— Вот я часто задаюсь вопросом, — произнес Мик Бэллоу, — как бы все сложилось, если бы я тогда пошел другой дорожкой…

Мы сидели в «Гроган-оупен-хаус», салуне «Адская кухня», которым он владел и управлял вот уже много лет. Облагораживание этого старого района, безусловно, повлияло на «Гроган», хотя и внутри, и снаружи бар мало изменился. Но местные закоренелые алкаши и дебоширы по большей части или умерли, или просто переехали, и нынешние завсегдатаи являли собой куда более пристойное зрелище. И здесь подавали фильтрованное пиво «Гиннесс», имелся также широкий выбор односолодового и других дорогих сортов виски класса «премиум». Но привлекала завсегдатаев сюда не выпивка, а эпатажная репутация заведения. Они указывали на дыры от пуль в стенах и рассказывали истории о славном прошлом владельца бара. Некоторые байки правдивы.

Сейчас в зале не было ни души. Бар закрыт, стулья перевернуты и лежат на столах, чтоб не мешали, когда на рассвете придет паренек и начнет мыть пол. Входная дверь заперта, свет погашен, за исключением небольшого фонарика из цветных стекол над нашим столиком, где мы сидим с бокалами «Вотерфорд».[1] В бокале у Мика виски, в моем — содовая.

Наши встречи поздними вечерами последние годы стали редкими. Мы постарели, не слишком стремились переезжать во Флориду или заказывать в ближайшем семейном ресторане утреннее меню, но и не очень тяготели к долгим разговорам, за которыми можно скоротать ночь и встретить рассвет с широко распахнутыми глазами. Оба мы слишком стары для этого.

Мик стал заметно меньше пить. Примерно год назад он женился на Кристин Холлэндер — женщине, значительно моложе себя. Этот союз удивил всех, кроме моей жены Илейн, которая клялась и божилась, что предвидела нечто подобное. И изменил Мика — в том плане, что теперь у него появилась причина возвращаться домой пораньше. Он по-прежнему предпочитал «Джеймсон» двенадцатилетней выдержки безо льда и содовой, зато пил его теперь гораздо меньше, а выдавались дни, когда не пил вообще.

— До сих пор нравится мне этот вискарь, — говорил он. — Но долгие годы я просто сгорал от жажды, а теперь жажда оставила меня. Куда подевалась — без понятия.

В прежние времена мы имели привычку просиживать вот так ночь напролет, часами порой молчали, и каждый пил свой любимый напиток. На рассвете Мик поднимался из-за стола, надевал запятнанный кровью фартук своего отца, который работал мясником, и шел на утреннюю службу в церковь Святого Бернара, которую посещали почти исключительно мясники, поскольку находилась она в районе мясоперерабатывающего комбината. Время от времени я составлял ему компанию.

Но все меняется. «Мясной» район превратился в модное пристанище и бастион яппи, большинство фирм, давших название району, прекратили деятельность, их владения перестроили в рестораны и многоквартирные дома. А церковь Святого Бернара, прихожанами которой были в большинстве своем ирландцы, стала убежищем святой девы Марии Гваделупской.[2]

Даже не припомню, когда при мне Мик в последний раз надевал этот фартук.

То была одна из редких наших ночных посиделок. Наверняка оба мы не могли без них обойтись, иначе бы давно разошлись по домам.

— Другой дорожкой, — задумчиво повторил я. — Что ты хочешь этим сказать?

— Временами, — отозвался он, — когда мне начинает казаться, что жизнь прожита напрасно, я твержу себе, что просто был обречен пройти именно таким путем. Я ничего не видел вокруг, потому как целиком сосредоточился на интересах бизнеса, понятных и чистых, как зубы гончей. Кстати, ты никогда не задумывался, при чем тут зубы гончей?

— Понятия не имею.

— Спрошу Кристин, — кивнул Мик. — Она сядет за свой компьютер и через тридцать секунд выдаст ответ. Это если не забуду ее спросить. — Он улыбнулся каким-то своим тайным мыслям. — Я сам не заметил, как стал самым настоящим преступником. Сейчас я в этом смысле человек безнадежно отсталый. Но тогда жил в районе, где преступность была основным занятием, а все окрестные улицы — прямо-таки институтом по изучению бандитского жаргона.

— И ты закончил его с отличием.

— Да. Я мог бы стать выпускником, произносящим прощальную речь, если бы подобное предложение поступало юным ворам и хулиганам. Но знаешь, далеко не каждый юнец из нашего квартала становился на преступный путь. Мой отец был уважаемым человеком. Он был… Впрочем, почту его память и не стану сейчас говорить, кем он был. Я тебе о нем рассказывал.

— Да, рассказывал.

— И все равно он был уважаемым человеком. Каждый божий день вставал рано утром и шел на работу. А вот мои братья выбрали другую, более почтенную дорогу. Один стал священником — впрочем, ненадолго, но все потому, что вдруг утратил веру. Джон, он сильно преуспел в бизнесе, стал столпом общины. А Дэнис, бедняга, погиб во Вьетнаме. Я ведь тебе рассказывал, как ездил в Вашингтон увидеть его имя на мемориальном кладбище.

— Да.

— Из меня бы вышел ужасный, просто никудышный священник. Даже не стал бы искать разнообразия в совращении мальчишек-малолеток, алтарных служек. Никогда не тянуло. И еще не представляю себя целующим разные задницы и бесконечно пересчитывающим доллары, как мой брат Джон. Ну, ты уже, наверное, догадался, куда я гну? Я мог бы пойти той же дорогой, что и ты.

— И стать копом?

— А что такого?

— Да нет, ничего.

— Когда я был маленьким, — продолжил Мик, — то думал: коп — вот прекрасное занятие для настоящего мужчины. Стоять на перекрестке в красивой униформе и регулировать движение, помогать детишкам переходить улицу, защищать их от плохих парней. — Он усмехнулся. — Да уж, действительно, от плохих парней. Как же мало я знал! Но в нашем квартале жили ребята, которые позже надели синюю униформу. И один из них, звали его Тимоти Ланни, сильно отличался от нас. Ты бы нисколько не удивился, услышав, что он взялся за ограбление банков или стал стряпчим по самым темным и сомнительным делишкам.

Мы еще немного поговорили о том, кто бы кем мог стать и насколько велик выбор у человека. Над последней темой следовало задуматься, и мы оба на несколько минут взяли тайм-аут в разговоре. Сидели, размышляли.

А потом он спросил:

— Ну а ты?

— Что я?

— Ты ведь не знал в детстве, что станешь копом.

— Не знал. Даже в голову не приходило. А потом пошел сдавать вступительные экзамены и, будучи полным идиотом, завалил их. Ну и тогда пошел поступать в Академию, и вот тебе, пожалуйста.

— Но ведь ты мог пойти и другим путем?

— И вместо этого стать преступником? — Я поразмыслил немного. — Не могу похвастаться врожденными свойствами характера, которые бы это исключали, — вздохнул я. — Просто меня никогда не тянуло в этом направлении.

— Нет.

— Был один мальчишка в Бронксе, я вырос с ним бок о бок, — вспомнил я. — А позже наша семья переехала, и связь с ним полностью оборвалась. А потом вдруг пару раз встретился с ним годы спустя.

— И он пошел другой дорожкой…

— А что ему оставалось делать, — заметил я. — Нельзя сказать, что он сильно преуспел в своем деле, но так уж сложилась у него жизнь. Однажды видел его в участке, сквозь зеркальную стену при опознании, ну а затем снова потерял из виду. А через несколько лет мы снова встретились. Еще до того, как с тобой познакомились.

— Ты тогда еще пил?

— Нет, но завязал совсем недавно. И года не прошло. Все же удивительно, что с ним произошло и как.

— А вот с этого момента, — попросил Мик, — давай поподробнее.

Не могу точно сказать, когда впервые увидел Джека Эллери, но случилось это в ту пору, когда мы почти два года жили в Бронксе. Ходили в разные классы, но в одну начальную школу. Видел я его только в коридорах на переменках или на спортплощадке после уроков, играющим в стикбол[3] или ступбол.[4] Мы были достаточно хорошо знакомы, чтобы называть друг друга по фамилии, в соответствии с мальчишеским этикетом. Если бы кто тогда спросил меня, что за парень этот Джек Эллери, я бы ответил — нормальный парень. Полагаю, то же самое он сказал бы обо мне. Но это было все, что мы знали тогда друг о друге.

А потом бизнес у отца пошел из рук вон плохо. Он закрыл лавку, мы переехали, и снова я увидел Джека Эллери лишь через двадцать с небольшим лет. Лицо показалось знакомым, но я никак не мог понять, где я видел этого человека и кто он такой. Не в курсе также, узнал бы он меня или нет, потому как в тот момент я смотрел на него через одностороннее зеркало.

Случилось это то ли в 1970-м, то ли в 1971-м. Я носил жетон полицейского года два и служил детективом в Шестом участке в Гринвич-Виллидж, тогда он располагался на Чарлз-стрит в кирпичном здании довоенной постройки. Вскоре после этой истории участок переехал в новое помещение на Западной Десятой. Какой-то предприимчивый парень купил у нас старый дом и превратил его то ли в кооператив, то ли в кондоминиум. И отдал должное истории, назвав его «Le Gendarme».[5]

Годы спустя, когда появилась штаб-квартира Нью-Йоркского департамента полиции, примерно то же самое произошло со старым управлением полиции на Сентрал-стрит.

Но встреча состоялась еще на старом месте, на Чарлз-стрит, на втором этаже, и Джек Эллери проходил под номером четыре среди выстроившихся в ряд пятерых мужчин латиноамериканской наружности в возрасте от тридцати до сорока лет с хвостиком. Рост их варьировался от пяти футов девяти дюймов до шести футов одного дюйма, одеты были одинаково в джинсы и спортивные рубашки с распахнутым воротом. Они стояли и ждали, когда женщина, для них невидимая, опознает того, кто держал ее на мушке, пока его сообщник опустошал магазинную кассу.

Эта полная женщина лет пятидесяти выступала в совсем не подходящей для себя роли — она являлась совладелицей магазина хозяйственных товаров для мам и пап. Будь она учителем в школе, все ученики наверняка боялись бы ее как огня. Я присутствовал как сторонний наблюдатель, потому как дело вел другой детектив. Арест произвел коп в штатском по фамилии Лонерган, и я стоял как раз рядом с ним. В помещении возле женщины находился помощник окружного прокурора, там же маячил высокий костлявый юнец в скверном костюме — судя по всему, назначенный властями общественный адвокат.

Когда я носил полицейскую форму в Бруклине, напарником моим был старый и опытный Винс Махафи. Он научил меня сотне разных полезных штучек, в том числе при каждом удобном случае проводить такое вот опознание. Он говорил, это лучший способ познакомиться с местными плохими парнями, вместо того, чтобы листать альбомы с размытыми снимками. Ты должен видеть и запоминать их лица, наблюдать за языком тела, только тогда сможешь хорошенько запомнить.

— Ну и кроме того, — говаривал он, — это же бесплатное шоу, так почему бы не получить заодно и удовольствие?

И вот я взял в привычку ходить на процедуры опознания в Шестом участке и в тот день тоже всматривался в лица выстроившихся в ряд мужчин, пока помощник окружного прокурора советовал женщине не спешить.

— Нет, я точно знаю, это он, — заявила она, на радость Лонергану. — Это номер три.

Тогда помощник прокурора спросил, уверена ли она, причем тоном, предполагающим, что свидетельница может и передумать. Тут общественный адвокат откашлялся, словно готовился возразить. Но необходимости в том не было.

— Уверена на сто процентов, — кивнула она. — Это именно тот сукин сын, который меня ограбил, и я готова поклясться в том перед всеми вами и самим Господом Богом.

Лонерган, услышав такое заявление, радоваться почему-то перестал. Все вышли, мы с ним остались вдвоем. Я спросил, что ему известно о Номере Три.

— Он помощник управляющего на рынке на Гудзоне, — ответил Лонерган. — Чертовски славный парень, всегда готов оказать услугу. Но мне следует прекратить вызывать его на опознания. На него указывают вот уже третий раз, а он из тех редких типов, который если найдет десятицентовик у телефона-автомата, тут же вернет его на место.

— А выглядит подозрительно, — усмехнулся я.

— Наверное, все дело в изгибе губы. Почти незаметен, но делает лицо асимметричным, а такие физиономии доверия почему-то не вызывают. Как бы там ни было, но опознаний с его участием больше проводить не буду.

— Это если он не вляпается в какую-нибудь историю, — хмыкнул я. — А на кого она, по-твоему, должна была указать?

— Нет, это ты мне скажи. К чему склоняешься?

— Номер Четыре.

— В точку! Мне следовало сделать тебя свидетелем, Мэтт. В тебе что, инстинкт полицейского говорит или ты его просто узнал?

