Клевъ на уду.

— Спасибо.

— Ну, какъ сегодня?

— Плохо. День ото дня хуже. А вѣдь весна. Весной должна рыба ловиться. И ума не приложу, съ чего это. Сначала думалъ, что черви у насъ плохи. Червь навозный — онъ не годится, онъ толстъ и жиренъ. Его только щука хватаетъ, а окунь и ершъ обѣгаютъ. Но сегодня ходилъ на генеральскую дачу и тамъ подъ камнями отличныхъ червей нашелъ: тоненькихъ, веселыхъ. Этихъ всякая рыба должна обожать. Такъ и вьются на крючкахъ… А вотъ поди-жъ ты, все равно не клюетъ. Вода свѣтла и тепла — вотъ она штука-то въ чемъ.

Старикъ Миней подмигнулъ глазомъ, вытащилъ изъ воды удочку и, показывая червя, продолжалъ:

— Вотъ онъ, червь-то! Играетъ. Червь играетъ, а рыба не клюетъ. На муху-бы половить — мухъ еще нѣтъ.

— Жаль, что не ловится. А я было тоже хотѣлъ попробовать половить, — сказалъ молодой человѣкъ въ студенческой фуражкѣ и въ пиджакѣ, изъ-подъ котораго виднѣлась бѣлая вышитая по подолу красной бумагой рубаха съ косымъ, тоже вышитымъ воротомъ.

— Что-жъ, попробуйте. Попробовать не устать стать.

— Да ежели не ловится-то.

— Нельзя сказать, чтобъ ужъ совсѣмъ не ловилась. Ловится, но плохо. А на ваше счастье, можетъ быть, и хорошо заловится. Вѣдь это нельзя такъ… Кому счастье… Теперича рыба вотъ какъ… Сдѣлалъ, къ примѣру, утромъ или днемъ человѣкъ кому-нибудь хорошее, доброе дѣло, — помогъ чѣмъ-нибудь, или такъ на путь истинный наставилъ, — этотъ человѣкъ смѣло вечеромъ уди: ему будетъ удача. И не хочетъ окунь клевать, а заклюетъ, насильно заклюетъ. Это ужъ я сколько разъ замѣчалъ.

— Ну, я, положимъ, насколько помнится, сегодня никому никакого добраго дѣла не сдѣлалъ, — отвѣчалъ молодой человѣкъ…

— А ученика-то своего, гимназиста, на путь истинный наставляли, науку ему твердили.

— Ну, это я по обязанности, по найму, за деньги.

— А то, можетъ быть, нищему старенькому и убогенькому копѣечку или краюшечку хлѣба подали отъ чистаго сердца.

— Нѣтъ, сегодня нищій не попадался.

— Вотъ то-то и дѣло, что въ наши мѣста нищіе не заходятъ. Живемъ мы отъ деревни далеко, стало-быть нищимъ и не расчетъ къ намъ заходить. Тамъ въ деревнѣ подъ каждымъ окномъ что-нибудь да сунутъ, смотришь, оно и наберется, а сюда къ самъ на заводъ онъ изъ-за одной горбушки долженъ идти, — ну, и не расчетъ. А какая это чудесная примѣта: подать нищему, а потомъ удить. Всегда удача. Вотъ около Троицы лещи начнутъ въ каменьяхъ тереться и икру метать, такъ я нарочно буду на деревню ходить съ копѣечками, да нищихъ отыскивать. Когда лещъ икру мечетъ — онъ глухъ и слѣпъ. Ежели счастья Богъ пошлетъ, то мережкой или сѣткой можно много лещей поддѣть. Что-жъ, садитесь да закидывайте удочку-то.

— А вотъ сейчасъ червя насажу, — сказалъ молодой человѣкъ и сталъ приготовлять удочку.

Вечеръ былъ прелестный, теплый. Заходящее солнце пылало краснымъ заревомъ. Вдали, въ лѣсу, куковали кукушки, щелкали соловьи.

— Самое соловьиное время теперь, — сказалъ Миней. — Тутъ-то они и надсажаются насчетъ пѣнія, когда черемуха начинаетъ зацвѣтать.

— Ну, кукушки тоже… — отвѣчалъ молодой человѣкъ.

Миней махнулъ рукой.

— Ну, что кукушка! О кукушкахъ не стоитъ и разговаривать. Самая поганая птица, — сказалъ онъ.

— Отчего?

— Оттого, что она лѣшему праведница. Она лѣшаго потѣшаетъ.

— Ну, вотъ… Ты ужъ наскажешь…

— Хотите вѣрьте, хотите нѣтъ. Лѣшій другихъ птицъ и не слушаетъ, кромѣ кукушки. Она одна изъ пѣвчихъ птицъ грѣшная — одну ее онъ и слушаетъ.

— Отчего-же кукушка грѣшная птица?

— Оттого, что озорница, воръ-птица.

— И про сороку говорятъ, что сорока воровка.

— Сорока все не то. Сорока у человѣка воруетъ, а кукушка среди своей братіи птицъ первый разбойникъ. Кукушка между птицъ, все равно что кулакъ-мужикъ на деревнѣ. Разоритъ семью и домъ у ней отниметъ. Вѣдь кукушка сама себѣ гнѣзда не вьетъ. Она прилетитъ къ чужому гнѣзду, выгонитъ птичку, выброситъ ейныя яйца, а сама въ гнѣздо ея и сядетъ.

— Да что ты! Неужели?

— Да неужто вы этого не знаете! Даже мертвые языки знаете, обучаетесь, какъ мертвецы промежъ себя разговариваютъ, а этого не знаете! Кукушка первый злодѣй у птицъ. Это не я одинъ вамъ скажу. Вы прочтите въ книжкахъ-то. Тамъ навѣрное сказано.

— Можетъ быть. Дѣйствительно, я естественными-то науками не занимался. Я юристъ.

— Да и я не занимался, однако, знаю. Кукушка самая грѣшная птица и грѣшнѣе ея нѣтъ.

— Ну, ежели такъ сказать, то и ястребы…

— Что ястребъ! Ястребъ только убьетъ птицу, убьетъ и съѣстъ, а кукушка въ горести оставитъ птичку неповинную, семью у нея и домъ отниметъ, родъ ея прекратитъ. Это хуже. Вы поплюйте на червяка-то, а потомъ закидывайте удочку.

— Зачѣмъ? Развѣ рыба плевки любитъ? — задалъ вопросъ молодой человѣкъ.

— Это не для рыбы дѣлается, а вы отъ нечистой силы отплевываетесь. Черезъ это она мѣшать лову не будетъ.

— А развѣ нечистая сила мѣшаетъ?

— Хорошему дѣлу нечистая сила всегда помѣха.

— А почему-же уженье рыбы такъ ужъ особенно хорошее дѣло?

— Апостолы были рыбарями, такъ чего-жъ вамъ еще! Да и такъ… сказано про нее: врагъ рода человѣческаго, — ну, она и вредитъ. Нечистая сила-то эта самая. А тутъ и супротивъ нея есть заковычка: съ молитвой закинете, а отъ нея отплюетесь. Тащите! Чего-жъ вы зѣваете! Видите, поплавокъ-то подъ водой! — крикнулъ Миней.

Молодой человѣкъ вытянулъ удочку. Крупный окунь показался надъ водой, но сейчасъ-же снова упалъ въ воду.

— Сорвался. Ахъ, какая досада! — проговорилъ молодой человѣкъ. — Ну, скажите на милость, да онъ и червя скусилъ.

— А это оттого, что безъ молитвы закидывали и отъ нечистой силы не отплевались. Врагъ, врагъ рода человѣческаго… Это онъ… Онъ и повредилъ. Вѣдь вотъ вамъ и счастье, а нечистая сила помѣшала.

— Какое! Просто я заторопился и плохо червя надѣлъ. Надо другого надѣвать. Длиненъ червь былъ — вотъ въ чемъ сила. Ну, теперь я маленькаго…

— Давайте я вамъ молитву сотворю… — проговорилъ Миней. — Готово. Теперь плюйте на червя. Плюйте, плюйте… Что вамъ словно слюны жаль! Вотъ такъ. Ну, теперь закидывайте. Теперь будетъ ладно.

Молодой человѣкъ закинулъ удочку.

Миней умолкъ и погрузился въ созерцаніе поплавка. Созерцалъ поплавокъ и молодой человѣкъ. Было тихо. За рѣкой мычала корова. Раздавался всплескъ весла.

— Сидишь?

— Да что-жъ мнѣ дѣлать-то, коли не сидѣть? Такая ужъ наша караульная обязанность, — отвѣчалъ караульный сторожъ Миней изъ лодки, носъ которой былъ вытащенъ на отлогій песчаный берегъ рѣки.

— Ты, однако, не на караульномъ мѣстѣ сидишь, — сказалъ молодой человѣкъ, поправивъ на головѣ университетскую фуражку съ синимъ околышкомъ.

— Такъ что-жъ изъ этого, что не на караульномъ мѣстѣ? Заводская калитка все равно у меня на глазахъ и я вижу, кто выходитъ и кто входитъ. Эво ночи-то какія чудесныя да свѣтлыя! Такими ночами надо пользоваться. Я вотъ сижу, да переметъ на ершей дѣлаю, удочки у меня закинуты.

— Ловится-ли что-нибудь? Плохо ловится, а все нѣтъ, нѣтъ да что-нибудь и вытянешь. Хоть и сирая плотичка, а все она въ счетъ идетъ семьѣ на уху. Даве окунь попался, хорошій окунь. Тоже половить пришли?

— Что-жъ я буду ловить-то, коли не ловится! Просто вышелъ на рѣку подышать легкимъ воздухомъ, благо вечеръ теплый.

— Да… Нонѣ благодать. Первый теплый вечеръ. Комаръ обрадовался и полетѣлъ. И то сказать: пора ужъ… Съ Ѳеклы, Марѳы и Маріи оводиное время настаетъ. Слѣпень летѣть долженъ. Нонѣ-то только изъ-за холодовъ онъ замедлился.

— Ты мнѣ скажи, когда рыба-то ловиться будетъ? — сказалъ студентъ.

— Теперь скоро, — отвѣчалъ Миней. — Сиговая муха показалась. Какъ сиговая муха надъ водой, такъ за ней и харіусъ пойдетъ. Мало еще мухи-то только, а вотъ посмотрите, когда она разыграется! Тутъ харіусъ какъ полоумный сдѣлается и изъ воды выскакивать начнетъ, чтобъ муху поймать. Страсти какъ любитъ онъ сиговую муху. Сиговая муха ему, что водка пьяницѣ.

— Такъ что-жъ ты не ловишь на муху?

— Рано. Дайте ей разыграться и чтобъ рыба видѣла эту муху, а то она еще не видитъ. Дня черезъ три начну ловить.

— Вотъ и я тогда съ тобой.

— Милости просимъ. Да и воспитанника вашего захватывайте. Полно ужъ ему зубрить-то. Вѣдь эдакъ и известись недолго.

— Да онъ ужъ теперь больше не зубритъ. Экзамены кончились.

— Однако, я все вижу, что съ книжкой ходитъ. Теперь можно скоро вамъ и на рака упованіе имѣть. Ракъ свою шкуру скинулъ и очень чудесно будетъ на тухлую говядину бросаться.

— Поди ты… Ты все только сулишь ловъ. Все — будетъ да будетъ ловиться.

— Да вѣдь это и вѣрно. Ловля впереди. Теперь не ловля, а межеумокъ. Пока мутная да холодная вода была, рыба ловилась наметкой, ну и на удочку щука хватала, а теперь вода свѣтлая да теплая, стало быть надо ждать, когда рыба икру метать начнетъ — вотъ тутъ ей и ловъ. Послѣ Троицы настоящій ловъ будетъ. Тутъ и лещъ около камня тереться начнетъ. А когда онъ трется — онъ ужъ не въ себѣ. Ставь мережку — все стадо войдетъ. Онъ тутъ ничего не видитъ, и ничего не слышитъ. Пугай какъ хочешь тогда — у него равнодушіе.

— Посмотримъ!

— Да вотъ увидите. Я въ прошломъ году леща-то насолилъ, и мы въ лучшемъ видѣ весь Петровъ постъ его съ квасомъ хлебали. Чухонца Обросима знаете?

— Это лѣсничаго, что-ли?

— Ну, вотъ, вотъ…

— Да онъ вовсе и не Обросимъ.

— Ну, мы все равно его Обросимомъ зовемъ. Такъ вотъ онъ въ прошломъ году въ одну ночь въ мережу столько выловилъ, что и мережу-то еле изъ воды вытащилъ. Чуть лодку не потопилъ.

— Лещей?

— Лещей. Я вамъ говорю, что когда они около камней трутся — они шалые. И харіусъ шалый, когда сиговая муха летитъ.

— Любопытно испытать.

Миней посмотрѣлъ на молодого человѣка и улыбнулся.

— Вы какъ будто не вѣрите. А знаете-ли, какъ настоящимъ манеромъ сиговая-то муха летитъ? Вы вѣдь здѣсь вновѣ, первый годъ. Сиговая муха въ хорошій годъ тучей летитъ — вотъ какъ въ здѣшнихъ мѣстахъ бываетъ. Летитъ она надъ водой, летитъ и кружится, ну нея рыба къ ней наверхъ и всплываетъ. Такіе круги по водѣ идутъ, что страсть. Когда сиговая муха летитъ, рыба на днѣ почитай что вовсе не живетъ. И вся рыба на эту муху льстится. Лосось и тотъ хватаетъ. Конечно, лосося на удочку вытащить трудно, но были случаи, что по пяти, по шести фунтовъ рыбины вытаскивали. Надо только дать ему угомониться, когда онъ крючекъ проглотитъ. Начнетъ тянуть, дергать въ разныя стороны, а ты все держи его въ водѣ и не вытягивай. Намучается, крючекъ еще дальше въ него войдетъ — вотъ тогда и тащи его осторожно. Тутъ двоимъ надо… Чтобы одинъ вытягивалъ, а другой сачкомъ подхватывалъ.

— Тебѣ-то самому пришлось-ли на удочку лосося словить? — спросилъ молодой человѣкъ.

— Когда на Невѣ на кирпичномъ заводѣ въ порядовщикахъ существовалъ, то трафилось разъ лососочка въ четыре фунта вытащить, — отвѣчалъ Миней. — Сига вотъ на удочку ни разу не трафилось. Кажись, нѣтъ и рыбы хитрѣе, какъ сигъ. Онъ ни въ жизнь на удочку не пойдетъ. Онъ только въ неводъ да и то всегда съ товарищами, а одинъ ни въ жизнь…

— Смотри, клюетъ.

