.

Мать встрѣтила ее заискивающе ласковымъ образомъ.

— Ну, что, какъ почивала? Видъ у тебя свѣжій. Не снилось-ли тебѣ, что ты мадамъ Іерихонская и катаешься на своихъ лошадяхъ? — спросила она.

— Какое! Видѣла я во снѣ, что какая-то черная собака за мной гонялась, — отвѣчала Соняша.

— Собака — это другъ и письмо. Непремѣнно получишь какое-нибудь письмо отъ дружественнаго тебѣ человѣка. Вотъ не пришлетъ-ли Іерихонскій какое-нибудь письмо… Ну, хоть съ предложеніемъ сдѣлать тебѣ все приданое.

— У васъ только одинъ Іерихонскій и на умѣ.

Соняша сдѣлала гримаску и принялась за кофе. Мать подсѣла къ ней.

— Ну, что, подумала о чемъ хотѣла-то? — спросила она. — Какъ насчетъ Іерихонскаго?

— Ахъ, Боже мой! Да дайте мнѣ хоть отдышаться-то немного!

— Ну, отдышись, отдышись. Зачѣмъ-же сердиться-то?

— Да вѣдь ужъ вы прямо съ ножомъ къ горлу пристаете. Вѣдь вы сами-же мнѣ разсказывали, что вы ему обѣщали дать отвѣтъ черезъ пять-шесть дней.

Соняша макала въ кофе сухарь и ѣла его. Помолчавъ, она сказала:

— Я думаю, что я буду согласна на его предложеніе.

— Голубушка! Милая! — вскричала Манефа Мартыновна и бросилась цѣловать дочь.

— Постойте, постойте! — останавливала ее Соняша. — Прежде выслушайте до конца. Я думаю, что я соглашусь выйти за него замужъ…

— Да какъ тебя Богъ надоумилъ! Да какимъ угодникамъ мнѣ молиться, которые тебѣ вложили эту мысль! — восклицала мать.

— Постойте-же, — вамъ говорятъ! Я, пожалуй, соглашусь, но пусть и онъ согласится на мои требованія.

— Какія такія требованія! Онъ, какъ овца, онъ на все согласится.

— А я всѣ свои требованія напишу на бумагѣ, по пунктамъ и, прежде чѣмъ дать согласіе, заставлю его ихъ подписать, скрѣпить своей подписью. Домашнее условіе… какъ контрактъ… Что вы смѣетесь? Вѣдь онъ заявилъ намъ, что онъ сватается внѣ рутины, ну, и я внѣ рутины.

Мать нѣсколько опѣшила.

— Какія-же это такія требованія? — задала она вопросъ.

— А это надо выработать. И вотъ я примусь за выработку. Во-первыхъ, я буду выговаривать себѣ абсолютную свободу…

— Но вѣдь свобода тоже разная бываетъ.

— Не бойтесь, все будетъ прилично. Изъ предѣловъ я не выйду. Я не такой свободы хочу, какъ вы думаете. Вотъ тоже поставлю пунктомъ, чтобы онъ и лошадей завелъ. Ужъ продаваться, такъ продаваться! Я жить хочу.

Мать походила по комнатѣ, прибрала кой-что, вытерла полотенцемъ запотѣвшее стекло въ окнѣ и спросила дочь:

— Но въ принципѣ-то ты все-таки согласна?

— Въ принципѣ я согласна… То-есть, кажется, согласна, — отвѣчала дочь.

— Ну, и на этомъ спасибо. Только не тѣсни ты его, другъ мой, ужъ очень своими условіями.

— Совсѣмъ адвокатъ! Адвокатъ Іерихонскаго.

Дочь пожала плечами.

— Другъ мой, милочка, я къ тому говорю, что вѣдь такими капризами и требованіями можно человѣка и изъ терпѣнія вывести.

— А выйдетъ изъ терпѣнія, значитъ, не любитъ меня и всѣ увѣренія о любви его — ложь. Значитъ, и вы лжете, и онъ лжетъ, и всѣ лгутъ.

— Не сердись, не сердись. Стало быть, дня черезъ два можно будетъ ему объявить о твоемъ рѣшеніи? Вѣдь онъ чего добивается? Онъ добивается, чтобъ сдѣлать тебѣ формальное предложеніе и получитъ отъ тебя формальный отвѣтъ. Дня черезъ два?

— Зачѣмъ-же черезъ два, если у насъ на это есть шесть дней! Ну, да я скажу, когда у меня будутъ написаны для него пункты.

Мать покачала головой и отошла отъ дочери съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ.

Часу въ третьемъ дня Манефа Мартыновна застала Соняшу въ слезахъ. Соняша сидѣла около открытаго ящика съ красками, около лежавшей на столѣ тарелки съ начатымъ рисункомъ и плакала. Она не утиралась. Крупныя капли слезъ катились по ея напудренному лицу и производили полосы. Въ рукѣ она держала почтовую карточку.

— Что съ тобой, Соняша? О чемъ ты? — испуганно спросила ее мать.

— Вотъ вамъ собака-то, которая во снѣ мнѣ снилась. Другъ… письмо… Только въ этомъ вы и угадали, — отвѣчала Соняша и улыбнулась сквозь слезы.

— Письмо? Отъ кого? Кто пишетъ?

— Отъ ненавистнаго вамъ лейтенанта. Отъ Михаила Леонтьича… Онъ пишетъ. Вотъ вы говорите, что онъ забылъ. А онъ вспомнилъ. Вспомнилъ, милый! — вскричала Соняша. — Письмо изъ Нагасаки.

Манефа Мартыновна стояла передъ дочерью и руки ея тряслись.

«Все дѣло испортитъ теперь этотъ лейтенантъ», — думалось ей и она спросила:.

— Что-же онъ пишетъ?

— А вотъ можете прочесть.

И Соняша протянула ей почтовую карточку, половина которой была заполнена раскрашеннымъ видомъ города Нагасаки, а на свободной половинѣ стояло что-то написанное. Мать повертѣла карточку въ рукахъ и сказала:

— Безъ очковъ я не могу. Прочти сама.

Соняша прочитала:

— «Многоуважаемая Софья Николаевна. Шлю о себѣ вѣсточку изъ японскаго далека и привѣтствую васъ изъ Нагасаки. Въ Японію мы пришли уже около недѣли и ремонтируемся, выдержавъ сильный штормъ въ Тихомъ океанѣ. Какой прелестный городъ! Сегодня мы совершили прогулку по городу. Я въ восторгѣ. Мой сердечный привѣтъ вашей мамашѣ. Какъ ваше и ея здоровье? Если вздумаете писать — пишите въ Санъ-Франциско, упоминая наше судно. Съ глубочайшимъ почтеніемъ уважающій васъ»…

Соняша не докончила и опять заплакала.

— «Михаилъ»… — пробормотала она сквозь слезы и ужъ даже не могла произнести фамиліи отъ слезъ.

— Зачѣмъ-же плакать-то? Плакать-то съ чего? — бормотала мать. — Въ письмѣ вѣдь ничего нѣтъ такого… Самое сухое письмо. И чудакъ-же, не могъ написать основательное закрытое письмо!

«Испортитъ онъ все наше дѣло. Все дѣло съ Іерихонскимъ испортитъ», — лѣзло ей въ голову.

Соняша плакала долго, смотря на письмо Михаила Леонтьевича, которое лежало передъ ней на столѣ. Она не могла даже заниматься и сложила краски и кисти. Тарелка была убрана. Мать ходила мимо. Соняши и косилась на нее, не говоря ни слова. Дочь сама ее остановила и сказала:

— А что если я поступлю въ сестры милосердія и уѣду на Дальній Востокъ?

Манефа Мартыновна вздрогнула и у ней даже колѣнки подогнулись, до того вопросъ былъ неожиданъ.

— Выдумай еще что-нибудь, глупая! Въ сестры милосердія… — испуганно проговорила она. — Да способна-ли ты на такое дѣло! Ахъ, Боже мой! Вотъ глупая-то! Ты думаешь, что это тяпъ — ляпъ да и клѣтка. Все равно что тарелку расписать?

— Ничего я не думаю. А другія-же идутъ.

— Такъ то другія… Такія, которыя ужъ много всякихъ горестей видѣли, и наконецъ, привыкшія къ труду.

— Дался вамъ этотъ трудъ! И почему вы меня непремѣнно за бездѣльницу считаете? Я трудилась, работала, пока была подходящая работа.

— Въ сестры милосердія идутъ такія, которымъ ужъ въ жизни ничего не осталось, — продолжала мать.

— А мнѣ что осталось? Выходить замужъ за старика съ плотоядными губами? Тогда уже лучше пожертвовать себя на нужды страждущихъ. Буду ухаживать за больными и ранеными, буду…

— Постой… Тебѣ это зачѣмъ Дальній-то Востокъ понадобился? — перебила ее мать. — Съ нимъ встрѣтиться думаешь, что-ли?

— То-есть съ кѣмъ это съ нимъ? — широко открыла глаза Соняша.

— Ну, да съ лейтенантомъ, что-ли!

— Какъ это глупо! Михаилъ Леонтьичъ ужъ уѣхалъ съ Дальняго Востока, пишетъ изъ Японіи и сообщаетъ, что пойдетъ въ Санъ-Франциско, а Санъ-Франциско въ Америкѣ.

— А кто-жъ тебя знаетъ! Можетъ быть, ты думаешь, что онъ опять вернется на Дальній Востокъ. Вѣдь всѣ эти мѣста на одномъ океанѣ. На Тихомъ океанѣ. А онъ посланъ въ Тихій океанъ.

— То-есть ужасъ что говорите!

Соняша пожала плечами.

— Ну, зачѣмъ-же тебѣ понадобился Дальній Востокъ, зачѣмъ? Отчего-же ты раньше объ этомъ Дальнемъ Востокѣ не вспомнила, пока не получила отъ лейтенанта письмо? Тебя письмо изъ Японіи взволновало — вотъ ты на стѣну и полѣзла. Вотъ и Дальній Востокъ.

— На стѣну полѣзла! Какія слова!

— Душечка, Соняша, да мнѣ ужъ очень горько — оттого я такъ и говорю. Вѣдь подумай хорошенько, о чемъ ты толкуешь! Вѣдь смѣхъ въ люди сказать. Конечно-же, это все письмо надѣлало. А по моему вотъ какъ: это письмо должно тебя вконецъ расхолодить къ твоему лейтенанту. Если-бы онъ имѣлъ на тебя хоть чуточку серьезные виды, развѣ такое письмо онъ долженъ былъ тебѣ написать? Ахъ, Соняша, Соняша, брось ты эти всѣ фантазіи и примись сегодня составлять хоть тѣ условія Іерихонскому, о которыхъ ты говорила. Какія тутъ сестры милосердія, когда тебѣ прекрасная партія предстоитъ. Уймись, милушка…

И Манефа Мартыновна поцѣловала Соняшу въ голову.

За обѣдомъ Соняша, чтобы похвастаться, показала письмо студенту Хохотову. Тотъ прочиталъ его и, улыбнувшись, произнесъ:

— Холодное письмецо-то.

— То-есть что это значитъ — холодное? — вспыхнула Соняша.

— А то, что безъ всякой теплоты. Просто человѣкъ хвастается, что попалъ въ Японію. «Вотъ гдѣ, молъ, я теперь. Знай нашихъ»! Даже и картинка съ видомъ города, чтобы вы полюбовались и позавидовали ему, Михаилу Леонтьичу.

Соняша рѣзко выхватила письмо изъ руки студента.

— Вы все хорошее способны осмѣять. Какой у васъ скверный характеръ!

— Да что-же тутъ такого хорошаго? Даже я написалъ-бы вамъ что-нибудь потеплѣе, если-бы попалъ въ Японію.

— Отчего-же даже вы? Что такое вы?

— Человѣкъ, не пользующійся и не пользовавшійся такой дружбой и такимъ расположеніемъ отъ васъ, какъ Михаилъ Леонтьичъ. Письмо совсѣмъ сухое.

Соняша спрятала письмо подъ тарелку и умолкла.

— Въ сестры милосердія сбирается идти, — кивнула Манефа Мартыновна на дочь.

— Софья Николаевна? — спросилъ студентъ Хохотовъ.

— Она. Сегодня утромъ вдругъ говоритъ мнѣ: «А что, не поступить-ли мнѣ въ сестры милосердія»?

— Не выдержать… — отрицательно потрясъ головой Хохотовъ.

— Почему? Отчего-же другія-то выдерживаютъ? — задала вопросъ Соняша.

— Не того закала. Не такъ скроены. Не тѣ нервы. Вамъ и недѣли не выдержать. Послѣ первой-же перевязки серьезной раны сбѣжите.

— Боже, какъ вы меня ненавидите!

— Напротивъ. Люблю, оттого такъ и говорю. Говорю правду. Хотите примѣръ? Помните, когда я прочищалъ простой чирей у вашей мамаши на лопаткѣ и выдавливалъ гной, такъ вы и тутъ не могли около стоять, чтобы подержать компресикъ съ сулемой.

— Ну, это такъ… А привыкнуть ко всему можно.

— Привыкать-то не станете. Вѣдь это надо воспитать себя и свои нервы, а вы не сможете.

Соняша взглянула на Хохотова съ упрекомъ и сказала:

— То-есть это удивительно! Ни къ чему, ни къ чему вы меня не считаете способной.

Вмѣсто отвѣта Хохотовъ пожалъ плечами. Соняша обернулась къ матери и произнесла:

— А у васъ языкъ совсѣмъ съ дыркой. Ни о чемъ, рѣшительно ни о чемъ не можете вы умолчать!

Послѣ обѣда Манефа Мартыновна ходила въ Гостиный дворъ за покупками и, возвращаясь домой, повстрѣчалась на лѣстницѣ съ Іерихонскимъ. Онъ снялъ шляпу, поклонился и сказалъ:

— Изволите возвращаться съ покупками?

— Да… Купила кое-что себѣ и Соняшѣ на бѣлье, и вотъ займемся отъ нечего дѣлать изготовленіемъ домашнимъ способомъ, — отвѣчала Манефа Мартыновна.

— Доброе дѣло… — похвалилъ Іерихонскій. — Я самъ люблю все изготовленное домашнимъ способомъ. Хоть иногда оно не ладно скроено и не крѣпко сшито, но все-таки чувствуешь довольство, что тутъ приложено дѣло рукъ своихъ. А я иду на прогулку, — прибавилъ онъ. — Жизнь наша сидячая, канцелярская и нужно принуждать себя къ движенію, чтобы пользоваться здоровьемъ.

— Погода прекрасная. Желаю вамъ пріятной прогулки. Мое почтеніе, Антіохъ Захарычъ. Къ намъ милости просимъ.

Манефа Мартыновна хотѣла подниматься на лѣстницу, но Іерихонскій удержалъ ее.

— Позвольте на одну минуту, — сказалъ онъ. — Я хочу спросить васъ о Софьѣ Николаевнѣ. Ну, какъ она?.. Какъ ея драгоцѣнное здоровье?

— Благодарю васъ. Она здорова.

— Какіе ея разговоры съ вами? Думаете, скоро я могу приступить къ формальному предложенію?

— Да, да… Я думаю… Она уже привыкаетъ къ вамъ, — отвѣчала, немного замявшись, Манефа Мартыновна. — Конечно-же, дѣвушка сразу не можетъ рѣшиться на такой важный шагъ, вы сами понимаете. Вчера, послѣ вашего ухода, она долго объ васъ со мной говорила.

— Говорила, вы говорите? Такъ, такъ… Это хорошо. Что-же она говорила, многоуважаемая Манефа Мартыновна, смѣю я узнать: дурное или хорошее?

— Да она хвалила васъ, какъ хорошаго хозяина, скопидома, — отвѣчала старуха Заборова.

— Гмъ… Этимъ могу похвастать. Дѣйствительно, я изъ ничего создалъ кое-что. Ну, а другихъ какихъ-либо моихъ качествъ она не касалась?

— Не смѣю вамъ ничего сказать, Антіохъ Захарычъ. Она дѣвушка съ очень добрымъ сердцемъ, но немножко скрытна.

— Скрытна? Гмъ… Такъ… Но все-таки дня черезъ два я могу получить отъ васъ отвѣтъ?

— Непремѣнно, непремѣнно… Дня черезъ три, черезъ четыре, какъ уже я сказала вамъ, я вамъ скажу. Я подготовляю ее… Она почти уже склонна.

— Это меня радуетъ. Мое почтеніе, добрѣйшая сосѣдка. Мой сердечный привѣтъ вашей дочкѣ.

Іерихонскій поклонился и сталъ сходить съ лѣстницы.

Придя къ себѣ домой, Манефа Мартыновна не нашла дома дочери.

— Гдѣ-же Софья Николаевна? — спросила она кухарку Ненилу, отворившую ей дверь.

— Въ концертъ куда-то уѣхали.

— Какъ въ концертъ? Въ какой концертъ? — удивилась Манефа Мартыновна. — Отчего-же она мнѣ раньше не говорила ничего объ этомъ концертѣ?

— Не могу знать-съ, барыня, — отвѣчала Ненила. — Къ намъ приходила… эта самая, барышня или барыня, я не знаю… Какъ ее?.. Ну, вотъ еще что пѣли-то у насъ такъ пронзительно… бородавочка еще у нихъ съ волоскомъ вотъ тутъ на щечкѣ… Глазастенькая такая и голова трепаная. Какъ ихъ? Ахъ, Боже мой!..

— Кто такая глазастенькая и растрепанная!

Манефа Мартыновна была въ недоумѣніи.

— Да вотъ что все губы свои лижутъ!.. — разсказывала кухарка, почесывая затылокъ и стараясь вспомнитъ, какъ зовутъ посѣтительницу.

— Молодая или старая?

— Молоденькая, молоденькая. Вотъ еще пѣли онѣ и представляли осенью на именинахъ у барышни. Ольга Кузьминишна — вотъ кто, вотъ какъ ихъ зовутъ.

— Калатырникова?

— Калатырникова, Калатырникова — дѣйствительно. Теперь я вспомнила. Такъ и сказали онѣ: «Доложи, говоритъ, что Калатырникова пришла». Барышня-то спали.

Манефу Мартыновну даже всю передернуло, она мгновенью нахмурилась и, не снимая съ себя шляпки, остановилась какъ туча черная.

«Калатырникова… Курсистка… Бѣглая отъ мужа жена… Ну, не быть тутъ толку», — мелькнуло у ней въ головѣ.

— Не ходила, не ходила къ намъ и опять объявилась! — вырвалось у ней восклицаніе.

— Не могу знать, барыня, — проговорила Ненила. — И то вѣдь онѣ давно ужъ у насъ не были, а сегодня вдругъ приходятъ. Кофей съ барышней пили. Кофей я варила… А потомъ и увели ихъ.

«И вѣдь дернула ее нелегкая придти, эту Калатырникову! — разсуждала про себя Мныефа Мартыыовна по уходѣ кухарки. — Разобьетъ она Соняшу насчетъ Іерихонскаго, совсѣмъ разобьетъ, если Соняша ей насчетъ его проговорится А Соняша навѣрное ей скажетъ».

Манефа Мартыновна съ сердцемъ сорвала съ себя шляпку, шейный платокъ, юбку и сапоги, переодѣваясь въ блузу и туфли.

Весь вечеръ провела она въ безпокойствѣ, ожидая возвращенія дочери. Пробовала читать, но не читалось ей; раскладывала пасьянсъ, но карты не сходились, взялась за вязанье, и спицы какъ-то вяло ходили въ рукахъ. Она путала счетъ и что связала, то пришлось распустить. Наконецъ, Соняша явилась.

— Что-же это ты, не сказавшись матери, уходишь на цѣлый вечеръ! — встрѣтила ее мать упрекомъ.

— Ахъ, Боже мой! Какъ-же я могла вамъ что нибудь говорить, если васъ дома не было, — отвѣчала Соняша.

— Могла-бы и подождать, пока я вернусь.

— Подождать! А концертъ ждалъ-бы развѣ меня, я васъ спрашиваю! Я вѣдь была въ концертѣ. И наконецъ, я сказала прислугѣ, чтобы она сказала вамъ, что я въ концертъ отправилась.

— Что такое прислуга! Прислуга не для этого,

— Ахъ, Боже мой! Да когда-же, наконецъ, я получу отъ васъ полную свободу дѣйствій! — воскликнула Сопяша. — То вы меня заставляете выходить замужъ за старика, то осуждаете мое поведеніе и даже свободы быть, гдѣ мнѣ вздумается, хотите лишить. Вѣдь я въ концертѣ, въ концертѣ была, а не въ вертепѣ какомъ-нибудь. Просто встряхнулась, нравственно встряхнулась. А то живу я, какъ пришпиленная къ вашему подолу, безъ всякой эстетики. Мнѣ эстетика нужна, поймите вы это, обмѣнъ мыслей съ развитымъ человѣкомъ.

— Ну, пошла, пошла! — махнула рукой мать. — Какъ это ты любишь словами засыпать.

— Да конечно-же, эстетика и развитые люди нужны. Вѣдь я около васъ совсѣмъ одичала, мохомъ поросла, не видя развитыхъ людей.

— Ты это на кого намекаешь-то? Не на Калатырникову-ли? Такъ эта ужъ такъ развита, что за это развитіе ее за хвостъ да палкой. Путанная бабенка и ничего больше. Ей и курсы-то для того только понадобились, чтобы отъ мужа сбѣжать.

— Да она теперь вовсе и не на курсахъ, — сказала Соняша. — Она въ актрисы поступила и ужъ получила ангажементъ въ Вильну. У ней давно призваніе.

— Здравствуйте. Это съ математики-то? Она вѣдь и про математику говорила, что у ней къ ней давно призваніе. И чего это она къ намъ-то ни съ того, ни съ сего пожаловала! Цѣлую зиму не ходила — и вдругъ…

— Она всю зиму играла, по любительскимъ спектаклямъ играла, а теперь уѣзжаетъ и проститься пришла.

— Ну, хорошо, что уѣзжаетъ-то. А не люблю я эту бабенку. Какія слова, какія ухватки!

Манефа Мартыновна покачала головой. Дочь, снявъ съ себя платье, подсѣла къ ней.

— А кого вы теперь любите, кромѣ Іерихонскаго, позвольте васъ спросить? — задала она вопросъ.

— Да онъ и стоитъ любви. Этотъ человѣкъ относится къ тебѣ съ полной любовью. Я сегодня вечеромъ встрѣтилась съ нимъ на лѣстницѣ, когда домой возвращалась. Про тебя спрашивалъ. Кланялся тебѣ. Онъ ждетъ не дождется, когда ты и объявишь ему свое рѣшеніе, — разсказывала мать.

— А вотъ Калатырникова-то не совѣтуетъ мнѣ за него замужъ выходить, — сказала Соняша.