— Видел выражение его физиономии после того, как дамочка сделала выбор. Знаю, они не слышат, о чем мы здесь говорим. Но он почувствовал, понял, что соскочил с крючка.

— А вот я не заметил…

— Думаю, в любом случае я выбрал бы именно его. Знакомое лицо, а вот откуда я его знаю, ума не приложу.

— У нас на него досье. Может, ты видел это «прелестное личико» на снимках в альбоме. И прозвище у него имеется — Высокий-Низкий Джек, так его называют. О чем-нибудь тебе говорит?

Не говорило. Я спросил фамилию парня, несколько раз повторил про себя: «Джек Эллери, Джек Эллери».

И тут в голове словно что-то щелкнуло.

— Знал его давно, еще мальчишкой, — выдал я. — Бог ты мой, да мы не виделись с окончания школы.

— Что ж, — философски заметил Лонерган. — Стало быть, ваши пути-дорожки сильно разошлись.

Мы сидели друг против друга за столиком в закусочной на Двадцать третьей. Он заказал кофе со сливками и сахаром, я себе — черный. Единственное, что я мог добавить в кофе, это капельку виски, но не стал.

Он снова удивился, что я его узнал. Я сказал, процесс был взаимным, ведь он тоже узнал меня, поэтому и получилось.

— Ты выступал, назвал свое имя, — заметил он. — Потом сообщил, сколько дней не пьешь. У тебя скоро будет девяносто.

Девяносто дней — нечто вроде испытательного срока. Если сумеешь продержаться без выпивки столько времени, тебе разрешают поведать свою историю собравшимся, а также возглавить какую-то из групп или поработать в сфере обслуживания. И вовсе не обязательно поднимать руку и сообщать, сколько дней ты уже не пьешь.

Он не пил уже шестнадцать месяцев.

— Завязал еще в прошлом, — сказал он, — в последний день сентября. Вот уж не думал, что продержусь больше года.

— Говорят, особенно тяжко приходится накануне круглой даты.

— О, тогда мне было совсем не трудно. Но, видишь ли, я всегда считал само собой разумеющимся, что год абсолютной трезвости — невероятное достижение. Что никто не способен продержаться так долго. И теперь выясняется, один мой поручитель не пьет уже почти шесть лет, а в доме у меня живут люди, которые не пьют по десять, пятнадцать и даже двадцать лет. И у меня нет оснований считать их лжецами. Просто тогда думал, что принадлежу к другому разряду животных и не смогу продержаться так долго. А твой старик пил?

— То был еще один секрет его успеха.

— Мой тоже попивал. Вообще-то потому и помер. Случилось это пару лет назад, и теперь меня достает одна мысль: то, что он умер в одиночестве. Печень не выдержала. Мама к тому времени уже умерла, от рака, он остался один-одинешенек, а я не смог находиться у его смертного ложа, как следовало, потому что был на севере штата. Ну и он умер в своей постели совсем один. Черт, и ведь это уже не исправить, верно?

Мне не хотелось думать о том, что я мог и должен был исправить в своей жизни.

— Отложим пока что на полку, — так часто говорил мне Джим Фейбер. — Сегодня перед тобой стоят две задачи. Первая — ходить на встречи анонимных алкашей, вторая — не пить. Постарайся прежде всего справиться с ними, а остальное наладится само собой.

— Ты вроде бы подался в копы, Мэтт. Или я спутал тебя с кем-то?

— Нет, все верно. Но вышел в отставку несколько лет назад.

Он приподнял руку — в знак того, что мысленно чокается со мной, пьет за столь знаменательное событие. Я просто кивнул.

— Не знаю, слышал ли ты, но я пошел другой дорожкой, — произнес он.

— Вроде слышал.

— Я сказал, что находился на севере штата. Был тогда «гостем» тамошнего губернатора. Сидел в «Грин хейвен». Нет, не за ограбление инкассаторской машины, которое произошло в пятидесятом году в Бостоне, и Великим ограблением поезда это тоже не было. Я вот что учудил. Взял «пушку» и вошел в винный магазин. Причем это случалось не впервые.

Я не знал, что ответить, да он, похоже, ответа и не ждал.

— У меня был очень смышленый адвокат, — продолжил Джек. — Он устроил так, чтобы я заключил со следствием сделку, признал свою вину, и все остальные обвинения были сняты. Знаешь, что тут самое сложное? Ты должен выступить с обращением. Тебе знаком этот термин?

— Должен предстать перед судом и рассказать, что натворил.

— Мне была ненавистна сама мысль об этом. Просто жуть до чего не хотелось это делать. И я стал искать обходные пути. Ну, неужели просто нельзя сказать «виновен» и покончить с этим? Но мой парень твердил мне — нет, ты все должен сделать как положено, подробно рассказать, как оно было. Или так, или сделка со следствием отменяется. Ну, я еще не совсем сумасшедший, и сделал то, чего от меня хотели. И знаешь, что самое удивительное? Стоило мне отстреляться, и я испытал такое облегчение!

— Потому что все закончилось.

— Потому что, сказав это, я словно очистился. Будто достиг высокого Пятого уровня или ступени в этой игре, Мэтт. Словно предстал перед самим Господом Богом и всеми людьми сразу и сбросил эту тяжесть с плеч. Нет, не последнюю тяжесть, лишь ее малую часть, но, когда программа заработала и они сказали мне, что надобно делать, я сразу все понял; все обрело смысл. Я понял, увидел, как это работает.

— Двенадцать ступеней, через которые должны пройти анонимные алкоголики, — как-то сказал мне Джим Фейбер, — они не для того, чтобы ты сохранял трезвость. Не пей — и будешь трезвым.

Просто ступени делают эту трезвость более комфортной для тебя, чтобы ты, пройдя их все, перестал чувствовать потребность в выпивке. Рано или поздно я их преодолею.

И вот я признался сам себе, что не в силах устоять перед алкоголем, который делает мою жизнь неуправляемой и невыносимой. Это была Первая ступень. И теперь я мог стоять на ней сколь угодно долго.

И еще я не слишком спешил подняться хотя бы ступенькой выше. По большей части все собрания, которые я посещал, начинались с перечисления ступеней, а если и нет, то список их был вывешен на стене — не хочешь, а прочтешь. Четвертая ступень выглядела как детализированный внутренний отчет перед собой, и ты садился и все записывал. Пятая ступень была сродни исповеди — ты делился всем этим дерьмом с другим человеком, чаще всего со своим поручителем.

— Есть люди, — говорил Джим, — которые не пьют десятилетиями, и это притом, что не проходили ни через какие-то там ступени.

Размышляя о ступенях, я прослушал, что говорил мне Джек, но потом врубился и понял: он рассуждает о «Грин хейвен», причем в таком тоне, словно эта тюрьма — самое лучшее, что когда-либо выпадало ему в жизни. Это она подвела его к программе.

— Я ходил на собрания, потому что то был шанс хотя бы час посидеть в удобном кресле вне зоны, — признался он. — И потом, в тюрьме проще оставаться трезвым и в ясном уме, просто потому, что невозможно пить жуткую дрянь, которую готовят заключенные, или же покупать «колеса», которые протаскивает и продает там всякое жулье. И еще, знаешь, не могу сказать, что виню алкоголь за то, какой оборот приняла моя жизнь, потому как я выбрал ее сам. Но, когда стал ходить на собрания, до меня, наконец, дошло: всякий раз выискивая приключения на свою задницу, я был под мухой. То есть без вариантов. Я сам делал выбор, осознанно хотел совершить преступление, а когда принимал решение, был пьяным или обкуренным. Эти два состояния, понимаешь, всегда рядом, неразделимы. Тогда я впервые понял это.

Итак, в тюрьме Джек оставался трезвенником. А потом его выпустили, и он приехал в Нью-Йорк. Снял одноместный номер в дешевой гостинице, что в двух кварталах от Пенн-стейшн, и уже на третий день пил купажированный виски за углом, в забегаловке «Гостиная терминал».

— Называлась так из-за места расположения, — пояснил он. — Но это название подошло бы заведению, даже если бы оно находилось в самом центре Джексон-хайтс.[6] Словом, мерзкая, грязная забегаловка, во всех отношениях.

Видимо, это было не совсем так. Линия его жизни приобрела зигзагообразные очертания, и тянулась она года два. За это время неприятностей с законом у него не случалось, но из баров он практически не вылезал. Пытался заставить себя пойти на собрание анонимных алкоголиков, но всякий раз что-то мешало, тогда он говорил себе: «Да какого черта!» — а потом вдруг оказывался в баре или обнаруживал, что присосался к бутылке. Джек прошел несколько курсов детоксикации, страдал от все более долгих приступов тяжелейшего похмелья, понимал, что грозит ему в ближайшем будущем, но не знал, как это предотвратить.

— А знаешь, Мэтт, — вздохнул он, — еще мальчишкой я решил, чем буду заниматься, когда вырасту. Попробуй догадаться, чем именно? Сдаешься? Копом. Я хотел стать копом. Носить синюю униформу, защищать людей от преступников. — Он поднял кофейную чашку, она оказалась пустой. — Наверное, и ты мечтал о том же, но в отличие от меня просто пошел и стал им.

— Просто так получилось. — Я пожал плечами. — Вообще-то я мечтал стать Джо Димаджио.[7] И если бы не полное отсутствие спортивных данных, возможно, и воплотил бы в жизнь эту свою мечту.

— А у меня был другой недостаток — полное отсутствие моральных принципов. Сам понимаешь, к чему это привело.

Он продолжал пить, поскольку не мог остановиться, время от времени посещал собрания анонимных алкоголиков, потому как идти ему больше было некуда. А однажды, после собрания, его отвел в сторону очень странный тип и…

— Он был голубым, Мэтт, геем, а гей для меня все равно что придурок. Я таких на дух не переношу. Типичный гей, вырос в каком-то районе супер-пупер, в колледже был членом «Лиги плюща», ну и занимался потом дизайном ювелирных украшений. Плюс он был лет на десять моложе меня, даже больше, и выглядел так, словно ветер скоростью за двадцать миль в час мог подхватить его и унести в страну Оз. Словом, как раз той породы типчик, к которому бегут за советом, не иначе. Короче, он усадил меня и сказал, что я использую эту программу как вращающуюся дверь. То выскочу, то снова заскочу, но только всякий раз, когда возвращаюсь, от меня остается немного меньше самого себя. И единственный способ переломить ситуацию — начинать каждое утро с чтения «Большой книги»,[8] а по вечерам читать «Двенадцать и двенадцать»[9] и очень серьезно относиться к каждой ступени. Я смотрел на него, этого жалкого сморчка педика, на типа, с которым у меня меньше общего, чем с марсианином, а потом вдруг попросил его о том, о чем никогда прежде никого не просил. Предложил стать моим поручителем. И знаешь, что он ответил?

— Догадываюсь, что «да».

— «Я очень хочу быть твоим поручителем, — ответил он, — вот только не знаю, способен ли ты это вынести». Черт, дружище!.. Если вдуматься, разве был у меня выбор?

Я увидел Джека Эллери через несколько месяцев на собрании анонимных алкоголиков. До этого мы с ним пару раз общались по телефону. Первый разговор состоялся вскоре после того, как я преодолел планку в девяносто дней. Тем вечером я выступал перед своей группой в подвале церкви Святого апостола Павла. Церковь эта находилась на углу Колумба и Шестнадцатой, всего в нескольких кварталах от моей гостиницы, и в «пьяные» дни я заходил туда поставить свечки за усопших и насладиться несколькими минутами тишины и покоя. Тогда мне в голову не приходило, что в подвале церкви проходят встречи анонимных алкоголиков.

И вот я сидел за столом перед собравшимися и рассказывал свою историю — постарался уложиться в двадцать минут. А потом все меня поздравляли, а затем собралась компания, и мы пошли выпить по чашечке кофе в «Пламя». А после этого я вернулся домой и позвонил Джен, и она тоже поздравила меня и напомнила, что происходит после девяноста дней. Наступает день под номером Девяносто Один.

Должно быть, на девяносто третий или девяносто четвертый день мне позвонил Джек Эллери, с поздравлениями.

— Я немного сомневался, стоит ли звонить, — признался он, — ты должен был преодолеть этот барьер, но ведь никогда не знаешь наверняка, правильно? И что бы ты почувствовал, если бы оступился, и тут вдруг звонит эта задница, поздравляет с тем, что ты продержался девяносто дней, чего на самом деле нет и не было? Я рассказал об этом моему поручителю, и тот напомнил, что я — не центр вселенной, что для меня, кстати, давно уже не новость. И что, если Господь уберегал тебя все это время от выпивки, ты тем более должен посочувствовать парню на том конце телефонной линии.