— Вижу. Пущай заберетъ маленько подальше въ глотку, пущай…

Миней вытащилъ удочку. Надъ водой сверкнулъ краснымъ перомъ большой окунь.

— Вотъ видите, — сказалъ Миней. — Не ловится, не ловится, а эво какого матераго окуня вытащилъ. Это все въ счетъ… Все семьѣ въ уху на завтра. А такъ зря-то бы сидѣлъ у калитки, такъ какая польза? А тутъ все-таки окунь. Нѣтъ, оно ловится или не ловится, а коли ты настоящій рыбакъ, ты все равно сиди съ удочками. Убытку не будетъ, — закончилъ онъ.

Молодой человѣкъ началъ жаться.

— Хоть и теплая ночь, однако холодно все-таки на рѣкѣ-то въ одной рубахѣ, - проговорилъ онъ.

— Еще-бы. До Святаго Духа не снимай кожуха, говоритъ пословица, — отвѣчалъ Миней.

— Есть и прибавленіе къ ней — да и по Святомъ Духѣ ходи въ томъ же кожухѣ, - добавилъ молодой человѣкъ и сталъ уходить съ рѣки въ калитку палисадника.

Утро было прекрасное, тихое. По небу гуляли молочныя облачка, но не затѣняли солнце и оно свѣтило ласково, привѣтливо. Рѣка еле рябила. На берегу гоготали гуси, пощипывая травку, въ кустахъ чирикали какія-то птички. Миней, заводскій сторожъ, хлопоталъ около лодки, вытаскивая ее носомъ на берегъ. Около него стояло ведро и въ немъ что-то плескалось. За калитку заводскаго палисадника вышелъ молодой человѣкъ съ еле пробивающейся бородкой, въ сѣромъ дешевенькомъ пиджачкѣ, въ русскихъ сапогахъ съ высокими голенищами и въ студенческой фуражкѣ съ синимъ околышкомъ. Миней взглянулъ на него, досадливо прищелкнулъ языкомъ и покачалъ головой.

— Прозѣвали мы, совсѣмъ прозѣвали… — сказалъ онъ. — Я говорилъ, что за недѣлю до Троицы и недѣлю послѣ Троицы нужно ихъ караулить.

Молодой человѣкъ недоумѣвалъ.

— Эхъ! Вотъ незадача-то! Второе лѣто прозѣвываемъ, — продолжалъ Миней.

— Да что такое? — спросилъ молодой человѣкъ.

— Лещи прошли. Сегодня ночью вверхъ по рѣкѣ прошли.

— А ты почемъ знаешь?

— Да вонъ три штуки въ ведрѣ плещутся. Сейчасъ изъ мережи вытащилъ. Еще хорошо, что хоть мережу-то вчера на ночь догадался поставить. Эхъ, надо-бы неводомъ… Должно быть, на зарѣ шли. Неводомъ объ эту пору половить-бы, такъ уйму лещей вытащили-бы, ежели-бы на табунъ ихній напасть. Ужъ ежели въ мережку три штуки, то что-же-бы это было при неводѣ-то!.. Весь свой садокъ мы рыбой-бы заполонили. И вашей милости чудесно было-бы кушать, да и я-то-бы себѣ насолилъ кадку. Да что кадку! Тутъ три кадки, четыре кадки, ежели-бы на стадо напали. Вѣдь они стадомъ идутъ. Вотъ незадача-то!

— Да чѣмъ-же незадача-то! Ну, сегодня ночью половимъ лещей, ежели ужъ они показались, — сказалъ молодой человѣкъ.

— Половимъ! Сегодня ночью половимъ! Ищи вѣтра въ полѣ! Теперь ужъ они подъ Кузьмичевой дачей въ Кривомъ Колѣнѣ объ камни трутся и икру мечутъ. А все Петька и Васька. Я говорилъ имъ третьяго дня: «давайте, говорю, ребята, теперь ночи не спать, лещей караулить». «Нѣтъ, говоритъ, намъ утромъ работать надо. Ты, говоритъ, сторожъ и днемъ-то отоспишься, такъ тебѣ съ полгоря ночь не спать, а мы народъ рабочій». Охъ, ужъ эти фабричные! Пропьянствовать ночь — это сдѣлайте одолженіе, а чтобъ охотой заняться — сейчасъ: «мнѣ на утро работать надо».

Миней былъ совсѣмъ обезкураженъ. Поднявшись съ ведромъ на берегъ и поставивъ его къ сторонкѣ, онъ сталъ выжимать мокрый передникъ.

— Хуже фабричнаго народа и нѣтъ, сударь. Ничто имъ не интересно, — опять обратился онъ къ молодому человѣку. — Позови въ кабакъ — въ лучшемъ видѣ, а на рыбную ловлю — на это ихъ нѣтъ. Никакая охота имъ не любопытна. «Я, говоритъ, на хозяйскихъ харчахъ. На кой лядъ мнѣ лещъ!» А одному мнѣ какъ неводъ закидывать? Одинъ неводомъ не ловецъ.

— Да ты-бы мнѣ сказалъ, такъ я съ тобой половилъ-бы.

— Да вѣдь и двое съ неводомъ ничего не подѣлаемъ. Одинъ въ лодкѣ загребаетъ, другой неводъ кидаетъ, а кому-же конецъ-то веревки отъ невода на берегу держать. Неводовая ловля самое послѣднее дѣло три человѣка? Да и трехъ-то мало. Все ужъ четыре человѣка къ четыремъ концамъ требуется, чтобы неводъ вытянуть. Вы посмотрите, лещи-то какіе въ ведрѣ. Вѣдь это все икрянники.

Молодой человѣкъ заглянулъ. Въ ведрѣ, на половину налитомъ водой, головами внизъ были опущены три большихъ леща, плескали плавательными перьями и бились о стѣнки ведра хвостами.

— Рябинники ужъ это. Послѣдніе. Калинниковъ мы тоже прозѣвали, — продолжалъ Миней. — Первые идутъ, когда калина зацвѣтетъ, а вторые на рябину, когда рябиновый цвѣтъ. Конецъ теперь. Погибло дѣло.

— Да отчего-же конецъ-то? — допытывался молодой человѣкъ. — Вѣдь ужъ лещи зашли въ нашу рѣку, значитъ они тутъ въ рѣкѣ. Самъ-же ты говорилъ, что теперь они въ Кривомъ Колѣнѣ. Ну, сегодня вечеромъ поѣдемъ съ неводомъ въ Кривое Колѣно.

— Да нешто въ Кривомъ Колѣнѣ ловить можно! Вѣдь тамъ камни, тамъ плита кочевряжинами на днѣ-то лежитъ. Закинь-ка тамъ, такъ и неводу поклонишься. Такъ на днѣ и оставишь его. Въ третьемъ году нашъ мировой тоже сунулся — большой охотникъ онъ до рыбы — да и вернулся домой безъ невода. Весь неводъ съ мотней на днѣ оставилъ и только веревки привезъ. А вѣдь неводъ-то сорокъ цѣлковыхъ. Лещей только и ловить, пока они мимо насъ вверхъ проходятъ. У насъ мѣсто гладкое, у насъ засоровъ нѣтъ. Э-эхъ! — снова крикнулъ Миней, досадливо почесывая затылокъ, и прибавилъ:- Да, трутся теперь о камни, трутся безъ пользы людямъ. Поди, достань ихъ теперь изъ каменьевъ-то! Ну! Петька съ Васькой, припомню я вамъ это. Черезъ васъ прозѣвалъ, прямо черезъ васъ.

— Однако, вѣдь лещи, выметавъ икру въ Кривомъ Колѣнѣ, пойдутъ-же и обратно изъ рѣки мимо насъ, — замѣтилъ молодой человѣкъ, — такъ чего-жъ тутъ горевать! Ну, на обратномъ пути ихъ половимъ. Теперь каждую ночь станемъ уже ихъ караулить. Троихъ на неводъ нужно… Ну, ты, я, Семена Иваныча я подговорю и приглашу. Онъ очень охотится ловить рыбу. Вѣдь обратный путь лещи будутъ-же дѣлать.

— Будутъ-то будутъ, да не тотъ сортъ, — отвѣчалъ Миней. — Обратно они идутъ въ одиночку и ужъ много, много что по двое или по трое. А. тереться о камни и икру метать они поднимаются вверхъ табуномъ. На табунъ напасть, такъ сразу три-четыре пуда неводомъ выловить можно. И наконецъ, выметавши икру, лещъ хитеръ. Когда онъ метать икру идетъ, то онъ шалый, глупый, совсѣмъ бы не въ себѣ, на манеръ слѣпого, а обратно идетъ опорожненный, такъ ой-ой какой осторожный. Тутъ ужъ въ мережку ни въ жизнь не заглянетъ, да и неводомъ-то его не захватишь, глядитъ въ оба и чуть что — сгинетъ въ сторону. Онъ опорожненный-то не хуже щуки сигаетъ, даромъ что широкій, бревно. Незадача намъ съ вами, баринъ, второй годъ незадача!

— Когда лещи обратно-то пойдутъ? — интересовался студентъ.

— Теперь ужъ въ разсыпную пойдутъ. Дня черезъ два первые-то пойдутъ, дня черезъ три, черезъ четыре, а запоздалые и черезъ недѣлю. Да это все не то.

— Ну, въ одиночку ихъ будемъ ловить. По двѣ, по три штуки

— Вашими-бы устами медъ пить, да не такъ легко это дѣлается, когда лещи обратно идутъ. И вкусъ ихъ ужъ не тотъ. Тогда онъ лещъ отощалый, опорожненный. Вотъ онъ настоящій-то лещъ, вотъ онъ, да прозѣвали мы его изъ-за подлецовъ.

Миней вынулъ изъ ведра большаго трепещущаго леща, любовно взвѣсилъ его на рукахъ и прибавилъ:,

— Фунтовъ пять въ звѣрѣ-то будетъ, а ужъ четыре навѣрное. Берите себѣ одного, подѣлюсь съ вами. Отличное жаркое будетъ, коли ежели зажарить.

— Ну, спасибо, — сказалъ молодой человѣкъ. — А съ сегодняшняго вечера я свободенъ. Давай обратныхъ лещей ловить. Семенъ Иванычъ будетъ съ нами.

— Ладно. Выходите часу въ двѣнадцатомъ вечера на берегъ, попробуемъ. А только ужъ обратный лещъ не то, — отвѣчалъ Миней и понесъ ведро въ калитку на дворъ.

— Мережу чинишь?

— Чиню. Да что толку-то? Что ставь, что не ставь — все равно рыба не ловится, — отвѣчалъ заводскій сторожъ Миней, ковыряя челнокомъ съ намотанной на немъ ниткой. — Плотица ужъ на что глупа, а и та не попадается.

— Съ чего-же это? — задалъ вопросъ молодой человѣкъ.

— Вѣтры не тѣ. При этихъ вѣтрахъ рыба въ нашей рѣкѣ не держится, а которая ежели и держится — та въ глубинѣ и осторожность наблюдаетъ. Вѣдь вотъ онъ вѣтеръ-то… Сами можете чувствовать, откуда дуетъ.

Миней засунулъ палецъ въ ротъ, послюнявилъ его, вытащилъ изо рта и протянулъ кверху.

— Шелонь, настоящій шелонь. Онъ хоть и теплый вѣтеръ, а при немъ никогда рыба не ловится. Не любитъ она его, — сказалъ онъ.

— Но вѣдь были-же и другіе вѣтры.

— Почитай, что не было. Какъ задулъ съ начала мая, такъ и до сихъ поръ. Изъ-за него-то мы нынче и лещиный ходъ прозѣвали. Калина зацвѣла, надо-бы по настоящему леща на зарѣ караулить. Коли-бы другой вѣтеръ, а я смотрю — шелонь. Вотъ вѣтеръ-то меня и сбилъ. Знаю, что при этомъ вѣтрѣ онъ икру метать не идетъ.

— А не шелъ лещъ, такъ стало быть его и не прозѣвали.

— Нѣтъ, прозѣвали. Онъ при шелонѣ прошелъ, хоть небольшимъ табуномъ шелъ, а все-таки шелъ. Стала его нудить икра, метать надо — онъ и пробирался потихоньку въ камyи. Нельзя, чтобъ ужъ совсѣмъ ему икры не метать. Вонъ кашеваровcкіе ребята повыше насъ въ пяти верстахъ выловили, хоть и немного, а выловили. А меня вѣтеръ спуталъ. Вотъ теперь семья безъ соленаго леща сидитъ. Да и такъ рыбы нѣтъ, никакой нѣтъ. Неводомъ и то не вылавливаемъ. Вотъ ужъ развѣ что грузу къ неводу побольше прибавить, такъ не будетъ-ли налимъ попадаться. Неводомъ-то только не съ кѣмъ ловить.

— А заводскіе ребята?

— Да что заводскіе ребята! Извѣрились они въ рыбѣ. Что ни закинемъ — все нѣтъ ничего. Вѣдь заводскіе ребята тоже изъ интересу… Посулишь имъ третью долю улова — ну, они помогаютъ. А не ловится ничего, такъ какой имъ интересъ! И когда только этотъ вѣтеръ перемѣнится!

— А тогда и рыба будетъ ловиться?

— Рыба-то, которая ежели гулящая, ловиться будетъ понемногу съ перемѣной вѣтра, а ужъ насчетъ всего прочаго аминь.

— То есть насчетъ чего-же прочаго?

— Насчетъ урожая. Насчетъ урожая теперь уже аминь, хоть и перемѣнится вѣтеръ. Все изсушилъ. Теперь новый вѣтеръ хоть и дождя нагонитъ — все равно дождь не поможетъ. Даве пошелъ покосить по берегу травки… Травка такая, что мышь пробѣжитъ, такъ я то видно, а вѣдь около рѣки. Нѣтъ, ужъ когда этотъ вѣтеръ задуетъ съ весны — всему конецъ, на все неурожай.

— Но ежели вѣтеръ перемѣнится и дожди пойдутъ, то неужто-же они не поправятъ дѣло?

— Теперь-то? Да что вы, Василій Митричъ! — улыбнулся Миней. — Вѣдь ужъ Петровъ день завтра, люди сказываютъ, что полъ-лѣта прошло, трава-то ужъ отцвѣла и двѣ недѣли тому назадъ должна быть скошена. Теперь развѣ только подтравокъ отъ дождя пойдетъ, а ужъ подтравокъ послѣ Петрова дня мало пользы принесетъ. Да послѣ Петрова дня всему плохая поправка. Вѣдь съ Петрова дня ужъ лѣшій по лѣсамъ играть начинаетъ.