Мать вспыхнула и воскликнула:

— Ну, такъ я и знала! Такъ я и думала! И на кой шутъ было тебѣ совѣтоваться съ этой бабенкой! Что она тебѣ родственница? Близкая женщина?

— Прежде всего опытная женщина, и я не видѣла причины, зачѣмъ я буду отъ нея скрывать.

— Въ томъ-то и дѣло, что ужъ черезчуръ опытная. Ахъ, Соняша, Соняша! Вотъ ужъ у кого языкъ-то съ дыркой, такъ это у тебя. Совсѣмъ съ дыркой.

— Нарочно даже ей говорила, потому что она замужемъ за старикомъ, а мнѣ предстоитъ такое-же положеніе, если я выйду за Іерихонскаго. Да-съ… И вотъ что она мнѣ сказала: «Я выходила замужъ за человѣка старше моихъ лѣтъ дѣвчонкой, соскочивъ только съ гимназической скамьи, а вы ужъ настоящая разумная дѣвица. Сознательно выходить замужъ за богатаго старика — самопродажа».

— Ну, такъ я и знала! — сказала мать. — А бѣжать отъ мужа и вѣшаться на шею другому, какъ это называется?

— Вотъ она и говоритъ… Калатырникова говоритъ: «Тогда, говоритъ, ужъ свободная любовь куда лучше и нравственнѣе».

Манефа Мартыновна широко открыла глаза и спросила:

— То-есть какъ это? Это она тебѣ совѣтуетъ свободную любовь?

— Да кому-же? Конечно-же, мнѣ.

— Тебѣ? Тебѣ? А мы ее въ свой семейный. хорошій домъ принимаемъ? — закричала Манефа Мартыновна. — Такъ вонъ, вонъ ее, мерзавку! Чтобы нога ея нашъ порогъ не переступала! Ахъ, шлюха! Ахъ, дрянь подлая! Порядочной дѣвушкѣ изъ хорошаго дома и такія слова!.. Завтра-же скажу Ненилѣ, чтобы она не впускала ее къ намъ.

Манефа Мартыновна разгорячилась и забѣгала по комнатамъ. Соняша укладывалась въ постель и кричала ей:

— Да не придетъ она, не придетъ ужъ болѣе! Она сошлась съ актеромъ Подковкинымъ и послѣзавтра уѣзжаетъ въ Вильну. Онъ собралъ товарищество и они будутъ играть въ Западномъ краѣ.

Манефа Мартыновна въ эту ночь спала совсѣмъ плохо.

Прошелъ еще день. Манефа Мартыновна все еще томилась въ ожиданіи, когда Соняша назначитъ явиться Іерихонскому для сдѣланія оффиціальнаго предложенія руки и сердца, хотя послѣ свиданія дочери съ Калатырниковой и крѣпко сомнѣвалась въ благополучномъ исходѣ сватовства. Но она все-таки понукала Соняшу отвѣтомъ по нѣсколько разъ въ день. Такъ было и сегодня. Только что Соняша вышла утромъ въ столовую пить свой кофе, какъ Манефа Мартыновна, поздоровавшись съ ней, сказала:

— Ты вотъ все сердишься, когда я къ тебѣ пристаю, но надо-же намъ дать Антіоху Захарычу какой-нибудь отвѣтъ. Нельзя-же, въ самомъ дѣлѣ, почтеннаго человѣка такъ водить за носъ.

— Отвѣтъ получите скоро, — спокойно отвѣчала Соняша. — Вчера уже я написала условія, при которыхъ я могу выйти за него замужъ. Надо будетъ только еще разъ проредактировать.

— Можетъ быть ты ставишь такія условія, что ему будетъ жизнь не жизнь? — спросила мать.

— Нѣтъ, я выговариваю себѣ только свободу.

— Но вѣдь свобода тоже всякая бываетъ. Можно полюбопытствовать?

— Какая вы нетерпѣливая! Въ свое время узнаете. Прежде всего я выговариваю, чтобы онъ мнѣ далъ отдѣльный видъ на жительство, когда-бы я этого ни потребовала.

— Ахъ, Соняша! Вѣдь это-же значитъ съ перваго раза облить человѣка холодной водой.

— Ну, пускай не соглашается. Плакать не будемъ. И замѣтьте, это долженъ онъ подписать: «симъ обязуюсь… и такой-то, такой-то».

— Ты можетъ быть и насчетъ меня ставишь условія? Напримѣръ, гдѣ мнѣ жить: съ вами или отдѣльно? — допытывалась мать.

— Конечно было-бы лучше, если съ нами. Вы хорошая хозяйка, а я хозяйничать по дому не люблю, но за этимъ я не погонюсь, — отвѣчала Соняша.

— Не любятъ матерей-то! Врядъ-ли онъ согласится, — покачала головой Манефа Мартыновна.

Она хотѣла выпытать у дочери еще и другіе пункты, но тутъ въ столовую вошла Ненила.

— Дарья верхняя къ вамъ пришла и письмо принесла отъ генерала, — сказала она.

— Давай письмо-то. Гдѣ оно? — спросила Манефа Мартыновна.

— Да у меня руки грязныя, такъ я не взяла письмо-то. Пусть Дарья сама подастъ.

— Вытри руки и принеси письмо.

— Хорошо-съ. Только чего-жъ вы Дарью-то боитесь! Она женщина хорошая.

Ненила сходила въ кухню, вернулась съ письмомъ и спросила:

— А Дарьѣ ждать? Велѣно отвѣтъ принести.

— Отвѣтъ пришлемъ.

Но въ это время изъ кухни высунулась голова Дарьи и заговорила:

— Милая барыня, только вы съ отвѣтомъ-то поторопитесь. Генералъ сегодня не пошли на службу, сидятъ дома и очень скучаютъ.

— Сейчасъ-же и пришлемъ отвѣтъ, — отвѣчала Манефа Мартыновна и начала разрывать конвертъ. — Видишь, — сказала она дочери, когда Дарья скрылась:- онъ ужъ скучаетъ и напоминаетъ. Навѣрное напоминаетъ.

Соняша поморщилась и замѣтила:

— Носитесь вы съ этимъ генераломъ, какъ курица съ яйцомъ.

Манефа Мартыновна пробѣжала про себя письмо и, повеселѣвъ, сообщила:

— Къ себѣ сегодня вечеромъ зоветъ на чашку чая. «Былъ-бы въ высшей степени счастливъ, если-бы вы пожаловали сегодня вечеромъ ко мнѣ на чашку чая. Не смѣю настаивать, но чувствовалъ-бы себя на седьмомъ небѣ, если-бы и дорогая Софья Николаевна удостоила меня своимъ любезнымъ посѣщеніемъ»… — прочитала она. — Надо отвѣчать.

Она взглянула вопросительно, на дочь.

— Вы ступайте и любезничайте съ нимъ, а я не пойду, — отвѣчала та.

— А отчего? Мнѣ кажется, до окончательнаго отвѣта съ твоей стороны, было-бы очень полезно, если-бы ты побывала со мной у него и посмотрѣла на его домашній бытъ и обстановку.

— Не пойду, — подчеркивала Соняша. — А вы идите.

— Я-то пойду. Я что-жъ… Даже и помимо того, чтобы у насъ доброму дѣлу съ нимъ быть, всегда пріятно имѣть такое знакомство.

— Ну, вотъ и отлично. А потомъ мнѣ все и разскажете.

— Но вѣдь онъ, Соняша, у меня будетъ спрашивать насчетъ своего-то дѣла.

— Завтра, завтра мы ему сообщимъ время, когда онъ можетъ явиться ко мнѣ съ предложеніемъ. Такъ ему и скажите, что завтра мы ему дадимъ знать, въ какой день и въ какой часъ.

Манефа Мартыновна сейчасъ-же принялась писать Іерихонскому отвѣтъ, что съ удовольствіемъ принимаетъ его приглашеніе и хотя можно было все это выразить въ трехъ строчкахъ, но надъ отвѣтомъ она сидѣла долго, разорвала три листка бумаги и въ концѣ концовъ послала Ненилу устно объявить Іерихонскому, что очень рада и придетъ вечеромъ на чаепитіе.

— Ты смотри не перепутай, — предупреждала она Ненилу. — Ты скажи такъ: Манефа Мартынова, молъ, вамъ кланяются, благодарятъ и прислали сказать, что будутъ у васъ въ семь часовъ.

— Слушало-съ, барыня. Зачѣмъ-же перепутать? Такъ и скажу, — отвѣчала Ненила.

— Да не пропади, не застрянь тамъ, а скорѣй домой.

— Зачѣмъ-же я буду застревать? Съ какой стати? Я свое дѣло знаю.

Манефѣ Мартыновнѣ очень хотѣлось быть у Іерихонскаго. Она такъ и стремилась къ нему. Тотчасъ-же послѣ обѣда она начала одѣваться. Сначала надѣла на себя сѣрое шерстяное платье и черный фаншонъ нацѣпила на темя, посмотрѣла на себя въ зеркало и стала переодѣваться въ коричневое шелковое платье. Потомъ сдернула съ головы черный фаншонъ и стала прикладывать бѣлый кружевной. Дочь смотрѣла на нее и смѣялась.

— Словно не я невѣста-то Іерихонскаго, а вы, — говорила она. — Словно не ко мнѣ онъ сватается, а къ вамъ. Не знаете даже, какъ одѣться.

— Да просто ужъ очень сѣрое-то платье, — добродушно отвѣчала мать. — Съ какой стати я буду нищаться въ сѣромъ, если у меня есть что получше одѣть!

Затѣмъ она попросила у дочери духовъ и подушила себя. Дочь продолжала улыбаться и говорила ей:

— Вы все подробнѣе осматривайте и узнавайте. Да узнайте, сколько у него капитала лежитъ.

— А право, ты пошла-бы со мной къ нему? — начала Манефа Мартыновна, видя веселое настроеніе дочери. — Сама-бы все и высмотрѣла, сообразила.

— Нѣтъ, нѣтъ. Ступайте одна.

Манефа Мартыновна одѣлась, посмотрѣла на часы, но часы показывали только половину седьмого.

— Чего-же это я спозаранка-то? — сказала она. — не хорошо раньше семи. Лучше ужъ подождать.

— Да идите, идите, — торопила дочь.

— Нѣтъ, ужъ подожду до семи. Сяду и разложу пасьянсъ.

Она сѣла, взяла карты, стала ихъ раскладывать на столѣ, но тотчасъ-же остановилась и спросила дочь:

— А что, не сходить-ли мнѣ передъ визитомъ-то въ кондитерскую и не купить-ли сладкій пирогъ для него? Съ пустыми-то руками какъ будто не ловко идти.

— Ну, вотъ… Выдумайте еще что-нибудь.

— Да вѣдь онъ, душечка, тебѣ и конфеты, и цвѣты принесъ.

— Такъ то онъ, а не вы. Онъ у насъ заискиваетъ, а вамъ что-же… Какъ это вы не умѣете держать себя! Вы дама. Какіе тутъ пироги!

— Ну, безъ пирога, такъ безъ пирога. Вѣдь не именинникъ-же онъ, въ самомъ дѣлѣ, - согласилась Манефа Мартыновна, сбила карты недоконченнаго пасьянса, поднялась изъ-за стола и проговорила:- Пойду потихоньку. Что за важность, что немножко рано!

И она, не надѣвъ на себя верхняго платья, вышла изъ своей квартиры на лѣстницу и стала взбираться въ верхній этажъ къ Іерихонскому.

Послѣ звонка Іерихонскій самъ отворилъ дверь, весь сіяющій улыбкой, и возгласилъ:

— Добро пожаловать, многоуважаемая гостья Манефа Мартыновна! Скорблю только, что вы одна счастливите меня своимъ посѣщеніемъ. О, сколь горда и непреклонна прекраснѣйшая Софья Николаевна!

— Ахъ, это вовсе не изъ гордости, Антіохъ Захарычъ, — отвѣчала Манефа Мартыновна. — Гордости тутъ никакой, а у ней, откровенно говоря, характеръ такой странный. Она удивительно какъ трудно со всѣми сходится. Сначала то-есть. А потомъ, какъ къ кому привыкнетъ и сойдется съ кѣмъ, то это золотая дѣвушка. Ну, здравствуйте, дорогой сосѣдъ.

Іерихонскій приложился въ ручкѣ и сказалъ:

— Прошу въ гостиную. Вотъ мой вдовій уголокъ. Я вѣдь овдовѣлъ не на этой квартирѣ. При женѣ я имѣлъ квартиру побольше этой, но мебели не продавалъ, оттого здѣсь нѣсколько и тѣсновато. Вотъ портретъ моей покойницы — и онъ указалъ на большую фотографію полной дамы съ кучей колецъ на рукахъ, сложенныхъ на животѣ, въ которыхъ она держала полураскрытый вѣеръ.

Гостиная была съ мягкой мебелью въ малиновой обивкѣ, безъ портьеръ, съ тюлевыми драпировками на окнахъ, съ зеркалами въ простѣнкахъ, съ ковромъ, изображающимъ оскалившаго зубы тигра около дивана, и имѣла на стѣнахъ двѣ картины библейскаго содержанія въ золотыхъ, изрядно ужъ загрязненныхъ, рамахъ. Около оконъ стояли горшки съ пальмами-латаніями и вился плющъ по трельяжамъ и протягивался по потолку. Все это было освѣщено лампой подъ ярко-краснымъ бумажнымъ абажуромъ.

— Присядьте, многоуважаемая, отдохните. Гдѣ вамъ получше-то устроиться? Не прикажете-ли на диванчикѣ? Здѣсь будетъ поудобнѣе, — суетился Іерихонскій, усаживая Манефу Мартыновну.

Та сѣла на диванъ, Іерихонскій помѣстился противъ нея, но сидѣли они не долго. Перекинувшись нѣсколькими словами о здоровьѣ Софьи Николаевны и расточивъ по поводу ея нѣсколько комплиментовъ, Іерихонскій предложилъ:

— Можетъ быть желаете осмотрѣть всю мою квартиру, чтобъ имѣть понятіе о скромномъ убѣжищѣ вдовца?

— Даже очень пріятно, Антіохъ Захарычъ, — дала отвѣтъ Манефа Мартыновна. — Вѣдь вы нашъ самый ближайшій сосѣдъ. Насъ раздѣляютъ только нашъ потолокъ и вашъ полъ.

— Полъ-аршина. Я всего въ полу-аршинѣ живу отъ васъ, — засмѣялся Іерихонскій. — Такъ вотъ пожалуйте. Расположеніе квартиры совершенно такое-же, какъ у васъ. Вотъ это моя спальня.

— И у меня съ Соняшей тутъ-же спальня.

Они стояли въ комнатѣ, разгороженной довольно уже потертой и полинявшей коричневой съ желтымъ драпировкой, съ такой-же мягкой мебелью, съ большой орѣховаго дерева божницей въ углу, сплошь увѣшанной и уставленной иконами въ серебряныхъ окладахъ, передъ которыми теплилась лампадка съ малиновымъ ободкомъ. Въ простѣнкѣ помѣщалась стеклянная горка, на полкахъ которой лежало и стояло столовое и чайное серебро, множество серебряныхъ разнокалиберныхъ солонокъ, стаканчиковъ и, между прочимъ, маленькій серебряный самоваръ и кофейникъ.

— Приданое покойницы, — отрекомендовалъ Іерихонскій, указывая на содержимое божницы и горки. — Она у меня была изъ купеческа города. И постель — приданое, — кивнулъ онъ въ распахнутыя полы драпировки, откуда виднѣлась широчайшая двухспальная кровать, покрытая бѣлымъ тканьевымъ одѣяломъ съ двумя ворохами подушекъ разныхъ величинъ, — овдовѣлъ и не смѣнялъ кровати, — продолжалъ онъ. — Такъ и продолжаю на ней спать.

— Да вѣдь что-жъ, на широкой-то просторнѣе, пріятнѣе, — вставила свое слово Манефа Мартыновна.

Затѣмъ, они перешли въ кабинетъ.

Кабинетъ былъ со старой краснаго дерева мебелью, обитой сафьяномъ. Надъ диваномъ висѣлъ вышитый коверъ съ изображеніемъ старика турка съ трубкой, среди двухъ одалисокъ. Тутъ-же висѣла гитара. Далѣе шли книжныя полки съ томами свода законовъ. У окна стоялъ краснаго-же дерева письменный столъ на шкапикахъ, съ бронзовой чернильницей, изображающей пеликана, осняющаго своими крыльями птенцовъ въ гнѣздѣ и въ то-же время щиплющаго свою грудь. На столѣ горѣла лампа, всѣ письменныя принадлежности находились въ порядкѣ, и лежали счеты съ большими костяжками. Стѣна передъ письменнымъ столомъ была сплошь завѣшана фотографіями въ рамкахъ. Фотографіи эти изображали чиновниковъ въ вицмундирахъ съ крестами на шеяхъ и со звѣздами на фракахъ.

— Мои бывшіе и непосредственные начальники и я самъ въ нѣсколькихъ видахъ, — отрекомендовалъ Іерихонскій. — Здѣсь я во всѣхъ стадіяхъ моего служебнаго развитія и до нынѣшняго чина. Все я-съ… Изволите видѣть, начальникъ и я, далѣе опять начальникъ — и опять я. На память-съ.

— Вижу, вижу. Ахъ, какъ пріятно имѣть такія воспоминанія о себѣ! — восторгалась Манефа Мартыновна. — И какъ у васъ все это въ порядкѣ, аккуратно.

— Порядокъ и аккуратность всегда были присущи мнѣ, многоуважаемая Манефа Мартыновна, и черезъ нихъ я въ люди вышелъ, — похвастался Іерихонскій. — Вотъ здѣсь я въ небольшомъ еще чинѣ съ первымъ крестикомъ Станислава въ петлицѣ.

— Аи здѣсь какъ вы солидны! — похвалила Манефа Мартыновна.

— Я всегда держался солидно и съ достоинствомъ, многоуважаемая… На этомъ портретѣ я уже въ слѣдующемъ чинѣ съ двумя крестами въ петлицѣ — Станиславомъ и Анной. Видите, я тогда баки носилъ, потому что нашъ начальникъ былъ съ баками. Обыкновенно, мы, служаки, всегда подражали нашему ближайшему начальству, — разсказывалъ Іерихонскій.

— Да такъ и слѣдуетъ, Антіохъ Захарычъ, — поддакнула Манефа Мартыновна.

Іерихонскій вдохновился.

— Вотъ и волосы на головѣ подлиннѣе, а не подъ гребенку, — продолжалъ онъ. — Нашъ начальникъ имѣлъ тогда привычку носить нѣсколько длинные волосы и былъ немного либералъ. Ну, понятно, и мы… хе-хе-хе. А вотъ тутъ я ужъ, такъ сказать, въ штабъ-офицерскихъ чинахъ. Первый портретъ — надворный совѣтникъ и со Станиславомъ на шеѣ. Второй — въ чинѣ коллежскаго совѣтника и съ анненскимъ крестомъ на шеѣ и здѣсь уже безъ бакъ. Назначенъ былъ новый начальникъ и бакъ не носилъ. А вотъ портретъ, гдѣ я ужъ статскій совѣтникъ, съ Владиміромъ въ петлицѣ и у меня, кромѣ русскихъ орденовъ, два иностранные ордена. Здѣсь на портретѣ я уже снялся во весь ростъ въ мундирѣ, въ присущихъ мнѣ по формѣ бѣлыхъ панталонахъ и съ треуголкой съ плюмажемъ. Съ чина коллежскаго совѣтника бакъ я уже такъ и не носилъ. Было у насъ начальство и съ длинными волосами, но Богъ послалъ мнѣ лысину и я ужъ не могъ отращивать волосъ.

Іерихонскій разсказывалъ и освѣщалъ каждый портретъ свѣчей, которую держалъ въ рукѣ.

— Прекрасно, прекрасно… — умилялась Манефа Мартыновна передъ портретомъ его въ мундирѣ. — Здѣсь ужъ вы прямо сановникомъ выглядите.

— Да вѣдь и на самомъ дѣлѣ сановникъ, — прищелкнулъ онъ языкомъ. — Вы знаете, какой у меня тутъ орденъ на шеѣ? Вѣдь это, многоуважаемая, Владиміръ. Да-съ…

Далѣе Іерихонскій перевелъ Манефу Мартыновну въ столовую. Въ столовой уже былъ накрытъ столъ для чаепитія, стояли закуски и цѣлая батарея бутылокъ, окруженная блюдечками съ вареньемъ, по самовара еще не было. Эта комната ничѣмъ особеннымъ не отличалась, кромѣ того, что на буфетѣ стояли четыре самовара разныхъ калибровъ.

— Тоже приданое покойной жены, — отрекомендовалъ онъ. — Желаете кухню посмотрѣть?

— Да отчего-же… Я все любуюсь, въ какомъ у васъ все порядкѣ, - отвѣчала Манефа Мартыновна. — Вѣдь вотъ вы и вдовый человѣкъ, большой чиновникъ, кажись, вамъ должно-бы ужъ быть и не до этого…

— А я люблю-съ. Я все самъ… Даже провизію иногда закупаю самъ.

— Удивительно! — шептала Манефа Мартыновна.

Была показана и кухня. Въ кухнѣ на полкахъ горѣло жаромъ много хорошо вычищенной мѣдной посуды, высились кофейная мельница, ступка и большой рыбный котелъ.

Въ кухнѣ встрѣтили ихъ кухарка Дарья и ея сожитель Семенъ, косматый, красноносый сѣдой бакенбардистъ въ черномъ сюртукѣ и нитяныхъ перчаткахъ, находящійся при Іерихонскомъ въ качествѣ лакея.

— Здравствуйте, барынька Манефа Мартыновна, — заговорила Дарья. — Наконецъ-то дождались мы васъ, матушка. А генералъ нашъ то и дѣло…

Но тутъ Іерихонскій бросилъ на нее строгій взглядъ, сдѣлавъ жестъ, и она замолчала.

— Прикажете самоваръ подавать, ваше превосходительство? — спросилъ Семенъ, когда они уходили изъ кухни.

— Подавай. Теперь можешь.

Но передъ тѣмъ чтобы вести Манефу Мартыновпу въ столовую, Іерихонскій привелъ ее еще въ комнату и сказалъ:

— А вотъ тутъ у меня прислуга.

На самомъ дѣлѣ прежде всего бросился здѣсь въ глаза большой столъ, а на немъ цѣлый рядъ деревянныхъ колодокъ съ надѣтыми на нихъ ярко начищенными сапогами Іерихонскаго и затѣмъ до десятка разныхъ птицъ въ клѣткахъ.