Через неделю или около того он позвонил снова, но это было воскресенье, и я еще с субботы находился в студии у Джен на Лиспенард-стрит. На следующее утро мы с ней пошли пить кофе в Сохо, в ее любимую забегаловку. Потом отправились на поздний завтрак, прогулялись по галереям на Западном Бродвее. Уже к вечеру я встретился с Джимом, у нас стало традицией ужинать вместе по воскресеньям. Этими вечерами мы предпочитали китайскую кухню, хотя не обязательно в одном и том же ресторане, ну а затем гуляли и болтали. Так что в тот день вернулся я в гостиницу довольно поздно, услышал сообщение Джека на автоответчике, но решил перезвонить завтра. И когда позвонил, никто к телефону не подошел, а автоответчика у него не оказалось.

Так мы играли в телефонные игры еще несколько дней, время от времени один из нас все же дозванивался другому, но говорить было особо не о чем.

Помню, он снова начал плести что-то про исправление ошибок.

— Вот, к примеру, — сказал он, — был у меня один дружок, с ним мы тусовались. Вместе грабанем пару лавок, затем садимся с бутылкой «Джонни Уокер дабл блэк» и талдычим друг другу, какие мы герои. Потом влезли в один маленький магазинчик в Виллидж, где продавали всякие там кастрюльки, сковородки и прочее посудное дерьмо. О чем только думали? И как считаешь, сколько наличмана оказалось у них в кассе?

Я вспомнил женщину на опознании.

— Ну и потом, он, наверное, напился и раскрыл «варежку» не перед тем человеком. Или я сам проболтался… кто помнит все это дерьмо? Но меня сцапали, и хозяйка лавки указала на опознании на бедолагу, он стоял рядом со мной. Ну а потом они пошли брать Арни. Господи, тот совсем слетел с катушек: схватил «пушку», псих, сукин сын ненормальный, и они просто изрешетили его пулями, потому как приказано было брать живым или мертвым, и никакой клиники «Бет Израэль»[10] ему уже не понадобилось. Не я втянул его в преступную жизнь, не я его сдал, но парня пристрелили, как собаку, и тут уж я ничего не мог поделать. Даже украденные деньги не мог вернуть. И как теперь мне перед ним оправдаться? Как все исправить?

В пятницу утром я пошел позавтракать в «Утреннюю звезду», а потом прямо оттуда — в библиотеку Доннела на Западной Пятьдесят третьей. Накануне вечером в немецком ресторане мы говорили о крушении «Генерала Слокума», но я точно не помнил, когда это случилось и сколько людей там погибло. Нашел книгу с ответами на все мои вопросы, в том числе и на те, которые не пришли на ум, когда только начал ее читать. О том, что все ответственные лица непростительно пренебрегли тогда своими обязанностями — от владельцев судна до составителей маршрута. А в тюрьму угодил только капитан, и приговор, вынесенный ему, показался мне чрезмерно мягким за столь серьезное служебное преступление.

Насколько я понял из прочитанного, никто тогда не предъявил никаких гражданских исков, и я решил, что за три четверти века в мире нашем многое изменилось. Сегодня люди подают иск, даже если с головы слетела шляпа, пусть это чужая шляпа, и свалилась она на расстоянии большем, чем в полуквартале от них. И я пытался сообразить, хуже или лучше стало жить в нашей стране после бесчисленных судебных тяжб. Но затем решил не спешить с выводами, потому что прочитанное неизбежно должно было подвигнуть меня взять другую книгу.

За этим занятием я провел все утро, и прямо из читальни Доннела отправился на Шестьдесят третью улицу. Добрался туда вовремя, как раз к началу очередного собрания в половине первого. Закончилось оно через час, и я остановился у ларька. Купил кусок пиццы и бутылку кока-колы — в самый раз для завтрака, хотя не думаю, что выбор вызвал бы восторженную улыбку у приверженцев здорового питания. В гостиницу я вернулся примерно в два пятнадцать — в ячейке у стойки меня ждали два сообщения. Первый звонок поступил в десять сорок пять, ко второму я опоздал минут на десять, не больше. Оба раза это был Джек, и оба раза обещал перезвонить позже.

Я поднялся к себе в номер и позвонил ему — на случай, если он вдруг окажется дома или установил автоответчик. Дома его не было, автоответчик тоже не появился.

Я проторчал в номере до обеда. Но идти никуда не хотелось, к тому же под рукой оказалась интересная книжка. Нет, не то чтобы я решил дождаться от него звонка, но время можно было провести с пользой. Телефон звонил всего раз — Джен подтвердила намерение встретиться со мной в субботу вечером. Потом спросила, действительно ли я вчера прошел пешком от ресторана до гостиницы.

— Прошел два квартала, — отозвался я, помедлив, — а потом подумал: к чертовой матери все это, и взял такси.

Мы еще раз уточнили, где и когда встретимся, и я повесил трубку, дивясь, почему мне так хотелось сразу сказать ей: «Да, представляешь, пешком прошел весь путь от Йорквилля до гостиницы». И что еще? Что теперь у меня болят ноги и распухли лодыжки? Что меня ограбили или пытались пристрелить по дороге и что это целиком ее вина?

Вместо этого я немного помедлил и сказал ей чистую и малоинтересную правду. А она упустила шанс и не стала напоминать мне о том, что я мог бы сэкономить пару баксов и поехать на такси с ней. Думаю, вы вправе отметить: некий прогресс в наших отношениях все же наблюдался.

Поминальная служба по усопшему Джону Джозефу Эллери проходила в понедельник днем, в подвальном помещении той же церкви, где в четверг вечером рассказывала свою историю Джен. На сегодня не было запланировано собраний анонимных алкоголиков, и Грегу удалось договориться со священнослужителями провести отпевание именно там. У меня создалось впечатление, что все тридцать или около того скорбящих, посетивших церемонию, знали Джека только по собраниям анонимных алкоголиков.

Все, кроме двух мужчин в костюмах, которые они носили как униформу.

«Копы», — догадался я.

Они следовали давней традиции присутствовать на похоронах и церковных службах на случай, если там объявится какой-либо интересующий их человек. Я сам посещал эти мероприятия несколько раз и не припомню, что узнал хоть что-то для себя полезное. Это, впрочем, не означает, что всегда происходит именно так.

Обряд не был религиозным, в зале не присутствовали священники. Войдя, я услышал доносящиеся из проигрывателя звуки музыки, что-то классическое, и я ее знал, но никак не мог вспомнить композитора. И когда она смолкла, со своего места поднялся Грег Стиллмен. На нем был темный костюм, серьгу он оставил дома.

Грег представился, сказал, что был другом Джека и его поручителем. И минут за пять или около того рассказал пару историй. В какой-то момент он, как мне показалось, находился на грани срыва от обуревающих его эмоций, перестал говорить, выждал секунду-другую, а потом продолжил.

Затем по очереди вставали другие люди и делились воспоминаниями о Джеке. Все точно, как на встрече анонимных алкоголиков, просто не надо было ждать, когда тебя вызовут. И еще речь шла только о Джеке. Помимо всяких забавных случаев, происходивших с Джеком, когда он вел неправедную жизнь и много пил, часто упоминалось о том, что он нашел в программе надежду и утешение, действительно переродился, проходя пресловутые двенадцать ступеней. И, благодарение Богу, умер трезвым, как стеклышко.

Что ж, это утешало.

Детектив Деннис Редмонд был приписан к Девятнадцатому участку, что на Восточной Шестьдесят седьмой. Я позвонил, застал его в рабочем кабинете за письменным столом и спросил, где и когда ему будет удобно встретиться и потолковать со мной в тихом спокойном месте.

— Должен сделать несколько звонков, — ответил он, — и могу выметаться отсюда. Знаете заведение «Мальчик-менестрель»?

— Песню знаю.

— Это на Лексингтон, — сказал он. — Прямо за углом от нас. В два часа устроит?

Неудивительно, что это оказалась ирландская таверна. Я пришел туда на несколько минут раньше и занял столик в углу, сидя за которым сразу бы увидел, как войдет Редмонд. В ожидании, пока официант принесет содовую, я подошел к музыкальному автомату. Выбор ирландской музыки был большой, и я нашел и «Мальчика-менестреля» композитора Томаса Мура, и «Розу Трали»[13] на обратной стороне. Обе эти песни исполнялись Джоном Маккормаком. Примерно четверть часа я сидел и слушал голос этого великого тенора, поющего о войне далекого прошлого, свидетелем которой не довелось стать ни мне, ни ему.

Но вот пластинка закончилась. Я сидел, пил содовую и время от времени поглядывал на часы, размышляя, как Маккормаку удалось проникнуться этой песней, «Розой Трали». И уже подумывал поставить пластинку заново и провести еще пятнадцать минут, чтобы понять это, но тут ровно в два часа двенадцать минут в дверях появился Редмонд. Он был на поминальной службе по Джеку. Тогда я сразу его узнал. И сейчас на нем был тот же костюм. Он замер на секунду, окинул беглым взглядом бар и столики — народу было немного — и направился прямо ко мне.

— Деннис Редмонд, — представился он. — А вы Мэтт Скаддер и почему-то не сказали, что были вчера на службе.

— Да, видел вас там, с еще одним парнем…

— Это был Рич Бикельски.

— Просто не знал, что это именно вы, пока вы сюда не вошли.

— Нет, надо же, как только догадались! — Он удрученно покачал головой. — День выдался трудный. Не мешало бы глотнуть чего-нибудь. А вы что пьете? Водку с тоником?

— Нет, содовую.

Редмонд выпрямился.

— Не думаю, что готов последовать вашему примеру.

Он решительным шагом направился к бару. А затем вернулся с высоким бокалом с бледно-янтарной жидкостью, в которой болтался кубик льда. Судя по всему, взял виски с содовой. Я поймал себя на том, что гадаю: что за виски, какой именно марки.

Он уселся, приветственно приподнял бокал и отпил глоток. Редмонд был плотным мужчиной с мясистым лицом и характерным для любителей виски ярким румянцем на щеках. Но в глазах сразу можно было прочесть — парень он непростой и с мозгами.

— Джо Дуркин звонил, замолвил за вас словечко, — сообщил он. — Сказал, вы свой. Работали в полиции, награждены золотым значком. Служили вместе с Джо?

Я покачал головой:

— Нет, познакомились около года назад. К тому времени я был уже несколько лет в отставке.

— Стало быть, работаете частным сыщиком.

— Верно.

— Но я так понял, вы двое неплохо ладите. Чем занимаетесь сейчас?

— Ну, подваливает время от времени работенка, — ответил я. — Но мой интерес к делу Эллери носит чисто личный характер.

— Вот как? — Он нахмурился. — Вы служили в Шестом и вроде бы однажды там проводили опознание с его участием. Ничего не вышло, но ведь это вы вели дело? Давненько было, несколько лет прошло.

В ответ на это я заметил, что в целом он правильно обрисовал ситуацию, но только дело вел не я, просто как зритель присутствовал на опознании, когда свидетельница указала на другого человека.

— Но познакомился я с Эллери гораздо раньше, — добавил я.

И объяснил, что мы детьми жили и учились в Бронксе.

— Друг детства, — протянул Редмонд. — Потом один становится плохим парнем, а другой идет служить в полицию. Проходят годы, и они сталкиваются лицом к лицу в темном проулке. Гремит выстрел. Думаю, мотив ясен.

— Вам, может, и ясен. И Барри Фицджеральд[14] играл в этом кино роль священника.

Он отпил еще глоток, и я напрягся, уловив запах виски. Шотландский.

— А потом вы теряете друг друга из виду, — продолжил Редмонд, — и он впутывается в историю, попадает в тюрьму и выходит оттуда, а потом его убивают, и на поминальную службу приходят две дюжины знакомых из «Анонимных алкоголиков», и вот вы здесь, и пьете содовую. По-прежнему удивляетесь, что я стал детективом?

— Удивлен, что они не назвали вашего посредника в сделках.

— Это всего лишь вопрос времени, — кивнул Редмонд. — Так что кино то же самое, только теперь коп и преступник встречаются на собрании «Анонимных алкоголиков». И вместо Барри Фицджеральда у нас новое главное действующее лицо, которое управляет всем этим шоу. Как его там, Спеллмен? О господи, нет, это кардинал. Вот уж, ей-богу, перепутал! Стиллмен.

— Сказал, что говорил с вами.

— Пару раз. Похоже, воспринял утрату очень тяжело, но ощущение такое, что за всем этим шиком-блеском кроется крепкий орешек. Он ведь был поручителем Эллери, что бы оно там ни означало. Был нечто вроде ребе в этом заведении?

— Ну, вроде того.

— Из тех, кто помогает вывернуть душу наизнанку, направить на путь истинный?

— В целом вы правы.

— А у вас есть поручитель?

Я кивнул.

— Надеюсь, не Стиллмен?

— Нет.

— Надеюсь, вы, в свою очередь, не являетесь поручителем Стиллмена?