— При чемъ-же тутъ лѣшій-то?

— Нѣтъ, я такъ, къ слову. Вотъ и въ лѣсахъ нынче. Теперь-бы грибу идти, жена у меня съ Петрова дня въ прошломъ году грибы-то сушить начала, а теперь отъ засухи, хоть шаромъ покати по лѣсу-то: ни одного гриба. Да и не будетъ, и осенью не будетъ, хоть и дожди пойдутъ, потому я такъ расчитываю, что даже сѣмена грибныя погорѣли. Вотъ оно, и корми семью-то! А вѣдь у меня самъ-пятъ. Рыбы нѣтъ, гриба не будетъ какъ тутъ жить! Да и ягодъ совсѣмъ не будетъ, плакался Миней. — Вѣдь вотъ мы брусники, окромя того, что съ квасомъ хлебаемъ, четвериковъ съ десятокъ продавали, а нынче и четверика не продали.

— Брусника-то куда-же дѣвалась? Вѣдь она на болотѣ растетъ, — сказалъ молодой человѣкъ.

— Болота погорѣли. Самыя лучшія мѣста погорѣли. Вѣдь вотъ пожары-то были, все это тѣ мѣста на болотахъ горѣли, гдѣ наши ребятишки ягоды собирали. Вѣдь въ бочагахъ-то ягода не растетъ, а растетъ по кочкамъ, да около пней, а эти кочки-то съ пнями и погорѣли.

— Ты, кажется, ужъ очень мрачно мнѣ расписываешь.

— Да прогуляйтесь по лѣсамъ и по болотамъ-то, посмотрите. Вѣдь вотъ вы охотникъ, съ ружьемъ и собакой по лѣсамъ погулять любите, а и вашей милости послѣ Петрова дня не будетъ на охотѣ сладко.

— Пророчь, пророчь…

— Да ужъ какое тутъ пророчество, коли все объявилось. Выводки-то во время лѣсныхъ да болотныхъ пожаровъ всѣ задохлись и погибли, а которые ежели попрытче, дальше улетѣли. Заяцъ тоже убѣжалъ.

— Да вѣдь вернутся, когда пожары кончатся.

— На что вернуться-то, на какую такую пищу, коли все погорѣло? Вѣдь и птица летитъ на кормъ, и звѣрь бѣжитъ на кормъ, а ежели корма-то нѣтъ. Нѣтъ, ужъ теперь вы такъ и считайте, что и охота ваша пропала.

— Полно, полно. Ты ужъ черезчуръ мрачными красками все описываешь.

— А вотъ посмотрите. Съ чего-жъ молебствія-то повсюду были? Даромъ молебствовать не станутъ, — проговорилъ Миней и прибавилъ: — Выходите ужо вечеромъ, какъ все стихнетъ, неводъ помочь тянуть. Николая Криваго уговорилъ, придетъ ловить, подпасокъ Андрюшка хотѣлъ помочь, самъ я третій, а четвертаго-то у насъ и нѣтъ.

— Ладно, я приду. Только зачѣмъ-же ловить-то, коли ты говоришь, что рыбы совсѣмъ нѣтъ? — возразилъ молодой человѣкъ.

— Да что-жъ неводу-то зря висѣть! Авось, хоть какой нибудь гулящей рыбы зацѣпимъ, мелюзки хоть наловимъ — все-таки хлебово. Такъ придете?

— Приду, приду.

Молодой человѣкъ повернулся и сталъ уходить къ себѣ во дворъ.

Въ воздухѣ повѣяло прохладой и солнце краснымъ шаромъ опустилось за крестьянскими избами, стоящими на противуположномъ берегу рѣки. Отъ рѣки сталъ подниматься паръ. Садилась роса. Пахло запахомъ свѣжей листвы и скошеннымъ сѣномъ. На блѣднолиловомъ небѣ слабо заиграла одинокая звѣздочка. Стало гулко на рѣкѣ. Начиналась сѣверная іюньская ночь. Скрипнула калитка въ рѣшетчатомъ заборѣ и на берегъ рѣки вышелъ молодой человѣкъ въ студенческой фуражкѣ. Въ рукахъ онъ держалъ раковыя сѣти, прикрѣпленныя къ мѣднымъ обручами, ведро и что-то завернутое въ бумагѣ. Въ челнокѣ, наполовину вытащенномъ на берегъ, сидѣлъ у кормы заводскій сторожъ Миней и удилъ рыбу. Онъ, не снимая шапки, привѣтливо кивнулъ молодому человѣку и спросилъ:

— На раковъ поохотиться вздумали?

— Да, хочется на тухлую говядину половить, — отвѣчалъ тотъ. — Поѣдемъ къ сваямъ. Тамъ около свай ихъ множество.

— Нѣтъ, ужъ отъ раковъ увольте… На какую угодно рыбу можно меня сманить, а на рака нѣтъ.

— А что?

— Не люблю я этого звѣря.

— Отчего?

— Да оттого, что онъ не показанный.

— То есть какъ это не показанный?

— Очень просто. Нешто онъ показанъ, чтобы его ѣсть?

— Да вѣдь много чего не показано.

— А что не показано, того и ѣсть не надо. Вотъ рыба показана, а ракъ проклятый.

— Кто-же это тебѣ сказалъ?

— Старые люди говорятъ. Да и помимо того нешто не видать, что онъ проклятый?

— Ну, а какая же примѣта? Въ чемъ-же это видѣть-то?

— Да вѣдь онъ задомъ пятится. Всякая животная тварь, хоть какая тамъ ни будь она мелкопитающаяся, впередъ ползетъ, плаваетъ или ходитъ, а ракъ — назадъ.

— Ну, это еще ничего не доказываетъ.

— Нѣтъ, доказываетъ. Ракъ проклятъ, зачѣмъ онъ мертваго человѣка жретъ. Вы посмотрите-ка, когда на рѣкѣ мертвое тѣло объявится — такъ на немъ раки и сидятъ, впившись. Сидятъ, впившись, и жрутъ его.

— Такъ что-жъ изъ этого? Этимъ, стало быть, раки даже пользу приносятъ. Они уничтожаютъ заразу. Вѣдь трупъ-то заразу распространяетъ, заражаетъ воду.

Миней посмотрѣлъ на молодого человѣка и покачалъ головой.

— Такъ разсуждать нельзя. Тѣло по закону должно быть землѣ предано. Земля — и въ землю идеши, а ежели ракъ мертвое тѣло съѣстъ, то что-же землѣ-то предать?

— Въ землѣ тѣло черви съѣдятъ. Не все-ли равно, что ракъ, что черви?

— Да вѣдь и червь проклятый и онъ изъ-за этого пресмыкается.

— Вороны также склевываютъ мертвыя тѣла.

— И воронъ проклятый за это самое. Ему за все это приказано каркать и несчастіе накликать. Гдѣ воронъ пролетитъ да каркнетъ — тамъ ужъ добра не жди. Всегда передъ несчастіемъ.

— Волки мертвое тѣло растаскиваютъ.

— Тоже проклятый. Изъ-за этого волкъ и воетъ, изъ-за этого самаго и приказано ему выть. У него другого и голосу нѣтъ, не дано ему.

— Гіена, шакалъ. Да мало-ли звѣрей есть, которые мертвыя тѣла ѣдятъ.

— Ну, этихъ звѣрей я не знаю, не слыхалъ про нихъ, а что ракъ, воронъ и волкъ — это намъ доподлинно извѣстно, что они проклятые.

— А между тѣмъ ракъ вкусная пища.

— Да вѣдь мало-ли что ѣсть вкусно, а только онъ не показанъ. Нашъ нѣмецъ на заводѣ вонъ воробьевъ стрѣляетъ да ѣстъ, а нешто они показаны?

— А воробьи отчего не показаны?

— Да не показаны. Тоже за какія-нибудь провинности не показаны. Птицу только ту можно ѣсть, у которой ноги не связаны.

— А у воробья развѣ связаны?

— Конечно-же связаны. Кабы онѣ не были связаны, то онъ ходилъ-бы, а то онъ прыгаетъ. Вотъ курицу ѣсть показано — она ходитъ, тетерева показано — тоже ходитъ. Всѣ показанныя птицы ходятъ.

— Невидимыми нитками, стало быть, ноги у воробья связаны? — спросилъ молодой человѣкъ.

Миней посмотрѣлъ на него и отвернулся.

— Я, баринъ, такъ не люблю разговаривать, — отвѣчалъ онъ. — Зачѣмъ такъ говорить? Я съ вами по душѣ, а вы въ насмѣшку.

— И лягушка стало быть оттого не показана въ пищу, что она прыгаетъ? — допытывался молодой человѣкъ.

Миней не отвѣчалъ. Онъ вытащилъ удочку, поправилъ червяка и опять закинулъ ее.

— Чего-жъ ты сердишься-то? — сказалъ ему молодой человѣкъ.

— Ахъ, оставьте, пожалуйста. Кто не вѣритъ — съ тѣмъ нечего и разговаривать.

— Присѣсть развѣ мнѣ тутъ съ тобой да поудить рыбу?

— Ваша воля. Я не хозяинъ вашъ.

Молодой человѣкъ сталъ отвязывать отъ плота лодку. Положивъ въ нее сѣти и ведро, онъ взялся за веслы.

— Прощай, сердитый, — проговорилъ онъ Минею.

Миней молчалъ.

Раздался всплескъ веселъ, и молодой человѣкъ началъ подниматься вверхъ по рѣкѣ.

Яркимъ пурпуровымъ свѣтомъ солнце сдѣлало послѣдній отблескъ и розовой вечерней зарей стало опускаться за рѣкой, за деревьями и избушками. Повѣяло прохладой. Медленно стали спускаться сѣрыя сумерки. Надъ рѣкой показался паръ. По небу ходили то тамъ, то сямъ легкія перистыя облачки. На дальнемъ горизонтѣ играла уже одинокая звѣздочка. Вотъ къ ней для компаніи присоединилась вторая, третья. На водѣ заиграла рыба. Заскрипѣлъ дергачъ въ травѣ. Пронеслась быстрымъ тихимъ полетомъ птица полуночница, закрутились надъ водой летучія мыши. Гулко стало въ воздухѣ. Старикъ Миней сидѣлъ подъ раскидистой ивой на скамеечкѣ и послѣ дневныхъ трудовъ и ужина отдыхалъ, смотря на рѣку. Къ нему подошелъ молодой человѣкъ въ коломянковой блузѣ и въ студенческой фуражкѣ съ синимъ околышкомъ и сѣлъ около, на скамейкѣ.

— А что бреденекъ-бы закинуть? Вишь, рыба то какъ играетъ! — сказалъ студентъ.

— Рыбешка это играетъ, а не рыба. Мелюзга… — презрительно отвѣчалъ Миней. — Крупная рыба теперь вся въ глубину ушла, по омуткамъ сидитъ, а здѣсь теперь мелко, все равно ничего не словимъ.

— А авось что-нибудь да словимъ?

— Рыбешку словимъ, а изъ-за нея не стоитъ мараться. Вода тепла. Какой теперь ловъ! И въ омуткахъ-то на удочку даже окунь не клюетъ. А ужъ окунь — дуракъ-мужикъ. Вотъ послѣзавтра, Богъ дастъ, Илья Пророкъ холодную стрѣлу въ рѣку пуститъ и вода начнетъ становиться холоднѣе, такъ ловъ начнется. Послѣ Перваго Спаса харіусъ пойдетъ, послѣ Второго Спаса судакъ изъ ровненькихъ, а послѣ Успеньева дня и матерый судакъ покажется — вотъ тогда и половимъ. На Андріана и Наталью ряпуха пойдетъ.

— Ждать-то долго. Жди еще до того времени! — съ неудовольствіемъ сказалъ студентъ.

— Потерпите, сударь. Теперь и настоящіе рыбаки терпятъ, которые ужъ черезъ рыбу хлѣбъ промышляютъ. Настоящій ловъ здѣсь только весной да осенью, а теперь межеумокъ. Вотъ развѣ что въ омуткахъ кому потѣху тѣшить, тамъ окуня дурака-мужика съ дѣвицей-плотицей еще можно выловить.

— Такъ поѣдемъ сейчасъ въ омутокъ.

Миней улыбнулся.

— Экій вы прыткій! Такъ у васъ сейчасъ ужъ и загорѣлось. Нельзя мнѣ на ночь глядя ѣхать. Первое дѣло, я караульный, сейчасъ нужно въ доску бить, чтобъ озорникамъ доказательство, что не сплю, а второе дѣло, завтра на зарѣ за грибами пойду. Теперь грибной интересъ, сами знаете. Вотъ за грибами завтра пойдемте.

— А это въ которомъ часу?

— Да часа въ четыре утречкомъ, какъ свѣтъ.

— Ну-у-у! Я въ то время спать буду, куда эдакую рань!

— Раннимъ-то утромъ по росѣ только грибы и собирать. Солнышко встанетъ, золотомъ освѣтитъ, тутъ грибъ и начнетъ изъ земли лѣзть. Меленькихъ можно пособрать. Вы видали-ли, когда солнце-то восходитъ? Поди не видали? Вотъ и посмотрите. Восторгъ одинъ, Господи благослови! На травкахъ и на листикахъ капельки сидятъ, а изъ-за нихъ вдругъ грибъ…

Студентъ посмотрѣлъ на него пристально и произнесъ:

— Да ты, Миней, посмотрю я на тебя, большой любитель природы.

— Я-съ? Страсти Божіи… Какъ-же мнѣ это не любить-то, коли я промежъ всего этого родился! — со вздохомъ далъ онъ отвѣтъ и покрутилъ головой. — Такъ пойдемъ за грибами-то?

— Нѣтъ, ужъ лучше я посплю.

Студентъ вынулъ портсигаръ, закурилъ папиросу и другую папиросу предложилъ Минею. Тотъ отстранилъ отъ себя папиросу и сказалъ:

— Нѣтъ-съ, сегодня не буду баловаться, да и васъ попрошу не курить около меня. Отойдите малость въ сторонку.

— Что такъ? Вѣдь ты куришь, — удивился студентъ.

— Курю, но завтра передъ обѣдомъ пчелъ похожать надо.

— То есть какъ похожать? Что это такое похожать?