— Здѣсь у меня чижи, соловьи и синицы, — сказалъ Іерихонскій. — Здѣсь у меня и канарейки выводятъ своихъ птенцовъ. Два кенора висятъ въ клѣткахъ въ столовой, а тутъ семьи. Очень ужъ сорятъ въ чистыхъ комнатахъ, такъ здѣсь держу. Люблю сихъ пернатыхъ и по утрамъ всегда удѣляю имъ свой досугъ, — произнесъ онъ съ чувствомъ. — Съ ногтей юности люблю птицъ.

Покончивъ осмотръ квартиры, они уже сидѣли въ столовой около самовара.

— Вотъ какъ живетъ скромный вдовецъ, представшій нынѣ на судъ передъ вашей милѣйшей дочкой Софьей Николаевной! — произнесъ Іерихонскій послѣ того, когда уже налилъ чаю Манефѣ Мартыновнѣ и предложилъ ей трехъ сортовъ варенья и разнаго печенья. — Предсталъ на судъ и съ нетерпѣніемъ ждетъ своей участи, — прибавилъ онъ, отхлебнулъ изъ своего стакана ложечку чая и спросилъ: — Когда-же, глубокочтимая Манефа Мартыновна, когда-же?.. Когда разрѣшатъ мнѣ выслушать мой приговоръ?

Онъ пристально посмотрѣлъ на нее сквозь золотые очки.

— Теперь ужъ скоро, Антіохъ Захарычъ, скоро, — отвѣчала она. — Я ужъ подготовила Соняшу. Мнѣ кажется, завтра вечеромъ мы пришлемъ вамъ извѣщеніе, когда и въ какой часъ вамъ пожаловать къ намъ.

— О, давай Богъ! — вздохнулъ Іерихонскій и опять задалъ вопросъ:- Могу я узнать — отвѣта на мое предложеніе можно будетъ ожидать въ благопріятномъ смыслѣ?

— Вотъ видите-ли… Кажется, Соняша предъявитъ вамъ кое-какія свои требованія, и если вы будете согласны принять ихъ, то и она…

— Понимаю-съ, понимаю-съ! И даже знаю, что колеблетъ Софью Николаевну! — воскликнулъ Іерихонскій. — Скушайте, многоуважаемая, вотъ этотъ кусочекъ, это ромная баба, — перебилъ онъ себя, подставляя Манефѣ Мартыновнѣ тарелочку съ печеньемъ, и продолжалъ:- Отлично понимаю, что ее заставляетъ задумываться. Я вѣдь изрядно пожилъ на свѣтѣ, догадываюсь и иду навстрѣчу, чтобы разсѣять недоразумѣнія. Мы живемъ на одной лѣстницѣ… Тутъ слухи, неизбѣжныя сплетни… Очевидно дѣло идетъ о повивальной бабкѣ Розаліи Сброжской? — сказалъ онъ, понизивъ голосъ.

Манефа Мартыновна вспыхнула.

— То-есть какъ это о повивальной бабкѣ? Не понимаю я, о какой повивальной бабкѣ вы говорите, — произнесла она. — Ничего не слыхала.

— Ну, какъ не слыхать! Навѣрное былъ разговоръ. Прислуга… Языкъ не на привязи… И такъ какъ я человѣкъ внѣ рутины, то пойду навстрѣчу всему этому. Дѣйствительно, былъ у меня грѣхъ съ этой полькой Розаліей Сброжской… Какъ хотите, я все-таки человѣкъ не совсѣмъ старый, мужчина такъ сказать въ соку… Каюсь передъ вами, кое-что было, но теперь прикончено. Прикончено безъ послѣдствій… Она удовлетворена денежно и я заручился роспиской, гдѣ сказано, что она никакихъ претензій ко мнѣ нынѣ не имѣетъ и впредь имѣть не будетъ. Такъ вотъ-съ…

Манефа Мартыновна сидѣла смутившись.

— Что вы, что вы! — замахала она руками. — Да мы ничего объ этомъ и не слышали.

— Слышали или не слышали, но все-таки я васъ предупреждаю и высказываю. Я не такой человѣкъ. Я внѣ рутины. Я не лавирую. Я люблю на прямки, на чистоту… И вотъ если въ этомъ Софья Николаевна видитъ препятствіе, то тутъ препятствія никакого нѣтъ. Оно устранено. Такъ и потрудитесь ей объявить.

— Да вовсе ничего подобнаго, Антіохъ Захарычъ. Напрасно вы безпокоитесь, — отвѣчала ему Манефа Мартыновна.

— Такъ въ чемъ-же? Въ чемъ-же остановка? — задалъ вопросъ Іерихонскій, помолчалъ и опять началъ:- Предполагаю и еще одинъ пунктъ могущаго быть сомнѣнія, по которому тоже сейчасъ радъ охотно высказаться. Если дѣло идетъ о васъ, многоуважаемая Манефа Мартыновна, то-есть какъ вамъ жить, слитно съ нами или отдѣльно отъ насъ, если-бы я вступилъ въ законный бракъ съ дочерью вашей, то этотъ вопросъ я всецѣло отдаю на усмотрѣніе Софьи Николаевны. Какъ вы съ нею рѣшите, какъ она скажетъ, такъ тому и быть.

Манефа Мартыновна просіяла.

— Вообразите, даже и объ этомъ у насъ не было разговора! — сказала она. — Впрочемъ, благодарю васъ за ваше любезное согласіе.

Іерихонскій поклонился и продолжалъ:

— Я внѣ рутины, поэтому скажу вамъ, какъ чувствую и какъ понимаю. Совмѣстное сожительство съ тещей можетъ быть хорошо и нехорошо. Большое подспорье будетъ для дома, если такая вполнѣ цвѣтущая дама, какъ вы, возьметъ на себя хозяйство въ домѣ, потому что молодыя жены въ рѣдкихъ случаяхъ бываютъ способны на веденіе хозяйства. Но есть и отрицательныя стороны. Если, напримѣръ, теща… Простите, досточтимая, тутъ не о васъ рѣчь. Тутъ иксъ…

— Вы боитесь раздора, Антіохъ Захарычъ? — воскликнула Манефа Мартыновна. — О, я не такая, совсѣмъ не такая! Дрязги и раздоры не въ моемъ характерѣ. Вы знаете, я жила съ покойникомъ мужемъ… крутой онъ былъ человѣкъ… иногда и выпивалъ… И ни разу я, ни разу…

— Ну-съ, такъ вотъ вы и передайте милѣйшей Софьи Николаевнѣ все сейчасъ мной сказанное, все съ чѣмъ я навстрѣчу иду, дабы заручиться ея благопріятнымъ отвѣтомъ на мое предложеніе, — сказалъ Іерихонскій. — Такъ завтра она порадуетъ меня чѣмъ-нибудь?

— Сказала она мнѣ, что завтра рѣшитъ, когда. и какъ, а впрочемъ… не скрою отъ васъ, что она такая дѣвушка, которая привыкла къ самостоятельности, — отвѣчала Манефа Мартыновна. — На нее насѣдать, такъ хуже будетъ.

— Гм… Но чѣмъ-же, чѣмъ я могу заслужить ея расположеніе? Какъ мать, вы должны знать, какія вы у ней слабости замѣтили? Скажите. Не могу-ли я ее расположить къ себѣ хорошимъ подаркомъ? — приставалъ Іерихонскій. — Какъ вы на это посмотрите, если-бы я послалъ ей сейчасъ съ вами въ подарокъ брилліантовый браслетъ жены-покойницы?

— Да ужъ право не знаю, Антіохъ Захарычъ, — замялась Манефа Мартыновна. — А если она, паче чаянія… Вѣдь хоть и дочь она, а чужая душа — потемки.

— Отказала-бы мнѣ? — перебилъ ее Іерихонскій. — Ну, тогда вы, какъ честные люди, возвратите мнѣ браслетъ. Не правда-ли: вѣдь возвратите?

— Конечно-же, возвратимъ, Антіохъ Захарычъ.

— Ну, такъ вотъ возьмите и передайте Софьи Николаевнѣ. Я сію минуту… Прошу извиненія…

Іерихонскій поднялся изъ-за стола, отправился къ себѣ въ спальню и вернулся оттуда со шкатулкой палисандроваго дерева съ бронзовыми скобками на углахъ и съ перламутровой инкрустаціей на крышкѣ — очень старинной работы. Онъ отворилъ шкатулку, вынулъ оттуда полинялый красный сафьянный футляръ и, доставъ изъ него браслетъ съ крупными брилліантами и рубиномъ посрединѣ, сказалъ Манефѣ Мартыновнѣ:

— Пожалуйте… Прошу передать отъ меня…

— Мерси, мерси, Антіохъ Захарычъ… — говорила та.

— Но подъ условіемъ возвратить, если-бы дѣло, храни Богъ, не состоялось, — прибавилъ онъ еще разъ.

— Да непремѣнно, непремѣнно. Желаете росписку можетъ быть?

— Вѣрю такъ. Мы сосѣди, и я къ вамъ приглядѣлся.

Онъ махнулъ рукой, помолчалъ и спросилъ:

— Можетъ быть, многоуважаемая, вы интересуетесь посмотрѣть на остальныя драгоцѣнности, которыми будетъ владѣть Софія Николаевна въ случаѣ ея согласія на бракъ?

— Покажите, Антіохъ Захарычъ.

Іерихонскій вынулъ изъ шкатулки три нитки жемчуга, дамскіе часы съ эмалью и брилліантами, съ золотой цѣпочкой, брилліантовое ожерелье, нѣсколько колецъ съ брилліантами, серьги.

Манефа Мартыновна разсматривала драгоцѣнности и шептала:

— Прелесть, прелесть… Восторгъ что такое!

Іерихонскій держалъ въ рукѣ колечко съ брилліантомъ, рубиномъ, сапфиромъ и изумрудомъ.

— Въ виду того, что вы обѣщаетесь возвратить въ случаѣ неудачи моего предложенія, позвольте къ браслету присоединить и это колечко.

— Да ужъ на первый-то разъ, я думаю, довольно, — отказывалась Манефа Мартыновна.

— Возьмите, возьмите. Молодыя дѣвушки любятъ брилліанты. Надѣнетъ на пальчикъ его, оно заблеститъ и это можетъ расположить Софію Николаевну въ мою пользу, — настаивалъ Іерихонскій.

Манефа Мартыновна взяла.

— Балуете вы Соняшу. Ахъ, какъ балуете! — говорила она.

— Боже мой! Только-бы расположить.

Черезъ полчаса она съ дарами для дочери уходила отъ Іерихонскаго домой. Іерихонскій нѣжно поцѣловалъ при прощаньи у ней руку, проводилъ ее по лѣстницѣ до ея квартиры, позвонился для нея, еще разъ приложился къ рукѣ и раскланялся.

Соняша сама отворила матери дверь, пропустила ее въ прихожую и иронически спросила:

— Насладились-ли?

— Ахъ, Соняша! Напрасно ты такъ насмѣхаешься надъ нимъ, — отвѣчала мать, входя въ комнаты. — Изъ моихъ разсказовъ ты сейчасъ увидишь, что это прекраснѣйшій человѣкъ и рѣдкой души.

— Вы вѣдь и раньше такъ говорили.

— Но сегодня я заручилась многими и многими доказательствами, что это превосходнѣйшій человѣкъ. Не глумиться тебѣ надъ нимъ надо, а пойти завтра въ церковь и поставить свѣчку Николаю угоднику, покровителю бѣдныхъ невѣстъ. Да, да… Это слѣдуетъ сдѣлать.

— Позвольте… Чѣмъ-же это васъ т. жъ очаровалъ Іерихонскій? — спросила Соняша съ усмѣшкой.

— Многимъ и очень многимъ. А вотъ пока получи кое-что — и можетъ быть это и тебя очаруетъ.

Манефа Мартыновна полѣзла въ карманъ, вынула оттуда два сафьянныхъ футляра съ браслетомъ и кольцомъ, открыла ихъ и протянула ихъ Соняшѣ.

Та попятилась.

— Что это? — спросила она.

— Брилліантовый браслетъ и кольцо тебѣ въ подарокъ. Нѣтъ, какая предупредительность!

Дочь не брала.

— Я не возьму, — сказала она. — Пошлите ему ихъ обратно.

— То-есть какъ это обратно? Тебѣ посылаетъ эти два подарка твой женихъ, — проговорила мать.

— Я не считаю еще его своимъ женихомъ, — покачала головой Соняша. — Я ему не давала еще слова.

— Но вѣдь ты въ принципѣ согласилась.

— Мало-ли, что я въ принципѣ согласилась! Вчера я согласилась, а сегодня могла отдумать.

— Соняша! Да вѣдь ты изъ меня подлячку дѣлаешь! — воскликнула Манефа Мартыновна. — Вчера-же ты мнѣ сказала… вчера или сегодня, я не помню хорошенько, что ты въ принципѣ согласна.

— Что такое принципъ? Принципъ — нуль. Но у меня есть еще детали.

— Онъ и на всѣ детали согласенъ. На всѣ, на всѣ… Вотъ я тебѣ сейчасъ все разскажу.

— Да и разсказывать нечего. Нѣтъ, очевидно, вы тутъ что-нибудь перепутали. Какъ можно принимать цѣнные подарки, если мы еще ни въ чемъ не условились.

— На все, на все согласенъ. Онъ даже навстрѣчу намъ идетъ. Предлагаетъ то, о чемъ мы даже еще и не уговорились съ тобой, какъ слѣдуетъ. Онъ мнѣ сказалъ, что согласенъ даже на то, чтобы я жила вмѣстѣ съ вами, если ты этого захочешь.

— Ну, не думаю я, чтобы я на это согласилась, — опять покачала головой Соняша.

— Какъ? Мать родную?.. И ты мнѣ это въ глаза говоришь? — вскричала Манефа Мартыновна.

— Не кричите, не кричите. Это вопросъ второстепенный, — остановила ее дочь. — Но если ужъ вы съ нимъ въ такія откровенности пустились, то намекнули-ли вы о томъ, что я считаю самымъ существеннымъ? Это о безпрекословной выдачѣ мнѣ отдѣльнаго вида на жительство при первомъ моемъ требованіи?

— Разумѣется, не говорила объ этомъ. Какъ я могу говорить о такихъ предметахъ, если человѣкъ мнѣ суетъ брилліантовые подарки для передачи тебѣ! Объ этомъ ужъ ты сама скажешь. Да вѣдь ты говорила, что у тебя будутъ предъявлены ему письменныя условія. Письменныя-то ужъ все какъ-то лучше, деликатнѣе. Возьми браслетъ-то, надѣнь на руку, посмотри, какая это прелесть.

Мать протянула еще разъ Соняшѣ браслетъ. Та, наконецъ, взяла его, надѣла на руку, сдѣлала гримасу и проговорила:

— Стараго фасона. Такіе браслеты носили во времена Очакова и покоренія Крыма.

— Да вѣдь, я думаю, фасонъ-то всегда передѣлать можно, а старые брилліанты всегда дороже цѣнятся. Въ нихъ вода лучше.

— Брилліанты-то крупные… — сказала Соняша, разсматривая браслетъ.

— Еще-бы. А посмотри, какое кольцо. За сто рублей такое кольцо не купишь.

Соняша надѣла кольцо, помотала рукой около лампы и пробормотала:

— Ничего себѣ.

— И остальные брилліанты мнѣ показалъ. У него, Соняша, много брилліантовъ. Колье есть. И все это онъ тебѣ въ день свадьбы…

— Насчетъ капитала-то у него не справились?

— Да развѣ можно, Соняша! Обстановка квартиры у него не особенная. Все старое, подержанное. По разсказамъ Дарьи, я много лучшаго ожидала, но домъ — домъ чаша полная. Много мѣдной посуды, самоваровъ, серебра. Но такъ какъ онъ мнѣ сказалъ, что онъ готовъ перемѣнить квартиру на болѣе просторную, если-бы ты этого пожелала, то, разумѣется, онъ не поскупится и на новую мебель хоть для спальни.

— Значитъ, ужъ онъ совсѣмъ увѣренъ, что я пойду за него замужъ? — спросила Соняша.

— Какъ тебѣ сказать? Колеблется… хотя и уповаетъ, — отвѣчала мать. — Вѣдь это онъ браслетъ и кольцо прислалъ тебѣ, чтобъ задобрить тебя. И, разумѣется, если ты ему откажешь, то придется все это возвратить ему. Я съ тѣмъ и взяла.

— Да не откажу, не откажу. Я ужь рѣшилась продаться, если онъ согласится на мои условія.

— Ахъ, Соняша, зачѣмъ такія слова! Зачѣмъ такія позорныя слова.

Мать даже схватилась за голову и зажмурилась.

— Слова… Слова обыкновенныя. Называю вещи своими именами, — сказала дочь и стала любоваться игрой брилліантовъ въ браслетѣ.

— Если такъ разсуждать, то половину браковъ нужно назвать самопродажей. Какъ хочешь, а всѣ, всѣ свои выгоды соблюдаютъ, когда женятся или замужъ выходятъ. По любви вѣдь очень мало браковъ.

Мать начала переодѣваться. Снимая съ себя платье, она воскликнула:

— Но какъ онъ меня радушно принялъ! Боже мой, какъ радушно! Какъ онъ меня угощалъ! Не зналъ, гдѣ и на какое мѣсто меня посадить.

Она хотѣла сообщить дочери про разсказъ Іерихонскаго о повивальной бабкѣ Розаліи, но подумала, сообразила и умолчала.

«Пожалуй еще хуже раздразнишь Соняшу, — рѣшила она. — Сегодня она все-таки немножко угомонилась».

Переодѣвшись въ блузу, Манефа Мартыновна сѣла разложить пасьянчикъ на сонъ грядущій.

— Ты условія-то свои для него все-таки написала сегодня? — спрашивала она Соняшу.

— Написала.

— Прочти мнѣ ихъ, душечка. Можетъ быть, я что-нибудь и посовѣтую.

— Зачѣмъ? Съ какой стати? Развѣ они до васъ относятся?

— Но, все-таки, вѣдь я мать.

— Матерью и останетесь. Никто отъ васъ этого титула не отнимаетъ.

— Но какъ-же ты рѣшишь насчетъ моего-то житья? Съ вами мнѣ жить или?..

— Ну, ужъ ежели вы такъ настаиваете, чтобы жить съ нами, то живите съ нами.

Манефа Мартыновна помолчала и продолжала:

— Да вѣдь я могу даже платить вамъ за комнату и столъ — ну, хоть рублей двадцать въ мѣсяцъ, а потомъ приму всѣ хлопоты по хозяйству на себя.

— Съ нимъ поговорите объ этомъ, съ нимъ самимъ, съ Іерихонскимъ, — пробормотала Соняша.

— Ну, хорошо. А когда ты его позовешь для сдѣланія тебѣ оффиціальнаго-то предложенія? — допытывалась мать.

— Ахъ, какая это кукольная комедія! Да пусть завтра или послѣзавтра вечеромъ приходитъ.

Манефа Мартыновна встрепенулась и бросилась цѣловать дочь.

— Ну, спасибо, Соняша, спасибо, дочурочка, — говорила она радостно. — Утѣшила ты свою мать, совсѣмъ утѣшила. Только ужъ тогда пусть лучше завтра. Зачѣмъ въ долгій ящикъ откладывать? Завтра, завтра. Завтра я и напишу ему приглашеніе.

И довольная, радостная, вся сіяющая, Манефа Мартыновна начала ложиться спать.

Ложилась и Соняша. Передъ тѣмъ, чтобы снять съ руки браслетъ и кольцо на ночь, она долго любовалась ими и заставляла играть брилліанты при свѣтѣ свѣчи.

Іерихрнскій былъ приглашенъ къ восьми часамъ вечера. Часовъ съ шести начали приготовляться къ его пріему и освѣтили всю квартиру. Манефа Мартыновна сдернула коленкоровые чехлы съ мягкой мебели въ гостиной и прибавила даже лишнюю лампу, которую сняла со стѣны въ комнатѣ жильца. Сегодня она готовилась встрѣтить Іерихонскаго какъ можно торжественнѣе, вымыла водкой два простѣночныя зеркала, зажгла лампады передъ иконами, купила къ чаю сладкій пирогъ и даже вдобавокъ къ холодной закускѣ приказала Ненилѣ стряпать горячій ужинъ. По ея приказанію, кухарка варила копченый языкъ съ горошкомъ и должна была жарить сига въ сметанѣ. Надѣвъ на себя шелковое платье, Манефа Мартыновна накинула на плечи креповый шелковый вышитый платокъ — вещь старинную, но очень цѣнимую ею, платокъ, въ которомъ она ходила только къ причастію и стояла свѣтлую заутреню на Пасхѣ. Но Соняша, ожидая Іерихонскаго, наоборотъ, ни за что не хотѣла сегодня переодѣться изъ своего будничнаго сѣраго шерстяного платья и только довольно тщательно завила на лбу кудряшки.

— Да надѣнь ты хоть шелковое-то канаусовое платье, — упрашивала ее мать.

— Не желаю, — отрѣзала Соняша.

— Но отчего-же не прифрантиться, у кого если есть во что? Вѣдь прошлые разы ты одѣвалась-же для него.

— А теперь не хочу. Пусть видитъ меня въ моемъ будничномъ одѣяніи.

— Вотъ упрямица-то! Можешь-же ты хоть бантъ розовый на грудь пришпилить? Это отцвѣтитъ тебя, придастъ цвѣтъ лицу.

— Ахъ, оставьте, пожалуйста! Ну, что за праздникъ, что за радость, что дѣвушка продается старику! Будетъ съ васъ и того, что я, по вашему настоянію, его кольцо одѣла.

— Ужасная дѣвушка! — покачала головой мать и сѣла. — У меня сердце не на мѣстѣ въ ожиданіи его, я сейчасъ валерьяновыя капли принимала, чтобы успокоить нервы, а тебѣ хоть-бы что! Вѣдь предстоитъ важный моментъ для тебя, какъ ты это не хочешь понять!

— Очень важный, — согласилась Соняша: — но вовсе не такой, чтобы я могла торжествовать.

Манефа Мартыновна опять вскочила съ мѣста.

— Пуще всего меня тревожатъ твои условія, которыя ты будешь ему предъявлять, — говорила она. — Какъ-то онъ взглянетъ на нихъ? Влюбленъ, влюбленъ старикъ, да вѣдь можетъ и любовь съ него соскочить, если его холодной водой обольютъ. И почему я такъ дрожу? Потому что мнѣ даже не вполнѣ извѣстны твои условія. Вѣдь ты такъ и не прочла мнѣ ихъ. Голубушка, Соняша, покажи мнѣ ихъ, дай прочесть.

— Я ихъ разорвала, — отвѣчала Соняша.

— Когда?

— Сегодня утромъ.

— Стало быть отдумала ихъ предъявлять Антіоху Захарычу? Ну, слава Богу, слава Богу. Какъ это тебя святые угодники надоумили! Ну, я рада, рада теперь.