— Я недостаточно долго пробыл трезвенником, чтоб указывать людям, что и как им делать.

— Как долго? Или я не вправе задавать этот вопрос?

— Не знаю, кто тут вправе, а кто нет. В середине следующего месяца исполнится ровно год.

— А Эллери…

— Недавно отметил два года.

— Как раз вовремя, перед тем как пристрелили. Вам известно, кто его убил?

— Тот, кто хотел, чтобы он замолчал.

— Да, мы примерно того же мнения. «Вот тебе маленькая пулька, в самый раз для твоей большой пасти. Чтобы больше ее не разевал. Бах!» Но вот кто это мог быть, пока непонятно. Думаю, вы того же мнения о мотиве, и надеюсь на лучшее. Что-нибудь нарыть удалось?

— Нет.

— Но в каком направлении следует копать, а, Мэтт? Вы же детектив, и насколько понимаю, хороший. Где искать?

— Среди людей, с которыми он общался. Возможно, среди парней, с которыми сидел.

— Угу… А если эти поиски ни чему не приведут?

— Я бы, наверное, подождал, пока объявится человек, который знал что-то и может использовать это для шантажа. Или торга.

— Недавно освободившийся из тюрьмы?

— Верно.

— Иными словами, ждать, пока дело не прояснится само собой. Но есть одна закавыка. Это было бы возможно, если бы речь шла о громком убийстве, и жертвой стал человек известный и влиятельный. Тогда, конечно, другой разговор. Тогда вы могли бы развить активную деятельность, причем не важно, имели бы эти действия хоть какой-то смысл. Могу я спросить вас кое о чем, Мэтт? Эта жертва… Вы ведь знали его в прошлом. И недавно встретились снова, и оба стали трезвенниками.

— И что с того?

— Просто прикидываю, насколько вы с ним были близки.

— Достаточно, чтобы я пришел на похороны.

— Но никак не ближе?

— Нет. И занялся я этим делом только потому, что один человек попросил выяснить все, что могу.

— Догадываюсь: человек с серьгой в ухе. Почему я спрашиваю? Просто не хочу говорить ничего такого, что могло бы направить вас по ложному следу. Поймите меня правильно. А что касается самого дела, никто у нас в полиции не собирается просиживать ночами и потеть над ним. Как там говорится? О покойном или хорошо, или ничего?

— Говорят, покойного нельзя поминать дурным словом.

— Но иногда просто не получается. Он был преступником, вел непотребную жизнь за исключением двух последних лет, когда вдруг почему-то решил отказаться от бутылки и найти Бога. Неужели такое бывает? Вот сами вы нашли Бога?

— Некоторые люди находят.

Редмонд задумался, допил виски, поставил пустой бокал на стол.

— Значит, они крепки духом, — пробормотал он. — Хочу ли я разобраться в этом деле? Конечно, хочу. Всегда стремился до конца расследовать все дела, которые ко мне попадали, и проследить за тем, чтобы всех плохих парней судили и отправляли за решетку. Но каковы шансы? Ваш старый друг — парень никчемный. Дрянь, короче говоря. Да, последнее время капли в рот не брал, но в любой момент вполне мог сорваться, напиться и направить на человека ствол, правильно? Такое случается сплошь и рядом.

«Не всегда, — подумал я. — Хотя довольно часто. Тут он прав. Но не все же время».

— Так что очень хочется прояснить ситуацию, — кивнул Редмонд. — Блюдо подано, лежит на тарелке, а мама воспитала меня так, чтобы я съедал все до крошки. — Он похлопал себя по животу. — Урок, который я очень хорошо усвоил. Но сейчас на обеденной тарелке преступление, друг мой. И Джек Эллери выступает у нас в роли брюссельской капусты.

— Большинство людей просто переваривают ее, — пояснил Грег Стиллмен. — Если не переваривать, брюссельская капуста очень даже ничего на вкус.

— В следующий раз, когда увижу Редмонда, непременно расскажу ему об этом.

— Капусту поджаривают на кокосовом масле, встряхивая сковороду, ровно столько времени, чтобы она была готова, но осталась хрустящей. Ну а потом только и надо, что слегка посыпать ее карри — и пальчики оближешь.

— Верю.

— Но если слишком долго кипятить, тогда, конечно, получается кошмар. Это относится ко всему семейству капустных. Брокколи, простая белокочанная, цветная. А запах, когда ее переваривают — о, просто мерзость! Я так понял, вы не поклонник семейства капустных?

— Такой запах стоит в дешевых многоквартирных домах, — ответил я. — Там всегда почему-то пахнет капустой и мышами. Если у бедности и есть запах, то, думаю, именно такой.

— И кто готовит капусту, нещадно переваривая ее при этом, чаще других?

— Беднота.

— Ирландская беднота, — поправил он. — И еще бедняки поляки. Нищие выходцы из Северной и Восточной Европы. Но времена меняются, и большинство из них вливается в средний класс. Так какой сейчас запах у бедности, как вам кажется? — Он задумался. — Это запах мокрой собачьей шерсти и чеснока.

— Перейдя к Пятой ступени, Джек сидел в том кресле, где теперь сидите вы. Он описал Четвертую ступень, потратил на это несколько недель, старался ничего не упустить. А потом сел здесь, а я пристроился напротив, где сейчас сижу, и прочел мне все это вслух. И несколько раз голос у него срывался. Ему было трудно.

— Понять можно.

— А я время от времени останавливал его. Ну, чтобы он что-то уточнил. Но в основном Джек все читал, а я слушал, старался вникнуть. Тоже было нелегко.

— Трудно продраться через текст и уловить смысл?

— Вот именно, Мэтт. Когда сам я находился на Четвертой ступени, там не было конца поступкам, которых я страшно стыдился. А в программе четко сказано: главное, как твои поступки давят на твою совесть, а вовсе не то, противоречат ли они общепринятой морали. Но я ощущал себя грешником в легком весе, дилетантом по части всяких там низостей и подлостей. Мои преступления сводились к нарушениям правил перехода улиц и мелкому мухлеванию с налогами. Да, и еще пару раз проскакивал под турникетом в метро, чтобы не платить. Вы же не станете сообщать об этом в полицию?

— Так и быть, прощаю на первый раз.

— Не беспокойтесь, этого больше не случится. Я совершал проступки, которые не являются преступлениями, но осуждаются с точки зрения морали, не хотелось бы упоминать о них сейчас. Зато, знаете ли, я никого не ограбил, не ударил битой. И никогда, господи, ни разу в жизни еще никого не убил!

— А Джек?

Своим молчанием он сказал мне — «да». Затем, после долгой паузы, заметил:

— Я испытывал крайнюю неловкость, слушая, что он говорил. И насильственной смертью он умер вовсе не потому, что характер дурной или он ненавидел кого-то, и даже не потому, что совершал преступные деяния. Так что считаю, все это ушло в могилу вместе с ним.

— Что ж, вполне разумно.

— Вот только никакой могилы не будет. Я распорядился кремировать его, как только выдадут тело. И хотел развеять пепел над морем. Даже узнал, что есть специальная служба — тебя вывозят в море на лодке, ты берешь урну и вытряхиваешь ее содержимое за борт. — Он закатил глаза. — Вернее, пепел и прах, так принято говорить. Будь у меня копия его записей по Четвертой ступени, я бы и ее сжег в печи вместе с ним, и зарывать в могилу не стал бы. А потом развеял бы над водой и…

Грег произнес все это почти весело, а потом вдруг осекся и умолк. Я видел, как он помрачнел, стиснул зубы, как старался сморгнуть слезы. Затем Грег взял себя в руки, и голос его снова зазвучал ровно и уверенно.

— Итак, моя дилемма связана с Восьмой ступенью, — сообщил он. — Вроде бы я уже говорил, там было расписано все детально.

— О каждом человеке отдельный параграф.

— Да, и некоторые получились весьма пространными. Думаю, человек, убивший его, был упомянут в этом списке. С большой долей вероятности.

— И у вас есть копия.

— Разве я не говорил?

— Нет. Но никакой дилеммы лично я тут не вижу. У вас на руках его список по Восьмой ступени. Вам и решать, что с ним делать.

— Если у полиции есть зацепки, если они знают, кто убийца, и не важно, имеются ли против него улики, тогда никакой проблемы для себя не вижу. Просто уничтожу этот список, и дело с концом. Но если у них ничего нет, и скорее всего это так, нет и не будет, и они не станут напрягаться, тогда… Тогда получается, я владелец информации, которая может им помочь, и это мой долг, как гражданина, предоставить им эти материалы.

— Но?…

— Но в списке около двух дюжин имен, Мэтт! Это, конечно, не означает, что среди них много подозреваемых, потому как он включил в список своего отца и еще пару покойников и даже упомянул подружку из старшего класса школы, в чьи трусики запускал лапу. Ну и других людей, которые вряд ли способны выпустить две пули в человека, пришедшего вдруг с извинениями. Но тем не менее примерно треть останется. Все они вели неправедную жизнь и даже имели отношение к криминалу. Но только один из них мог убить. Так какое я имею право навлекать подозрения на остальных?

— И он поставил себе целью как-то помириться с этими людьми…

— Вот именно! Сначала появляется и говорит, простите меня, пожалуйста, я не хотел, во всем выпивка виновата, и вот вам десять баксов, которые я недоплатил, или вот вам новая лампа вместо той, что я сбил со стола. А в следующую минуту он уже покойник, и копы стучатся в дверь.

— А люди в списке не того сорта, чтобы привлекать к себе внимание стражей порядка.

— Или в костюмах от Роберта Холла.[17] Хотя мистер Редмонд был одет вполне даже прилично.

— Но он же детектив.

— И что с того? Разве детективы одеваются лучше других? Никогда не замечал.

Уже далеко за полночь я вернулся в гостиницу. Никаких сообщений не поступало, в ячейке у стойки скопились только рекламные листки. Войдя в номер, я выбросил их в мусорную корзину, все, за исключением конверта из плотной бумаги размером девять на двенадцать. Адресовано послание было Грегори Стиллмену, был от руки вписан и обратный адрес какой-то фирмы в городе Уичита, штат Канзас. Можно было предположить, что так они рассылали каталоги ювелирных изделий, но сейчас в конверт был вложен список, составленный Джеком Эллери на Девятой ступени — список людей, которым он якобы причинил вред. И среди них вполне могло значиться имя убийцы.

Я просмотрел первую страницу списка, просто для того, чтобы убедиться, что смогу разобрать почерк Джека. И представил, как Грег, перед тем как засунуть все эти листки в конверт, соединяет их металлической скрепкой. Я не стал читать, снова засунул листки в конверт и положил его на комод, потом разделся и пошел в душ.

Конверт лежал на своем месте, когда я вышел из ванной. Я открыл его, вытащил пачку листков бумаги, скрепленных скрепкой. Страницы были пронумерованы, их было девять, и каждая исписана мелким, но вполне разборчивым почерком Джека, синими чернилами на белой бумаге.

Первое имя вверху страницы — Реймонд Эллери, покойный отец Джека. Я прочел пару предложений, и тут вдруг навалилась усталость. Это может и подождать, решил я. Опять вложил бумаги в конверт, предварительно соединив их скрепкой, и улегся в постель.

А потом вдруг вспомнил, что не молился. Особого смысла в молитвах не вижу, вообще не мой стиль. Но я провел почти год, делая разные вещи не в своем стиле, и лишь изредка улавливаю в них смысл. А потому решил придерживаться простейшей тактики: начинать день с просьбы о еще одном дне трезвости, и заканчивать его, благодаря Всевышнего за то, что подарил мне еще один трезвый день.

Я вспомнил это только теперь, уже лежа в постели с выключенным светом, и мне страшно не хотелось вылезать из-под одеяла и становиться на колени — вот уж совсем не в моем стиле.

— Благодарю тебя, — прошептал я тому, кто мог бы меня слышать.

Этим и ограничился.

— Высокий-Низкий Джек, — произнес Грег Стиллмен.

— Но ведь не так же его называли в меблированных комнатах?

— Они называли его просто Джек, он сам так себя назвал. О, или Джек Тюряга, или Джек Уголовник. Но не прямо, конечно, а за глаза.

Особенность анонимности нашего общества сводилась к тому, что все мы знали друг друга только по имени, так что приходилось придумывать клички, чтобы отличить одного Джека от другого. В церкви Святого Павла у нас были Длинный Джим и Джим Бегун. А моего поручителя прозвали Джим Армейский Жилет, потому как его редко когда видели без этого предмета одежды.

Было ли у меня прозвище — или, если вам угодно, погоняло, — я не знал. Оставалось лишь строить догадки. Мэтт Коп? Мэтт Сыщик? Впрочем, на сборищах в церкви Святого Павла я был единственным Мэттом, так что, наверное, необходимости в прозвище не возникало.