— А медъ подрѣзать. Послѣзавтра Ильинъ день, лѣто стояло жаркое, такъ пора ужъ.

— Да вѣдь, кажется, передъ Преображеньемъ медъ изъ ульевъ вынимаютъ?

— На Второго Спаса? Такъ точно-съ, но это, когда лѣто средственное, а нонѣ лѣто жаркое и давно много ужъ наготовлено. Пораньше лучше. Ко Второму-то Спасу пчелы новаго меду наберутъ и будетъ это имъ запасъ на зиму. Теперь огурецъ цвѣтетъ, бѣлый клеверъ кашку далъ, подтравокъ послѣ покоса зацвѣлъ. Не курите, сударь, около меня, нехорошо, пчела этого не любитъ и жалить начнетъ.

— Да развѣ передъ вынутіемъ меда не курятъ табаку? — спросилъ студентъ, отходя въ сторону.

— Съ заката солнца надо бросить, коли кто завтра похожать сбирается, такое ужъ обнаковеніе. Пчела запаху не любитъ. Она и пота не любитъ. Изъ-за чего-же я сегодня и баню-то топилъ? Выпарился, вымылся. Видите, и рубаху, и порты чистыя одѣлъ. Вотъ ужъ и луку я сегодня за ужиномъ не ѣлъ. Не любитъ она луку. Водки тоже не любитъ. Пчела — она божья. Она чистоту любитъ и соблюдаетъ. Какъ ей можно лукъ, табакъ и водку! Ни Господи! Грязнаго человѣка тоже не любитъ. Будь чистъ, какъ восковая свѣчка — вотъ я и очищаюсь. Помылся. Сегодня меня воздушкомъ пообдуетъ, завтра я въ лѣсу росой лицо и руки помою — и приступлю къ пчеламъ.

— Принеси завтра медку-то сотоваго мнѣ. Я куплю.

— Завтра? Что вы, сударь. Да развѣ можно сотовый новый медъ раньше благословенія кушать? Ни въ жизнь. Большой грѣхъ. Похожать раньше Спаса не грѣхъ, а вотъ безъ благословенія церковнаго ѣсть его — страшный грѣхъ. Вотъ я завтра пчелъ похожаю, медъ выну и до Преображеньева дня его въ ледникъ запру, чтобъ ужъ не дотрогиваться до него, а въ Преображеньевъ день снесемъ чуточку въ церковь, тамъ его освятятъ и ужъ тогда ѣсть можно сколько угодно. Послѣ Преображеньева дня принесу вамъ чашечку, кушайте на здоровье, а ужъ насчетъ завтрашняго дня увольте. Зачѣмъ я буду грѣхъ на душу брать! Я человѣкъ старый.

— Ну, хорошо, хорошо. Послѣ Преображеньева дня… Я буду ждать, — сказалъ студентъ.

Миней зѣвнулъ въ руку.

— Охо-хо-хо-хо! Время-то какъ у насъ летитъ! пробормоталъ онъ. — Илья Пророкъ послѣ-завтра, а тамъ не успѣешь глазомъ моргнуть, какъ Марія Магдалина придетъ, а за ней Прасковея Пятница, а на другой день и батюшка Пантелей-Цѣлитель. Грѣхи! Живемъ, живемъ и все къ смерти ближе. Прощайте, сударь, — прибавилъ онъ, поднимаясь съ скамейки. — Пойду побью въ доску, потомъ прикурну на часикъ въ караулкѣ, а тамъ опять вставать и бить. Ну, да еще ночи-то покуда не ахти какія темныя! Озорникъ еще покуда таится, нахальства своего не показываетъ, а вотъ ужо къ Александрову дню — вотъ когда онъ развернется. Такъ въ четыре-то часа утра со мной за грибами не пойдете? — еще разъ спросилъ онъ студента.

— Нѣтъ. Спать буду, — отвѣчалъ студентъ.

— Ну, спите. Христосъ съ вами. Кудрявыхъ сновидѣній вамъ желаю.

Миней приподнялъ картузъ и поплелся отъ скамейки.

— Клевъ на уду!

— Благодаримъ покорно. Вашимъ счастливымъ счастьемъ, авось, и попользуемся, — отвѣчалъ заводскій сторожъ Миней, помѣщающійся въ кормѣ лодки, на половину вытянутой носомъ на низкій песчаный берегъ рѣки, и плетущій сѣть изъ гдовской нитки. Передъ нимъ на бортѣ лодки лежали двѣ удочки, лесы которыхъ были опущены въ воду.

— Ловится-ли что-нибудь? — спросилъ молодой человѣкъ въ охотничьихъ сапогахъ, въ кожаной курткѣ и съ ружьемъ.

— Да какъ вамъ сказать… Теперь ужъ больше для прилику съ удочками сижу. Больше для того, чтобы два дѣла дѣлать. Вотъ для мережки сѣть плету, ну, и удочки закинулъ. Съ Перваго Спаса въ нашихъ мѣстахъ насчетъ удочки — аминь, cъ Перваго Спаса рыба хитра становится. Ужъ на что головль дура-рыба, а и головль умнѣетъ. Бархатнаго червя, самаго веселаго на крючекъ сажаешь — и того не беретъ. Пощипать его пощиплетъ, а чтобъ съ азартомъ схватить — нѣтъ, этого нѣтъ. Даже ужъ такъ будемъ говорить, что Илья Пророкъ рыбѣ умъ посылаетъ. Какъ послѣ громовой стрѣлы онъ холодный камень въ воду опуститъ, такъ рыба постепенно и начинаетъ все хуже и хуже ловиться на удочку, съ холодной воды она въ разсужденіе входитъ. Опять же будемъ такъ говорить, что и сыта она. Лещи икры наметали, рыбешка появилась, травы всякой подводной много, съ деревьевъ осыпь цвѣточная плыветъ, ракъ гнѣзда устроилъ и яицъ нанесъ — все это рыбья пища. Съ чего ей теперь бѣситься? Съ чего червя-то рвать?

— Стало быть, рыбная охота, по твоему, ужъ кончается? — спросилъ молодой человѣкъ.

— Какъ кончается! Нѣтъ. Осенью рыбная охота только что начинается, но на другой манеръ. Удочку въ сторону, и за другіе составы надо приниматься. На хитрости хитрости, на рыбій умъ человѣческій умъ. Рыба въ разсужденіе входитъ, а человѣкъ долженъ ее перехитрить. На то онъ человѣкъ. Вотъ сѣть для мережки плету. Мережки будемъ ставить. Супротивъ мережки рыбьяго ума меньше хватаетъ. Въ мережку и сытая рыба забредетъ, изъ любопытства носъ сунетъ, анъ выйти-то и трудно.

— Ну, мережка ужъ не искусство, въ мережку ловить ни умѣнья, ни хитрости не надо. Это ужъ не охота.

— Такъ-то оно такъ, а только вы, сударь, то возьмите: я семью кормлю. У меня семья-то самъ-пятъ. А жалованье наше какое! Вотъ подати надо платить. Безъ податей и паспорта не дадутъ. А два мѣсяца на грибѣ да на рыбѣ просидишь, — вотъ и подати есть. Теперь, благодареніе Богу, грибъ пошелъ, Господь дождичка посылаетъ, а грибы большое подспорье. Ребятишки грибы собираютъ, а я рыбу ловлю. Всего, знамо дѣло, не съѣдаемъ, а на сторону продаемъ. Окружные господа покупаютъ. Вонъ Марья Карловна на мельницѣ — ей только подавай, но любитъ, чтобы грибъ былъ маленькій, ядреный, на подборъ. Опять же ягода — брусника и черника… Вонъ приказчицѣ на салотопенный заводъ сколько угодно неси брусники. Она ее и варитъ, и паритъ, и чуть что не жаритъ. И съ сахаромъ-то, и съ уксусомъ… Вы вотъ про подати-то ничего не знаете, такъ вамъ и хорошо. Поди, ничего не платите податей-то?

— Да… Я освобожденъ отъ прямыхъ податей, хотя косвенныя… Вотъ спичку о коробку чиркнулъ — налогъ на спички, папиросу закурилъ — акцизъ на табакъ, рюмку водки выпилъ — питейный акцизъ. Та же подать.

— Это что за подать! А вы вотъ попробуйте такъ, что коли за паспортъ не выслалъ — ну, и нѣтъ тебѣ паспорта и отправляйся въ свое мѣсто. Берите-ка вонъ удочку, что на веслѣ виситъ, и присаживайтесь. Червями подѣлюсь.

— Да вѣдь ты говоришь, что теперь на удочку рыба не ловится, — замѣтилъ молодой человѣкъ.

— Плохо ловится, но нельзя, чтобъ ужъ совсѣмъ не ловилась, — далъ отвѣтъ Миней.

— Много-ли поймалъ то?

— Да вотъ съ обѣденъ сижу. Какъ въ колоколъ ударили на селѣ, сѣлъ. Другимъ дѣломъ занятъ, сѣть плету, стало-быть ино и не доглядишь, какъ клюнетъ, а пятокъ окуней есть. Вонъ они въ ведрѣ плещутся. Садитесь.

— Домой тороплюсь. Я съ ранняго утра вышелъ.

— Съ добычей-ли?

— Пара молодыхъ тетеревей есть.

Молодой человѣкъ хлопнулъ себя по яхташу.

— Глупая птица, — сказалъ Миней. — Тетеревъ въ лѣсу — все равно, что голавль въ водѣ. Впрочемъ, вамъ что-же… Вамъ на жаркое есть.

— Да вѣдь я не изъ-за этого… Я въ душѣ охотникъ. Что по лѣсной охотѣ, что по рыбной ловлѣ я за добычей не гонюсь. Вотъ потому-то я и въ рыбной охотѣ противъ мережъ съ неводами.

— На дорожку надо будетъ мнѣ васъ съ собой взять вмѣстѣ поохотиться, — сказалъ Миней. — Вотъ это настоящая охотницкая рыбная ловля.

— Это на мушку, что-ли?

— Да, на муху, чтобъ сзади лодки на струнѣ ее пускать. Это мы дорожкой называемъ.

— Знаю, знаю.

— Вотъ ужъ тутъ, сударь, на хитрости хитрость. На дорожку и сытая рыба ловится, потому муха для рыбы лакомство, муха для рыбы все равно, что нашему брату медъ. Вотъ на лакомство-то ее и заманиваешь.

— А ты началъ ужъ ловить на дорожку?

— Еще-бы. На дорожку я всегда съ Перваго

— Спаса… Вотъ третьяго дня ѣздилъ.

— Ну, и что-же?

— Четыре харіуса дурака сломали и одинъ лососочекъ фунта въ три.

— Даже и лососокъ?! — удивленно воскликнулъ молодой человѣкъ.

— А что-жъ тутъ? Лососина по глупости головлю сестра. Небольшіе лососки такъ клюютъ, что въ лучшемъ видѣ. Хитро только вынуть-то лососка. Чуть побольше — и срывается.

— Любопытно-бы когда-нибудь лососка на дорожку поймать. Ты возьми меня съ собой когда-нибудь.

— Сдѣлайте одолженіе. Даже очень пріятно будетъ. Для этой ловли необходимо, чтобы два человѣка въ лодкѣ были. Одинъ гребетъ, а другой съ сачкомъ сидитъ, чтобы поддать. Третьяго дня я съ парнишкой своимъ ѣздилъ, да парнишка-то у меня малъ, такъ еще несмышленокъ.

— Возьми, возьми, пожалуйста. Ну, а съ острогой на щукъ ты не ѣздишь? Вотъ возьми меня съ собой.

— Это на огонь? Ночью?

— Да, да…

— Да вѣдь я, ваша милость, сторожъ при заводѣ. Мнѣ ночью въ караулъ надо, такъ какъ-же…

— Такъ, такъ! Я и забылъ, что ты сторожъ. А хорошая охота?

— Еще-бы… Охота первый сортъ. Вотъ тутъ и ловкость, и умѣнье, и вѣрный глазъ. Обожаю я эту охоту. Я въ своемъ мѣстѣ на озерѣ полупудовыхъ щукъ острогой билъ. Разъ даже такъ, что вы не повѣрите… Въ тридцать четыре фунта щуку убилъ. А только ужъ и помучила-же она меня, подлая!.. Чуть самого изъ лодки не вытащила. Я и такъ, я и этакъ… Возился, возился и даже огонь потушилъ. А ночь темная-претемная… Ни луны, ни звѣзды…

— Но все-таки-же справился и вытащилъ эту щуку?

— Вытащилъ.

— Хорошая это охота!

— Еще-бы, баринъ, не хорошая. Охота такая, что сердце радуется, а только чего ежели невозможно сторожу, такъ невозможно.

— Ну, а насчетъ дорожки я твоимъ предложеніемъ воспользуюсь. Когда поѣдемъ?

— Да желаете сегодня послѣ обѣда? Вотъ я, какъ въ церкви отзвонятъ, такъ и пойду обѣдать, а ужъ послѣ обѣда и спать не лягу. Такъ сразу послѣ обѣда и поѣдемте. Муха у меня для ловли есть зеленая, со слюдой для блеску и во съ какими усами! Изъ зеленаго шелку свертѣлъ, усы изъ конскаго волоса. На удивленіе муха! Только лѣнивая рыба развѣ на такую муху не бросится.

— Ѣдемте.

— Ну, ладно. Такъ я пойду домой, оставлю тамъ ружье и яхташъ, и къ тебѣ…- сказалъ молодой человѣкъ.

— И чудесное дѣло. Я жду, — отвѣчалъ Миней, поправляя удочки.

Молодой человѣкъ вскинулъ ружье за плечо и зашагалъ отъ лодки.

Заводскій сторожъ Миней сидѣлъ въ кормѣ лодки, на половину вытащенной носомъ на берегъ, и удилъ рыбу, разложивъ удочки. Къ нему подошелъ молодой человѣкъ въ охотничьихъ сапогахъ съ ружьемъ и яхташемъ, наполненнымъ вмѣсто дичи грибами.

— Клевъ на уду! — сказалъ молодой человѣкъ Минею.

— Спасибо, — отвѣчалъ тотъ.

— Ловится-ли что-нибудь?

— Плохо. Ужъ на что окунь дуракъ-глотало, а и тотъ нынче не клюетъ.

— Что такъ?