Манефа Мартыновна совсѣмъ просіяла, но Соняша сказала:

— Все равно, я ихъ ему на словахъ предъявлю. Такъ лучше. И возьму съ него слово.

— Конечно, это легче, мягче, — согласилась Манефа Мартыновна, опять пріунывъ, и прибавила, умоляюще взглянувъ на дочь: — Брось ты, голубушка, совсѣмъ предъявленіе этихъ условій, будь умницей.

— Ни за что, — отрицательно потрясла головой Соняша. — Должна-же я выговорить себѣ свободу. Я не желаю быть подъ гнетомъ. Тогда это для меня равносильно смерти.

Въ это время у дверей раздался звонокъ.

Манефа Мартыновна вздрогнула и перекрестилась.

Въ гостиную входилъ Іерихонскій. Онъ былъ въ вицмундирномъ фракѣ, съ орденомъ на шеѣ и съ бомбоньеркой въ рукѣ. Вся фигура его дышала торжественностью, сапоги горѣли жаромъ. Начались привѣтствія. Поцѣловавъ руку у Манефы Мартыновны, при чемъ та чмокнула его въ лысину, онъ подошелъ къ Соняшѣ, пожалъ поданную ей ему руку, наклонился къ рукѣ и спросилъ Соняшу:

— Надѣюсь, сегодня позволите?

Вмѣсто отвѣта, та сама поднесла къ его губамъ руку, которую онъ и чмокнулъ взасосъ, а затѣмъ передалъ коробку съ конфетами и сказалъ:

— Не бойтесь, многоуважаемая, даръ приносящаго. Я не лукавый данаецъ и въ моемъ сердцѣ нѣтъ ничего, кромѣ теплой любви къ вамъ.

— Боже, съ какими вы прелюдіями! — улыбнулась Соняша. — Зачѣмъ такъ?..

— Въ прошлый разъ вы почему-то стѣснялись принять отъ меня приношенія, шедшія также отъ чистаго любящаго сердца.

— Мало-ли что было въ прошлый разъ. А вчера я ужъ приняла отъ васъ даже присланные брилліанты. Спасибо за нихъ. Кольцо я даже ужъ надѣла. Вотъ оно, — показала Іерихонскому Соняша.

— Очень радъ, что угодилъ, — поклонился онъ.

«Ну, славу Богу… Ласково разговариваетъ. Кажется, она одумалась», — мелькнуло въ головѣ у Манефы Мартыновны, и она, отвернувшись, перекрестила грудь маленькимъ крестомъ, прибавивъ про себя: «и дай-то Богъ, какъ-бы все ладкомъ»…

— Многоуважаемая мамаша, надѣюсь, вы мнѣ позволите пять минутъ остаться наединѣ съ вашей дочерью, добрѣйшей Софіей Николаевной? — обратился Іерихонскій къ Манефѣ Мартыновнѣ.

— Ахъ, пожалуйста, пожалуйста, Антіохъ Захарычъ! — отвѣчала она, вся вспыхнувъ, и тотчасъ-же удалилась въ столовую.

Соняша, чувствуя моментъ приближающагося; объясненія, отвернулась отъ Іерихонскаго въ полъ-оборота и открыла коробку съ конфетами.

— Подарите мнѣ, добрѣйшая Софія Николаевна, пять минутъ аудіенціи… — торжественно сказалъ Іерихонскій.

— Сдѣлайте одолженіе, — отвѣчала Соняша. — Только не дѣлайте изъ этого кукольную комедію. Мы вѣдь не маленькіе. Я очень хорошо знаю, зачѣмъ вы пришли. Я даже сама васъ пригласила. Говорите проще. Будьте безъ рутины. Вы вѣдь все похвалялись, что внѣ рутины. Ну, вотъ вамъ и случай доказать это. Прошу садиться.

Она сунула себѣ въ ротъ конфету и сѣла сама первая.

Опустился противъ нея въ кресло и Іерихонскій, вынулъ носовой платокъ, высморкался, откашлялся и сказалъ:

— Божественная! Я пришелъ оффиціально предложить вамъ руку, сердце…

— Зачѣмъ-же божественная и оффиціально? — перебила его Соняша. — Вы пришли въ семейство, такъ какая-же тутъ оффиціальность!

— Предложить мою руку, сердце, мой чинъ, общественное положеніе и, если я вамъ не противенъ, стать спутницей моей жизни.

— Я-же вѣдь просила васъ, Антіохъ Захарычъ, говорить проще, — сказала Соняша ласковымъ тономъ. — Зачѣмъ такъ? Мнѣ этого ничего не нужно, да и вамъ трудно. Говорите по-товарищески…

Іерихонскій откашлялся.

— Извините, — произнесъ онъ. — Я пришелъ просить васъ протянуть мнѣ руку и согласиться быть моей женой… супругой… законной супругой.

Онъ нѣсколько смѣшался.

— Ну, вотъ и отлично, вотъ и хорошо, — ободрила его Соняша. — Видите, какъ просто. А вы начали съ какими-то введеніями… — прибавила она. — Я согласна, Антіохъ Захарычъ, на ваше предложеніе, то-есть буду согласна.

— Божественная! Вы меня возносите на седьмое небо! — воскликнулъ Іерихонскій, поднявшись съ кресла.

— Постойте, постойте… — остановила его Соняша. — Я буду согласна выйти за васъ замужъ, если вы выполните кое-какія мои условія. То-есть дадите мнѣ слово ихъ выполнить.

— О, я на все согласенъ! Я спокойнаго характера, и хочу услужить… — отвѣчалъ Іерихонскій.

— Нѣтъ, нѣтъ. Вы прежде выслушайте. Присядьте. Можетъ быть вы и не будете согласны.

Іерихонскій недоумѣвающе взглянулъ на Соняшу и присѣлъ опять, приготовясь слушать.

— Прежде всего, я не могу жить безъ свободы, — сказала Іерихонскому Соняша. — Если вы хотите жениться на мнѣ, то обѣщайтесь сохранить мою свободу.

— Зачѣмъ-же я буду стѣснять вашу свободу, Софія Николаевна!.. — отвѣчалъ онъ.

— Нѣтъ вы не такъ меня понимаете. Я сейчасъ выражусь точнѣе. Выходя за васъ замужъ, я вѣдь васъ очень мало знаю. Не знаю ни вашихъ обычаевъ, ни вашихъ привычекъ.

— Совсѣмъ, совсѣмъ семейный человѣкъ, домосѣдъ, характера я самаго уживчиваго, спокойнаго.

— Позвольте, позвольте… Вѣдь это только вы говорите, — перебила его Соняша. — А я вамъ должна вѣрить. Но если мы не сойдемся характерами? И вотъ если мы не сойдемся характерами, то зачѣмъ намъ мучиться?

— Никогда, Софія Николаевна, я не буду мучиться… Я буду боготворить васъ, — твердо говорилъ Іерихонскій.

— Ахъ вы все про себя! Но я-то могу мучиться.

— Вы будете, какъ сыръ въ маслѣ кататься. Каждое ваше желаніе…

— Погодите, Антіохъ Захарычъ… Дайте мнѣ сказать… — остановила она его. — Это все съ вашей точки зрѣнія. Съ вашей точки зрѣнія и будетъ казаться, что я какъ сыръ въ маслѣ катаюсь, но я-то буду мучиться, что мы не сошлись. Ну, однимъ словомъ, если мнѣ будетъ тяжко съ вами жить, я сейчасъ-же, ничего не утаивая, скажу вамъ объ этомъ. Скажу вамъ прямо: «мы не сошлись, намъ нужно разъѣхаться» — и вотъ тогда вы мнѣ безпрекословно должны выдать отдѣльный видъ на жительство. Обѣщаете-ли вы мнѣ это?

Соняша въ упоръ глядѣла на Іерихонскаго. Тотъ пожалъ плечами и произнесъ:

— Но увѣряю васъ, что этого не случится, я буду всячески угождать вамъ, улавливать всѣ ваши малѣйшія желанія… Я… я… Боже мой, да я-й не знаю что сдѣлаю, чтобы успокоить васъ… Все, все сдѣлаю!

— Ну, вотъ и отлично. И покажите сейчасъ примѣръ. Дайте мнѣ обѣщаніе, что вы при первомъ моемъ требованіи дадите мнѣ отдѣльный видъ на жительство.

Іерихонскій молчалъ. Онъ соображалъ.

— Но какъ-же это? Позвольте, — началъ онъ наконецъ. — А вдругъ вы на другой день послѣ свадьбы потребуете отдѣльный видъ на жительство?

— Зачѣмъ-же на другой день послѣ свадьбы? Тогда ужъ лучше не выходить за васъ замужъ, спокойно отвѣчала Соняша. — А я выхожу. Но вѣдь можетъ-же случиться, что впослѣдствіи совмѣстная жизнь будетъ намъ въ тягость.

— Не думаю, чтобы это случилось при моемъ къ вамъ расположеніи и готовности уловить всѣ ваши желанія.

— Не говорите такъ книжно, Антіохъ Захарычъ, не будемъ витать въ облакахъ. Спустимся на землю. Въ жизни все можетъ случиться. Вы хорошій человѣкъ и я не дурной… Но вдругъ не сойдемся характерами и жизнь будетъ мнѣ въ тягость? Зачѣмъ губить жизнь! И вотъ я ставлю непремѣннымъ условіемъ, чтобъ безъ ссоры, не доводя до суда… отдѣльный видъ. Согласны вы?

Іерихонскій тяжело дышалъ, вытащилъ изъ кармана платокъ и сталъ утираться.

— Можетъ быть, ничего этого не случится, можетъ быть, мы можемъ прожить до гробовой доски въ полномъ согласіи, — утѣшала Соняша Іерихонскаго, — но все-таки я выговариваю себѣ право на отдѣльный видъ на жительство и если вы хотите, чтобы я вышла за васъ замужъ, должны безпрекословно на это согласиться. Согласиться и дать мнѣ слово, что исполните.

Іерихонскій тяжело вздохнулъ, сидѣлъ весь красный и отвѣчалъ:

— Согласенъ, Софія Николаевна.

— И даете мнѣ слово?

— Даю.

— Тогда протянемте другъ другу руку.

Іерихонскій, у котораго выступилъ крупный потъ на лбу, протянулъ руку. Соняша вложила въ нее свою руку и онъ поцѣловалъ ея руку.

— Больше ничего съ вашей стороны? — спросилъ онъ.

— Есть детали, но объ этомъ мы, я думаю, можемъ послѣ уговориться. Вотъ, напримѣръ, вы сейчасъ назвали себя домосѣдомъ и приписали это себѣ, какъ достоинство, а я домосѣдкой вовсе быть не хочу. Я только потому и замужъ за васъ выхожу, Антіохъ Захарычъ, что я жить хочу, жить желаю… Но объ этомъ послѣ, послѣ…

Іерихонскій спохватился.

— Я, добрѣйшая Софія Николаевна, это только такъ сказалъ… — проговорилъ онъ. — Сказалъ, чтобы пояснить вамъ, что я свой домъ люблю, а конечно, съ молодой женой и выѣхать пріятно, и все эдакое… Мы поѣдемъ и въ театры, и весной въ Павловскъ на музыку… Все, все… Вы не безпокойтесь…

— Послѣ, послѣ… Съ меня довольно, — махнула рукой Соняша.

— Можетъ быть, хотите относительно жительства вашей мамаши что-нибудь сказать, относительно «многоуважаемой?..

— Послѣ, послѣ!.. Да что вы все то многоуважаемая, то добрѣйшая… Бросьте вы эти вставки! Будемъ говорить проще… — оборвала Іерихонскаго Соняша.

— Слушаю-съ, — поклонился онъ, привсталъ и спросилъ:- Могу я считать, что мое сегодняшнее предложеніе вамъ руки и сердца оффиціально вами принято?

— Зачѣмъ-же опять оффиціально-то? Вы здѣсь не на службѣ. Я согласна и принимаю ваше предложеніе. Вотъ моя рука.

Послѣднія слова Соняша произнесла стоя, улыбнулась и протянула Іерихонскому руку.

Онъ приникъ къ ней, цѣловалъ долго и наконецъ сказалъ:

— Надо объявить мамашѣ. Гдѣ-же она? Многоуважаемая Манефа Мартыновна!

— Опять многоуважаемая! — одернула его Соняша.

— Я здѣсь! Иду, иду! — послышалось изъ-за двери.

Дверь отворилась и показалась Манефа Мартыновна. Она была ужъ въ слезахъ, держала въ рукахъ икону, вынутую изъ кіота и обернутую снизу чистой бѣлой салфеткой.

— Кажется, кончили, сладились, сговорились? Можно поздравить и благословить? — бормотала она» приблизясь къ Соняшѣ и Іерихонскому. — Ну, поздравляю… Ну, дай Богъ счастливо. Душевно рада. Соняша дѣвушка хорошая, но у ней есть въ характерѣ противорѣчіе, и за это ужъ вы ее, Антіохъ Захарычъ, извините. Она часто говоритъ то, чего и не чувствуетъ, изъ-за своей рѣзкости… Право…

Послѣдовали объятія. Манефа Мартыновна цѣловала и дочь, и будущаго зятя.

— А теперь позвольте благословить васъ по православному обычаю иконой, — сказала она.

— Да надо-ли это? Кажется, при принятіи предложенія этого не дѣлается, — возразила Соняша.

— Крѣпче, крѣпче такъ… — сказалъ Іерихонскій и сталъ передъ Манефой Мартыновной, склонивъ голову.

Подошла и Соняша, но рядомъ съ Іерихонскимъ не встала, а какъ-то поодаль.

Манефа Мартыновна благословила ихъ. Опять объятія и поцѣлуи.

Іерихонскій стоялъ, заискивающе смотрѣлъ на Соняшу и проговорилъ:

— Могу я и отъ васъ теперь удостоиться поцѣлуя, Софія Николаевна?

— Цѣлуйте… — произнесла Соняша.

Онъ обтерся платкомъ и поцѣловалъ ее. Она вздрогнула, почувствовавъ прикосновеніе его губъ, и тотчасъ-же отвернулась отъ него и сморщилась. Іерихонскій, впрочемъ, не замѣтилъ этого.

Въ этотъ вечеръ Іерихонскій сидѣлъ у Заборовыхъ довольно долго, все время помѣщаясь около Соняніи, и любезничалъ съ ней. Онъ былъ очень комиченъ съ своими масляными улыбками гладкобритаго лица, то и дѣло наклонялся къ ней цѣловать ея руки и послѣ совершенія поцѣлуя долго шамкалъ своими синевато-красными губами, какъ-бы смакуя какое-нибудь очень вкусное блюдо. Требованіе Соняніи о выдачѣ ей отдѣльнаго вида на жительство, если она почему-либо не сойдется съ мужемъ характеромъ, въ первое время облило его какъ холодной водой, но потомъ онъ успокоилъ себя, что это было ничто иное какъ игра въ либерализмъ бывшей курсистки. «Навѣяное… Начиталась… Вѣдь среди дѣвицъ, нахватавшихся науки, только и разговора, что о яко-бы гнетѣ мужей — вотъ она въ модную дудку и играетъ. Опять-же, очевидно, и молодежь наговорила, студенты-квартиранты, которые у нихъ столуются. А потомъ все это пройдетъ, забудется, вывѣтрится, — разсуждалъ онъ. — Ну, зачѣмъ ей отдѣльный видъ понадобится, если я окружу ее полнымъ довольствомъ и во всемъ буду угождать ей»?

Соняша-же, принимавшая въ началѣ вечера всѣ его масляные взгляды равнодушно и отвертываясь, мало-по-малу привыкла къ нимъ и въ концѣ концовъ стала даже слегка кокетничать съ нимъ.

Весь вечеръ разговоръ происходилъ о предстоящей свадьбѣ. Разсуждали даже о малѣйшихъ деталяхъ жизненной обстановки. Манефа Мартыновна не отходила отъ дочери и Іерихонскаго и вела общій разговоръ, сдерживая черезчуръ большія требованія, предъявляемыя дочерью.

Прежде всего было съ обѣихъ сторонъ рѣшено, чтобы свадьба была какъ можно скорѣе. Соняша особенно поддерживала это.

— Да, да… Пожалуйста скорѣе, — сказала она. — Никакого особеннаго парада не надо, а только скорѣе. Скромно, тихо, безъ гостей, но только не тянуть. Эти тревожныя ожиданія могутъ только аневризмъ развить. Долго я за васъ не соглашалась замужъ выходить, все думала, а теперь, когда ужъ надумала и рѣшилась, то хочу сразу въ воду спрыгнуть, прямо съ головой. Знаете, какъ при купаньи въ холодную воду…

Мать слегка покачала головой на послѣднія слова дочери, а Іерихонскій немного покосился и отвѣчалъ:

— Зачѣмъ-же въ холодную-то, добрѣйшая?.. Завѣряю васъ, что замужество вамъ не будетъ казаться холодной водой.

— Ахъ, Антіохъ Захарычъ, да вѣдь я васъ почти не знаю! Ну, велико-ли наше знакомство? Вы пожалуйста не обижайтесь, но я говорю, что чувствую, и потому прошу, чтобы все это скорѣе…

— Стало быть, квартиру вы не желаете увеличивать? На моей нынѣшней квартирѣ мы останемся? — спросилъ Іерихонскій, уставившись на Соняшу.

Она задумалась.

— Я полагаю, не надо, — сказала она, взглянувъ на мать. — Перемѣнить квартиру можно потомъ, осенью. Теперь дѣло къ веснѣ идетъ. Наймите лучше хорошенькую дачку на лѣто. Какъ вы думаете, мамаша?

— Да конечно-же, — согласилась Манефа Мартыновна.

— Только не въ томъ прелестномъ уголкѣ, гдѣ рай земной, — подхватила Соняша. — Помните, вы мнѣ о вашей завѣтной мечтѣ разсказывали, о раѣ-то земномъ? Гдѣ это? На рѣкѣ Мстѣ, что-ли? Ну, такъ не тамъ, а въ такомъ мѣстѣ, гдѣ можно съ людьми встрѣчаться, публику видѣть.

— Какъ вамъ будетъ угодно. Ваше желаніе для меня законъ, — поклонился Іерихонскій. — Гдѣ прикажете?

— Ну, въ Павловскѣ, въ Ораніенбаумѣ. Изъ Ораніенбаума мнѣ далеко на службу будетъ каждый день ѣздить.

— Боже мой, да ужъ въ первые-то мѣсяцы женитьбы службой можно, я думаю, немного и пренебречь.

Іерихонскій улыбнулся.

— Служба прежде всего-съ, — проговорилъ онъ. — Она хлѣбъ даетъ, дачу даетъ.

— Ну, отпускъ взять. Вѣдь можно отпускъ взять.

— Отдаляется пенсія-съ. Я шестнадцать лѣтъ не бралъ ни на недѣлю отпуска въ этомъ разсчетѣ.

— Ахъ, какой вы несносный служака!

— За то и почтенъ. Изъ ничтожества вышелъ. Исполнительность и аккуратность всегда были моими отличительными качествами. За нихъ и взысканъ.

— Ну, въ Павловскѣ, а не въ Павловскѣ, такъ въ Озеркахъ, въ Шуваловѣ, въ Парголовѣ. Это недалеко.

— Извольте. Всенепремѣнно.

— А потомъ къ осени и будемъ искать квартиру побольше, — продолжала Соняша. — Къ тому времени и обстановку прикупите, и освѣжите, что плохо. А теперь только будуарчикъ для меня…

— Осмѣлюсь замѣтить, что обстановка моей квартиры, кажется, въ надлежащемъ порядкѣ, - возразилъ Іерихонскій. — Конечно, сами вы еще не изволили видѣть, но вотъ ваша мамаша…

— Нѣтъ, нѣтъ, мамаша-то мнѣ и сказала кое-что, — перебила его Соняша.

Мать вспыхнула.

— Да когда-же это я, Соняша! Ну, что ты врешь! — воскликнула она.

— Нѣтъ, нѣтъ. Ужъ обновляться, такъ обновляться. Вы обновляете вашу жизнь, такъ какъ-же не обновить квартиры! А новый будуаръ себѣ такъ я прямо требую.

— Будетъ исполнено-съ… — опять поклонился Іерихонскій, любовно взглянувъ на Соняшу и улыбаясь.

— И еще я вамъ хочу кое-что сказать… — начала Соняша. — Я считаю, что это лучше заранѣе выговорить. Если я рѣшила выйти замужъ, то рѣшила выйти… какъ-бы это вамъ сказать… въ лучшую обстановку, то-есть, чтобъ жить лучше, чѣмъ теперь. Понимаете? Ну, такъ вотъ вы заведите для меня и лошадей съ экипажемъ, чтобы я могла. кататься. Ужъ кутить, такъ кутить!

Соняша хотѣла сказать: «ужъ продаваться, такъ продаваться», фраза эта такъ и вертѣлась на ея языкѣ, но она не сказала.

Іерихонскій не сразу отвѣтилъ. Онъ пошевелилъ губами, сдѣлалъ серьезное лицо и проговорилъ:

— Трудновато для меня будетъ, Софія Николаевна. Бюджетъ не будетъ сходиться. Нельзя-ли въ этомъ случаѣ меня пощадить?

Мать качала дочери укоризненно головой, но та не слушала и воскликнула:

— Какіе пустяки! Сами-же вы хвастались, что у васъ есть прикопленный капиталъ.

— Есть, не отрицаю. Скопилъ кое-что умѣренностью и аккуратностью, но надо, Софія Николаевна, кое-что и на черный день приберечь. Благоразуміе говоритъ.

— Нѣтъ, нѣтъ. Къ лѣту ужъ вы мнѣ хоть одну лошадку съ шарабаномъ купите, а тамъ видно будетъ. Этого я требую. Понимаете-ли, требую, — подчеркнула Соняша.

Іерихонскій тяжело вздохнулъ, поклонился и отвѣчалъ:

— Хорошо-съ. Лошадка и шарабанъ у васъ будутъ. Видите, я на все согласенъ. Со мной ладить можно.

Соняша улыбнулась.

— Спасибо. За это будете и награждены. Вотъ моя рука. Цѣлуйте, — протянула она Іерихонскому руку, который сейчасъ-же ее три раза взасосъ чмокмулъ.

Стали подавать ужинъ. Зашелъ разговоръ о «жительствѣ мамаши». Вопросъ этотъ поднялъ самъ Іерихонскій. Манефа Мартыновна вся отдалась вниманію и ждала, что скажетъ дочь.

— Хозяйка я плохая, то-есть лучше сказать, никакая, — начала Соняша. — Да не думаю, чтобы и могла быть хорошей хозяйкой, поэтому считаю, что съ маменькой намъ лучше жить.

— Ваше слово законъ-съ… — снова наклонилъ свою голову въ знакъ согласія Іерихонскій.