— Нет, ты пойми, ничего оскорбительного в прозвищах нет, — добавил Грег. — К тому же тюремный опыт пошел Джеку на пользу. Он понял, что получил по заслугам, понял, что никогда бы не оказался в тюрьме, если бы не пьянствовал. Но в прозвищах всегда надо искать логику. И Высокий-Низкий Джек… Что это означает?

— Не знаю. Слышал, так называл его коп из Шестого участка, когда я сам там работал. Но с тех пор, вплоть до сегодняшнего вечера, ни разу не слышал.

— От кого?

— От осведомителя, — ответил я и тут же задумался… Интересно: Дэнни Бой — прозвище или погоняло? Никогда не слышал, чтобы его называли по-другому, и, насколько мне было известно, в свидетельстве о рождении у него значилось: «Дэнни Бой Белл».

— И осведомитель знал Джека?

— Они никогда не встречались, и знает он о нем совсем мало.

— Но ведь откуда-то ему известно прозвище Джека, а вот я, например, не знал. И в отчетах по Четвертой ступени это имя не фигурировало. Я бы непременно его вспомнил, если бы слышал раньше.

— Он был азартным игроком? Картежником?

— Джек? Нет, не думаю. Хотя однажды говорил, что несколько лет назад провел на бегах целый день, но в основном только пьянствовал и ставок не делал. Ну, что-то насчет того, что завис в баре и не пришел вовремя в кассу сделать ставку.

— Иными словами, пьянство тогда помогло сэкономить деньги.

— Да, нет худа без добра.

За завтраком я читал «Таймс», потом вернулся к себе в номер и позвонил Джен. Мы договорились вместе пойти на встречу в Сохо в соборе Святого Антония. И еще я сказал, что предпочитаю пообедать после, а не до, если, конечно, это ее устраивает. На что Джен ответила, что согласна, поскольку завтракала сегодня поздно.

— Должен был позвонить тебе вчера вечером, — извинился я, — но вернулся слишком поздно. Должен был встретиться с одним парнем, а он из разряда сов.

— Похоже, ты занялся работой, — заметила Джен.

— Занялся. Не вижу в ней особого смысла, но мне платят.

— Разве это не есть смысл?

— Возможно. Надо бы повидаться с кое-какими людьми. Не слишком уверен, что получится, но весь день буду пытаться. Поэтому и решил, что пообедаем после.

Зачем я ей все объясняю? Почему у меня постоянно возникает потребность что-то объяснять? Мы даже не женаты, черт побери, а если бы даже и были женаты…

— Тогда до встречи в Сохо, — весело отозвалась она, явно пренебрегая не высказанными вслух аргументами. — А потом пойдем в одно из этих заведений в стиле «итальяно» на Томпсон-стрит. И ты все расскажешь мне о деле.

Когда я уже собрался уходить, Лонерган вызвался проводить меня до крыльца.

— Весь этот район был когда-то ирландским, — сообщил он. — А теперь сюда переехали латиноамериканцы. В основном из Колумбии и Венесуэлы, еще бог знает откуда. Может, из Эквадора. Закрыли много старых пабов. Был такой на углу, назывался «У хулигана», теперь там турагентство для новоприбывших. — Он пожал плечами. — Наверное, они вполне себе ничего, эти новые люди. И не намного хуже нас.

Примерно за квартал до входа в метро я остановился возле одного из недавно открывшихся заведений. Было время ленча, и я зашел, уселся за стойкой бара и заказал кофе с молоком. Молоко они использовали сухое, из жестянки, кофе был сладким и не таким уж и плохим, но мне не понравился, и повторять заказ я не собирался.

Снова задумался о Билле Лонергане и понял, что знал его не слишком хорошо, чтобы делать выводы про то, изменила ли этого человека близость смерти. Ведь вся наша беседа по большей части сводилась к Джеку Эллери, но узнать мне удалось совсем немного. Лонергану не было известно ни одно из имен в списке Джека по Восьмой ступени. Правда, один человек напомнил ему о ком-то другом, что направило разговор совсем в другое русло. Мы рассказывали друг другу о схватках с преступниками, обсуждали коллег из Шестого участка, и я засиделся дольше, чем положено, потому что видел, как ему не хватает общения.

Неподалеку от стойки находился телефон-автомат, и я позвонил Марку Саттенштейну. Нарвался на автоответчик — напрасно потратил четвертак.

Не проблема. В кошельке у меня полно четвертаков.

Не успел он ответить на это, как я убрал визитку, которую показывал в глазок — она свое дело сделала. Я ведь не сказал ему, что являюсь копом, хотя бывали случаи, когда хотелось, чтобы у людей создалось именно такое впечатление. Но мы с ним уже миновали точку, когда я чувствовал себя комфортно, проплывая под синим флагом. И я сообщил, что прежде был офицером полиции, а теперь работаю частным сыщиком, что знал Джека Эллери еще с детства, когда мы с ним проживали в Бронксе.

— Так что вы не обязаны говорить со мной, — добавил я.

Последнее было бы правдой, будь я хоть самим комиссаром полиции. И сообщать об этом было вполне безопасно, поскольку я видел, что он готов говорить. Что очень этого хочет.

Но сперва он пригласил меня войти и чувствовать себя как дома. Его квартира являла собой предшествующую версию жилища Грега Стиллмена на Карнеги-Хилл — до того, как все внутренние стены были ободраны до кирпичной кладки, до того, как паркетный пол был отскоблен добела и приобрел светло-песочный оттенок, до того, как три комнатушки были объединены в одну большую. Вместо этого они оставались спаренными, как железнодорожные вагоны. Дверь вела в крохотную кухню, окно одной жилой комнаты выходило на Восточную Семнадцатую улицу, окно спальни — на другую. Мебель разномастная, куплена на распродажах или принесена с улицы, но здесь эти не сочетающиеся друг с другом предметы не создавали впечатления изысканной эклектики.

Он провел меня в гостиную и указал на кресло с матерчатой обивкой.

— Я как раз собирался выпить чаю, не желаете? Или пиво, если, конечно, предпочитаете.

Я ответил, что с удовольствием выпью чаю.

На стене красовались две афиши шоу в Уитни, обоих артистов я тотчас узнал — Марк Ротко и Эдвард Хоппер. Я по очереди изучал их и продолжал прохаживаться по комнате, но тут он принес чашку чая и поставил передо мной на столик. Сказал, что это «Эрл Грей», на что я ответил — замечательно.

— А афиши, — сказал он, — принесла сюда женщина, с которой я прожил почти два года. А потом вдруг почему-то решила, что она лесбиянка. Прямо как гром среди ясного неба. И ведь далеко не ребенок. Моложе меня, но уже хорошо за тридцать, понимаете? Как можно в таком возрасте вдруг решить, что ты лесбиянка, причем ни с того ни с сего?

— Это происходит сплошь и рядом.

— И с парнями тоже?

— Думаю, с каждым может случиться все, что угодно, — заметил я. — Но чаще такие штуки откалывают почему-то женщины.

Он задумался, затем пожал плечами.

— Так вот, она и оставила здесь эти афиши. «Я с этим покончила, Марк, — сказала она тогда. — Если тебе не нужны, можешь выбросить». А зачем выбрасывать? Смотрятся нормально, я к ним привык. Как вам чай?

— Замечательный.

— Когда-нибудь ломали руку? Вдруг получается, сложно делать самые простые вещи. Даже шнурки еще не научился завязывать. Слава богу, хоть мокасины и домашние тапочки придумали.

— А где это случилось, Марк?

— Да прямо здесь. Он позвонил мне по телефону, сказал, хочет сообщить что-то важное. Мол, нельзя ли ему зайти. Я пробовал заставить его сказать мне все по телефону, потому как парень был из прошлой жизни, понимаете? И я вообще даже толком его не помнил или что мы дружили. И потому решил: пусть уж лучше скажет, что хотел, по телефону, и на том конец. Но нет, он, видите ли, жаждал переговорить лично. Я сказал, что занят, а он ответил, ладно, сам выбирай время, когда тебе удобно, лично его любое время устроит. И я уже хотел послать его куда подальше. «Оставь меня в покое, слышать ничего не хочу», — ну, примерно такими вот словами.

— Но вместо этого разрешили ему прийти, верно?

— Я вдруг подумал: избавиться от этого типа трудней, чем от летней простуды. Уж лучше увидеться с ним ненадолго и покончить с этим. А когда положил трубку, стал думать. Да, когда-то мы с ним были друзьями, и лишь потому, что живу я теперь совсем другой жизнью, где нет места людям, подобным Высокому-Низкому Джеку, это еще не означает, что стоит обращаться с ним так невежливо.

Высокий-Низкий Джек…

— Ну и он приходит. Я сразу замечаю, он стал каким-то другим, словно свет в глазах появился. Я даже немного занервничал. Но ведь прошло много лет, понимаете? Входи, рад тебя видеть, снимай пальто, выпей пивка. Конечно, он сразу отказался от пива. Вам об этом известно?

— Да, он бросил пить, — ответил я.

— Сказал, что был алкоголиком, во что я охотно верю, а ведь прежде молчал на эту тему. Да все мы тогда пили, в молодости! Были веселыми ребятами, тусовались день и ночь, попадали в передряги. Черт побери! Ты вырастаешь, и все меняется. — Он умолк на секунду. — Или ты сам меняешься, или нет. По-всякому бывает. «Ну ладно, не хочешь пива, — говорю я, — тогда, может, по чашке чая?» Но он ничего не хотел. Желал только перейти прямо к делу. Исправить кое-что, хотя выразился по-другому.

— Загладить вину? Исправить ошибки молодости?

— Вот именно. Поправить. Не думаю, что слышал прежде это слово вне контекста, знаешь ли, разве что поправки в конституции. И что надо исправлять. Вам известно, что он натворил? И вообще, о чем шла речь?

— Речь шла о каком-то ограблении, — ответил я. — Будто бы он продал что-то вам, а потом выкрал, во всяком случае, я понял именно так.

Он довольно долго молчал, обдумывая мои слова. А потом сказал:

— Так вот, я был всего лишь передаточным звеном. Никогда не заходил дальше. И меня ни разу не арестовывали. Допустим, вам надо что-то продать, я покупаю это за наличные. Вы хотите что-то купить, ищете товар, и если он у меня имеется, можно совершить сделку. Но все только наличманом, никаких чеков. И вы не спрашиваете, откуда у меня товар. Ну, как всегда, с краденым добром.

— Несколько необычный бизнес для молодого человека.

— Ну, один человек научил меня основам этого ремесла. Когда-нибудь слышали имя: Селиг Вулф? Это мой дядя, младший брат моей матери. Дядя Селиг каждый год покупал себе новую машину, всегда шикарно одевался, в кармане постоянно водились денежки. Ну и всякий раз при встрече совал мне пару баксов: «Вот, держи, Марки, негоже молодому человеку гулять с пустыми карманами». Я окончил школу. Пробавлялся мелкой работенкой, а потом познакомился с Джеком. И мы с ним придумали общий бизнес: врывались в ломбард на Куинс-бульвар, хватали, что плохо лежит, и деру. Вы, конечно, спросите, что мы делали с краденым дерьмом? Так вот, я относил его дяде Селигу. Сперва дядя Селиг устраивал Марку хорошую взбучку, а потом платил неплохие деньги за вещи, которые он ему приносил. А однажды дал один очень дельный совет: «Вот что, Марки, ты, конечно, можешь и дальше вламываться в двери, тыкать в людей стволом и по большей части ходить с пустыми карманами. Но рано или поздно тебя или пристрелят, или упекут за решетку, а что это за жизнь для мальчика моей сестры?» И он посоветовал мне последовать его примеру — покупать и продавать. Усадил его, рассказал и показал, как и что.

— Этим вы дальше и занимались, — кивнул я.

— Да, именно этим. И я никакой не гений, но очень даже наловчился. И приобрел трехкомнатную квартирку с видом на реку на Хейвен-авеню, что в Вашингтон-Хайтс, и еще одну, поменьше, с двумя спальнями, неподалеку от своей лавки. Ну и пошли всякие слухи. И когда я в очередной раз встретился с Джеком, то сказал ему, что у меня теперь другой, свой бизнес. Ну и пару раз он приносил мне краденое добро, а я его сбывал. А однажды появился и спрашивает, нет ли у меня красивого мехового манто. Потому что какая-то девица дала ему понять, чего хочет. У меня оказалось меховое манто, и он его купил. А как-то раз прихожу домой поздно вечером, был в гостях на празднике, и вижу: квартирку мою обнесли. Замки не повреждены, стало быть, кто-то сделал копии с моих ключей. И оказался прав, потому как позже выяснилось, что он делал… как их там, эти свои долбаные записи об исправлении, о том, чтобы загладить вину. Это он похитил у меня связку ключей, сделал с них копии, потом вернул на место, туда, где я их держал. И выжидал момент, когда я уйду из дома надолго, пришел со своим сообщником и обчистил меня. Даже знал, где я прячу деньги.