— Вѣтеръ не тотъ. Съ намъ въ рѣку моряна рыбу гонитъ, по вашему то есть западъ, а нынѣшнимъ лѣтомъ съ запада-то вѣтра почитай что и не было. То съ сѣвера дулъ, то съ юга. Вотъ и опять южный. Опять-же будемъ такъ говорить: нонѣ неурожайный годъ, а въ неурожайные годы всегда должна рыба быть. Хлѣба нѣтъ, такъ рыба есть А отчего нынче ея нѣтъ — и ума не приложить.

— Да вѣдь въ Петербургской губерніи нѣтъ неурожая.

Миней улыбнулся и сказалъ:

— Здѣсь всегда неурожай. Развѣ только что травы были хороши, такъ травы для скота, а рожь она-бы и не плоха была, но уборкѣ дожди помѣшали. Вѣдь вотъ съ Владимірова дня ровно мѣсяцъ, дожди стоятъ. Завтра у насъ Третій Спасъ. Послѣ Третьяго Спаса овесъ косить надо, а какъ его при дождяхъ-то косить будешь?

— Да можетъ быть и ведро начнется послѣ Третьяго-то Спаса. Барометръ кверху пошелъ.

— А вы нешто вѣрите въ барометръ?

— Да какъ-же не вѣрить-то?

— Пустое это дѣло, сударь. Вонъ у насъ сосѣдскій баринъ по барометру-то дѣйствуетъ, такъ просто смѣхъ одинъ. «Косите, говоритъ, сѣно, барометръ поднялся, ведро будетъ». Сѣно скосятъ и только сушить начнутъ, анъ глядь — дождь, и дня на три, на четыре. Супротивъ Бога нешто могутъ барометры?

— Да это не супротивъ. Барометръ такъ и показываетъ, что погода сдѣлаетъ: ведро будетъ, такъ барометръ поднимается, дождя ждать, такъ барометръ опускается.

— Все равно грѣшно узнавать впередъ, что будетъ. Вѣдь это значитъ гадать, а гадать тоже большой грѣхъ.

— Да какое-же тутъ гаданье?

— А то нѣтъ, что-ли? Богъ хочетъ наказать, а вы обороняетесь. Вотъ тоже и громоотводы… Супротивъ грозы обороняться… Великій грѣхъ.

— Ну, громоотводомъ мы дѣйствительно обороняемся, а барометръ оборона?

— Ахъ, оставьте пожалуйста. Да и вретъ онъ. Никогда онъ вѣрно не показываетъ, барометръ этотъ.

Миней потянулъ удочку, поднялъ — на крючкѣ оказался окунь.

— Вытащилъ? Окуня вытащилъ. Смотри, какой матерый окунище, а говоришь, что рыба совсѣмъ не ловится, — сказалъ молодой человѣкъ.

— Да что-жъ это значитъ, коли черезъ полчаса по окуню? Вотъ съ полчаса сижу, а на три удочки первый окунь. Конечно-же рыба не ловится. Нѣтъ рыбы при этомъ вѣтрѣ, да и не можетъ быть. Вчера ужъ на что мы бреднемъ… Взяли съ сыномъ бредень, поѣхали въ омутки, бродили, бродили въ водѣ, перезябли страсть какъ, а и полуведра рыбы не привезли. Пара щурятъ попалась, да рыбешка. Щуки-то основательныя — и тѣ ушли.

— Куда-жъ онѣ ушли?

— Въ глубь, а оттуда въ море. На взморьѣ, говорятъ, ряпушка ловится, ну, а съ намъ сюда она доходитъ плохо: вѣтеръ не тотъ.

— Ну, а ракъ? Ракъ ловится?

— Ракъ теперь больной, ракъ теперь въ норахъ лежитъ. Онъ шкуру мѣняетъ. На рака время ужъ отошло. Раковый ловъ весенній. На харіуса теперь надо ѣздить по быстринѣ и на дорожку ловить, но у меня выгребать некому, на весла посадитъ некого, а парнишка на быстринѣ слабъ. У него и стараніе есть, и охота къ рыбной ловлѣ хорошая, а силишки нѣтъ, молодъ. Мнѣ сѣсть на весла и выгребать — ему рыбины не вытянуть. На дорожку ловить тоже ой-ой какая хитрая штука!

— Еще клюетъ! Смотри!

— Не говорите, сударь, подъ руку. Нехорошо. Рыба этого не любитъ. Я вижу, очень чудесно вижу. Какой-же я былъ-бы послѣ этого рыбакъ, ежели-бы не видѣлъ!

Миней вытянулъ еще окуня.

— Второй? — спросилъ молодой человѣкъ.: — Не считайте! Считать не полагается при ловлѣ. Примѣта есть, — остановилъ его Миней, снимая съ крючка окуня и опуская его въ ведро. — Вѣдь вотъ около Успенья, кажись, налимъ долженъ-бы объявиться, а нонѣ и налимовъ мало. Парнишка мой вчера всѣ коренья подъ берегомъ обшарилъ, а всего только одного налима поймалъ. А ужъ и налимище-же! Что твой поросенокъ! За сорокъ копѣекъ я его кабатчику продалъ.

— Вотъ видишь, и налимы есть.

— Одинъ-то! Въ стары годы около Успеньяго дня я по пятку налимовъ въ день вытаскивалъ. Я, сударь, дочку на налимьи-то деньги пять лѣтъ тому назадъ замужъ выдалъ. Право слово. Сама она грибнымъ и ягоднымъ манеромъ копила на приданое, а я налимами — и выдалъ.

— Грибовъ и нынче много. Ужасъ какъ много… — сказалъ молодой человѣкъ и показалъ яхташъ съ грибами.

— Хорошая дичь для охотника… — улыбнулся Миней и прибавилъ:- Да, грибовъ всегда бываетъ много въ неурожайный годъ. Лѣтомъ засуха — осенью всегда дождь и грибовъ много. Грибами Господь благословилъ, это точно. У меня жена и дочь на всю зиму нынче грибовъ насушили и насолили. А вы что-же это?… Пошли на охоту, а сами грибы собирали?

— Да что-жъ подѣлаешь, если дичи нѣтъ!

— Неурожайный годъ. Въ неурожайный годъ никогда дичи не бываетъ. Это ужъ даже старики запримѣтили. Ну, что-жъ, и грибъ Божій даръ, коли куропатки нѣтъ. А дичинки такъ-таки ничего?

— Въ утокъ стрѣлялъ, да не попалъ. Смотри, еще клюетъ!

— Бога ради, не говорите, сударь, подъ руку. Вѣдь просилъ я… Ну, вотъ видите… Вы сказали подъ руку, а рыба склевала червя и удрала. Нельзя такъ… Рыба разговора не любятъ.

Миней вытянулъ удочку и сталъ надѣвать на крючекъ новаго червяка.

— Ну, я пойду, чтобъ тебѣ не мѣшать. Прощай… — сказалъ молодой человѣкъ.

— Прощайте, сударь, будьте здоровы, — отвѣчалъ Миней, поплевалъ на червяка, перекрестился и закинулъ удочку.

Сентябрь на дворѣ. По небу ходятъ сѣрыя тучи. Дуетъ сѣверный вѣтеръ и гонитъ по дорогѣ желтый листъ. Холодно, сыро. Вотъ уже нѣсколько недѣль, какъ перепадаютъ почти ежедневно дожди. Изъ заводскихъ воротъ вышелъ на берегъ рѣки молодой человѣкъ въ охотничьей венгеркѣ, опушенной лисьимъ мѣхомъ, и прямо подошелъ къ заводскому сторожу Минею, который, вытянувъ носъ лодки на песчаный берегъ, сидѣлъ въ кормѣ и удилъ рыбу.

— Клевъ на уду! — сказалъ молодой человѣкъ.

— Благодаримъ покорно, — отвѣчалъ Миней и передвинулъ шапку со лба на затылокъ и обратно, что означало поклонъ.

— Ловится-ли что-нибудь?

— Да какъ вамъ сказать… Дураки-окуни клюютъ, а настоящей рыбы нѣтъ.

— То есть что значитъ: настоящей?

— Теперь харіусъ долженъ идти, язь крупный эта рыба холодную воду любитъ.

— Такъ вѣдь крупная рыба въ мережку больше идетъ

— Поставлена мережка, но и туда не заглядываетъ. Нѣтъ, вѣтеръ не тотъ.

— Какой-же тебѣ вѣтеръ нуженъ?

— Знамо дѣло, восточный, а его все лѣто не было, да вотъ и осенью нѣтъ. Видите, съ сѣвера надуваетъ. А при этомъ вѣтрѣ вся рыба въ глубь уходитъ. Въ такое мѣсто забивается, что ее и не достать.

— Вѣтеръ, кажется, вообще лову мѣшаетъ.

— Да. Это правильно. Но ты подуй, подуй, да и переставь. Восточнымъ вѣтромъ къ намъ рыбу надуетъ, стихнетъ — рыба и начнетъ гулять, тутъ ты ее и лови. Рыба тоже солнце любитъ. На солнце она радуется, играетъ и къ червяку ласкова. А вы возьмите, какое теперь время стоитъ! Солнца-то мы вотъ уже около двухъ недѣль почитай что и не видали. И все сѣверъ, сѣверъ дуетъ или съ запада потянетъ.

— Былъ и южный вѣтеръ, а ты все жаловался.

— Да южный вѣтеръ намъ не причемъ. Говорю, что нашъ туточный рыбацкій вѣтеръ восточный. Пусть восточнымъ вѣтромъ рыбы надуетъ и стихнетъ, и солнце заиграетъ, вотъ тогда въ тишинѣ ловъ. Осенняя вода холодная, рыба эту воду любитъ, а на солнце играть выходить станетъ.

— А недавно ты говорилъ про западный вѣтеръ.

— Западный ряпушку гонитъ, это точно, но опять таки нужно, чтобы при солнцѣ ловить. Послѣ западнаго вѣтра дѣйствительно ряпушка шла и я сачкомъ поналовилъ въ каменьяхъ, а вотъ для харіуса и для форели вѣтра нѣтъ, но главное солнца нѣтъ, а солнце всему голова. Вѣдь вотъ изъ-за того, что солнца нѣтъ, и грибъ пропалъ.

— Да вѣдь грибу дождь нуженъ, а дождя нынче, кажется, слава тебѣ Господи.

— Опять-таки не тотъ дождь, баринъ. Дождь при сѣверномъ вѣтрѣ изводитъ грибъ. При холодномъ дождѣ грибъ пропадаетъ. Нужно, чтобы теплый дождь былъ, да и теплый-то дождь, чтобы въ перемежку съ солнцемъ. Пролейся тучка, разступись да и открой солнышко — вотъ тогда грибъ радуется и лѣзетъ изъ-подъ земли. Дождь да при сѣверномъ вѣтрѣ и безъ солнца — тутъ грибу аминь. Пусть южный вѣтеръ дождь надуетъ и потомъ солнце явится — сейчасъ и грибы.

— Ну, нынче, кажется ужъ грибовъ много было.

— Бога гнѣвить нечего, грибовъ было достаточно, пока вѣтеръ съ юга дулъ и солнце выступало, но все-таки груздя и рыжика мы настоящимъ манеромъ не добрали. Груздь и рыжикъ поздній грибъ, а только что онъ появился — сейчасъ и перемѣна вѣтра — сѣверный задулъ. А отъ сѣвернаго вѣтра и утреники ранніе. Нынче первый-то утреникъ былъ на Преображеньевъ день, а на Андріана и Наталью ужъ и совсѣмъ морозъ. Ну, грибъ и пропалъ отъ мороза.

— Барометръ поднялся. Надо ждать ясныхъ дней, — сказалъ молодой человѣкъ.

Миней махнулъ рукой.

— Не говорите, сударь, мнѣ о барометрѣ, не люблю я слушать, — отвѣчалъ онъ. — Да вѣдь тутъ ртуть…

— Бросьте. Ну, статочное-ли дѣло, чтобъ машинка могла погоду предсказывать!

— По лягушкамъ-же ты узнаешь погоду.

— Лягушка божья тварь.

— И ртуть тоже божій минералъ.

— Какъ-съ?

— Ртуть — минералъ. Онъ и чувствуетъ перемѣну въ атмосферѣ.

— Бросьте.

— По полету птицъ ты также замѣчаешь погоду.

— Птицѣ свыше дано чувствовать, а тутъ вдругъ машинка, которую нѣмецъ придумалъ!

— По росѣ ты также узнаешь погоду.

— Роса — божье произволеніе. Да мало-ли у тебя есть всякихъ примѣть.

— А это тоже примѣта. Ртуть въ барометрѣ повышается — ну, значитъ…

— Оставьте пожалуйста.

Пауза. Миней вытянулъ на удочку окуня, снялъ его, положилъ въ ведро, поправилъ на крючкѣ червя, поплевалъ на него и опять закинулъ удочку въ воду.

— Рано нынче осень пришла, очень рано. Весь августъ холода стояли. На Преображеньевъ день огурцы смерзли — такъ ужъ чего еще! — началъ онъ снова. — Вѣдь вотъ послѣ Александрова дня картошку копать надо — а она еще и не вызрѣла настоящимъ манеромъ. Впрочемъ, надо ждать тепла въ сентябрѣ. Бабье лѣто хорошее будетъ.

— Ты думаешь? — спросилъ молодой человѣкъ.

— Всенепремѣнно. Гуси еще не летѣли и теплой погоды ждутъ — вотъ я изъ-за чего.

— Видишь, видишь. Вотъ и попался. У самого примѣты, а барометръ отрицаешь, — подхватилъ молодой человѣкъ.

— Барометръ вашъ или гусь! Гусь — онъ чуетъ, ему отъ Бога чутье дано.

— И у ртути та-же самая чувствительность.

Миней покрутилъ головой и сказалъ:

— Эхъ, не сговориться съ вами! Ну, да бросимьте! Чего тутъ!

— Попробуемъ неводкомъ половить. Я сейчасъ двухъ работниковъ кликну — вотъ насъ четверо къ четыремъ концамъ невода и есть, — предложилъ молодой человѣкъ.

— Воду только процѣдимъ при такомъ вѣтрѣ. Мокнуть не стоитъ.

— Ну, что-нибудь, авось и выловимъ. Окунь попадется, щука.

— Вотъ ужъ щука-то при вѣтрѣ всегда въ глубь уходитъ. Мелкая рыбешка отъ вѣтра въ тихую глубь — и щука за ней. Ну, да половимъ, коли хотите охоту потѣшить, — согласился Миней. — Велите работникамъ неводъ на рѣку выносить, а я тѣмъ временемъ изъ рыбачьей лодки воду откачаю.