Манефа Мартыновна вся просіяла, а Соняша продолжала:

— А характеръ у мамаши спокойный, и вы не увидите въ ней водевильной строптивой тещи.

— Богъ мой, да мнѣ только-бы радоваться на васъ и угождать вамъ, — подхватила Манефа Мартыновна.

— Ну, вотъ мамаша и будетъ хозяйничать. Содержаніе ея не Богъ знаетъ чего будетъ стоить.

— Даже вамъ изъ моей пенсіи могу предложить за комнату и столъ… ну, хоть двадцать пять рублей въ мѣсяцъ, — сказала Манефа Мартыновма въ припадкѣ восторга и взглянула на Іерихонскаго, ожидая, что тотъ любезно откажется отъ платы.

Но тотъ поправилъ очки и произнесъ:

— Двадцать пять рублей въ мѣсяцъ хорошее подспорье въ хозяйствѣ. Могу быть только признателенъ.

Соняша продолжала развивать устройство предстоящей жизни.

— А переѣхать мамаша можетъ къ намъ прямо на дачу, такъ какъ до іюня у насъ срокъ квартиры и жильцы-студенты все-таки до двадцатыхъ чиселъ мая, до каникулъ, проживутъ, говорила она. — Согласны, мамаша?

— Да какъ Антіохъ Захарычъ и ты, а то я могла-бы и раньше.

— Совершенно согласенъ, — подтверждалъ Іерихонскій.

— Ваша Дарья останется у насъ кухаркой, а наша Ненила кухарка на первыхъ порахъ можетъ у насъ горничной быть, — говорила Соняша. — Согласны?

— Согласенъ, согласенъ, — повторилъ Іерихонскій. — Но долженъ вамъ сказать, что я безъ Семена не могу быть.

— Семенъ при васъ останется, — закончила Соняша.

Въ это время Манефа Мартыновна поднесла Іерихонскому блюдо рыбы и стала угощать его.

Хоть и много было Іерихонскому поставлено Соняшей разныхъ условій, но все-таки отъ Заборовыхъ онъ уходилъ торжествующимъ. Лицо его сіяло, носъ покраснѣлъ отъ выпитаго вина и самъ онъ былъ очень развязенъ и даже шутилъ.

— Надѣюсь, что вы теперь позволите мнѣ вашъ домъ и мой домъ считать принадлежащими къ одному вѣдомству и ужъ посѣщать васъ безъ оффиціальной переписки, — сказалъ онъ.

— Ахъ, пожалуйста! Милости просимъ, когда вздумаете, — отвѣчала Манефа Мартыновна.

— Стало быть, смѣю думать, что директоръ департамента Софія Николаевна не будетъ имѣть для меня строго опредѣленныхъ пріемныхъ часовъ. Васъ спрашиваю, добрѣйшая? — обратился онъ къ Соняшѣ.

— Приходите, приходите. Но ужъ прошу васъ не титуловать меня больше ни добрѣйшей, ни милѣйшей, ни многоуважаемой, — проговорила та.

— Тѣмъ пріятнѣе-съ…

Іерихонскій поклонился и шутливо шаркнулъ ногами по военному, подмигнулъ и прибавилъ:

— Тѣмъ болѣе, что ужъ теперь скоро получите титулъ ея превосходительства. Такъ я къ вамъ безъ всякой переписки заглядывать буду, какъ только явится желаніе или необходимость, при чемъ прошу и васъ воздержаться по отношенію ко мнѣ отъ исходящихъ бумагъ. Безъ всякихъ формальностей прошу ко мнѣ во всякое время, внѣ служебное. Буду очень радъ, — закончилъ онъ и ушелъ.

По уходѣ Іерихонскаго Манефа Мартыновна начала восторгаться имъ.

— Какой прекраснѣйшій человѣкъ! Какой сговорчивый характеръ! А ты, Соняша, еще такъ долго не соглашалась на его предложеніе! — проговорила она. — Сообрази, ни на іоту онъ тебѣ не поперечилъ, а ужъ какія ты ему требованія предъявляла.

— Оттого и не поперечилъ, что я не сразу его съ распростертыми объятіями встрѣтила, — дала отвѣтъ Соняша и сейчасъ-же прибавила:- Ну, да я еще надъ нимъ поломаюсь!

Глаза ея вспыхнули злорадствомъ.

— Зачѣмъ, Соняша, зачѣмъ? Онъ такой добрый по отношенію къ намъ, — кротко сказала Манефа Мартыновна.

— А затѣмъ, чтобъ на будущее время хорошенько выдрессироватъ его. Теперь онъ добрый, сговорчивый, потому что женихъ и влюбленъ, какъ котъ въ мартѣ мѣсяцѣ, а вѣдь потомъ можетъ показать и когти, Нѣтъ, сразу построже, такъ лучше… Я съумѣю покорить его.

— Да вѣдь ужъ покорила.

— Я говорю о будущемъ. Вѣдь вотъ по отношенію найма дачи въ Ораніенбаумѣ онъ мнѣ давеча немного поперечилъ. «Служба прежде всего, далеко ѣздить на службу, я шестнадцать лѣтъ не бралъ отпуска, чтобы ускорить пенсію», — припоминала она слова Іерихопскаго. — А я такъ его выдрессирую, что онъ каждый годъ будетъ брать отпускъ для сопровожденія меня за границу. Хотите пари держать, что ужъ будущій февраль мы будемъ проводить съ нимъ въ Ниццѣ или въ Италіи?

Соняша все это говорила быстро, скороговоркой, съ какимъ-то нервнымъ подергиваніемъ лица, кусая себѣ губы и стоя съ блещущими глазами.

— Не слѣдуетъ, Соняша, тебѣ его такъ притѣснять, право, не слѣдуетъ, — заступалась Манефа Мартыновна за Іерихонскаго.

— Нѣтъ, слѣдуетъ! — воскликнула Соняша, хватаясь за сердце, и поблѣднѣла въ лицѣ. — Если я выхожу за него замужъ, то потому только, что жить хочу, хорошо жить хочу! Понимаете-ли вы это? Хорошо. Ужъ продаваться, такъ продаваться хорошо.

Она засмѣялась, потомъ захохотала, быстро опустясь въ кресло и держась за бока. Смѣхъ ея вскорѣ перешелъ въ плачъ, плачъ въ рыданія, и съ ней сдѣлалась истерика.

Манефа Мартыновна испугалась, бросилась къ дочери со стаканомъ воды.

— Что съ тобой, Соняша? Что ты это? Выпей скорѣе воды… — тревожно говорила она. — Это все оттого, что ты нервничаешь и злишься… А ты будь, милушка, спокойнѣе.

Но истерика прекратилась не скоро. Была вызвана кухарка Ненила. Появились валерьяновыя капли. У Соняши начали разстегивать корсажъ, сняли съ нея корсетъ, перевели ее въ спальню и уложили въ постель. Руки у Манефы Мартыновны тряслись, глаза слезливо моргали. Ненила, раздѣвая Соняшу, недоумѣвала.

— Что такое, барыня, съ барышней-то нашей стряслось? — тихо спрашивала она Манефу Марты новну.

— Нервы… — отвѣчала та коротко.

— Съ чего неврамъ-то быть, помилуйте. Кажется, все вокругъ пріятное… Женихъ генералъ… и все эдакое… Браслетку-то вѣдь я видѣла, какую имъ генералъ подарили. Да и кольцо… Съ нареченными-то, матушка-барыня, Манефа Мартыновна, я васъ еще к не поздравила… Поздравляю, барыня…

— Спасибо. Откуда ты это только все знаешь?.. — сухо сказала Манефа Мартыновна,

— О, Господи! Да у насъ вся лѣстница объ этомъ говоритъ! Во всѣхъ квартирахъ разговоры! — возвысила голосъ Ненила.

— Тише… Чего ты орешь-то! Надо дать Софьѣ Николаевнѣ покой. Уходи.

— Молчу, молчу, барыня…

И Ненила отправилась въ столовую убирать посуду послѣ ужина. Манефа Мартыновна переодѣлась въ блузу и пошла помогать ей.

Когда Манефа Мартыновна вернулась въ спальню, Соняша, уже успокоившаяся, лежала совсѣмъ раздѣтая въ постели подъ одѣяломъ, съ напудреннымъ лицомъ и при свѣтѣ свѣчки читала книгу. Она поцѣловала дочь и тихо спросила:

— Съ чего это ты? Что такое съ тобой стряслось, дурочка?

— Ахъ, мамаша, мамаша! И вы еще спрашиваете! — спокойно уже отвѣчала Соняша. — Думаете, легко мнѣ? Весь вечеръ нервы-то были какъ струны натянуты, натянуты до послѣдней степени — ну, и лопнуло. Развѣ я о такомъ мужѣ мечтала? Развѣ такимъ я себѣ будущаго мужа представляла?!.

Голосъ Соняши опять дрогнулъ. Мать тоже слезливо заморгала глазами и ужъ не сочла нужнымъ противорѣчить дочери, а только сказала:

— Ну, оставь, оставь… Ужъ не разговаривай…. Не тревожь себя…

Она стала раздѣваться, легла спать, полежала немножко и проговорила:

— Хочешь слушать меня, такъ совѣтую тебѣ завтра въ церковь сходить и свѣчку поставить. Это успокоитъ тебя.

— Не поможетъ!

Соняша сдѣлала глубокій вздохъ и погасила свѣчку.

На слѣдующее утро, часу въ девятомъ, когда Манефа Мартыновна еще~только кофе пила, явился Іерихонскій. Онъ былъ въ вицмундирѣ, съ портфелемъ и весь сіялъ улыбкой.

— Простите великодушно, но, отправляясь на службу, не утерпѣлъ, чтобы не забѣжать къ вамъ, — сказалъ онъ. — Ахъ, Манефа Мартыновна, какъ я счастливъ въ настоящее время! Безгранично счастливъ! — началъ онъ, когда та пригласила его въ столовую выпить чашку кофе. — Всю ночь провелъ я въ самыхъ радостныхъ кудрявыхъ сновидѣніяхъ и теперь прилетѣлъ, какъ мотылекъ къ розѣ. Простите, къ моимъ годамъ можетъ быть и не идутъ такія сравненія, но я сердцемъ молодъ еще, Maнефа Мартыновна. А гдѣ-же Софія Николаевна? Могу я ее видѣть?

Онъ несказанно удивился, когда ему было сказано, что Соняша еще спитъ.

— Занездоровилось что-нибудь Софіи Николаевнѣ или это она такъ? — задалъ онъ вопросъ.

— Баловница. Избалована она у меня, Антіохъ Захарычъ, — отвѣчала Манефа Мартыновна. — Избалована и теперь такую привычку взяла, что никогда раньше одиннадцати часовъ не поднимается съ постели. Она долго читаетъ ночью въ постели. Очень долго.

— Очень жаль, что не имѣю возможности дождаться, когда она встанетъ. Обязанъ ѣхать на службу… Служба прежде всего, — говорилъ Іерихонскій. — Но кромѣ желанія лицезрѣть Софію Николаевну, я хотѣлъ передать ей маленькій подарокъ на покупку нарядовъ, необходимыхъ даже при самомъ скромномъ парадѣ бракосочетанія, и если она и вы не побрезгуете, то вотъ-съ… передайте ей…

Іерихонскій полѣзъ въ карманъ, вынулъ оттуда конвертъ, извлекъ изъ него три новыя сотенныя бумажки и положилъ ихъ на столъ передъ Манефой Мартыновной.

— Ахъ, Антіохъ Захарычъ, какъ вы меня утѣшили! — заговорила та. — Какой вы предупредительный мужчина! А я такъ безпокоилась, что до полученія пенсіи еще далеко, жильцы тоже плохо платятъ. Прикопленнаго у меня пустяки, а между тѣмъ рѣшили торопиться со свадьбой. Зачѣмъ-же брезговать… Очень благодарны вамъ. Я передамъ Соняшѣ — сейчасъ-же передамъ ей, какъ только она встанетъ. Это такъ кстати, такъ кстати намъ… А она при первомъ-же свиданіи сама отблагодаритъ васъ за вашу любезность. Еще разъ спасибо, большое спасибо.

И Манефа Мартыновна крѣпко пожала руку Іерихоискаго.

— Вечеромъ не премину быть у васъ, — сказалъ Іерихонскій и, схвативъ портфель, тотчасъ-же сталъ уходить.

Возставшая отъ сна и вышедшая въ столовую пить кофе Соняша все-таки поломалась, когда мать ея вручила ей триста рублей, принесенные Іерихонскимъ на подвѣнечные расходы.

— Зачѣмъ вы брали! Съ какой стати? Возвратите… отдайте обратно! Вѣдь это-же нищенство! — кричала она на мать. — Брать подачку… Вѣдь это-же прямо оскорбительно.

Манефа Мартыновна растерялась.

— Не знаю… Какое-же тутъ оскорбленіе, если отъ жениха?.. — говорила она. — Къ тому-же онъ отъ чистаго сердца… по своей добротѣ. Мы не клянчили, не просили, а онъ самъ. И, наконецъ, вѣдь подарки ты отъ него уже брала. Браслетъ… Кольцо… Такой-же подарокъ и это.

— Браслетъ и кольцо — вещи, а тутъ деньги… — противорѣчила Соняша. — Нѣтъ, надо отослать обратно.

— Если ты отошлешь, то на что-же ты сдѣлаешь себѣ подвѣнечное платье, купишь вуаль, бѣлье, полусапожки? Наконецъ, тебѣ какой-нибудь утренній пеньюаръ надо имѣть, визитное платье. А у меня денегъ нѣтъ. У меня всего только тридцать три рубля за душой, — старалась убѣдить дочь Манефа Мартыновна.

Соняша задумалась.

— Можно вѣнчаться въ томъ, что имѣется. У меня есть бѣлое кашемировое платье, — сказала она.

— Ты на смѣхъ говоришь, что-ли? Оно закоптѣлое, грязное, съ отрепаннымъ подоломъ и безъ шлейфа. Развѣ можно на него бѣлые цвѣты наколоть? А полусапожки, а вуаль? А перчатки? Новую юбку исподнюю — тоже надо.

— Какая это все китайщина!

Соняша сдѣлала гримасу.

— Порядокъ… обычай… Съ волками жить, по волчьи выть. Кухарка вѣнчается, такъ и та къ вѣнцу себѣ новое платье шьетъ. Нельзя-же съ отрепаннымъ подоломъ… Вспомни, вѣдь ты за генерала выходишь замужъ. Нѣтъ, онъ окрылилъ меня, совсѣмъ окрылилъ этими тремя стами рублей… А то я и не знала-бы, что дѣлать… — признавалась На. нефа Мартыновна.

— Я не знала, что у васъ такъ мало денегъ, — перемѣнила тонъ Соняша. — Куда-же вы ихъ дѣвали? Вѣдь у васъ было больше семидесяти рублей накоплено?.. Вы ихъ берегли, чтобъ ѣхать въ Кіевъ на богомолье… Семьдесятъ рублей, да если прибавить пенсію…

— Были да сплыли. Развѣ ты мнѣ мало стоишь! Сапоги, перчатки, два раза на итальянскую оперу давала, одеколонъ, разныя притиранья. Бери деньги-то. Вѣдь триста рублей…

— Руки жгутъ такія деньги… — сказала съ глубокимъ вздохомъ Соняша, но деньги все-таки взяла.

Мать покосилась на нее и злобно проговорила:

— Добровольно данные триста рублей руки жгутъ, а сама у него вчера шарабанъ и лошадей требовала. Шарабанъ-то съ лошадьми, я думаю, больше чѣмъ втрое обойдется.

Соняша промолчала. Въ душѣ она была рада деньгамъ. Такія крупныя деньги попали въ ея руки еще въ первый разъ. Она тотчасъ-же начала соображать, что на нихъ купить.

«Шлейфъ къ бѣлому подвѣнечному платью можно пристегнутый сдѣлать. Теперь это дѣлаютъ. Тогда платье и для другого годится!.. Перчатки по локоть»… — замелькало у ней въ головѣ.

Мать тотчасъ-же подоспѣла съ своими планами и совѣтами.

— Фаю на подвѣнечное платье не стоитъ брать, а возьмемъ какую-нибудь шелковую матерію полегче. Что-нибудь легонькое. Суди сама: стоитъ-ли на одинъ разъ! — начала она. — Вѣдь послѣ свадьбы это платье надѣвать неудобно.

Соняша согласилась съ матерью, и онѣ разговорились о нарядахъ.

Черезъ часъ мать и дочь поѣхали уже въ Гостиный дворъ за покупками.

Вечеромъ у Заборовыхъ былъ Іерихонскій. Онъ пришелъ къ нимъ, еще и шести часовъ не было. Такъ какъ онъ не предупредилъ о своемъ приходѣ, то засталъ Манефу Мартыновну въ блузѣ, что несказанно сконфузило ее. Она тотчасъ-же накинула на себя большой платокъ и стала закрывать имъ животъ. Отъ Іерихонскаго слегка попахивало виномъ и онъ былъ довольно развязенъ.

— Разрѣшилъ сегодня немножко… — признался онъ Заборовымъ. — А все шафера… Передъ обѣдомъ пригласилъ ихъ въ фруктовую лавку поѣсть икорки и балычка. Одинъ мой сослуживецъ, а другой отставной профессоръ. Профессору еще съ вечера написалъ, чтобы пришелъ ко мнѣ на службу по нужному дѣлу. Оба однокашники мнѣ… Ну, выпили по рюмочкѣ, по другой…

— Да ужъ видно, что выпили, хоть-бы и не говорили объ этомъ, — улыбнулась Соняша.

— Пардонъ, барышня… въ обыденномъ житіи этого не будетъ. А вѣдь нынѣ такой случай.

Назвавъ Соняшу барышней, онъ тотчасъ-же бросился цѣловать ея руку. Она погрозила ему пальцемъ и прибавила:

— Да и не позволю на будущее время. Смотрите, знайте это и намотайте себѣ на усъ.

— Не могу этого сдѣлать, ибо, какъ видите, имѣю бритую физіономію… хе-хе-хе… Можетъ-быть, на ухо прикажете намотать или на что другое? хе-хе-хе… Такъ вотъ-съ… Выпили по рюмкѣ — я и говорю товарищамъ, которыхъ избралъ шаферами… Оба холостяки, оба дѣйствительные статскіе… Профессоръ звѣзду имѣетъ. «Такъ и такъ, говорю, женюсь и прошу быть шаферами». Вытаращили глаза и не вѣрятъ. «Шутишь, говорятъ. Не можетъ этого быть». Пришлось клясться, что не вру. Ну, обѣщали. Такъ вотъ-съ… два дѣйствительныхъ статскихъ, — подмигнулъ онъ Соняшѣ. Та сдѣлала гримаску.

— Охота вамъ такую ветошь приглашать, — сказала она. — Вѣдь двоимъ-то, я думаю, лѣтъ сто двадцать будетъ.

— Съ походцемъ… — отвѣчалъ Іерихонскій. — Но зато товарищи и веселый народъ. Конечно, вы себѣ пригласите шафера помоложе, но мнѣ-то какъ-то неловко обращаться за такимъ дѣломъ къ молодымъ вертопрахамъ. Есть у насъ на службѣ и молодежь, но мнѣ-то, какъ начальствующему лицу, неловко-бы было приглашать ихъ.

Манефа Мартыновна тотчасъ-же стала показывать Іерихонскому сдѣланныя на его деньги закупки. Стали развертывать матерію.

— Вотъ это на подвѣнечное платье, а это на утренній капотъ, — разсказывала она.

— Прекрасно-съ, прекрасно-съ… — хвалилъ онъ. — Надѣюсь, что вамъ на все хватитъ, а нѣтъ, такъ малую толику и прибавить надо.

Во время разсматриванія покупокъ Соняша нѣсколько разъ хотѣла поблагодарить Іерихонскаго за подаренныя ей деньги, но языкъ какъ-то не слушался и она такъ и не поблагодарила.

— А я зачѣмъ къ вамъ пришелъ-то… — спохватился Іерихонскій. — Я пришелъ, чтобы пригласить васъ ко мнѣ на чашку чаю. Софія Николаевна еще не удостоила меня своимъ посѣщеніемъ. Припадаю и прошу.

Онъ поклонился Соняшѣ, прижавъ руку къ сердцу.

Фигура его была комична. Соняша улыбнулась и сказала:

— Кажется, невѣста-то, по правиламъ, даже и не должна навѣщать своего жениха до свадьбы.

— Позвольте-съ… Но мы-же ужъ согласились дѣйствовать внѣ рутины. Кромѣ того, вы дѣвица либеральная, курсистка.

— А почему вы думаете, что я либеральная? Вѣдь вы меня совсѣмъ не знаете.

— Знаемъ-съ… Всѣ онѣ таковы, всѣ на одинъ покрой… Идеи… Мечтанія… Передовые взгляды….

— Ахъ, если-бы у меня были передовые взгляды, Антіохъ Захарычъ, я не пошла-бы за васъ замужъ! Стало-быть, я представляю собой исключеніе.

Соняша тяжело вздохнула.

— Отчего? Почему? — сталъ спрашивать Іерихонскій.

— Извольте. Я съ удовольствіемъ иду къ вамъ, — вмѣсто отвѣта сказала Соняша. — Маменька, идемте.

— Сейчасъ, сейчасъ, — засуетилась та. — Только, я думаю, намъ надо переодѣться.

— Зачѣмъ? Съ какой стати? — заговорилъ, растопыря руки, Іерихонскій, какъ-бы ловя ими Манефу Мартыновну. — Пойдемте такъ, въ чемъ вы есть. Что за церемоніи!.. Вы видите, я самъ въ неоффиціальмой одеждѣ, въ домашнемъ пиджакѣ.

Іерихонскій былъ дѣйствительно въ темно-сѣрой пиджачной парочкѣ.

Манефа Мартыновна согласилась, и Іерихонскій повелъ къ себѣ ее и Соняшу.

Какъ только Іерихонскій привелъ къ себѣ въ квартиру Заборовыхъ, сейчасъ-же появился Семенъ съ бутылкой шампанскаго и стаканами на подносѣ. Отъ Семена хотя и несло сапожнымъ товаромъ, но онъ былъ въ черномъ сюртукѣ, бѣлыхъ нитяныхъ перчаткахъ и бѣломъ галстукѣ съ громаднымъ бантомъ. Іерихонскій тотчасъ-же началъ угощать Заборовыхъ шампанскимъ и сказалъ Соняшѣ:

— Встрѣчаю васъ при вхожденіи въ мой домъ искрометнымъ виномъ, Софія Николаевна. Пожалуйте… Гряди, гряди…

— Пожалуйста только безъ византійщины… — перебила его Соняша. — Не люблю я этой риторики…

Она взяла стаканчикъ и пригубила вина.