— И вы с самого начала заподозрили Джека?

— Ну, было такое ощущение. На ум пришли еще два имени, но в этом списке он значился первым. И я пошел с ним повидаться. Не то что нападать, просто посмотреть ему в глаза. И он был полон планов, говорил, что придумал, как мне вернуть украденное. Говорят, только поганые наркоманы так поступают — крадут у тебя кошелек, а потом помогают его искать. Примерно так же поступил и он. Украл у меня кошелек и вызвался помочь найти его.

— И вы лишились целой кучи денег.

— Я бросил весь свой бизнес, а потом и из города уехал, потому что как раз перед этим закупил целую тонну ювелирных украшений, и финансировал эту сделку, заняв деньги у ростовщиков. Им было плевать на мои извинения. «Нам очень жаль, все это ужасно, но вы должны нам денег, так что извольте отдать». Ну и, сами понимаете, я не мог вызвать своего страхового агента и подключить к игре. Все пропало, я оказался на крючке. — Он грустно покачал головой. — Дядя Селиг помог выбраться из этой ямы. Посоветовал избрать другое направление, сказал, что с арифметикой у меня всегда был полный порядок, и научил вести учет. С тех самых пор и веду. Допустим, у меня пара клиентов. И на каждого полагается по одному гроссбуху, книге учета. Если хоть одна из них всплывет на свет Божий, мне скорее всего светят нешуточные неприятности. Если не считать этого, я занят вполне легальным бизнесом.

— Итак, Джек пришел и…

— И сознался во всем. «Ты был мне другом, а я у тебя украл». Я жутко разозлился. И не потому — как ты только мог и все такое. Нет. Как ты можешь стоять передо мной и говорить мне это прямо в глаза? Да еще с такой, знаете, улыбочкой…

— И тут вы его ударили?

— «Марк, скажи, как я могу все исправить». Ну и в ответ я говорю, что собираюсь вломить ему хорошенько. «Валяй, Марк, бей, если так хочется». И вот он стоит прямо передо мной, подставляет лицо, так и нарывается, черт, чтобы я врезал ему по физиономии. Когда-нибудь били кого по лицу?

— Давно уже не бил.

— А я — так впервые. Нет, конечно, мальчишкой на детской площадке, но это не считается. В детстве доводилось расквасить кому-нибудь нос пару раз. И было мне тогда лет девять или десять. А с тех пор никого так не бил, пока не появился Джек. — Он помрачнел, вспоминая все это. — Джек просто стоял передо мной, — продолжил Марк. — Ну, может, отступил на полшага, и все. И я разбил ему губу, и потекла кровь. А этот псих и ублюдок все стоит и улыбается. Я спросил его: «Ты этого хотел, да?» А он: «Делай все, что хочешь, Марк. Все, что считаешь нужным. Я заслужил». И тут, мать его, я просто голову потерял. Развернулся и врезал ему еще. А он все стоит. И тут я снова замахиваюсь и бью. Уж и не помню, сколько раз ударил. — Он покосился на свою перевязанную руку. — Три, четыре, пять раз?… Не помню. Вот, правую руку разбил вдребезги, но боли тогда не чувствовал. А позже… прямо ужас до чего разболелась, но это уже другая история.

Он умолк, а сам я не знал, что и сказать. В тишине послышалось тиканье часов. Прежде я его не замечал.

— Последний раз, — тихо произнес Марк, — я ударил его так сильно, что он едва не упал. Колени у него подкосились. Я посмотрел на Джека, и лицо у него было совсем другое… Ну, прямо как у Иисуса Христа, больше сравнить не с кем. Я еврей, так что могу знать об Иисусе? Первое, что приходит в голову — сумасшедший. И вот он смотрит на меня этими своими глазами Христа и говорит: «Марк, прости меня». Вот так. А все лицо в крови. И тут я думаю: «Господи, что же это я наделал? Что я наделал?» И тогда я… очень трудно об этом говорить.

Я промолчал.

— Я просто вдруг заплакал, понимаете? А потом оба мы с ним заплакали. Так и стояли посреди комнаты, обнявшись, как братья, и рыдали, как гребаные младенцы. И я просто не мог смотреть на него, не в силах был видеть, что натворил, потому что лицо у него было ну в точь кровавое месиво. А позже, наверное, стало еще хуже, потому что распухло, появились синяки и прочее. Но и тогда была просто жуть какая-то, а не лицо.

Он не позволил отвезти его в больницу. Сказал, все будет нормально, он сам о себе позаботится. И еще хотел знать величину причиненного мне тогда ущерба. Сколько денег я потерял из-за него. Сказал, будет постепенно выплачивать мне компенсацию, определенное количество долларов в месяц, ну, сколько может себе позволить, и пусть выплачивать предстоит до конца жизни. Я сказал, что он ничего мне не должен, и прежде всего потому, что все эти деньги достались мне тогда нечестным путем. И если бы я их не потерял, то у меня не было бы причин завязать с этим бизнесом, и что затем я постепенно отошел от него. В точности то же самое случалось пару раз и с дядей Селигом, который уж куда умнее меня и лучше смыслит в таких делах. Так что можно сказать, Джек сделал мне огромное одолжение. Сам бы я никогда до такого не додумался, если бы целых десять минут не превращал вот этой рукой лицо человека в фарш. Вроде бы я уже говорил… Он не захотел, чтобы я отвез его в больницу, да? А пару часов спустя я отправился туда сам, чтобы посмотрели руку. Я ведь не сразу понял, как сильно ее повредил. И Джеку ничего говорить не стал, чтобы тот не приперся снова заглаживать свою вину. Не думаю, что кто-то из нас вновь выдержал бы такое испытание.

— А вы виделись с ним после того случая?

— Нет. Он звонил один раз, на следующий день или через день, точно не скажу. Хотел убедиться, что я в порядке, что простил его и не хочу, чтобы он возвращал мне деньги. После этого мы с ним ни разу не общались. А потом я вдруг узнаю, что его убили. Вроде бы застрелили, так я слышал.

— Верно.

Он кивнул:

— Когда я вел бизнес на окраине, у меня была «пушка». Перешла ко мне как часть одной сделки, и я оставил ее себе, потому как человек, избравший такой род деятельности, нуждается в защите, правильно? Ну и во время ограбления «пушка» исчезла вместе со всем остальным. С тех пор ни разу не держал в руках оружия. И ни разу в жизни не стрелял.

Я хотел что-то сказать, но он вскинул верх перебинтованную руку.

— Если… — начал он, — если бы, когда пришел Джек со своими извинениями, у меня была «пушка», я бы раздумывать не стал. Достал бы ее, прицелился и спустил курок. Но вместо меня это сделал кто-то другой.

— Это случилось у него на квартире.

— На квартире у Джека?

— Да. Кто-то к нему пришел, и не с пустыми руками, а с «пушкой». Выстрелил дважды с близкого расстояния: одна пуля в лоб, другая — в рот.

— Я не знал. Хладнокровное убийство.

— И преднамеренное, — вставил я. — Убийца дал понять: слишком много болтаешь.

— Возможно. — Он смотрел на меня большими добрыми глазами олененка Бэмби. — Джек просто пытался наладить отношения с каждым, кого обидел или причинил вред, попросить прощения. И теперь лично для меня дело яснее не стало. Впрочем, чему быть, того не миновать, согласны? Забудем о прошлом. Но суть в том, что он пытался загладить свою вину, и именно из-за этого его, судя по всему, и убили.

В гостинице в ячейке на мое имя меня ожидало сообщение. Примерно час назад звонил Грег Стиллмен. Я перезвонил ему из номера, и он ответил, что решил — это я хотел с ним связаться. Автоответчик зарегистрировал несколько телефонных звонков от человека, который не пожелал оставить сообщение.

— Кто бы это мог быть?

— А знаешь, — отозвался Грег, — мне показалось, на фоне звучала песенка в стиле кантри. «Если никто не отвечает, знай, это я». Но раз ты мне не звонил, тогда кто?

— Мне доводилось вешать трубку, когда я слышал автоответчик, — признался я. — Ну, пару раз, наверное. Но это был не твой автоответчик. — А затем я рассказал ему о встрече с Марком Саттенштейном.

— Значит, ты выяснил, кто избил Джека. Но убил его не он.

— Нет.

— А может, он солгал?

— Исключено.

— Занятно, — протянул Грег. — А я почему-то был почти уверен, что бил и стрелял в него один тот же человек. «О, так этого мало, чтобы от тебя избавиться? Ну ладно, тогда бум — и все. И еще раз бум, чтобы уж наверняка».

— Саттенштейн избил его, но гнева под конец в нем не осталось ни грамма.

— И теперь его версия сводится к тому, что Джек якобы спас его от преступной жизни. Просто стыд и позор, что он не пришел на поминальную службу. Рассказывает теперь эту историю каждому встречному, и все рыдают от умиления.

— Один раз он назвал его Высокий-Низкий Джек, — сообщил я. — В тот момент мне просто не хотелось прерывать его, а потом я просто забыл. И уже шел к двери, когда вдруг вспомнил и спросил.

— И что?

— Он даже не помнил, что произнес это погоняло, но…

— Он так и сказал? «Погоняло»?

— Разумеется, нет. Прозвище, так он вроде бы сказал. Сейчас уже не помнит, откуда оно взялось. Наверное, из прошлого, когда оба они занимались одним бизнесом. В общем, понятия не имеет, откуда у Джека взялась эта кличка и что она означает.

— Словом, ничем не помог, верно?

— Да, не слишком, — согласился я. — Но мне почему-то кажется, что погоняло Джека…

— Смотрю, тебе понравилось это словцо?

— …укажет нам путь к убийце.

— Ты уверен?

— Ну, не знаю. Если ты начал терять интерес к этому…

— Нет, нет, ничего подобного! Думаю, замечательно, что у нас появились хоть какие-то результаты. Ты только что сообщил мне две очень важные новости. Мы знаем, кто его избил, и знаем, что в него стрелял кто-то другой. И теперь я окончательно убедился, что сделал правильный выбор, призвав тебя на помощь.

— Вот как?

— Если бы я пошел в полицию, они бы сразу примчались в дом к Марку Саттенштейну. Думаю, для него лучший вариант — ты.

— Уж они бы устроили ему головную боль, — заметил я.

— Это еще слабо сказано.

— Наверное. Даже могли заподозрить его в убийстве. Раз у тебя есть подозреваемый, зачем лезть из шкуры вон и искать кого-то другого? Впрочем, не думаю, что им бы удалось сварганить против него дело, но все равно привлекать к себе внимание полиции Марку совершенно ни к чему.

Мы поболтали еще немного, а потом он сказал:

— А знаешь, это вряд ли что изменит, если даже мы выясним, кто стрелял. Просто предпримем все необходимые действия, а там посмотрим. Все получится как надо, само собой.

— Неужели?

— Ну, конечно, — ответил он. — Все всегда именно так и происходит.

— Хоть убей, не понимаю, как это произошло, — поделился я с Джимом. — Мы были образцовой парочкой, хоть на свадебный торт выставляй, а потом перешли через Кэнел-стрит, и все вдруг превратилось в дерьмо.

Воскресным вечером мы с Джимом сидели в китайском ресторанчике. Горячий кисло-сладкий суп, лапша с кунжутным маслом, говядина с апельсинами и блюдо из цыплят, названное в честь какого-то китайского генерала — все это уже стало ритуалом, подобно субботним обедам и ужинам с Джен.

— Мы подошли к ее двери, — рассказывал я, — она принялась шарить в сумочке, и тогда я достал свой ключ и отпер дверь.

— Значит, у тебя есть ключи от ее квартиры.

— Вот уже несколько месяцев. Для удобства. Она живет в старом здании фабрики, переделанном под мастерские для художников. И там нет домофона, хотя все время идут разговоры, что не мешало бы его поставить. И потому мне приходилась звонить ей из автомата, когда я уже на подходе к дому, и она шла к окну и ждала, чтобы бросить мне ключи. И я подбирал связку ключей с тротуара и входил. И вскоре нам эта процедура изрядно надоела.

— Да, можно понять. Значит, ты отпер дверь, и тут она ощетинилась.

— Именно.

— А что сказала?

— Да ничего.

— А ты?

— А что я должен был сказать? «Эй, зачем тогда давала мне ключи, если я не могу ими пользоваться?»

— Ну и ты выждал, чтобы она успокоилась, но этого не произошло, верно?

— Мы поднялись наверх. Она сварила кофе, что, если честно, было лишним. Ну а потом включила радио. Еще по дороге домой мы купили «Санди таймс», и мы разделили газету и сели читать.

— Прямо парочка старичков дома, — хмыкнул Джим. — Цыплята на ужин были хороши.