Миней сталъ вынимать изъ воды удочки.

— Что-жъ не удишь? — спросилъ молодой человѣкъ съ ружьемъ и лягавой собакой, останавливаясь передъ заводскимъ сторожемъ Минеемъ, сидящимъ на скамейкѣ около своей караулки и уныло посматривающимъ на рѣку.

— При такихъ вѣтрахъ нешто можно рыбу удить! Рыба вѣдь что человѣкъ, она при вѣтеръ тоже прячется въ укромное мѣстечко. Ей въ вѣтеръ не до червя, не до мухи. Щука ужъ на что хищный звѣрь, а и она вѣтру боится. Вонъ какой вѣтеръ! Инда сквозь полушубокъ прохватываетъ.

— А на рака ежели, да на донную удочку?..

— Какое хошь теперь лакомое блюдо рыбѣ предлагай — все равно не возьметъ. Теперь рыба въ мрачности, теперь она сердится, ни веселый червякъ, ни раковая шейка ее не развеселитъ.

— Скучаешь стало быть?

— Еще-бы не скучать! Капусты себѣ нарубилъ, хряпу коровѣ наготовилъ.

— А грибы? Что-жъ грибы не сушишь?

— Какіе-же теперь грибы, помилуйте. Гусь полетѣлъ на теплыя воды — грибамъ аминь.

— Отчего?

— Оттого, что холодно. Гусь передъ морозами летитъ. А грибъ — онъ ужъ это чуетъ и сходитъ.

— Да и раньше-то нынче гриба мало было. Такое лѣто, такая осень. Грибъ любитъ воспареніе послѣ дождя. А гдѣ нынче было воспареніе?

— Стало быть грибовъ нынче на зиму запасъ небольшой?

— Самая малость. Подкузмилъ нонѣ.

— А брусника?

— Брусники нонѣ тоже супротивъ лѣтошняго самая малость. Не вызрѣла.

— Что-же хорошо-то?

— Да ничего не хорошо. Вотъ я осенью налима ждалъ, а и Рождество Богородицы прошло, и Крестовоздвиженье прошло, и Вѣры, Надежды и Любви прошли — а налима все нѣтъ.

— Не ловился?

— Ни въ вершу, ни въ мережу, ни въ неводокъ.

— Гдѣ-же онъ?

— Да кто-жъ его вѣдаетъ! Надо полагать, не зашелъ къ намъ въ рѣку. Думали, у береговъ по норамъ подъ кореньями не сидитъ-ли… Ребятишки раздѣвались и лазали, всѣ передрогли — нѣтъ налима. Поднадулъ налимъ. Развѣ вотъ что вѣтеръ перемѣнится, да къ Покрову его пригонитъ. А только передъ заморозками-то онъ не очень любитъ.

Миней пососалъ потухшую трубку, потомъ выбилъ изъ нея золу и спряталъ за пазуху.

— И лещъ нонѣ поднадулъ, совсѣмъ поднадулъ, продолжалъ онъ. — Прежде ягода цвѣтетъ — онъ тутъ. А нонѣ до самой калины я его ждалъ — нѣтъ. И калина отцвѣла, а его такъ и не было. Куда онъ дѣвался — и ума не приложу.

— Можетъ быть еще зайдетъ.

— Что вы! Ни въ жизнь. Онъ только на калиновый цвѣтъ идетъ, а ужъ теперь и калина вызрѣла и воробьи ее съѣли. Не повеселилъ и лещъ.

— Кто-же веселилъ-то?

— Окунь, головль, плотва, подлещикъ. Эта рыба такая, что она и весной, и лѣтомъ, и осенью… Одно только — вѣтровъ она боится. Вотъ какъ вѣтеръ утихнетъ, хочу на мушку половить попробовать. Любитъ онъ послѣ вѣтровъ за мушкой погоняться.

— А отчего ты по ручьямъ миногъ не ловишь? Вонъ ребятишки сколько ихъ вылавливаютъ!

— Не показанная на ѣду рыба, — отвѣчалъ Миней.

— Какъ не показанная! Маринованная минога — отлично… Ты посмотри, сколько въ Петербургѣ ихъ покупаютъ.

— Такъ вѣдь то господа покупаютъ. А намъ минога не показана.

— Отчего?

— Оттого, что она на змѣю похожа. Что угрь, что минога — это водяному приспѣшники, ему они слуги.

— Ну, вотъ… — махнулъ рукой молодой человѣкъ. — Кто это тебѣ сказалъ?

— Отъ стариковъ извѣстно. Что по лѣсамъ лѣшему змѣя, то водяному въ водѣ угрь и минога Вьюнъ по нашему. Минога — это вьюнъ. Такъ вотъ вьюнъ и угрь — водяному приспѣшники. И у домоваго тоже на манеръ вьюна приспѣшники есть. Тоже на змѣю похожъ, — прибавилъ Миней.

— Кто такой?

— Ужъ. Ужъ — его приспѣшникъ, потому-то онъ около жилья и живетъ. Вонъ у насъ на заводѣ подъ старыми хлѣвами — страсть ихъ сколько. Вылѣзутъ на солнышко, да и грѣются. Они грѣются, а домовой на нихъ любуется. А попробуй убить ужа — домовой тебя мучить начнетъ, потому это это гадъ.

— Кто-же это видѣлъ, какъ домовой на ужей любуется? — улыбнулся молодой человѣкъ.

— Старые люди видѣли, кому открыто. Они видѣли и намъ сказали, а мы должны вѣрить. Вы нашего кучера Григорія помните?

— Еще-бы не помнить! Рыжій такой былъ.

— Ну, вотъ… Онъ разъ возьми да ужа-то и убей. За змѣю его принялъ. Такъ что-жъ вы думаете! Только Григорій въ сараѣ на койку спать легъ, а онъ его съ койки стащилъ да головизной объ полъ.

— Кто онъ-то?

— Да домовой. Кому-же больше? Какіе вы странные! И такъ три ночи подъ рядъ. Потомъ ослобонилъ. Нѣтъ, ужей не надо бить.

Молодой человѣкъ недовѣрчиво покачалъ головой, вскинулъ ружье на плечо и сказалъ Минею:

— Ну, прощай. Пойду пошляться.

— На охоту?

— Да вотъ думаю гусей-то перелетныхъ покараулить.

— Не убьете. Ни въ жизнь не убить. Гусь высоко летитъ, гусь летитъ выше выстрѣла. Онъ хитеръ. Онъ понимаетъ. Хитрѣе гуся и птицы нѣтъ.

— У меня берданка далеко беретъ.

— Онъ и берданку понимаетъ. Вы думаете, онъ берданки не понимаетъ? Онъ все понимаетъ. Вѣдь молодые гуси никогда одни не летятъ. Съ ними всегда старый гусь. Старый гусь впереди. И этотъ гусь передовикъ съ молодыми стадами лѣтъ по двадцати летаетъ, такъ какъ-же ему не знать!

— Попробую. Да и пробовать нечего. Счастливаго вамъ пути, а только дикаго гуся не убить.

Молодой человѣкъ кивнулъ и поплелся по дорогѣ.

Тихая осенняя лунная ночь. По гладкой поверхности рѣки скользитъ лодка. Слышенъ всплескъ веселъ и сдержанный говоръ. Вотъ лодка повернула къ берегу, всплескъ усилился и носъ лодки врѣзался въ песокъ.

— Эй! Кто тутъ? — послышался старческій возгласъ съ берега. — Кто причалилъ?

— Это мы, Михей Иванычъ. Я, Иванъ, лавочника сынъ и Николай Манухинъ. У васъ тутъ подъ берегомъ омутокъ, такъ пріѣхали съ неводомъ рыбки половить, — раздался съ лодки отвѣтъ.

— Омутокъ… Всю хорошую-то рыбу въ омуткѣ выловите, а мнѣ ничего и не останется.

— Ну, вотъ… Мы съ тобой подѣлимся, коли хороша тоня будетъ.

— Хозяинъ велѣлъ всѣхъ рыбаковъ съ нашего берега гонять. Да… Ну, да ужъ лови, лови, коли пріѣхалъ.

Заводскій сторожъ отошелъ отъ караулки, помѣщающейся у воротъ и спустился съ берега къ водѣ. На немъ былъ полушубокъ, валенки и опирался онъ на большую сучковатую дубину въ ростъ человѣка.

— Табакъ или папиросы есть? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ.

— Какой-же ты послѣ этого лавочницкій сынъ, коли у тебя ни табаку, ни папиросъ!

— Да вѣдь ты знаешь, что я не курю, что тятенька этого не любитъ. Водка есть. Захватили. Могу удовлетворить стаканчикомъ…

— Ну, давай.

— Погоди. Дай прежде неводъ закинуть. Назябнемся, станемъ сами пить и тебѣ поднесу. Поднесу даже съ колбаской. Я колбаски захватилъ.

— Колбасы ѣсть не стану. Нонѣ пятница.

— Ну, ситника укусишь. У насъ ситникъ есть.

Двое молодыхъ парней, одинъ — лавочницкій сынъ, въ кожаной курткѣ, въ картузѣ и въ высокихъ сапогахъ, другой — буфетчикъ изъ деревенскаго трактира, въ пальто, въ войлочной шапкѣ и тоже въ высокихъ сапогахъ, вышли на берегъ, прибили коломъ конецъ веревки невода и опять вскочили въ лодку, чтобы ѣхать закидывать неводъ.

— Ну, вы поѣзжайте, а я тѣмъ временемъ въ доску поколочу, — сказалъ сторожъ.

— Повремени, Миней Иванычъ, — упрашивалъ лавочницкій сынъ. — Ну, что тебѣ сейчасъ колотить! Ты рыбу стукомъ спугнешь. Она теперь ночью подъ самымъ берегомъ стоитъ.

— Чудакъ-человѣкъ, да вѣдь я для хозяина. Все ругается, что мало по ночамъ колочу. «Ты, говоритъ, дрихнешь въ караулкѣ».

— Послѣ тони ужъ для хозяина поколотишь. Нешто намъ долго тоню закинуть!

— Ну, имъ будь по вашему. А то, право слово, онъ ругается. Третьяго дня вдругъ вскочилъ съ постели и пришелъ къ воротамъ въ халатѣ и съ фонаремъ. А я на ту пору и въ самомъ дѣлѣ прикурнулъ въ караулкѣ. Ужъ онъ меня ругалъ, ругалъ на всѣ манеры! Право слово.

Парни поѣхали закидывать неводъ. Одинъ гребъ, другой опускалъ сѣти. Слышно было, какъ глухо булькали кирпичные грузы, падая въ воду. Минутъ черезъ пять лодка снова влетѣла носомъ на песчаный берегъ. Одинъ парень сталъ тянуть одна крыло невода, другой — другое. Сторожъ помогалъ имъ. Наконецъ показалась мотня. Въ ней что-то заплескалось.

— Щука… — проговорилъ сынъ лавочника.

— Должны быть и окуни. Я по плеску слышу, — отвѣчалъ буфетчикъ.

— И то и другое… Смотри, смотри… Вѣдь съ полведра выловили, — сказалъ сторожъ, вытаскивая конецъ мотни съ плещущейся въ ней рыбой.

— Семъ-ка я фонарь зажгу!.. — крикнулъ сынъ лавочника. — Николай! Подставляй подъ мотню корзинку.

Вспыхнулъ огонекъ и засвѣтился въ фонарѣ. Сторожъ развязалъ мотню и вывалилъ рыбу въ подставленную корзинку. Дѣйствительно, запрыгали двѣ небольшія щуки, лещъ въ полъ-аршина, головль и съ десятокъ плотвы.

— Ни одного окуня. Скажи на милость… А мы трафили здѣсь въ омуткѣ окуней подцѣпить, — заговорилъ буфетчикъ.

— Все-таки на уху есть. Вонъ и ершики плещутся, — отвѣчалъ сынъ лавочника. — Бери себѣ щукъ, Миней Иванычъ, за твою подмогу.

— Нѣ… Щукъ я не ѣмъ… — отрицательно потрясъ головой сторожъ, улыбаясь.

— Отчего? Эдакая рыба вкусная.

— Коли вкусная, то ты самъ ее и ѣшь, а мнѣ давай леща или головля. Я и самъ-то щуку выловлю, такъ кому-нибудь дарю, коли продать некому.

— Отчего?

— Рыба грѣшная.

— Чѣмъ грѣшная?

— Да вѣдь она въ водѣ, что волкъ въ лѣсу. На слабаго нападаетъ. Нападетъ и проглотитъ.

— Да вѣдь и ты на сильнаго не нападешь.

— Я-то? Я, однако, своего брата, человѣка жрать не стану, а она жретъ. Рыба и рыбу жретъ. Вонъ плотичка… Та муху норовитъ… Та не станетъ своего брата, рыбу жрать.

— Да вѣдь и окунь рыбу жретъ.

— Рѣдко. А у котораго въ брюхѣ рыба — я и окуня ѣсть не стану. Начну потрошить, увижу, что съ проглоченной рыбой — вонъ его.

— И судакъ жретъ. Судакъ не беретъ. Онъ муху, червя… Вонъ харіусъ, плотва и лещи муху жрутъ — этихъ я обожаю.

— Ой, ой, ты какой!

— Да вѣдь не показано намъ, чтобы хищное ѣсть. Вонъ ястребъ, онъ птицу жретъ, такъ нешто мы его ѣдимъ? Гуся ѣдимъ, потому онъ сѣменами живетъ, травку щиплетъ, курицу ѣдимъ, рябовъ ѣдимъ, тетерку, утку ѣдимъ.

— Вотъ ужъ утка-то самая что ни-на-есть хищная. Она и лягушку, она и рыбу…

— А утку все-таки жрать не станетъ. Сожретъ-ли утка утенка? Ни въ жизнь…

— Ну, вотъ тебѣ головль.

— За головля спасибо. Этотъ рыбы не жретъ.

Сторожъ взялъ головля и потащилъ его къ себѣ въ караулку. Вернувшись, онъ сказалъ:

— Ну, что-жъ, подноси обѣщанное.

— А вотъ сейчасъ… Дай рыбу убрать.

Сынъ лавочника вывалилъ изъ корзинки рыбу въ садокъ, помѣщающійся въ лодкѣ, и досталъ бутылку и стаканъ.

— Водку-то тятенька тебѣ пить не запрещаетъ?

— Объ голову бутылку разобьетъ, коли увидитъ. А я тайкомъ… Это вонъ Николай изъ заведенія подсудобилъ. Его водка изъ трактира, а моя закуска изъ лавки. Кто чему специвалистъ. Такъ мы и дѣйствуемъ. Ну-ка, соси.