— Все, все… До дна… Не оставляйте зла. Вотъ такъ… — проговорилъ Іерихонскій и выпилъ свой стаканъ, прибавивъ:- Вотъ какъ пью за ваше здоровье.

— Однако, какъ вы расположены сегодня вино-то клюкать! — покачала головой Соняша.

— Случай исключительный. Праздную сегодня мою побѣду, торжествую.

— Не надо мной-ли? Такъ предупреждаю: не вы меня побѣдили, а обстоятельства.

И Соняша подмигнула Іерихонскому.

— Соняша! Какъ тебѣ не стыдно! — оборвала ее мать и тутъ-же обратилась къ Іерихонскому:- Не слушайте ея, Антіохъ Захарычъ, не придавайте значенія ея словамъ. Это она зря болтаетъ, изъ желанія противорѣчить. Такая ужъ у нея привычка съ дѣтства.

Началось показываніе Соняшѣ обстановки квартиры. Она морщила носикъ и произнесла:

— Ну, знаете, мнѣ хотѣлось-бы поуютнѣе пожить, если ужъ я рѣшилась за васъ выйти замужъ. Все это обветшало, все это грязно, старомодно и, главное, никакого стиля. Ну, гостиную еще допускаю, ее можно перекрыть новой матеріей, повѣсить подъ цвѣтъ драпировки къ окнамъ и портьеры, а ужъ столовую надо перемѣнить.

— Столовую? — удивился Іерихонскій. — Да посмотрите, какой тамъ буфетъ!

— Буфетъ дубовый, стулья орѣховаго дерева, раздвижной столъ краснаго дерева, какъ паукъ на двадцати ножкахъ. Одно къ другому не подходитъ, — критиковала Соняша.

— Столъ этотъ былъ когда-то купленъ изъ дома графа Носуфьева.

— Ну, что-жъ изъ этого? Оттого его и продали, что онъ никуда не годился. Буфетъ вы оставьте, а столъ и стулья надо прикупить къ буфету дубовые.

Іерихонскій былъ огорошенъ. Онъ считалъ свою столовую за самую лучшую комнату по меблировкѣ.

Соняша продолжала:

— О кабинетѣ вашемъ я говорить не буду. Это всецѣло ваша комната и вы можете въ какомъ хотите логовищѣ заниматься, но гостиная и столовая общія. Къ осени надо все исправить.

— Постараемся. Хотя, право, я не знаю, что вамъ не нравится въ столовой, — развелъ руками Іерихонскій.

— Не возражайте. Я иду замужъ, чтобы жить порядочно.

Но когда Соняша вошла въ спальню и увидѣла за альковомъ широчайшую двухспальную кровать Іерихонскаго, она расхохоталась.

— Что это такое? Тронъ какой персидскій, что-ли?

— Не безпокойтесь, не безпокойтесь, дорогая Софія Николаевна, — подхватилъ Іерихонскій. — Спальня будетъ новая. Это дѣло рѣшенное. Не можно приготовить даже и не къ осени, а къ свадебному дню.

— Все къ осени. На дачу мы выѣдемъ рано. Этотъ двухспальный тронъ вы къ свадьбѣ велите вынести на чердакъ, а я здѣсь поставлю свою кровать.

— А какая тутъ перина-то прекрасная! — съ сожалѣніемъ проговорилъ Іерихонскій. — Боги Олимпа — и тѣ на такой перинѣ не спали.

— На чердакъ! На чердакъ!

— Будетъ исполнено, Софія Николаевна, не безпокойтесь.

Когда была осмотрѣна вся обстановка, они сѣли пить чай.

— А гдѣ вы храните ваши деньги? — вдругъ спросила Соняша Іерихонскаго.

— Деньги? Деньги, какъ и у всѣхъ, хранятся въ банкѣ, Софія Николаевна. Кто-же теперь держитъ деньги дома! Это неудобно и на случай пожара, и на случай воровства. Дома имѣются только росписки банка.

— Тамъ сказано, сколько положено?

— Конечно-же сказано.

Соняша улыбнулась.

— А можете вы мнѣ показать эти росписки? — спросила она.

Іерихонскій замялся.

— Зачѣмъ вамъ, дорогая моя? — сказалъ онъ. — Вы такой благоухающій цвѣтокъ, что всякіе денежные разговоры и денежныя соображенія…

— Это отъ вашей-то невѣсты вы хотите денежныя дѣла въ тайнѣ держать? Хорошъ женихъ! А еще говорите, что влюблены! Ахъ, вы!..

— Соняша! Да какъ тебѣ не стыдно! — оборвала Соняшу мать.

— Чего-же тутъ стыдиться! Когда-нибудь должна я быть посвящена въ его денежныя дѣла. Я хочу знать. Ну, скажите-же, Іерихонъ Антіохичъ, сколько у васъ денегъ? — приставала Соняша.

Она такъ была увлечена узнать про его состояніе, что даже перепутала имя Іерихонскаго. Онъ не замѣтилъ этого, тяжело вздохнулъ и тихо произнесъ:

— Извольте. Скажу. Тридцать двѣ тысячи.

— Тридцать двѣ? Я думала, больше… Сколько-же это процентовъ приноситъ въ годъ? — допытывалась она.

— Тысячи полторы.

— Вѣдь это очень немного. Но не безпокойтесь, не безпокойтесь. Я не возьму своего слова назадъ, что выхожу за васъ замужъ.

Іерихонскій покачалъ головой и сказалъ:

— Но какая вы Фома Невѣрный!

— Ахъ, Боже мой! Да должна-же я когда-нибудь узнать, что вы такое! Должна-же ознакомиться со всей подноготной вашего житья-бытья — и вотъ теперь прекрасный случай.

Іерихонскій молчалъ.

Соняша пила ложечкой изъ чашки чай и опять начала:

— Ну, а теперь покажите мнѣ всѣ драгоцѣнности вашей покойной жены. Я говорю о брилліантахъ, которые вы показывали мамашѣ. Покажите ихъ мнѣ.

— Съ удовольствіемъ.

Іерихонскій сходилъ за шкатулкой и сталъ вынимать изъ нея и показывать Соняшѣ жемчугъ, брилліантовое колье, часы съ цѣпочкой, кольца.

— Хорошія вещицы, — любовалась Соняша. — Но ихъ мало передѣлать на новый фасонъ. Вѣдь вы все это отдадите мнѣ въ день свадьбы?

— Всенепремѣнно, дорогая моя. Это будетъ для васъ свадебный подарокъ.

Іерихонскій улыбнулся во всю ширину своего лица.

— Ну, спасибо вамъ. И три выигрышные билета передадите? Помните? Вы говорили… — продолжала Соняша.

— Да, да, да… Я отъ своихъ словъ не отрекаюсь. Брилліанты я вамъ передалъ-бы и теперь, но чѣмъ я васъ тогда въ день свадьбы обрадую? — проговорилъ Іерихонскій. — Кое-что въ задатокъ я вамъ уже далъ, а теперь вотъ еще… Держите вашъ пальчикъ.

Онъ взялъ колечко съ нѣсколькими брилліантиками и надѣлъ его на палецъ Соняшѣ.

Свадьба Антіоха Захаровича Іерихонскаго и Софьи Николаевны Заборовой была въ первое воскресенье послѣ Пасхи, на такъ называемой Красной горкѣ, т. е. въ такой день, про который народное повѣрье гласитъ, что онъ приноситъ особенное согласіе и счастіе брачущимся. Какъ ни настаивала Соняша, чтобы вѣнчаніе было скромное и тихое, Іерихонскій на это не согласился и свадьба была парадная, хотя и безъ пира. Это былъ единственный случай, когда онъ заупрямился, не согласился съ Соняшей и доказалъ ей, какъ дважды-два четыре, что парадная свадьба можетъ принести ему выгоды по службѣ, дастъ заручку къ повышенію. Вѣнчались они въ одной изъ аристократическихъ домовыхъ церквей, особенно, усердно посѣщаемыхъ женами сановниковъ. Церковь была освѣщена электричествомъ сверху до низу. Пѣлъ огромный прославленный хоръ пѣвчихъ, занявшій оба клироса. Посаженымъ отцомъ у Іерихонскаго былъ товарищъ министра, а посаженою матерью графиня Стопцева, предсѣдательница совѣта одного благотворительнаго общества, въ которомъ Іерихонскій состоялъ секретаремъ и несъ на себѣ всѣ письменныя работы. Это-то и была та самая заручка къ повышенію по службѣ, о которой говорилъ Іерихонскій Соняшѣ. На вѣнчаніи было очень мало дамъ. Старуха графиня Стопцева стояла почти одна въ сообществѣ своей приживалки, но мужчинъ было десятка два, все старички или пожилые. Мундиры съ золотымъ шитьемъ, бѣлыя панталоны, треуголки съ плюмажами и красныя и синія ленты такъ и бросались въ глаза. Такихъ лентъ и панталонъ было въ церкви пять-шесть. Одинъ изъ шаферовъ жениха, профессоръ Антонъ Макаровичъ Пріемленскій, необычайно рослый неуклюжій старикъ, съ большой полусѣдой бородой, поражающій своей растительностью и необычайно громадными ступнями, былъ также въ Станиславской лентѣ поверхъ жилета. Самъ Іерихонскій былъ въ мундирѣ, въ бѣлыхъ панталонахъ и необычайно ярко вычищенныхъ сапогахъ, надъ чисткой которыхъ Семенъ трудился нѣсколько часовъ. Чрезвычайный контрастъ старикамъ-шаферамъ жениха представлялъ изъ себя шаферъ Соняши, студентъ военно-медицинской академіи Хохотовъ. Соняша, не желавшая парада, ограничилась однимъ шаферомъ для себя. Мальчика-образника она вовсе не захватила, упросила Іерихонскаго вовсе не присылать за ней какую-либо даму, называя все это излишними китайскими церемоніями, и ѣхала въ церковь въ присланной женихомъ каретѣ только въ сопровожденіи шафера его Іоны Дмитріевича Олофернова, который и держалъ образъ. Образомъ дома благословляла ее только мать. Посаженаго отца Соняша тоже не хотѣла имѣть.

Подъ вѣнцомъ Соняша была очень эффектна въ бѣломъ платьѣ съ длиннѣйшимъ шлейфомъ и тюлёвой вуалью чуть не до пола. Брилліанты Іерихонскаго, поднесенные имъ передъ вѣнцомъ, были на ней, хотя она и не успѣла ихъ вставить въ новую оправу. Когда она входила въ церковь подъ руку съ шаферомъ Олоферновымъ, статскіе генералы направили на нее свои пенснэ и среди ихъ послышались похвалы ея красотѣ. Профессоръ Пріемленскій, второй шаферъ Іерихонскаго, впервые увидавшій Соняшу, одобрительно шепнулъ Іерихонскому:

— Да она у тебя совсѣмъ красота! Знаешь, хоть-бы и не тебѣ старику.

Лицо Іерихонскаго засіяло яркой улыбкой, онъ переступилъ съ ноги на ногу и даже какъ-то молодцевато притопнулъ правой ногой.

Утромъ, въ день свадьбы, у Соняши была опять истерика. Она опять получила письмо отъ лейтенанта Михаила Леонтьевича. Письмо было закрытое. На этотъ разъ онъ писалъ ей изъ Санъ-Франциско, сообщалъ, что въ пути принакопилъ денегъ, что они кончаютъ плаваніе, находятся на пути въ Россію и что въ іюлѣ мѣсяцѣ онъ надѣется бытъ въ Кронштадтѣ. Онъ расхваливалъ природу попутныхъ городовъ, описывалъ скуку въ морѣ при большихъ переходахъ, упомянулъ даже, что перечитываетъ въ свободное отъ службы время Тургенева, но не сдѣлалъ 'ни малѣйшаго намека на любовь свою къ ней, но Соняша все-таки разрыдалась. Она плакала такъ долго, такъ натерла глаза, что вѣки ея и подъ вѣнцомъ были еще припухши и красны.

Когда вѣнчаніе кончилось, гости приносили свое поздравленіе въ залѣ, находящемся при церкви. Были поданы шампанское и конфеты. При поздравленіи «статскіе генералы» и другіе сослуживцы цѣловали у Соняши руку, при чемъ Іерихонскій каждаго изъ нихъ отрекомендовалъ Соняшѣ и, если это былъ «генералъ», то произносилъ его имя, отчество и фамилію съ приставкой «его превосходительство», а лицъ чиномъ ниже дѣйствительнаго статскаго совѣтника атестовалъ такъ: надворный совѣтникъ такой-то, статскій совѣтникъ такой-то.

Когда-же подошла поздравлять Іерихонскаго старуха графиня Стопцева, Іерихонскій отъ умиленія слезливо заморгалъ глазами и произнесъ:

— А эта многоуважаемая дама, Софія Николаевна, ея сіятельство графиня Варвара Петровна Стопцева есть прямая моя благодѣтельница, десница, осѣняющая меня, какъ исполнителя всѣхъ ея благихъ предначертаній на пользу бѣдствующихъ. Ея сіятельство, такъ сказать, моя путеводная звѣзда, моя…

Онъ запутался. Соняша замѣтила, что изъ-подъ его золотыхъ очковъ текутъ по морщинистымъ щекамъ двѣ крупныя слезы.

Графиня Стопцева тоже расчувствовалась отъ этихъ словъ и слезливо заморгала глазами. Она обняла Соняшу, крѣпко поцѣловала ее и дрожащимъ отъ волненія голосомъ проговорила:

— Берегите, другъ мой, нашего старичка, берегите его. Онъ для нашего общества незамѣнимъ, Будьте утѣхою ему на склонѣ лѣтъ и окрыляйте его. Онъ много, много трудится у насъ.

Когда графиня отошла отъ Соняши, къ графинѣ тотчасъ-же подскочила ея приживалка съ флакономъ соли и забормотала:

— Успокойтесь, ваше сіятельство, успокойтесь, благодѣтельница. Вамъ вредно волноваться. Вотъ понюхайте…

Черезъ полчаса гости начали разъѣзжаться. Поѣхали къ себѣ на квартиру и новобрачные. Сидя въ каретѣ съ Іерихонскимъ, Соняша сказала цѣлующему ея руку мужу:

— Смотрите, Антіохъ Захарычъ, не раздражайте-же меня и повинуйтесь мнѣ во всемъ, какъ обѣщали, иначе мы недолго проживемъ вмѣстѣ.

Іерихонскій обомлѣлъ.

— Божество мое! Да что-же это вы все такое говорите! Вѣдь это совсѣмъ несообразное.

Онъ только это и могъ выговорить.

Домой Іерихонскіе пріѣхали прямо къ обѣду. Столъ былъ уже накрытъ въ столовой Іерихонскаго. Когда они шли къ себѣ по лѣстницѣ, изъ дверей квартиръ на каждой площадкѣ выглядывали жильцы дома. Манефа Мартыновна встрѣтила новобрачныхъ съ иконой и хлѣбомъ-солью. Дарья, Ненила и Семенъ поднесли большой крендель.

Вскорѣ изъ церкви пріѣхали три шафера: Пріемленскій, Олоферновъ и Хохотовъ. Эти три шафера только и были гостями за обѣдомъ.

Обѣдъ состоялъ изъ семи перемѣнъ и длился часа полтора. Ненила и Дарья вложили въ него всю свою душу. Семенъ служилъ у стола въ раздобытомъ гдѣ-то фракѣ. Соняша была скучна. Она не выдержала, въ концѣ обѣда отправилась снять съ себя подвѣнечное платье и вернулась ужь въ простомъ платьѣ. Шафера старики изрядно пили за столомъ. Не отставалъ отъ нихъ и женихъ, Бражничанье продолжалось и послѣ обѣда. Шафера заставили его играть на гитарѣ, а сами подъ акомпаниментъ ея пѣли бурсацкія пѣсни. Пріемленскій даже плясалъ казачка.

Соняша морщилась и говорила матери:

— Какое безобразіе! Когда все это кончится?

Въ десять часовъ вечера гости уѣхали. Одѣваясь въ прихожей и прощаясь съ хозяевами, Пріемленскій икалъ и долго не могъ попасть рукой въ рукавъ пальто. Олоферновъ поцѣловалъ на прощанье Іерихонскаго и шепнулъ ему на ухо:

— Большого дурака ты сломалъ, что промѣнялъ вдовью жизнь на женатую!

Когда старики шафера удалились, на Іерихонскаго вдругъ напала какая-то тоска. Тоска эта соединилась съ чувствомъ робости неизвѣстно передъ чѣмъ. Такъ бываетъ съ учениками передъ экзаменами. Ему щемило сердце, по спинѣ какъ-бы мурашки бѣгали. Онъ почувствовалъ почему-то себя какъ-бы чужимъ въ своей квартирѣ. Постоявъ у себя въ кабинетѣ въ раздумьѣ и выпивъ остатки вина въ бутылкѣ, онъ пошелъ къ Соняшѣ. Соняша сидѣла въ спальнѣ въ сообществѣ матери и своего шафера студента Хохотова, которые уже собирались уходить къ себѣ внизъ. Іерихонскій остановился передъ Соняшей и, глуповато улыбнувшись, сказалъ:

— Вотъ и пиръ нашъ кончился.

Соняша ничего не отвѣтила, а Манефа Мартыновна, взглянувъ на него, проговорила:

— Вамъ-бы, зятекъ любезный, теперь мундиръ-то съ себя снять, да и панталончики-то бѣлыя снять, а надѣть простой домашній пиджачекъ. Марко все это. Долго-ли замарать!

— Сейчасъ сниму, — послушно отвѣчалъ Іерихоискій. — Переодѣнусь.

— Постойте, постойте. Панталоны-то ужъ запятнали, кажется, — остановила его Манефа Мартыновна. — Такъ и есть… Пятно… Должно быть — виномъ залили. Ну, да я вамъ завтра выведу пятно. У меня такое мыло есть отъ пятенъ. Да и тебѣ-то, милушка, Соняша, переодѣться-бы въ новенькій пеньюарчикъ, — обратилась она къ дочери по уходѣ Іерихонскаго. — Переодѣнься-ка… А мы выйдемъ изъ спальни. Викторъ-то Матвѣичъ не взыщетъ.

Манефа. Мартыновна кивнула на студента.

— Зачѣмъ? Что за китайчина. Вѣдь я и такъ въ будничномъ платьѣ, - заупрямилась Соняша.

— Порядокъ, милая. Новобрачная всегда передъ сномъ бываетъ въ капотѣ.

Поддакнулъ и студентъ Хохотовъ, но въ насмѣшливомъ тонѣ и подкрѣпилъ пословицами:

— Слѣдуетъ, слѣдуетъ, — сказалъ онъ. — Назвался груздемъ, такъ полѣзай въ кузовъ, съ волками жить — по-волчьи выть. Переодѣвайтесь-ка… А мнѣ домой пора.

— А вотъ не буду!

Соняша топнула ножкой.

Студентъ поднялся и проговорилъ Соняшѣ:

— А за симъ письмомъ прощайте, ваше превосходительство. Ужъ теперь вы превосходительство. Завтра, по заведенному обычаю, пришлю вамъ утромъ хлѣбъ-соль на новоселье, ваше превосходительство.

Хохотовъ ушелъ, и Манефа Мартыновна осталась одна съ дочерью.

— Поднеси, Соняша, мужу халатъ-то, что мы купили для него, да и туфли, — сказала она дочери. — Онъ тебя даритъ, даритъ, а ты хоть-бы что! Халатъ у него на постели лежитъ.

— Ахъ, не желаю я ничего этого! Бросьте вы всякія церемоніи и обычаи! Не для меня они, отвѣчала раздраженно Соняша. — Мужъ… Когда вы говорите это слово, я вздрагиваю. У меня: лихорадка дѣлается. Брр…

И Соняша, зажмурившись, покрутила головой. Мать разсердилась.

— Да ты какая-то порченая, какая-то вся шиворотъ-на-выворотъ, — проговорила она. — Какъ-же мнѣ его твоимъ мужемъ-то не называть, если онъ теперь дѣйствительно мужъ!

— Зовите просто Антіохомъ Захарычемъ.

Вошелъ Іерихонскій. Онъ былъ въ сѣренькой пиджачной парочкѣ и на шеѣ его красовался пестрый галстукъ крупными красными горошинами на коричневомъ полѣ. Онъ не зналъ, о чемъ говорить, и началъ:

— А та пожилая дама, которую вы, Софія Николаевна, давеча въ церкви видѣли, прямо святая женщина. Я говорю о ея сіятельствѣ графинѣ…

— Бросьте… — раздраженно перебила его Соняша. — Для васъ она свята, а для меня просто дура.

— Зачѣмъ-же такъ-съ? — повелъ плечами Іерихонскій. — Я черезъ ихъ сіятельство чипъ дѣйствительнаго статскаго получилъ. Онѣ хлопотали.

Манефа Мартыновна была какъ на иголкахъ.

— Ну, что-жъ, напиться мнѣ съ вами чаю или сейчасъ домой идти? — проговорила она въ недоумѣніи.

— Пожалуйста, попейте съ нами чайку, Манефа Мартыновна. Намъ это будетъ особенно пріятно, — поклонился Іерихонскій. — Я распорядился насчетъ самовара и Семенъ сейчасъ подастъ его.

За чаемъ разговоръ вязался плохо. Соняша сидѣла надувшись. Іерихонскій опять что-то началъ разсказывать о своихъ почетныхъ гостяхъ, бывшихъ въ церкви, но Соняша опять перебила его:

— Что мнѣ ваши гости! Они вамъ интересны, а не мнѣ.

Черезъ минуту онъ попробовалъ опять заговорить.

— А господинъ товарищъ министра, знаете, что мнѣ относительно васъ, Софія Николаевна, сказалъ? — спросилъ онъ.

— Не интересуюсь покуда знать. Голова болитъ… Потомъ разскажете… — отвѣчала Соняша и стала прикладывать себѣ ко лбу холодное блюдечко…

— Голова болитъ? Не подалъ-ли мерзавецъ Ceменъ самоваръ съ угаромъ? — засуетился Іерихонскій и сталъ прикрывать крышкой трубу самовара.

Попробовала заговорить и Манефа Мартыновна.

— Куда поѣдете завтра съ визитами? — задала она вопросъ Іерихонскому.

— Пунктовъ въ десять придется, Манефа Мартыновна… — отвѣчалъ тотъ со вздохомъ, но Соняша и тутъ его оборвала.

— Никуда я не поѣду, — отрѣзала она.

Іерихонскій испугался.

— Позвольте, дорогая Софія Николаевна… Господину товарищу министра-то надо-же отдать визитъ, у ея сіятельства графини Стопцевой придется побывать, иначе это было-бы крупнымъ невѣжествомъ.

— Нельзя, Соняша… — попробовала убѣдить ее мать.