— Они всегда хороши.

— Знаю, но почему-то это всегда превосходит мои ожидания. Тихое семейное счастье. Если только вы не передрались из-за раздела «Искусство и досуг».

Я покачал головой:

— Но мне не хотелось быть там. И она не хотела, чтобы я приходил. И ни один из нас не испытывал желания что-то сказать или чем-то заняться. Так и проторчали вместе до утра без всякого толка.

— А ведь всего за несколько минут до этого ты придумывал имена вашим ребятишкам.

— Ну, не совсем. Но близко к тому. По крайней мере было тихо.

— И где-то на заднем фоне Дюк Эллингтон, да?

— Среди прочих. Радиостанция, передающая джаз. И если не считать того, что происходило в головах у нас обоих, все было прекрасно.

— Но ведь ты не мог знать, что происходит в ее голове, не твоей.

— Ну, улавливал фибры.

— Ах, фибры… И кто же играл на этих струнах души? Лайонел Хэмптон или Милт Джексон?

— Точно не знаю, о чем она там думала, — я вздохнул, — но кое-какое представление имею. И тогда я подумал: ладно, сейчас главное — выжать максимум хорошего из ситуации, и вообще ничего страшного не происходит, все утрясется само собой. Я дочитал спортивный раздел и пошел в душ. Решил, что стану нравиться ей немного больше, если от меня будет приятно пахнуть.

— И ты всегда так поступаешь субботним вечером?

— Довольно часто. Просто, знаешь ли, подумал, это поможет утрясти недоразумение.

— Потому как иногда в таких случаях помогает секс.

— Иногда помогает.

— А если даже и нет, — заметил он, — ты чувствуешь, что готов хорошо потрахаться. Хотя догадываюсь, что физическое проявление вашей взаимной симпатии успеха не возымело.

— Я пошел в постель, а она сказала, что посидит еще немного. Потом пошла на кухню мыть кофейные чашки. Обычно оставляет их в раковине до утра.

— Вот и детектив в тебе заговорил.

— А потом пошла в ванную и проторчала там ужасно долго, уже после того, как вода перестала шуметь. А я все лежал, ждал ее, а потом подумал, что неплохо бы притвориться спящим.

— Это чтобы у вас не было секса?

— Ну а потом она входит, тихо, как мышка, и спрашивает, сплю я или нет. Еле слышным шепотком, чтобы не разбудить, если я действительно сплю. И я почувствовал: она надеется, что я уже заснул, а значит, не хочет никакого секса.

— Одним словом, крутая парочка на свадебном торте, — заметил он.

— Ну и тогда я подвинулся, — продолжил я, — чтобы дать ей место. Она улеглась рядом, и мы занялись любовью, медленно и нежно… А потом она испытала оргазм, уж не знаю, настоящий или притворный, но так или иначе, я был ей благодарен. И после этого очень долго не мог уснуть.

Было это в воскресенье. А через полторы недели, в четверг, мне удалось очистить от подозрений последнего человека из списка Джека. Нельзя сказать, что я так уж надрывался, или что меня посещали какие-то там блестящие дедуктивные озарения, нет. Я звонил по телефону, съездил несколько раз на метро куда надо, и этого оказалось достаточно. Но, покончив с этим делом, я так и не узнал, кто убил Джека Эллери. Зато знал наверняка, что эти пятеро людей из списка тут ни при чем, а на большее я не подписывался.

Фрэнсиса Пола Дукаша, казалось, найти не составляло труда, благо это имя у меня уже имелось. Но когда я принялся обзванивать каждого Дьюкса из манхэттенского справочника, и каждого Дьюка тоже, их оказалось не так уж и мало. И я подумал: логично предположить, что один из них вполне может иметь отношение к Фрэнки Дьюксу или же просто его знает. Однако никто ничего не знал и мне не помог.

И вот вечером, вернувшись в гостиницу из Сент-Пола, я нашел сообщение с просьбой позвонить мистеру Беллу. Я набрал номер, нацарапанный на бумажке, и попал в «Верхний узел», где они тотчас подозвали к аппарату Дэнни Боя.

— Можешь заскочить, — сказал он, — хотя проще передать все по телефону. Разве что тебе захочется сравнить кока-колу в «Верхнем узле» с той, которую подают в «У Пуганса». В любом случае буду рад тебя видеть.

Я ответил, что уже довольно поздно, лучше по телефону.

— Тогда записывай, Мэтью. Фрэнсис Пол Дукаш, впрочем, не знаю точно, как это пишется. — Он продиктовал по буквам. — Венгерская фамилия, а может, чешская. Словом, из одной из тех стран, которые попадают в газеты, только когда русские посылают туда свои танки.

— Фрэнки Дьюкс.

— Он самый. И это все, что я о нем знаю, хотя, конечно, попробую выяснить побольше. Но, может, и этого достаточно, чтобы ты напал на его след.

— Если бы он убил Джека, — рассказывал я Грегу Стиллмену, — он бы сам позвонил в полицию и выложил все как есть. Он был так счастлив, услышав, что Джек мертв. Я подумал, сейчас вручит мне бесплатно несколько бараньих котлет в знак благодарности за хорошие новости.

— «Динь-дон, колдунья умерла». Наверное, чувствовал себя, как Жевуны, когда на голову им чуть не обрушился маленький домик Дороти.[27] И еще ты вроде бы говорил, он маленького роста?

— Не думаю, что его можно принять за Жевуна. — Я позвонил Грегу сразу после того, как вышел от Дукаша, и договорился встретиться с ним в кафе в нескольких кварталах от мясной лавки. — Да и он не из тех, кто будет распевать песни. Просто почувствовал себя наконец свободным.

— И никаких больше кошмарных снов.

— Думаю, нет. — Я отпил глоток кофе. — Если так случается, когда хочешь исправить ошибки прошлого, то я, пожалуй, повременю с этой ступенью.

— Но Джек реагировал именно таким образом, — вздохнул он. — И я вынужден был сказать ему, что он ошибался.

— Вот как?

— Он не был оригинален. Позвонил мне сразу, как от его извинений резко отказались. Не сообщил, что за человек это был, не стал вдаваться в подробности. Просто сказал, что его извинения отвергли, самого его осыпали проклятиями и прогнали прочь. И он расценивал этот инцидент как полный и абсолютный провал. И спрашивал, стоит ли вычеркнуть этого человека из списка или, может, предпринять вторую попытку.

— И?

— И я уверил, что он все сделал правильно. Что объект его стараний повел себя непростительно. Что самому Джеку это непременно зачтется. Он вроде понял, но все равно беспокоился. Признался, что не осознавал до сих пор, как много вреда и обид причинил людям. И что некоторые его поступки вряд ли можно исправить.

Я обдумывал только что услышанное.

— Если не ошибаюсь, у нас осталось только одно имя. И оно окутано тайной. Анонимно, как Джон Доу,[28] — задумчиво произнес Грег.

— Роберт Уильямс, — отозвался я.

— Да, и имя им легион. Тот самый Роберт Уильямс, которому жена наставляла рога. И что мы тут имеем?

— Иными словами, смогу ли я его найти? Или может ли он оказаться убийцей?

— Одно из двух. Или и то и другое.

— Шансы минимальны, — заметил я.

— Я тоже так думаю. Что ж, тогда на том и закончим, Мэтт?

Я посмотрел в свою чашку. Там еще оставался кофе.

— Нет, — покачал головой Грег. — Я имею в виду, в целом. Ты свою работу сделал, для этого тебя и нанимали. В списке было пять имен, вернее, осталось четыре, когда ты исключил одного сидельца…

— Пайпера Маклиша.

— Ты очистил от подозрений Саттенштейна, и Кросби Харта, и вот теперь еще мистера Дукаша. А нашей целью было выбрать из списка имя человека, о котором мы могли бы сообщить в полицию. Осталось только одно, Роберт Уильямс, и если мы сунемся с ним в полицию…

Я кивнул и представил беседу с Деннисом Редмондом. «Несколько лет назад он завел интрижку с женой этого парня, ну и, возможно, Джек пытался разыскать его и извиниться». Да, примерно так.

— Не знаю, сколько часов ты потратил на это, — вздохнул Грег, — но думаю, наработал больше, чем на тысячу долларов. А за информацию платить приходилось?

— Ерунда. Несколько долларов здесь и там.

— Выходит, ты даже тысячи не заработал. Сколько я тебе должен, Мэтт?

— Можешь за кофе заплатить, — махнул я рукой.

— И это все? Ты уверен?

— Все нормально, — ответил я. — И по-прежнему есть шанс, что мне удастся очистить от подозрений Роберта Уильямса. Замолвлю за него словцо, может, и услышу что-нибудь. Как знать.

Когда из-за неудавшегося задержания на Вашингтон-Хайтс мне пришлось уйти из полиции, а потом от меня ушла Анита с мальчиками, я снял комнату в Нортвестерн и решил, что эта спартанская обстановка вполне мне подходит. Почти все время проводил в этом районе и стал пить все больше. Вся моя жизнь катилась под откос.

Но настоящим домом комнатушка не стала, я приходил сюда только спать, когда мог добраться, или смотреть в окно, когда заснуть не удавалось. В поисках помещения под офис я однажды завернул за угол и оказался в заведении Джимми Армстронга.

Я провел там уйму времени. Встречался с друзьями, с клиентами, здесь же ел. У меня был свой столик, и здесь я выпил целое море виски — чистоганом или со льдом, а иногда добавлял его в черный кофе.

Иными словами, я был постоянным посетителем Армстронга, знал и других завсегдатаев. Врачи и медсестры из госпиталя Рузвельта, ученый народец из Фордхема,[32] музыканты, чья жизнь сосредоточилась вокруг Джулиарда, Линкольн-центра и Карнеги-холла. Ну и еще самое разношерстное сборище из людей, живших по соседству. И все они пили, но имелись ли среди них алкоголики — не мне судить. Они говорили со мной, когда я хотел поболтать, а если не хотел, оставляли меня в покое, а бармены и официанты следили, чтобы стаканы и рюмки у клиентов заведения не пустовали.

Порой я уходил домой с какой-нибудь медсестрой или официанткой. Только эти, вызванные острыми приступами одиночества, кратковременные отношения в романы не перерастали. Как-то раз одна официантка — ее я, кстати, никогда не приводил домой — вдруг выбросилась из окна с высокого этажа. Пришла ее сестра, она была не согласна с официальной версией — самоубийство. И она наняла меня, чтобы я расследовал это дело, потому как за расследование самых разных дел мне когда-то вручили золотой жетон. И выяснилось, что сестра была права — ее сестре «помогли» выброситься из окна.

«У Армстронга»… Став трезвенником, я поначалу не понимал, почему не могу туда больше ходить. Ведь не важно, пьешь ты или нет, вполне приятное местечко, где можно посидеть, где подают хорошую еду, где можно встретиться с потенциальными клиентами. На собраниях анонимных алкоголиков часто говорили: один из способов не оступиться — это стараться держаться подальше от злачных мест и питейных заведений. С другой стороны, я встречал барменов, которые держались за свою работу, даже став трезвенниками. Ведь как ни крути, именно алкогольные напитки опьяняют тебя, а вовсе не место, где продают это страшное зелье.

Не припоминаю, чтобы кто-нибудь в соборе Святого Павла выходил выступать и уговаривал меня держаться подальше от этого заведения. Я принял такое решение самостоятельно. Чем больше дней я воздерживался от питья, тем больше ценил это новое свое состояние под названием трезвость. И все эти дни могли пойти прахом, стоило мне опрокинуть хотя бы рюмочку. И с каждым днем мне все меньше хотелось рисковать.

А потому я чувствовал себя все неуютнее за своим старым столиком у Джимми, даже если заказывал только гамбургер, пил кока-колу и читал газету. А однажды поднес чашку с кофе ко рту и уловил запах виски. Я отнес кофе в бар и напомнил Люциану, что больше не пью.

Тот стал клясться и божиться, что и не думал подливать мне в кофе виски, затем отнес чашку к раковине и выплеснул туда содержимое.

— Или же сделал это по недомыслию, чисто машинально, — пробормотал он. — И как это получилось, ума не приложу! Так что давайте начнем сначала. — Я стоял и наблюдал, как он берет чистую чашку, наливает в нее кофе из кофейника. Потом я взял ее, отнес, поставил на стол и снова уловил запах виски.

Я знал, что кофе нормальный, сам видел, как он его наливает, но чувствовал, что пить не могу. А чуть позже я понял: надо держаться подальше от этого заведения. Недели через две я сообщил об этом Джиму Фейберу. Тот кивнул и заметил, что рано или поздно я должен был прийти к такому решению.

— Надеялся, ты примешь его до того, как поднесешь стакан ко рту, — добавил он.