Сторожъ выпилъ стаканчикъ, сплюнулъ длинной слюной и отерся рукавомъ.

— Важно, — сказалъ онъ. — Давай ситнику. Вѣдь вотъ ты, подлецъ, Николашка, для себя хорошей водки захватилъ, а насъ какой въ трактирѣ подчуешь? Пополамъ съ водой, — отнесся онъ къ буфетчику.

— На то торговля, — отвѣчалъ тотъ.

— Ну, я теперь въ доску побью для видимости, чтобы хозяинъ слышалъ, что не сплю, — сказалъ сторожъ. — А вы собирайте неводъ, да вонъ тамъ за плотомъ половите. Тамъ и глубоко, да и травка есть, а рыба въ травѣ стоять любитъ. Даве тамъ страсть какъ плескалась, — указалъ онъ мѣсто, отошелъ отъ берега и началъ бить въ доску.

Билъ онъ усердно, въ тактъ, дѣлая музыкальныя фигуры и выбивая дробь, наконецъ особенно громко ударилъ палками въ послѣдній разъ и умолкъ.

— Ловко отбарабанилъ! — крикнулъ ему лавочникъ отъ лодки.

— Еще-бы! Я барабанщику и тому не уступлю. Ну, теперь поспать можно.

— Покойной ночи!

— Спасибо. Счастливаго лова.

Сторожъ завернулся въ полушубокъ и сѣлъ въ караулку. Сынъ лавочника и буфетчикъ выбрали въ лодку неводъ и поѣхали закидывать его на указанное сторожемъ мѣсто.

Заходящее солнце золотило своими косыми лучами верхушки деревьевъ и играло послѣднимъ отблескомъ на клумбѣ, засаженной настурціей и георгинами. Въ садикѣ одной изъ избъ-дачекъ въ кустахъ на скамейкѣ сидѣлъ батюшка въ подрясникѣ, зѣвалъ и тупо смотрѣлъ заспанными глазами на прыгающихъ по дорожкѣ сада воробьевъ.

— Отецъ Іона, да что ты въ недвижимомъ-то видѣ сидишь и таращишь глаза, какъ сова, — окликнула его матушка, уплетавшая на балкончикѣ чернику и посылавшая ее въ ротъ цѣлыми горстями. — Хочешь ягодъ?

— Нѣтъ, Христосъ съ ними! — махнулъ рукой батюшка. — Отъ черники животъ пучитъ, да и губы на подобіе мертвеца.

— Что тебѣ въ губахъ-то? Не на продажу.

— Не на продажу, а все-таки непріятно, ежели въ синевѣ. О, Господи! — зѣвнулъ онъ…

— Ставить самоваръ-то?

— Нѣтъ, лучше подождать. Я квасу… Владычица! что это такое: весь ротъ разорвалъ, зѣвавши. А въ головѣ, какъ гвоздь…

— Экъ ты заспался послѣ обѣда-то! Развѣ это хорошо? Долго-ли лѣтомъ лихорадку наспать!

— И то ужъ наспалъ.

— Выпей чернаго кофейку съ лимономъ. Я сейчасъ велю сварить.

Батюшка не отвѣчалъ.

— Хочешь перцовкой потереться? Да и внутрь оно хорошо, ежели съ благоразуміемъ… — продолжала матушка.

— Батюшка остался недвижимъ и нѣмъ.

— Отецъ Іона, да что съ тобой?

— Сонъ непріятный видѣлъ, — отвѣчалъ, наконецъ, батюшка. — Видѣлъ младенца четырерукаго и будто у него вмѣсто спины труба говорящая.

— Ну, вотъ! Что это тебѣ все чушь какая-то снится.

— Поди-жъ ты вотъ, а черезъ это нерасположеніе духа и мнительность. И только будто-бы я его взялъ на руки, а онъ мнѣ трубой изъ спины такія слова…

— Кто это? Ахъ, Боже, мой! Да четырерукій младенецъ-то. И вдругъ онъ мнѣ такія слова громовымъ голосомъ: «аще грѣшники лютые»…

— Не говори, не говори. Я боюсь… Сказалъ слова, ну и ладно. Ежели страшныя слова, то знай ихъ одинъ.

— Ага! Вотъ отъ этого-то у меня и мрачность духа и мечтаніе. Зинаида, я разсѣяться хочу, дабы взыгрался мои духъ къ веселіи.

— Выпей чаю и разсѣешься.

— Нѣтъ, я думаю на карася сходить. Эта рыба меня взыграетъ. А потомъ и чай.

— Опять на карася. Да вѣдь ты вчера ходилъ. Священнику-то какъ будто ужъ и нехорошо каждый день съ удочкой на прудѣ сидѣть.

— Отчего нехорошо? И апостолы были рыбарями. А карась теперь играетъ на заходящемъ солнцѣ, круги по водѣ пускаетъ, мошку ловитъ. Приготовь-ка удочки. Да вотъ что: надо червей накопать.

— Лови на муху, либо на говядину. Карась клюетъ и то, и другое.

— Такъ-то такъ, но къ червю онъ все-таки ласковѣе. Позови-ка мнѣ Федора, сосѣдскаго мужика. Онъ поможетъ мнѣ червей-то покопать. Мужикъ услужливый, да и рука у него къ червю счастливая. Какъ камень отворотилъ — пара жирныхъ и что твои змѣи, такъ и вьются. Червь вещь не послѣдняя въ рыбарствѣ.

— Ахъ, сколько у тебя разныхъ причудовъ съ этой ловлей! Другіе вонъ ловятъ на что попало. Генералъ вчера даже на творогъ ловилъ.

— То генералъ. Ежели на творогъ, то это уже не охотникъ, а баба. А я на червя люблю, съ разстановкой, съ чувствомъ, съ прохладой. Да и самое копаніе червя мнѣ любезнѣе рыбной ловли. Червь сейчасъ взыграетъ мой духъ и на карася я уже пойду съ веселымъ сердцемъ. Да вонъ мужикъ-то. Федоръ! Федоръ Студитъ! Помоги-ка ты мнѣ червя покопать. Рука у тебя на это дѣло счастливая.

— Съ нашимъ удовольствіемъ, ваше преподобіе, — откликнулся проходившій мимо палисадника мужикъ въ линючей рубахѣ, кинулъ окурокъ папиросы, которую онъ курилъ и, снявъ фуражку, вошелъ въ садикъ.

— Накройся, накройся, другъ. Я не Богъ и передо мной обнажатъ главу не надо. Гдѣ лопатка-то?

— Не извольте безпокоиться, ваше преподобіе. Мы своими граблюхами. На то руки даны. Руками-то еще лучше. Иного червя за хвостъ пальцами ухватишь. Вотъ тутъ у насъ въ уголкѣ навозъ прошлогодній, такъ въ перегноѣ и искать будемъ.

— А подъ камнями?

— Супротивъ перегною подъ камнями ничто. А на навозъ-то каменьевъ навалите, такъ вотъ тогда черезъ недѣлю самый настоящій червиный заводъ будетъ.

— Ой?! Неужели помогаетъ?

— А то какже… Сейчасъ они дѣтей народятъ. Имъ ужъ такое предопредѣленіе, червямъ этимъ, чтобы подъ камнемъ рожать и безъ свѣту божьяго. Да что мнѣ вамъ разсказывать! Вы ужъ лучше про это знаете изъ Писанія, — проговорилъ мужикъ, садясь на корточки около кучи навоза, наваленной въ углу у забора.

— Ничего я не знаю, потому въ священномъ Писаніи объ этомъ не говорится, — далъ отвѣтъ батюшка и тоже подсѣлъ къ мужику, начавъ раскапывать палкой навозъ.

— Какъ не говорится? Когда еще я махонькій былъ, такъ у насъ въ деревнѣ старики читали. Да и вѣковухи грамотныя мнѣ разсказывали. Бѣлицы то есть наши…

— Ваши бѣлицы? Да ты какой вѣры? — спросилъ батюшка.

— Я-то церковной, ну а всѣ наши сродственники по стариковской. Меня и грамотѣ вѣковухи клирошанки учили, изъ стариковской вѣры которыя. Тятеньку-то у меня на рѣкѣ на баркахъ убило, а дѣдушка крѣпко жалился и ругался, когда я къ церковникамъ перешелъ и табакъ началъ курить. Вотъ, ваше преподобіе, червь такъ червь. На десятокъ карасей его можно нарубить. Что твой боровъ по жирности, — подалъ батюшкѣ червя мужикъ. — Хватайте, хватайте за хвосты-то! Вонъ еще пара матерыхъ виляютъ.

— Оборвалъ… — проговорилъ батюшка, хватая червя за хвостъ и стараясь его вытащить изъ земли. — Хвостъ тутъ, а главизна съ верхней половиной исчезла.

— У нихъ, ваше преподобіе, по настоящему ни головы, ни хвоста, а едина нить.

— Ну, вотъ! Всякая тварь съ головой.

— Всякая тварь это точно, а червь даже и безъ рта. Онъ пупкомъ землю жретъ и хвостомъ воду пьетъ. Вѣдь они слѣпые. Имъ чтобъ подъ камнемъ. жить и на солнце смотрѣть не дозволено. Тащите вонъ еще червь

— Отчего-же не позволено? И кто это не позволилъ?

— Богъ. Объ этомъ въ старыхъ книгахъ написано. Онъ проклятый и ему приказано. Чтобъ онъ всю жизнь ползалъ безъ головы, пресмыкался подъ камнемъ и на солнце не взиралъ. А все потому, что онъ Іудино сердце на корысть сосалъ, чтобъ тотъ Іисуса Христа продалъ Іуда Христа продалъ, а Богъ червя проклялъ.

— Это ты не разсказывай. Это враки. Объ этомъ въ священномъ Писаніи нигдѣ не говорится, — наставительно произнесъ батюшка.

— При мнѣ вѣковухи читали, ваше преподобіе. Конечно, только по старымъ книгамъ. Ихъ книги старыя.

— Это ложная книга какая-нибудь была, какой-нибудь апокрифъ.

— Большая книга, хорошая. Наши эту книгу всегда слушали.

— Ну, такъ я тебѣ скажу, что это измышленіе заблудшагося ума и ты объ этомъ не разсказывай.

— Вотъ вамъ, ваше преподобіе, еще пара червей, а вотъ и еще! — подалъ батюшкѣ мужикъ.

— Ну, теперь довольно. Большое тебѣ спасибо! Ахъ, какая у тебя рука счастливая насчетъ червей, Федоръ. Не даромъ-же ты Феодору Студиту празднуешь.

— Холодный я-съ именинникъ! У насъ по деревнѣ говорятъ: «Какъ на Федора Студита стало холодно сердито!» Прощенье просимъ, ваше преподобіе! — раскланялся мужикъ.

— Прощай. Заходи ко мнѣ завтра по утру. Я тебѣ сигарку подарю. Вѣдь балуешься?

— Балуюсь-съ. Много вамъ благодаренъ. Зайду-съ. Цигарочки пососать пріятно.

— Мужикъ ушелъ.

Батюшка завернулъ червей въ бумагу и направился къ матушкѣ, восклицая:

— Попадья! А вѣдь я духомъ-то взыгрался. Всѣ мрачныя мысли исчезли. Что такое четырерукій ребенокъ съ трубой! Мало-ли какая глупость иногда снится! Я, мать, теперь на карася пойду. Давай шляпу и удочки. А черезъ часъ ставь самоваръ.

Матушка вынесла ему изъ комнаты шляпу и удочки.

— Слышишь, вѣдь и лихорадка исчезла! — прибавилъ батюшка. То все какъ-бы мурашки по поясницѣ ходили, а теперь ничего… Даже въ лучшемъ видѣ и бодрость какая-то въ тѣлѣ. Ну, прощай! Купи въ лавочкѣ лимону къ чаю, — закончилъ онъ и вышелъ изъ садика за калитку.

— Клевъ на уду

— Благодаримъ покорно. Тоже поудить пришли?

— Да, немножко поудить и помѣчтать. Прекрасное, сударь, занятіе… Сидишь, смотришь на подлавокъ и думаешь о суетѣ мірской, о бренномъ человѣческомъ существованіи. Къ философіи пріучаетъ. Вотъ я сижу и философствую. Философія хорошая вещь. Когда-то даже учился.

— Ловится-ли что-нибудь?

— Да вонъ у меня въ ведеркѣ ужъ тѣснота, а всего съ часъ мѣста половилъ.

— Невдалекѣ отъ васъ присѣсть можно? Не обидетесь?

— Сдѣлайте одолженіе… Вдвоемъ даже и занятнѣе. А здѣсь клюетъ хорошо… Даже и на троихъ хватитъ.

Ново-пришедшій былъ молодой человѣкъ въ коломянковомъ пальто, высокихъ сапогахъ и въ черной поярковой шляпѣ съ широкими полями. Тотъ, къ которому онъ подошелъ, былъ старикъ съ рѣдкой сѣдой бородкой, съ сѣдыми длинными волосами и съ нависшими бровями. Онъ сидѣлъ безъ сюртука, въ одной жилеткѣ, изъ проймъ которой выглядывали розовые, полинявшіе рукава ситцевой рубахи. Голова его была прикрыта засаленнымъ картузомъ съ толстымъ наваченнымъ дномъ.

Молодой человѣкъ началъ развязывать удочки.

— Что ловится-то? — спросилъ онъ старика.

— Да вотъ давеча даже жида-ростовщика поймалъ. Два крючка онъ у меня скусилъ, а на третьемъ — нѣтъ, шалишь, вытянулъ его, голубчика. Небольшой жидъ, правда, а все-таки фунта три вѣса будетъ.

— Кого-же вы это жидомъ-то называете?

Старикъ улыбнулся и отвѣчалъ:

— Щуку. Тутъ у насъ учитель удитъ изъ села, такъ онъ щуку жидомъ-ростовщикомъ прозвалъ. Сегодня поджидалъ его, думалъ, что придетъ поудить, да нѣтъ, не пришелъ что-то. Веселый. Съ нимъ любопытно удить. У него всей рыбьей породѣ названія дадены. Донныя-то закиньте подальше. У васъ съ колокольчикомъ?

— Съ колокольчикомъ.

— Да-съ… Щука — это жидъ-ростовщикъ.

— Ну, а окунь? — спросилъ молодой человѣкъ;

— Окунь — мужикъ, простой мужикъ, — отвѣчалъ старикъ.