— Невозможно не ѣхать, Софія Николаевна. Рѣшительно невозможно! — вскидывалъ на нее умоляющій взоръ Іерихонскій. — Отъ нихъ зависитъ моя карьера.

— Ахъ, какіе вы китайцы! Какая въ васъ еще допетровская Русь сидитъ! — покачала головой Соняша.

— Современная Русь, Софія Николаевна, современная… — твердилъ Іерихонскій, сидя какъ на иголкахъ.

— Ну, хорошо, — сдалась Соняша. — Къ товарищу вашего министра я еще согласна, согласна и къ графинѣ, постарайтесь только поѣхать въ такое время, чтобы ихъ намъ не застать дома и можно карточки оставить.

— Къ его превосходительству тайному совѣтнику Захватову еще, надо…. Потомъ…

— Ни къ Захватову, ни къ Перехватову, ни къ кому больше! А завтра мы въ оперу поѣдемъ. Потрудитесь ложу достать! — скомандовала Соняша.

— Въ оперу вечеромъ-съ, а визиты днемъ, пробовалъ возразить Іерихонскій. — Барону Щмукъ, его превосходительству, также я обязанъ… Тоже тайный совѣтникъ…

— Никуда больше завтра… Все это можно потомъ… постепенно… Понимаете, потомъ! — стояла на своемъ Соняша, но вдругъ встрепенулась, что-то вспомнивъ, положила на столъ блюдце, которое прикладывала ко лбу, и спросила:- Что-жъ вы мнѣ обѣщанные-то выигрышные билеты не отдали?

— Билеты-то? Сейчасъ, сейчасъ, Софія Николаевна, — засуетился Іерихонскій. — Они у меня не въ банкѣ, а здѣсь. Выигрышные я не держу въ банкѣ. Они у меня въ конторкѣ, въ шкатулкѣ.

— Ну, такъ давайте-же ихъ.

Іерихонскій пошелъ въ кабинетъ, вынесъ оттуда три выигрышные билета и, передавая ихъ Соняшѣ, произнесъ:

— Будьте счастливы…

— Ну, мерси. Выиграю, такъ подарю вамъ ермолку. Очень ужъ у васъ голова гола, — сказала Соняша.

— Ахъ, Соняша, Соняша! Какая ты дерзкая! проговорила Манефа Мартыновма, подымаясь изъ-за стола.. — Не похоже даже, что сегодня ваша свадьба, не похоже, что вы новобрачные.

— Я и сама чувствую, что не похоже, — пробормотала Соняша, смотря въ сторону.

— Ну, прощайте, дѣтки дорогія. До радостнаго утра… — продолжала Манефа Мартыновна, цѣлуя дочь и перекрестила ее. — Завтра утречкомъ я забѣгу, — прибавила она, поцѣловалась съ Іерихонскимъ и опять обратилась къ дочери:- Вѣдь вотъ, по правиламъ-то и по обычаю, я должна-бы была переодѣтъ тебя въ капотъ, расчесать тебѣ косу…

— Уходите, уходите безъ правилъ и безъ обычаевъ! — замахала руками Соняша. — И такъ ужъ много было всякой китайщины.

Манефа Мартыновна тяжело вздохнула и отправилась къ себѣ домой.

На другое утро послѣ свадьбы Соняши Манефа Мартыновна проснулась раньше обыкновеннаго, взглянула на пустующее послѣ дочери въ спальнѣ мѣсто и сейчасъ-же мелькнуло у ней въ головѣ: «что она? какъ она? угомонилась-ли? примирилась-ли съ своемъ положеніемъ»?

«Ну, что такого особенно худого въ этомъ Іерихонскомъ, что Соняша такъ становится на дыбы? — разсуждала она, одѣваясь. — Только одно развѣ, что староватъ немножко. А остальное все такъ, что лучшаго и желать не надо. И въ большомъ чинѣ онъ, и со средствами, и знакомство у него хорошее. Самъ онъ ласковый, угодливый, предупредительный. Ужъ какихъ, какихъ капризовъ она ему не предъявляла, а онъ со всѣмъ соглашается. Иногда вѣдь прямо дерзничаетъ она передъ нимъ, а онъ и дерзости сноситъ. По моему, прекраснѣйшій, хорошій человѣкъ, а она закусила удила и фордыбачитъ».

Манефа Мартыновна вышла въ столовую пить кофе. Ей ужасно хотѣлось поскорѣй повидать дочь и узнать, какъ она провела ночь на новосельѣ, но было еще слишкомъ рано, и Манефа Мартыновна опасалась потревожить сонъ новобрачныхъ. Съ большимъ нетерпѣніемъ взглядывала она на часы и ей казалось, что часовыя стрѣлки двигаются очень медленно.

Іерихонскіе сегодня обѣщались обѣдать у Манефы Мартыновны. Она начала заказывать обѣдъ Ненилѣ и, дабы заполнить чѣмъ-нибудь то время, пока она можетъ идти къ дочери, заказывала этотъ обѣдъ ужасно медленно, обстоятельно разсказывая, что положить въ соусъ, какъ приперчить подливку, гдѣ припустить сахару.

Ненила стояла, слушала и поддакивала.

Покончивъ съ заказомъ обѣда, Манефа Мартыновна сказала Ненилѣ:

— А закупишь провизію, такъ ты все-таки сходи наверхъ. Можетъ быть тебѣ придется помочь Софьѣ Николаевнѣ одѣться, приколоть что-нибудь.

Ненила сдѣлала совсѣмъ серьезное лицо и отвѣчала:

— Да я, барыня, была ужъ тамъ. Забѣгала туда.

— Да чего-же ты спозаранку-то, дура! — огрызнулась Манефа Мартыновна. — Они еще спятъ. Вѣдь всего девять часовъ.

— Генералъ не спятъ уже, барыня. Они давно не спятъ, — сказала Ненила. — Давеча часъ назадъ уже не спали. Ходятъ по комнатѣ въ новомъ халатѣ и туфляхъ и ужъ требовали, чтобы Семенъ имъ самоваръ ставилъ.

— А генеральша? А Софья Николаевна? — спросила Манефа Мартыновна.

— А Софья Николаевна спятъ. У себя въ спальнѣ запершись спятъ.

— Какъ запершись?

Ненила наклонила голову на бокъ и сдѣлала свое лицо еще серьезнѣе.

— У нихъ, барыня, что-то неладное вышло, — сказала она. — Софья Николаевна спятъ у себя въ спальной однѣ, а генералъ изволили спать у себя въ кабинетѣ на диванѣ.

— Какъ однѣ? какъ въ кабинетѣ, на диванѣ?.. Да ты врешь, дурища! — вскричала Манефа Мартыновна и въ испугѣ вскочила со стула.

— Такъ мнѣ Дарья сказывала, такъ Семенъ говорилъ, — спокойно отвѣчала Ненила.

— Давай мнѣ скорѣе одѣваться! — снова закричала Манефа Мартыновна, тутъ-же поспѣшно сбрасывая съ себя блузу, — давай коричневое шелковое платье. Я сейчасъ побѣгу туда и узнаю, въ чемъ дѣло. А сама изъ квартиры: не выходи. Провизію потомъ купимъ, когда я вернусь:

Ненила засуетилась. Было принесено платье, сапоги. Манефа Мартыновна наскоро переодѣвалась, рвала крючки и петли у платья, пуговицы у полусапожекъ и, не причесавшись, не взглянувши даже на себя въ зеркало, побѣжала наверхъ къ Іерихонскимъ.

Дабы не звониться у парадныхъ дверей и не дѣлать переполоха, къ Іерихонскимъ она пошла по черной лѣстницѣ черезъ кухню, быстро пробѣжала мимо Дарьи, щепавшей косаремъ полѣно на лучины для растопки плиты, мимо Семена, начищавшаго хозяйскій сапогъ, и очутилась въ столовой.

Въ столовой у стола, около никелированнаго кофейника, сидѣлъ Іерихонскій и мѣшалъ ложечкой въ стаканѣ налитый кофе со сливками. Тутъ-же лежалъ на подносѣ большой, початый уже, поднесенный вчера крендель. Іерихонскій, былъ въ подаренномъ ему свадебномъ халатѣ, синемъ атласномъ съ желтой отдѣлкой и въ красныхъ туфляхъ. Завидя Манефу Мартыновну, онъ вскочилъ со стула и, схватившись руками за грудь, какъ-бы закрывая что-то, заговорилъ:

— Прошу извиненія, мамаша, что застаете въ такомъ костюмѣ. Не ожидалъ такъ рано.

— Полноте, полноте…Что за церемоніи, Антіохъ Захарычъ… Сидите, пожалуйста, — сказала Манефа Мартыновна. — Я знаю, что еще рано, но я пришла узнать, что съ Соняшей. Нездорова она, что-ли? Моя Ненила была сейчасъ у васъ и разсказываетъ ужасныя вещи.

Но Іерихонскій уже юркнулъ въ кабинетъ и оттуда говорилъ:

— Подождите, добрѣйшая, минуточку. Сейчасъ. я надѣну на себя подобающій костюмъ и разскажу. вамъ все по порядку. Въ туфляхъ позволите мнѣ быть? Я потому прошу, что Семенъ проспалъ, что-ли, сегодня и не усифлъ еще вычистить мнѣ сапоговъ.

— Ахъ, пожалуйста, не безпокойтесь. Напрасно вы и переодѣваетесь. Сидите въ халатѣ. Халатъ у васъ новый прелестный и такъ онъ вамъ къ лицу… — уговаривала его Манефа Мартыновна.

Но Іерихонскій уже выходилъ изъ кабинета переодѣтымъ. На немъ былъ вицмундиръ, сѣрыя брюки, черная. форменная жилетка, при ночной сорочкѣ, причемъ на шею онъ повязалъ красный фуляръ.

— Добраго здоровья, мамаша, — сказалъ онъ, протягивая руку. — Кофейку не прикажете-ли?

— Пила я, Антіохъ Захарычъ. Не мучьте меня, скажите, что такое приключилось съ Соняшей? — перебила его Манефа Мартыновна. — Можно къ ней? — сдѣлала она движеніе.

— Спитъ, запершись въ спальной, — тихо произнесъ Іерихонскій. — Постучитесь къ ней. Можетъ быть, проснется и вамъ-то отворитъ.

— Но она нездорова? нездорова она? — допытывалась Манефа Мартыновна.

Іерихонскій развелъ руками и произнесъ:

— Полагаю, что нездорова, иначе чѣмъ-же объяснить ея поведеніе!

— Какое поведеніе? что такое? Не мучьте, голубчикъ, разскажите поскорѣе.

— Прошу покорно присѣсть. Успокойтесь, пожалуйста. Я самъ горячился, но успокоился.

— Ахъ, да разсказывайте скорѣй!

Манефа Мартыновна сѣла. Лицо ея все подергивалось отъ ожиданія. Іерихонскій началъ:

— Вчера, послѣ ухода вашего, я подсѣлъ къ Софіи Николаевнѣ. Дѣло было въ спальной… Ничего ей худого не сказалъ. Заговорилъ о предстоящемъ наймѣ дачи. Софія Николаевна отвѣчала урывками. Я обнялъ ее за талью… Какъ мужъ обнялъ, Манефа Мартыновна… Хотѣлъ ласку оказать, приласкаться. «Чего, я говорю, другъ мой, вы такъ непріязненны со мной? Отчего не могу я, дорогая моя, ничѣмъ передъ вами выслужиться»? Только и сказалъ. Вдругъ она меня оттолкнула. Оттолкнула и пересѣла въ кресло. Я опять къ ней… Согласитесь сами, вѣдь я мужъ. Мужъ я?

— Конечно-же мужъ, — кивнула Манефа Мартыновна. — Но, Бога ради, говорите дальше. О, я предчувствовала!

— Вдругъ, Софія Николаевна какъ взвизгнетъ, — продолжалъ Іерихонскій. — Я испугался, а она хохочетъ. Сидитъ въ креслѣ, хохочетъ и за бока держится.

— Предчувствовала, предчувствовала! — повторяла Манефа Мартыновна, воздѣвая руки къ потолку.

— Хохотала, хохотала и вдругъ расплакалась…

Начались рыданія, а потомъ истерика.

— Такъ я и знала!

Манефа Мартыновна всплеснула руками.

Іерихонскій всталъ.

— Полная истерика… Начали мы ее успокаивать… — повѣствовалъ онъ. — Тутъ и я, и Семенъ — я уже хотѣлъ за вами посылать, но смотрю, Софія Николаевна успокаивается. Раздѣли мы ее и уложили въ постель. Я хожу по спальной на ципочкахъ. Ахъ, да… Передъ истерикой она мнѣ халатъ подарила и таково любезно разговаривала. Хожу я на ципочкахъ… Дай, думаю, надѣну обновку, халатикъ, то-есть. Снялъ съ себя въ спальной пиджакъ, надѣлъ халатъ и перешелъ въ гостиную, чтобъ дать ей успокоиться. Дверь приперъ. Вдругъ слышу хлопъ дверью… щелкъ замокъ — и заперлась.

— Да, да, да… Это она и у меня такъ дѣлала, — произнесла Манефа Мартыновна. — Когда у нея истерика — она ужасна. Ну, и что-же вы, Антіохъ Захарычъ?

Іерихонскій оперся рукой на столъ, наклонился къ Манефѣ Мартыновнѣ и тихо сказалъ:

— Пять разъ съ вечера и среди ночи стучался не отперла.

— Ахъ, это ужасъ! Гдѣ-же вы спали, Антіохъ Захарычъ?

— Въ кабинетѣ. И главное, пиджакъ мой тамъ, отчего я передъ вами и въ вицмундирѣ.

— Ужасно, ужасно! — твердила Манефа Мартыновна. — Положимъ, это у ней мигрень, нервы, но все-таки ужасно!.. Такъ нельзя… Сейчасъ я разбужу ее и поговорю съ ней.

Она поднялась со стула и пошла въ спальню дочери.

Манефа Мартыновна стучалась. въ, двери спальни Соняши. Изъ-за двери послышался голосъ Соняши:

— Кто тамъ? Кто стучитъ? Это опять вы, Антіохъ Захарычъ?

— Я, я, я! Это я. Мать твоя. Отворяй скорѣй и впусти меня! — крикнула Манефа Мартыновна.

Голосъ ея былъ строгъ.

— Господи! Покою не даютъ. Да что это вы спозаранку-то? — снова послышался голосъ Соняши.

— Какъ спозаранку? Скоро ужъ десять часовъ. Отворяй, Соняша! Мнѣ надо съ тобой поговорить.

— А когда-же я въ десять часовъ вставала?

Послышалась громкая зѣвота.

— Понимаешь ты, мнѣ надо съ тобой поговорить! — повторила Манефа Мартыновна.

— Да неужели вы позднѣе-то придти не могли!

— Отвори, отвори! И зачѣмъ это ты запираешься на ключъ? Это, мать моя, не дѣло! Это не фасонъ!

— Ахъ, скажите пожалуйста!.. Въ моемъ-то домѣ да вы еще командовать надо мной хотите!

Около Манефы Мартыновны стоялъ въ смиренной позѣ Іерихонскій и говорилъ:

— Оставьте ее, мамаша. Пусть поспитъ. Выспится, такъ авось подобрѣе и поласковѣе будетъ.

Но за дверью ужъ раздались поспѣшные шаги. Щелкнулъ замокъ и дверь отворилась.

Манефа Мартыновна вошла въ спальню и увидала дочь въ одной сорочкѣ, убѣгавшую за альковъ.

— Только безъ него! Только безъ него!.. — заговорила Соняша изъ-за алькова. — Антіохъ Захарычъ! Вы пожалуйста покуда не входите! — крикнула она.

Мать зашла за альковъ, остановилась передъ постелью дочери, сложила руки на груди и строго сказала:

— Ты что это дѣлаешь? Ты бѣлены объѣлась, что-ли? Зачѣмъ это ты заперлась? Выгонять мужа изъ спальни! Не впускать его цѣлую ночь! И въ какой день! Въ день свадьбы. Да ты, мать моя, совсѣмъ съума сошла!

— Ну, пошли, поѣхали! Теперь конца не будетъ! — проговорила Соняша. — Думала, замужъ выйду, такъ избавлюсь отъ попрековъ и брани — нѣтъ, хуже. Что за несчастіе!

Въ голосѣ Соняши слышались слезы.

— Да какъ-же тебя не бранить-то, Соняшка! Вѣдь ты ужасъ; что надѣлала! Выгнала мужа въ первую ночь послѣ свадьбы и заставила его на кожаномъ диванѣ въ кабинетѣ безъ подстилки валяться. Когда мнѣ объ этомъ сказали, у меня въ голову ударило и ноги подкосились.

— А онъ ужъ вамъ успѣлъ нажаловаться? — съ упрекомъ сказала Соняша. — Хорошъ муженекъ!

— Не онъ, не онъ, а объ этомъ мнѣ Ненила сейчасъ сказала. Объ этомъ скандалѣ въ двухъ квартирахъ говорятъ и можетъ быть по всей лѣстницѣ. Онъ кротость, олицетворенная кротость! Другой-бы на его мѣстѣ знаешь, что сдѣлалъ?

— А что? Бить меня началъ-бы? Вотъ это ловко!

Соняша захохотала.

Мать знала уже этотъ хохотъ. Онъ очень часто у Соняши переходилъ въ плачъ и истерику, а потому нѣсколько понизила тонъ.

— Зачѣмъ ты это сдѣлала, глупая? Къ чему? Ну, какъ тебѣ не стыдно мучить добраго хорошаго человѣка! Я сейчасъ разговаривала съ нимъ — и у него руки трясутся. Эдакій скандалъ! Эдакій скандалъ! Зачѣмъ ты это все натворила?

Дочь заплакала.

— Понимаете-ли вы, я была больна, совсѣмъ больна, а онъ цѣловаться лѣзетъ, за талію держитъ меня, обнимаетъ! До того-ли мнѣ было! вскричала она.

— Потише, потише! Чего ты орешь! Онъ стоитъ въ гостиной и все слышитъ, — шопотомъ сказала мать.

— Пускай слышитъ! Мнѣ всѣ равно! Даже лучше, что слышитъ! У меня былъ мигрень, разстроились нервы, я тряслась вся, какъ въ лихорадкѣ.

— Когда-же это все случилось? Когда я ушла отъ тебя вчера вечеромъ, ты была здорова, — возразила мать.

— Неправда-съ. У меня ужъ и при васъ ломило лобъ и я къ нему холодное чайное блюдечко прикладывала, — запальчиво сказала Соняша.

— Ну, а теперь ты здорова и потому вставай. Вставай и одѣвайся, и выходи къ мужу пить кофей. Надо это будетъ все какъ-нибудь уладить. Я какъ только узнала — сейчасъ-же прибѣжала снизу.

— Дѣлать-то вамъ нечего — вотъ вы передъ старикомъ на заднихъ лапкахъ и служите.

Соняша потягивалась.

— Не смѣй мнѣ такъ говоритъ! Какое ты имѣешь право! Невѣжа! — вышла изъ себя Манефа Мартыновна, ходя изъ угла въ уголъ по спальнѣ. — Ахъ, скандалъ! Боже мой, какой скандалъ!

— Никакого скандала не было. Сами вы скажите.

Соняша умолкла и одѣвалась за альковомъ. Вскорѣ послышался всплескъ воды — она умывалась.

Минуты черезъ двѣ Манефа Мартыновна сказала:

— Иди сюда скорѣй. Я тебѣ голову причешу.

Соняша показалась въ юбкѣ и кофтѣ.

— Новыя туфли надѣнь. Новыя туфли… — командовала Манефа Мартыновна. — Будь хоть немножко-то пококетливѣе передъ мужемъ.

— Китайщина, китайщина! Китайщина въ кубѣ, китайщина въ квадратѣ, - бормотала Соняша, — начиная пудриться.

Происходила уборка головы. Мать усердно расчесывала Соняшѣ волосы.

— И новый пеньюаръ надѣнь. Вообще, чтобы быть, какъ подобаетъ молодой новобрачной, — учила мать.

— Слушаю-съ, — иронически отвѣчала Соняша.

— И попроси у мужа прощенія, вывернись какъ-нибудь, извинись и вообще будь поласковѣе.

— Слушаю-съ.

— Подойдетъ онъ къ тебѣ и захочетъ тебя поцѣловать, такъ не кобенься.

— Еще разъ слушаю-съ.

— Ну, накидывай на себя пеньюаръ и пойдемъ въ столовую. Я сама съ вами чашку кофею выпью. Да туфли-то не забудь, туфли-то не забудь надѣть новыя.

Наконецъ, мать и дочь вышли въ столовую. Тамъ ждалъ ихъ Іерихонскій. Онъ былъ по прежнему въ вицмундирномъ фракѣ и сѣрыхъ брюкахъ, осклабился, всталъ со стула и направился къ Соняшѣ, заговоривъ первый.

— Что съ вами, голубушка моя? — началъ онъ. — Больны были ночью? А я-то ужъ какъ изстрадался за васъ. Здравствуйте, ангелъ мой. Съ добрымъ утромъ. Ну, какъ теперь ваше здоровье?

— Теперь ничего!.. — отвѣчала Соняша, — протягивая ему руку къ которой онъ сейчасъ-же и приложился.

— Цѣлуйте ее по настоящему, зятекъ любезный, цѣлуйте въ губы… — подсказывала ему Манефа Мартыновна.

Іерихонскій не рѣшался.

— Можно? — спросилъ онъ Соняшу.

— Цѣлуйте, — отвѣчала та, — приняла поцѣлуй и прибавила, садясь къ столу:- я и вчера ничего не имѣла-бы противъ этого, но я больна была, у меня былъ мигрень, страшно разстроились нервы, по всему тѣлу пошла какая-то дрожь.

— Но отчего-же вы, другъ мой, Сонечка, не сказали мнѣ объ этомъ? Я послалъ-бы за докторомъ. Надѣюсь, вы мнѣ теперь позволите называть васъ Сонечкой? — спросилъ онъ.

— Называйте.

Соняша наливала себѣ кофе.

— Сказали-бы, что больны — я и послалъ-бы за докторомъ. У меня есть прекрасный докторъ, когда-то мой однокашникъ, — продолжалъ Іерихонскій. — Нашъ братъ Исакій, бурсакъ.

— Отъ этой болѣзни доктора не помогаютъ. Тутъ нуженъ только покой, — отвѣчала Соняша.

— Ну, а теперь вполнѣ успокоились?

— Успокоилась. Меня во время моихъ припадковъ нужно только не трогать, не раздражать. Вы простите меня, что вчера все это такъ вышло, но иначе я не могла, — прибавила Соняша. — Судите сами; цѣлый день были нервы натянуты, цѣлый день въ какой-то тревогѣ — ну и истерика. Согласны, что все это трудно?..