— Почему-же мужикъ?

— А оттого, что куда его не кинь, вездѣ жить будетъ. Выносливая рыба. Онъ и въ глубинѣ живетъ, онъ и въ мелкой водѣ. Поросла травой рѣченка — онъ и въ травѣ, бойкій ручеекъ по камушкамъ бѣжитъ — окунь и промежъ камушковъ. Чешуйку пооботретъ, а живетъ. Кинь въ прудъ тинистый — и тамъ жить будетъ. Ему и тина ничего. Онъ и тину вынесетъ. Точь въ точь мужикъ. Вѣдь русскаго мужика куда ни приспособь — онъ вездѣ выживетъ. Какую хошь ему тяжелую жизнь придумай — все равно вынесетъ.

— Удачное сравненіе! — улыбнулся молодой человѣкъ.

— У васъ клюетъ. Смотрите… Что? Скусила червя? Э, батюшка, плохой-же вы рыбарь.

— Ну, а ершъ какъ называется?

— Самого себя онъ ершомъ называетъ. «Это, говоритъ, я самъ и моя собратія».

— Это учитель-то?

— Да, учитель.

— Ну, не похожи народные учители на ершей. Какіе-же это ерши!

— Онъ-то похожъ. Онъ у насъ бойкій. Онъ супротивъ всякаго ощетинивается.

— Ну, ощетинивается, пока на него не налетятъ.

— На него налетали, да ничего подѣлать не могутъ. На него урядникъ налеталъ. И супротивъ того такую щетину выпустилъ, что упаси Боже. Онъ у станового ребятишекъ учитъ.

— А! Это дѣло другое. Ну, а плотву какъ онъ зоветъ?

— Плотичка — красная дѣвичка. Много ихъ сестры на удочку попадается.

— Это, то есть, плотвы-то или дѣвицъ?

— И тѣхъ, и другихъ. Село тутъ у насъ подгородное — баловства много. Какъ матери ни смотрятъ, а баловства много. Ну, а ужъ какъ избаловалась — сейчасъ паспортъ беретъ и въ прислуги. Фабрика тутъ у насъ въ трехъ верстахъ — вотъ отчего баловство. Гдѣ фабрика, тамъ отъ баловства не обережешься. Загляните въ метрическія-то книги — все незаконный, да незаконный. Изъ города господа для охоты наѣзжаютъ — тѣ балуютъ.

— Ну, а лещъ? Съ кѣмъ вашъ учитель леща сравниваетъ?

— Лещъ? Само собой, купецъ толстопузый. Лещъ у насъ зовется или купецъ, или Артамонъ Иванычъ.

— Что это такое Артамонъ Иванычъ?

— А здѣшній воротило, кабатчикъ. Три кабака у него въ округѣ и постоялый дворъ. Онъ и шкуру у мужика скупаетъ, и хлѣбъ; у бабъ холстъ беретъ. Все ему рука, все мететъ. Мелочная лавка тутъ у него; краснымъ товаромъ онъ торгуетъ. Отъѣлся страсть какъ!

— Вотъ это удачное сравненіе, — сказалъ молодой человѣкъ. — Жирный, толстый лещъ дѣйствительно похожъ на отъѣвшагося толстобрюхаго купца.

— Вотъ этотъ Артамонъ Иванычъ тоже ладилъ нашего учителя съѣсть, да становой заступился. Заступился, помирилъ и заставилъ еще Артамона Иваныча учителю канарейку подарить! На здѣшнее-то учительское мѣсто… Постой, постой… Вишь, какъ клюнуло… Даже поплавокъ подъ воду ушелъ. Надо потягивать осторожно.

— Что-нибудь большое у васъ… — проговорилъ молодой человѣкъ и началъ смотрѣть на удочку старика.

— Большое-то большое, только не щука. Щука тутъ не ловится. Тутъ мѣсто тинистое. Щуку я даве на плотинѣ поймалъ.

Старикъ началъ тянуть удочку, подтянулъ ее къ берегу и вытащилъ крупнаго карася.

— А! Изъ нашего духовнаго званія рыбица попалась. Поди, поди сюда, голубчикъ.

— Вы сейчасъ сказали: «изъ нашего духовнаго званія». Развѣ вы духовный?

— Сорокъ восьмой годъ пономарствую. Пономарь я здѣшній, пономарь Скорпіоновъ, — далъ отвѣтъ старикъ.

— Отчего-же вы карася называете «нашимъ»?

— Да такъ ужъ… Въ прудѣ живетъ, такъ изъ пруда никуда и не годится. А ежели въ рѣчкѣ карась, то въ тинѣ сидитъ и въ глубь не выплываетъ. Такая ужъ рыба. Вѣдь съ духовенствомъ то-же самое. Лиши его званія, пусти въ другую воду — не годится, не выживетъ, спутается. Былъ у насъ тутъ лѣтъ пятнадцать тому назадъ дьяконъ вдовый и задумалъ этотъ дьяконъ жениться. Какъ духовному чину второй разъ жениться? Нельзя. А жениться припала охота самая скоропалительная. Что тутъ дѣлать? Мерекалъ, мерекалъ онъ, да и разстригся, вышелъ изъ духовнаго званія. «Я, говоритъ, и такъ себѣ хлѣбъ найду». Что-жъ ты думаешь, куда ни совался — нигдѣ не берутъ. А гдѣ возьмутъ, такъ ужиться не можетъ. Ужъ онъ и у становаго писаремъ служилъ, и у мироваго письмоводителемъ — не уживается больше мѣсяца, да и шабашъ. Началъ торговать — прогорѣлъ. Въ лѣсничіе наконецъ нанялся. Пожилъ, пожилъ, загрустилъ, запивать началъ, спился, захворалъ грудью и Богу душу отдалъ. И двухъ лѣтъ со второй женой не прожилъ.

Опуская карася въ ведро, старикъ сказалъ:

— Фу, сколько у меня рыбы-то въ ведрѣ накопилось! А я ловлю, да ловлю. Пора и домой… И то пожалуй не донесешь. Выскакивать изъ ведра начнетъ. Ну, сударь, оставайтесь одни, а я ко дворамъ… На ужинъ съ лихвой наловилъ. Червей я вамъ оставлю. Хорошіе черви.

Онъ сталъ собирать удочки. Собралъ ихъ, перевилъ веревкой, надѣлъ на себя ветхій длиннополый сюртукъ и, снявъ картузъ, раскланялся съ молодымъ человѣкомъ.

— Прощайте, сударь… Счастливой охоты…

— Прощайте, господинъ… карась, — отвѣчалъ молодой человѣкъ.

— Карась… Карась и есть. Въ самомъ дѣлѣ карась… Ну-ка, выди я изъ своей воды въ другую воду, что я буду дѣлать! Во что сунусь?.. пробормоталъ онъ, закинулъ на плечо удочки, взялъ въ другую руку ведро и поплелся отъ мѣста уженья.

Повѣяло холодкомъ послѣ деннаго зноя. Былъ часъ седьмой вечера. Солнце бросало косые лучи и золотило крыши домовъ и верхушки деревьевъ. Изъ-за полуразвалившейся рѣшетки, ограждавшей большой тѣнистый садъ заброшенной барской усадьбы, вышелъ старикъ Антипычъ, когда-то служившій дворецкимъ въ этой усадьбѣ, а нынѣ проживающій въ ней на покоѣ и вмѣсто караульщика, и направился къ плотинѣ большого полузаросшаго водорослями пруда. Антипычъ былъ въ картузѣ, въ коломянковомъ пальтишкѣ, въ опоркахъ на босую ногу и несъ въ одной рукѣ ведерко, а въ другой удочки. Подойдя къ плотинѣ, онъ остановился, положилъ на землю удочки и въ раздумьи потеръ ладонью сѣдой щетинистый подбородокъ.

— Ловится-ли что-нибудь? — спросилъ онъ пономаря Скорпіонова, сидѣвшаго на берегу подъ старой ветлой около закинутыхъ удочекъ.

Пономарь повернулъ къ нему свою лысую голову, пощипалъ рѣденькую сѣдую бородку и отвѣчалъ:

— Часа не сижу, а ужъ штукъ пятнадцать карасей поймалъ.

— Ну, вотъ поди-жъ ты! И счастье-же вамъ, духовенству! А я вотъ по три часа сиживалъ и никогда больше пяти рыбицъ домой не принашивалъ.

— Не въ счастьѣ тутъ дѣло, а въ томъ, что на поплавки глядѣть надо въ оба. А ты нешто глядишь въ оба? Я вѣдь твою рыбную ловлю знаю. Ты вотъ придешь, сядешь, да про поплавки-то и забудешь. То глядишь на облака, то песокъ или камушекъ начнешь разсматривать, то самая обыкновенная птица тебя въ интересъ введетъ и начнешь ты за ней слѣдить. А рыбная ловля этого не любитъ. Она любитъ, чтобъ только объ ней думать, только за поплавкомъ слѣдить. Дай-ка табаку понюхать.

Антипычъ вынулъ изъ кармана табакерку, понюхалъ самъ и протянулъ ее пономарю.

— Съ золой? — спросилъ пономарь, звонко набивая себѣ носъ.

— Само собой, съ золой.

Водворилась пауза. Антипычъ закинулъ удочки, поднялъ съ земли небольшой камушекъ, принялся его разсматривать, долго разсматривалъ, какъ какую-нибудь рѣдкость, и наконецъ сказалъ:

— А любопытно-бы знать, сколько этому камню лѣтъ?..

— Вотъ, вотъ… Началось… — перебилъ его пономарь. — Ты за поплавками-то смотри, а не камни разбирай.

— Что-жъ мнѣ за поплавками смотрѣть, коли они не шевелятся. Поймалъ? Ахъ, чтобъ тебя! Ну, развѣ это не счастье? И какого карася-то большущаго поймалъ! А у меня все ничего.

— Ты въ философію-то вдавайся меньше.

— Въ какую философію?

— А вотъ въ эту, насчетъ этого камня.

— А нешто это философія?

— Конечно философія.

— Ну, это ты врешь. Гдѣ намъ философствовать! Мы люди неученые.

— Смотри, клюетъ. Тяни! Гдѣ? Да вотъ. Тяни скорѣй.

Антипычъ выдернулъ изъ воды удочку. Крючекъ былъ пустъ.

— Склюнула, проклятая. Надо новаго червя надѣвать.

Опять пауза.

— А какъ ты думаешь, Ферапонтъ Ильичъ, отъ сотворенія міра этотъ камень живетъ или послѣ сотворенія міра онъ откуда-нибудь взялся? — снова началъ Антипычъ.

— Откуда-же послѣ-то сотворенія міра ему взяться:

— Нѣтъ, я такъ въ одной книжкѣ читалъ, что будто камни иногда съ луны падаютъ.

— Не слыхалъ такой премудрости.

— Я тебѣ говорю. Я самъ въ книжкѣ читалъ. Опять-же этотъ камень могъ какъ-нибудь и черезъ Ноевъ потопъ здѣсь проявиться.

— Какъ-же это такъ?

— Громадами волнъ морскихъ изъ странъ невѣдомыхъ.

— Ты на поплавокъ-то поглядывай.

— Да и то, братъ, гляжу, а только лежитъ онъ на водѣ и не шевелится. Опять поймалъ?

— Поймалъ. Я, братъ, философіей не занимаюсь. Дай-ка еще табачку.

Антипычъ и пономарь снова понюхали табаку.

— Ты о постороннемъ думай меньше. Рыба этого не любитъ, — продолжалъ пономарь.

— Не могу безъ думы жить. Ну, вотъ что ты хочешь, а не могу. Какъ приду на берегъ, сяду, взгляну на воду и небесы — сейчасъ и думается. Обо всемъ, обо всемъ думается. Вотъ, напримѣръ, облака… Ты посмотри на нихъ… Вѣдь каждое облако что-нибудь да обозначаетъ. Вотъ, напримѣръ, на манеръ лошадиной головы… Вотъ какъ будто-бы колесница… А вотъ словно какой великанъ топоромъ замахнулся. Неужто это все тамъ на небѣ и есть въ дѣйствительности?

— Гляди, гляди на поплавокъ-то! Клюетъ.

— Клюетъ и есть… Надо тянуть… Фу, ты, пропасть! Опять склюнула.

— И тебя самого склюнетъ, если будешь за облака возноситься.

— Да я не возношусь, а только думаю: неужто и тамъ люди и звѣри есть? Ты вотъ человѣкъ ученый, Ферапонтъ Ильичъ, какъ ты думаешь?

— Въ Писаніи ничего объ этомъ не сказано.

— А я вотъ въ одной книжкѣ читалъ, что будто и на лунѣ люди есть.

— Такъ вѣдь это въ фармазонскихъ книжкахъ написано. Нешто можно этому вѣрить!

— А отчего-же и не вѣрить? Судьбы Божіи неисповѣдимы, премудрость велика. Ты посуди самъ: кто-же къ намъ на землю съ луны камни бросаетъ?

— Да никто съ луны камней и не бросаетъ. Все это только въ фармазонскихъ книжкахъ. Смотри! Опять клюетъ.

Антипычъ вытянулъ удочку и опять произнесъ:

— Опять склюнула. Ну, да ужъ нечего дѣлать! Знать судьба моя такая. Не любитъ меня рыба, не дается мнѣ.

— Думай меньше, такъ и тебя полюбитъ и тебѣ даваться будетъ.

— Да какъ-же меньше-то думать, если съ одного думается. Я вотъ теперь, знаешь, о чемъ думаю? И по ночамъ думаю, и за рыбной ловлей думаю, и на ходу днемъ думаю.

— О чемъ-же-бы это, напримѣръ? А вотъ о томъ, что тогда было, когда ничего не было?

— Охо-хо-хо, куда ты заѣхалъ! Нѣтъ, братъ, не думай объ этомъ, брось. Нехорошо.

— Да я и самъ знаю, что нехорошо, но что-жъ ты подѣлаешь, коли думается. Куда ты, Ферапонтъ Ильичъ?

— Домой. Наловилъ уже достаточно, съ меня будетъ.

— Скажи на милость! Наловилъ. А у меня все еще ни одной рыбины.

— Да и не будетъ, коли станешь о такихъ предметахъ думать. Дай-ка табачку на прощанье.

Антипычъ и пономарь понюхали.

— Грѣхи! Какъ тутъ не думать, коли думается! — произнесъ Антипычъ, качая головой.

Пономарь, забравъ ведерко и удочки, удалился отъ берега…