— Понимаю, понимаю… — согласился Іерихонскій, взялъ у Соняши руку и поцѣловалъ. — Въ спальню теперь можно войти? Тамъ у меня пиджакъ и жилетъ остались, — спросилъ онъ.

— Конечно-же можно, Антіохъ Захарычъ, — отвѣчала Манефа Мартыновна. — Зачѣмъ вы это спрашиваете? Всегда можно. Вчера вѣдь это только случай такой, а больше этого никогда не будетъ.

Іерихонскій отправился въ спальню и вернулся оттуда одѣтый въ пиджачную пару.

— Ахъ, зачѣмъ вы не надѣнете свой новый халатъ, Антіохъ Захарычъ! Новый халатъ такъ къ вамъ идетъ! — говорила ему Манефа Мартыновна.

Въ тотъ-же день, въ шесть часовъ Іерихонскіе обѣдали у Манефы Мартыновны. Кромѣ ихъ и хозяйки, за столомъ былъ и студентъ Хохотовъ. Іерихонскіе пріѣхали послѣ визитовъ. Соняша была въ визитномъ шелковомъ свѣтло-зеленомъ платьѣ съ бѣлой кружевной отдѣлкой и въ шляпкѣ съ цѣлымъ огородомъ цвѣтовъ. Іерихонскій во фракѣ, съ крестомъ на шеѣ изъ новомъ плюшевомъ цилиндрѣ. Онъ былъ веселъ и расхваливалъ Манефѣ Мартыновнѣ поведеніе Соняши.

— И не ожидалъ даже, что такъ все это прекрасно и удачно выйдетъ, — говорилъ онъ. — Почти всѣ нужные визиты сдѣлали, и Софія Николаевна была такъ любезна, что не отказывалась.

— Ну, слава Богу, что утѣшила васъ. Очень рада, — отвѣчала Соняша.

— Жаль только, что тайнаго совѣтника Чехвостьева не застали.

— Ну, не всѣхъ-же… Да можетъ быть онъ нарочно не сказался дома. Но за то графиню вашу застали.

— А съ графиней, съ ея сіятельствомъ я вчера еще сговорился о часѣ, въ который мы пріѣдемъ, и мы не могли ее не застать. Мнѣ очень и очень было пріятно, Манефа Мартыновна, что когда ея сіятельство обратились къ Софьѣ Николаевнѣ по-французски, Софья Николаевна тоже отвѣчала ей по-французски, — разсказывалъ Іерихонскій. — Знаете, это было такъ красиво, такъ удачно, такъ тонно, что я просто въ восторгѣ. Особенное спасибо вамъ, Сонечка.

Іерихонскій взялъ руку Соняши и поцѣловалъ.

— Который это разъ сегодня? — спросила Совяша, улыбаясь. — Вѣрите-ли, маменька, это сегодня, должно быть, въ сто первый разъ онъ цѣлуетъ у меня руку. Въ каретѣ на каждомъ перекресткѣ.

— А товарищъ-то министра какой любезный человѣкъ! — восторгался Іерихонскій. — «Я только, говоритъ, васъ и жду, а то меня сейчасъ по телефону просили пріѣхать»… И мы у него счетомъ только пять минутъ… Присѣли, задалъ онъ два-три вопроса — и вонъ. А что мы дѣйствительнаго статскаго Конуфріева не застали, Софія Николаевна, такъ я даже очень радъ. Радъ изъ-за васъ. Онъ живетъ въ казенной квартирѣ, въ самомъ верху и къ нему сто двѣ ступени.

— Фу, какая вышь! — воскликнула Манефа Мартыновна.

— Ужасъ. Какъ на колокольню. Но за то двѣнадцать комнатъ. Какова квартирка-то? Тутъ уже ножки Софіи Николаевны должны были-бы страшно устать. Я ужасно боялся этого. Но не застали.

— Да я и не пошла-бы на такую вышь, — откликнулась Соняша.

— Да вѣдь вы не знали-бы, что такъ высоко.

— Все равно. Послѣ пятидесяти ступеней спустилась-бы внизъ.

— Хе-хе-ха… Не спустились-бы. Вы сегодня добренькая, снисходительная. Ну, да слава Богу, мы сегодня почти всѣ визиты кончили. Завтра намъ только два.

— Не поѣду я завтра, никуда больше не поѣду, — отрѣзала Соняша.

— Голубушка, невозможно. Надо къ Карманцеву. Карманцевъ у насъ членъ совѣта. Очень нужный человѣкъ. Отъ него многое можетъ зависѣть. Вы слышали, давеча товарищъ министра-то что далъ мнѣ понять? Слышали, о чемъ онъ намекнулъ?

— Ничего я не слышала.

— Это оттого, что у васъ нѣтъ чиновничьяго уха. А мы иногда только тонъ улавливаемъ. Нѣтъ, надо, надо къ Карманцеву, и вы ужъ не прекословьте, ангелъ мой.

Іерихонскій снова подошелъ къ рукѣ Соняши.

— Опять!? — воскликнула та. — Ну, я буду считать. Это сто второй разъ……

Семенъ, пришедшій сверху служить у стола, доложилъ, что обѣдъ поданъ, и сейчасъ-же сѣли за столъ.

За столомъ сидѣли не долго. Іерихонскіе торопились въ оперу, поспѣшно напились послѣ стола кофе и уѣхали.

«Слава Богу, кажется, угомонилась», — подумала про Соняшу Манефа Мартыновна, проводивши ее въ театръ.

Присутствовавшій тутъ-же студентъ Хохотовъ словно понялъ ея мысль и сказалъ:

— Превосходная генеральша изъ Софьи Николаевны выйдетъ, когда она въ роль войдетъ. Напрасно она долго раздумывала и не соглашалась замужъ за него выходить. Прекрасная партія.

— А я-то что говорила? — подхватила Манефа Мартыновна. — Я только объ этомъ и говорила. Вѣдь какой прекрасный человѣкъ-то! Кроткій, обходительный, ласковый. Немножко староватъ, но да что за бѣда! Вѣдь ужъ у Соняши какой характеръ? Преужасный… Иногда матери — и то не въ терпежъ. Скора она на слова, дерзка, своенравна, ужъ чего-чего она ему не говорила, когда онъ женихомъ ходилъ, а онъ все это безпрекословно выслушивалъ. А оттого что умный человѣкъ, совсѣмъ умный.

Хохотовъ засмѣялся.

— Простите, Манефа Мартыновна, теперь Іерихонскій вашъ зять и мнѣ не совсѣмъ ловко вамъ такъ про него выражаться, но умъ его я хвалить не буду. У него есть умъ, но умъ односторонній.

— То-есть какъ это?

— У него умъ есть тамъ, гдѣ нужно выслужиться, тутъ онъ силенъ и сдѣлалъ свое дѣло, но въ дѣлѣ женитьбы… Конечно, это также оттого зависитъ, что онъ влюбленъ въ Софью Николаевну, а влюбленные вообще теряютъ… Какъ-бы это сказать?… Ну, разсудительность, что-ли, теряютъ… Я не хочу быть очень рѣзокъ.

— Стало быть вы находите, что ему не слѣдовало жениться на Соняшѣ? — быстро спросила Манефа Мартыновна.

Хохотовъ замялся.

— Я не хотѣлъ-бы быть на его мѣстѣ, - произнесъ онъ. — Будучи въ его годахъ, съ его положеніемъ, я, обсудивъ и взвѣсивъ все, не женился-бы на Софьѣ Николаевнѣ. Для нея эта партія прекрасная, но для него…

Манефа Мартыновна разсердилась.

— Что вы такое говорите, Викторъ Матвѣичъ! И мнѣ, матери, въ глаза… Помилуйте! — возвысила она голосъ. — Стало быть вы находите, что Соняша-то ниже его, что-ли! Ея отецъ умеръ тоже въ полковническомъ чинѣ. Орденами тоже былъ увѣшанъ.

— Не въ томъ дѣло, Манефа Мартыновна, не въ томъ дѣло. Я не про неравенство… Боже меня избави! И не про матеріальное положеніе. Для Софьи Николаевны эта партія хорошая и она можетъ быть относительно счастлива замужемъ за Іерихонскимъ, но сама она Іерихонскому счастія не дастъ, никакого не дастъ. Вотъ помяните мое слово!

— Подите! Вы всегда и на все каркаете! — махнула рукой Манефа Мартыновна. — Да и удивляюсь, какъ вы рѣшаетесь это говорить матери. Вѣдь я ея мать.

— Говорю, что чувствую. Считаю себя у васъ своимъ и привыкъ говорить правду. Характеръ Софьи Николаевны я знаю, изучилъ. И вотъ помяните мое слово!

Студентъ удалился къ себѣ въ комнату.

— Каркаете, каркаете! — произнесла ему вслѣдъ Манефа Мартыновна. — Впрочемъ, иногда и ворона каркаетъ къ ненастью да ошибается, — закончила она.

Но въ томъ, что Соняша «угомонилась», Мапефа Мартыновна не была вполнѣ увѣрена. Весь вечеръ на нее находило сомнѣніе и она не могла отбросить его отъ себя даже любимымъ своимъ занятіемъ, раскладываніемъ пасьянса. Часовъ въ одиннадцать вечера она начала прислушиваться — не вернулись-ли Іерихонскіе изъ театра, что могла узнать по шагамъ надъ своей квартирой. Когда хлопала дверь съ улицы въ подъѣздѣ, она два раза выходила на лѣстницу, чтобъ встрѣтить дочь съ мужемъ на площадкѣ. Ее такъ и тянуло побывать у нихъ, когда они вернутся изъ театра, попить съ ними чаю и видѣть, въ какомъ расположеніи духа Соняша, какія ея отношенія къ мужу. Кончилось тѣмъ, что она послала Ненилу наверхъ къ Дарьѣ сказать, чтобы та увѣдомила ее, когда господа вернутся изъ театра.

Минутъ черезъ десять Дарья прибѣжала къ ней и сообщила, что господа пріѣхали.

Манефа Мартыновна накинула на себя платокъ и побѣжала наверхъ. Соняшу она нашла въ спальнѣ переодѣвающуюся въ капотъ. Соняша говорила, что у ней разболѣлась отъ жары голова и нюхала нашатырный спиртъ. На вопросъ матери, понравилось-ли Соняшѣ представленіе, та сухо отвѣчала:

— Опера, какъ опера. Что-же можетъ быть тутъ особеннаго?

За чаемъ Іерихонскій опять поднялъ вопросъ о завтрашнихъ визитахъ, на что Соняша сказала тономъ, не допускающимъ возраженія:

— Завтра мы поѣдемъ въ Павловскъ дачу смотрѣть.

«Опять закусила удила», — подумала про Соняшу Манефа Мартыновна, выпила чашку чаю, пошептала дочери, чтобъ она была поласковѣе съ мужемъ, не получила никакого отъ нея отвѣта и спустилась внизъ въ свою квартиру.

Прощло около года послѣ женитьбы Антіоха Захаровича Іерихонскаго на Софьѣ Николаевнѣ Заборовой, и ужъ Іерихонскій живетъ одинъ въ Петербургѣ. Софья Николаевна проживаетъ за границей.

Вмѣстѣ супруги Іерихонскіе прожили всего девять мѣсяцевъ, и всѣ эти девять мѣсяцевъ были цѣлымъ рядомъ издѣвательствъ Соняши надъ Іерихонскимъ. Сначала влюбленный старикъ сносилъ эти издѣвательства легко, благодушно, ожидая, что Соняша какъ-нибудь измѣнитъ свое обращеніе съ нимъ, но потомъ, когда увидалъ, что перемѣны нѣтъ, началъ страдать. А ужъ чего-чего только не дѣлалъ бѣдный старикъ, чтобъ угодить Соняшѣ и заслужить ея расположеніе! Чѣмъ-чѣмъ только онъ не поступался! Въ угоду ей онъ измѣнилъ весь строй своей жизни, но и это не помогло. Не было малѣйшаго желанія Соняши, которое-бы онъ не исполнилъ, но за исполненіе каждаго ея желанія она была относительно съ нимъ ласкова развѣ какой-нибудь часъ, а затѣмъ опять начинались издѣвательства. Измѣнять она ему не измѣняла, потому что около нея особенныхъ ухаживателей не было, не было предмета, которымъ она могла-бы увлечься, но обращеніе ея съ мужемъ было самое жестокое. «Старый колпакъ», «выѣденная молью шуба», «стоптанная туфля» были любимыми эпитетами, которые она расточала ему въ разговорахъ съ нимъ. Антіохомъ Захаровичемъ она называла его въ лицо только при постороннихъ, а глазъ-на-глазъ развѣ только въ теченіе часа подъ впечатлѣніемъ полученнаго отъ него какого-нибудь подарка. За глаза-же она его называла при постороннихъ «мой философъ», «мой семинаристъ» и развѣ, когда при знакомыхъ лицахъ хотѣла похвастаться, что она носитъ титулъ превосходительства, то говорила про него «мой генералъ».

Манефа Мартыновна жила съ Іерихонскими и вела въ домѣ хозяйство. Ей было всегда жалко Іерихонскаго. Въ первое время она пробовала заступаться за зятя, но получила отъ дочери отпоръ въ такихъ словахъ:

— Маменька, если вы думаете здѣсь смутьянить, то самое лучшее вамъ переселяться опять на свою квартиру.

Мать перестала говорить и только покачивала головой. Соняша иногда продолжала и въ такихъ словахъ:

— Я для васъ принесла жертву, вышла замужъ за старика, ну, за это дайте мнѣ право быть госпожей моихъ дѣйствій и выраженій.

И Іерихонскій долженъ былъ выносить насмѣшки жены и ея деспотизмъ. Не уступалъ онъ ей только тогда, когда она вмѣшивалась въ дѣла его службы, а она и на это пробовала распространить свою власть.

На другой день своей свадьбы Іерихонскіе дѣлали визиты, на третій день ѣздили въ Павловскъ искать себѣ дачу, но не нашли подходящей. Соняша требовала, чтобы на четвертый день онъ ѣхалъ съ ней искать дачу въ Шувалово и въ Озерки, но Іерихонскій воспротивился, сказавъ, что онъ взялъ себѣ для свадьбы отпускъ только на три дня, и обязанъ ѣхать на службу, и какъ Соняша ни настаивала на этомъ, онъ отказалъ ей, отговариваясь спѣшнымъ докладомъ, который онъ долженъ дѣлать своему начальству, и уѣхалъ.

Когда онъ вернулся домой къ обѣду и вошелъ въ свой кабинетъ, онъ остолбенѣлъ. Онъ увидалъ свой «двухспальный тронъ» съ множествомъ подушекъ, который Соняша распорядилась передъ свадьбой вынести на чердакъ, стоящимъ у стѣны въ кабинетѣ.

— Зачѣмъ это? — выговорилъ онъ въ удивленіи. — Зачѣмъ здѣсь двухспальная кровать?

— А затѣмъ, что вы теперь здѣсь на вашей любимой кровати спать будете, — отвѣчала Соняша.

— Но вѣдь у меня есть новая кровать въ спальнѣ… Полуторная…

— А вашу новую я велѣла вынести на чердакъ. Семенъ и Дарья ее вынесли. Спите тутъ, вамъ тутъ будетъ удобнѣе, да и меня вы не будете безпокоить. Здѣсь вамъ воздуху больше… Спите до дачи.

— Миленькая, Софія Николаевна… — началъ было Іерихонскій, но Соняша вышла изъ кабинета и хлопнула дверью.

Въ маѣ Іерихонскіе переѣхали на дачу въ Озерки. Двухспальный тронъ по его громадности не былъ взятъ на дачу, но и въ дачномъ помѣщеніи Іерихонскій долженъ былъ спать отдѣльно отъ Соняши, у себя въ кабинетѣ, хотя и на новой полуторной кровати.

— Вамъ здѣсь удобнѣе. Вы будете раньше меня вставать, чтобы ѣхать на службу, — говорила ему Соняша. — Да и Семенъ всегда можетъ войти къ вамъ, чтобы разбудить васъ, подать вамъ умыться, помочь одѣться. А какъ будетъ Семенъ. входить въ спальню, если я сплю?

— Но я могу не требовать услугъ Семена… Я могу самъ… Накину халатъ и пойду одѣваться въ кабинетъ, чтобы васъ, мою нѣжную милочку, не безпокоить… — пробовалъ возражать Іерихонскій. — Семенъ явится ко мнѣ въ кабинетъ съ вычищенными сапогами — вотъ и все…

— Спите покуда тутъ, и потомъ подумаемъ… — отвѣтила Соняша.

Дабы умилостивить жену, онъ купилъ ей рыженькую шведку, выстриженную на англійскій манеръ, плетеный шарабанъ, одѣлъ Семена въ ливрею и лакированную шляпу, чтобы онъ былъ грумомъ при шарабанѣ, но и это не помогло. Соняша каталась въ шарабанѣ по Озеркамъ и Шувалову, но разрѣшенія нужу на переселеніе изъ кабинета въ спальню не дала. Іерихонскій пробовалъ просить.

— Нервы у меня теперь слабы. Дайте имъ успокоиться, — отвѣчала Соняша. — Когда нервы успокоются, я подумаю.

Въ іюнѣ кончился у Манефы Мартыновны контрактъ на наемъ квартиры, съѣхали отъ нея жильцы студенты и она переселилась на дачу къ Іерихонскимъ. Съ этого времени положеніе Іерихонскаго нѣсколько улучшилось. Манефа Мартыновна, принявъ хозяйство въ домѣ, стала ухаживать за зятемъ, заказывала ему его любимыя блюда къ столу, за обѣдомъ подкладывала ему лучшіе куски. Въ отсутствіе изъ дома Соняши онъ уже имѣлъ иногда возможность излить свое горе передъ тещей по поводу обращенія съ нимъ жены, и это облегчало ему его непріятности. Манефа Мартыновна сочувствовала Іерихонскому и утѣшала его.

— Погодите, — говорила она ему. — Погодите немного. Уходится она и угомонится. Характеръ у ней ужасный, но не злой.

Іерихонскій ждалъ, но Соняша не угомонялась.

Дабы разсѣяться, Іерихонскій раза два звалъ къ себѣ по вечерамъ своихъ шаферовъ на винтъ, стариковъ Пріемленскаго и Олофернова, одинъ разъ они даже обѣдали у него, но Соняша была съ ними суха, не любезна, уѣзжала на музыку, въ театръ, оставляя ихъ однихъ. Хозяйку замѣняла Манефа Мартыновна, садилась съ ними играть четвертымъ партнеромъ, угощала ихъ, но нелады между Іерихонскимъ и Соняшей все-таки были замѣчены шаферами, и въ послѣдній разъ Пріемленскій, уѣзжая отъ Іерихонскаго, въ легкомъ подпитіи, шепнулъ ему на прощаніе.

— Бѣдный Антіохъ! Мнѣ тебя жаль. Женившись, ты, кажется, вляпался.

Іерихонскій крѣпко пожалъ ему руку и, чуть не плача, тихо произнесъ въ отвѣтъ:

— Молчи… Не говори… Не осуждай… И такъ тяжело.

Осенью Іерихонскіе переселились въ городъ на новую квартиру. Квартира, по настоянію Соняши, была больше по числу комнатъ, мебель обновлена и прикуплена новая. Соняша начала выѣзды въ театръ, въ концерты, но рѣдко брала съ собой мужа. Да Іерихонскій уже не особенно и охотѣлся ѣздить съ ней, избѣгая рѣзкихъ попрековъ съ ея стороны, издѣвательствъ и вообще недружелюбнаго къ себѣ отношенія. Попробовала она завести и вечеринки для гостей, приглашала своихъ прежнихъ знакомыхъ по курсамъ, студентовъ, проживавшихъ когда-то на квартирѣ у ея матери, но всѣ они какъ-то ужъ не могли сойтись съ ней, побывали по разу или по два и перестали посѣщать ее. Была приглашена разъ и актриса Калатырникова, но затѣяла съ Іерихонскимъ такой разговоръ о свободной любви, что Іерихонскій, какъ ни опасался жены, а наговорилъ ей рѣзкостей, и, какъ говорится, отчиталъ ее. Ему, разумѣется, досталось отъ жены, но Калатырникова уже больше къ нимъ не являлась. Такъ протянули они до января. Въ январѣ Соняша стала говорить Іерихонскому, что она больна, хочетъ для поправки ѣхать за границу и чтобы онъ взялъ себѣ на два мѣсяца отпускъ для сопутствованія ей. Онъ воспротивился.

— Другъ мой, Софія Николаевна, это невозможно, — сказалъ онъ. — Я жду по службѣ новаго назначенія и если я буду въ отсутствіи изъ Петербурга, то оно не состоится.

— Ну, тогда я уѣду одна. Мнѣ надо лечиться. Выдайте мнѣ видъ на жительство. Да и хорошо, что вы не ѣдете. Надоѣли вы мнѣ. Не могу я съ вами жить, — отвѣчала Соняша. — Не могу, не могу. Но если я васъ приглашала ѣхать со мной, то только изъ деликатности приглашала. Помните, вы обѣщали выдать мнѣ отдѣльный видъ на жительство, когда я у васъ потребую.

Іерихонскій не возражалъ, а только пояснилъ:

— Но вѣдь я не могу давать вамъ много денегъ на прожитіе заграницей.

— Дайте столько, сколько я вамъ стою здѣсь. Больше не надо, — отвѣчала Соняша. — У меня есть три тысячи рублей, подаренныя вами, съ меня и довольно. Сколько вы можете высылать мнѣ въ мѣсяцъ?

Іерихонскій подумалъ.

— Двѣсти рублей, — произнесъ онъ.

— Я довольна. Дайте только теперь сразу за три мѣсяца впередъ. Калатырникова въ Парижѣ отлично и на сто пятьдесятъ рублей въ мѣсяцъ жила.

И Соняша уѣхала.

Два мѣсяца Соняша прожила въ Ниццѣ. Теперь она живетъ въ Парижѣ. Она иногда пишетъ оттуда матери. Мужу она написала всего одно письмо изъ Парижа, гдѣ сообщала, что учится тамъ живописи. Іерихонскій не очень печалился вслѣдствіе отъѣзда жены. Онъ отчасти даже былъ радъ, что разстался съ ней. Теперь онъ вздохнулъ нѣсколько свободнѣе. Утѣшило его и повышеніе но службѣ, котораго онъ ожидалъ. Кромѣ того, онъ на дняхъ получитъ Станиславскую звѣзду, предметъ давнишнихъ мечтаній.

Живетъ Іерихонскій на попеченіи тещи Манефы Мартыновны, которая правитъ у него домомъ. Maнефа Мартыновна нѣжно ухаживаетъ за нимъ. Недавно онъ проотудился, получилъ ломоту въ лопаткахъ, и надо было видѣть, съ какой заботливостью натирала она его камфарной мазью и поила на ночь малиной.