И вот я зашел к Джимми Армстронгу в последний раз, убедиться, что заветный столик уже заняли другие клиенты, а также сообщить, что, если кто будет меня искать, найдет в гостинице. И не переступал порога этого заведения на протяжении нескольких месяцев.

По крайней мере проходил мимо его дверей без проблем. На одной из встреч какая-то женщина рассказывала о своей привязанности к бару-ресторану, расположенному неподалеку от места ее работы. Ей приходилось миновать его дважды в день. Она пыталась идти по противоположной стороне улицы, но все равно ее тянуло туда, словно магнитом.

— И тогда я утром вышла из метро, — рассказывала она, — и прошла квартал в другом направлении, потом еще квартал обратно. И проделала тот же путь вечером. Получалось четыре лишних квартала в день, это вроде бы пятая часть мили, верно? И все для того, чтобы меня не засосало в двери «Кей-Ди». Хотя, честно признаться, не думаю, что такое возможно. К тому же это помогло сжечь несколько лишних калорий, так что выгода и польза налицо, правильно?

Пока он отсутствовал, подошла официантка и заменила пепельницу. А я сидел и размышлял о братьях Морриси и о том, как им, должно быть, приходилось нелегко работать по ночам, всего в двух шагах от маленького ирландского театра, где играли мюзиклы. Думал о Скипе Дево, о Джеке Эллери, о виски и тающих кубиках льда в стакане Ванна Стеффенса.

На стене в дальнем конце барной стойки виднелся телефон-автомат. И я увидел, как парень с козлиной бородкой и короткой стрижкой повесил трубку, проверил, не вернется ли к нему четвертак, затем вышел из будки и направился к мужскому туалету.

И тут я решил позвонить своему поручителю.

— Я в баре, — сообщил я. — У меня встреча с информатором. По крайней мере, надеюсь, что он именно им и окажется. Мне не хочется здесь находиться, но вынужден.

— Ты в порядке?

— Пью колу. Он ненадолго вышел, и его виски прямо у меня под носом. Вот и решил, что стоит потратить четвертак и разбудить тебя.

— Я не спал. И как, по-твоему, виски хорош?

— Уже долбит по мозгам, — ответил я. — Я у Армстронга.

— Ага…

— Ну, мы тут с ним сидели, вспоминали старые времена. Я с ним незнаком, но наверняка пересекались, и не раз.

В витрине мелькнул Стеффенс, он выходил из магазина. Остановился на тротуаре вскрыть пачку «Лаки страйк».

— Мой парень идет, — пробормотал я в трубку. — Так что пока. Я в порядке. Просто подумал, надо тебе позвонить.

— К тому же четвертаков у тебя полно.

— Как всегда.

— Здорово, приятель! — Широкая улыбка демонстрировала зубы, которые давно не показывали дантисту. — Вы ведь тот парень, что звонил, верно? Только напомните еще раз имя, а то я сразу не усек.

— Мэтью Скаддер.

— Да, точно, правильно. Что ж, добро пожаловать, Мэтью. Извините за беспорядок. Уборщица придет завтра, прямо с утра.

На кресле с обивкой в цветочек высилась груда журналов. Он сгреб их и жестом пригласил меня присесть. Потом вывалил журналы на низенький столик, сварганенный из дверной панели, пододвинул складное кресло и уселся в него.

— Насчет девушки-уборщицы я пошутил, — опять расплылся в улыбке он. — В этом районе не принято вызывать уборщиц на дом. Так что обхожусь сам. Одно хорошо — мои услуги недорого стоят.

Для курильщика травки из окраинного Ист-Сайда в квартире было не так уж и грязно. По крайней мере, если убрать весь бумажный мусор и расставить мебель по местам, пол под ней окажется чистым.

Я позвонил ему прямо с утра, после затянувшихся вчерашних посиделок с Ванном Стеффенсом. Прежде чем набрать номер, сверился с телефонным справочником, и он там был, значился под именем «Уильямс, Робт П.», и номер телефона, и адрес на Лудлоу-стрит те же, что дал мне Ванн. Мог бы и не записывать мелкими и аккуратными заглавными буковками, а просто посоветовать заглянуть в справочник. Но ведь он сам сказал, что оказывать людям услуги — его ремесло, и оказать эту услугу ему не составило большого труда.

Уильямс снял трубку после нескольких гудков, и голос у него был запыхавшийся, точно он мчался к аппарату со всех ног, чтобы успеть снять трубку. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с ним о Джеке Эллери. И он повторил имя Джека несколько раз, а потом воскликнул:

— О черт, да я же об этом слышал! Прямо ужас какой-то, да? Поначалу говорили, будто он покончил с собой, но мне это показалось бессмыслицей. То есть я хочу сказать, люди часто накладывают на себя руки, и это никогда не имеет смысла. Но просто Джек, он был не такой. Вы его знали, дружище?

— Очень давно.

— Я тоже давно. А потом услышал, кто-то его убил, и это тоже показалось странным: на кой хрен кому-то понадобилось убивать Джека? Они вроде бы его застрелили, да?

Я подтвердил.

— Именно так мне и говорили, — затараторил он, — и все это поразительно, просто поразительно.

— Можно приехать и поговорить с вами? — поинтересовался я.

— Конечно, почему нет, я все равно торчу дома весь день.

— Когда я смогу заехать? Может быть, днем?

Утром я позавтракал, затем отправился на собрание в Фаэрсайд, потом сел в метро на линии «F» и доехал до конечной остановки на Манхэттене. Там вышел, сверился с картой и дошел пешком до Лудлоу-стрит, и уже в половине третьего сидел у него дома в этом кресле. Подлокотники протерлись, из сиденья вылезали пружины, но в целом находиться в нем было столь же удобно, как и журналам, сваленным с него.

Кухонные запахи в коридорах и на лестничных площадках дома носили смешанный латиноамериканский и азиатский оттенок, а вот запах в квартире Скутера Уильямса был преимущественно растительный. В этих трех маленьких комнатушках было выкурено столько марихуаны, что специфический ее аромат въелся в стены и пол, будто вобрал в себя всю жизнь Скутера, и на этом она остановилась.

Было ему где-то за сорок, но выглядел он одновременно и моложе, и старше своих лет. Густые темно-каштановые волосы растрепаны, вихры торчат в разные стороны, точно он сам их подстригал. Неровно подстриженные усы прикрывают уголки губ, и еще, похоже, он давненько не брился.

На нем была рубашка темно-бордового цвета с длинными рукавами и удлиненными кончиками воротника, поверх нее он носил жилет цвета хаки с двадцатью маленькими кармашками. Такие жилеты обычно носят фотографы и кинооператоры, их так и называют — «киношными», хотя как им удается запоминать, в какой именно кармашек они положили пленку, выше моего понимания. Джинсы расклешенные, такие уже давно не носят, протертые на коленях и сильно обтрепавшиеся внизу.

Он принялся рассказывать мне о том, что видел по телевизору, о какой-то научно-фантастической программе, которая произвела на него впечатление с чисто философской точки зрения. Я особо не вникал, решил дать ему выговориться и включился, лишь когда он упомянул имя Джека.

— Прямо как гром среди ясного неба, — покачал он головой. — Сто лет о нем не слышал, даже ни разу не вспомнил за все эти годы, и тут вдруг звонит телефон, и на тебе, Джек. Спрашивает, может ли зайти. Ну, естественно. Я все там же, на прежнем месте. Живу здесь… Ого, да с тех самых пор, как бросил учебу в колледже. Как въехал, так и не выезжал, и прошло уже больше двадцати лет, можете себе представить?

— И он к вам пришел?

— Ну да, через пару часов. Звонок в дверь, и на пороге он. И знаете, что я тогда подумал? Ну, догадайтесь? Решил, что он пришел за травкой.

— Купить… э-э…

— Ну да, травку, ее самую. Нет, меня убивает, когда люди называют марихуану средством ухода от действительности. Да сам я ни разу никуда не выходил, даже за дверь этой квартиры. Начал еще в сентябре, как только поступил в колледж, и не прошло месяца, как мой сосед по общежитию подсадил меня на какую-то дрянь, подсунул сигаретку. И я затянулся, глубоко так. И знаете, что произошло?

— Что?

— Ровным счетом ничегошеньки. Выкурил всю эту хреновину до конца, и никакого результата, ноль. Но почему-то после этого вдруг почувствовал, что проголодался. Достал из ящика банку с арахисовым маслом и начал есть его прямо ложкой. И оно показалось таким удивительно вкусным, словно впервые я оценил всю изысканность арахисового масла, все таинственные нюансы его вкуса. И только тут до меня дошло, что я, черт побери, рехнулся.

Уильямс доел все масло из банки, и до него дошло, как именно он хочет строить свою жизнь. Он хотел провести ее в аналогичных ощущениях.

— В молодости, — продолжал откровенничать Уильямс, — люди склонны ставить себе грандиозные задачи, но со временем понимаешь тщетность усилий. Совсем не обязательно карабкаться выше и выше. Взлетел высоко — хватит, там и сиди.

Он никогда не испытывал тяги к другим наркотикам — галлюциногенам, возбуждающим и успокаивающим средствам. Однажды попробовал грибы, другой раз — мескалин, пару раз — упаковку кислоты, просто из любопытства, стремясь понять, что это такое. Но затем решил, что лучше марихуаны все равно ничего нет. Поэтому курил травку каждый день и приторговывал ею, чтобы было на что курить, и даже порой зарабатывал на этом несколько лишних долларов.

— И ни разу меня не прищучили, — ухмыльнулся он, — наверное, просто рекорд установил или близко к тому. Ведь я продавал травку только знакомым. Местные копы знали меня, они были в курсе, чем я занимаюсь и что никому не причиняю вреда: торгую себе по мелочи, никогда не зарываюсь. Так что они меня не трогали. И я всегда сводил концы с концами, всегда был немного на взводе, и если есть лирическая песня, описывающая это состояние, может, вспомните?

— Но Джек не за травкой приходил, — успел я вставить словечко.

— Вау! — воскликнул он. — Мы малость отклонились от темы, верно? Нет, не за травкой. Я, знаете ли, предложил, может, он хочет попробовать? Но не успел договорить, как Джек выдал: я, дескать, алкоголик, но только завязал, и это означает, мне ничего нельзя. Ни травы, ни колес, ничегошеньки, если это вредит голове. Он ни к чему не прикоснется. Я поначалу ни черта не понял, ну а потом Джек объяснил, доходчиво и просто.

— Нельзя быть на взводе и трезвым одновременно, — продолжил я его мысль.

— Именно! В точности так он и сказал, чтобы я мог вникнуть. Чтобы дошло. Вот я и не стал предлагать ему ничего другого, кроме апельсиновой содовой, которую, к слову, собираюсь предложить и вам, поскольку вижу: вы с ним одного поля ягоды. Я и сам выпью с вами за компанию. Принести?

Мы пили апельсиновую содовую прямо из банок. Не помню, когда последний раз я вкушал этот напиток. И решил, что в следующий раз отведаю его еще очень не скоро.

— Вы парень, пьющий содовую. Так что должны знать, зачем он приходил.

— Догадываюсь.

— Поправки, так он это называл. Решил идти по жизни, пытаясь исправить все плохое, что сотворил прежде. Вы тоже так делали?

— Пока что нет.

— Бог ты мой! А вы знаете, я никогда не был пьяницей. В день окончания колледжа в Пемброке гулял на вечеринках и явился домой пьяный в дым. Рухнул на постель прямо в одежде, и комната начала вращаться вокруг меня. А потом наклонился, блеванул на ковер и вырубился. Проснулся утром и поклялся себе, что никогда больше не буду пить. И не пил.

Пока он не произнес эти последние три слова, я подумал, что слышал подобные истории несчетное число раз.

— Исправить все и попросить прощения, — изумленно пробормотал Уильямс. — Да что он такое сделал, чтобы извиняться передо мной? Мы с Джеком знали друг друга много лет. Вместе работали в компаниях по перевозкам, покуривали травку, тусовались. Сейчас только одно приходит на ум: он пытался уговорить меня сообщать о людях, в чьих домах можно поживиться. Ну, понимаете, люди переезжают, и многие перевозят хорошие вещи. Я так понял, Джек собирался наведаться к ним и обнести их квартиры.

— Но вас это предложение не заинтересовало.

— Ни боже мой! — Уильямс покачал головой. — Смошенничать с департаментом соцобеспечения, получить чек, на который не имею права? Или пробраться в магазин «Клейн» и стибрить с прилавка носки или рубашку? О’кей, почему нет? Я ведь тоже не святой, и к таким выходкам отношусь нормально. Но красть у человеческих существ? У людей, с которыми знаком, которые платили мне за то, чтобы я аккуратно перевез им вещи и еще давали щедрые чаевые? Нет, это не мое. — Он отпил большой глоток содовой. — И что тут было исправлять? Я ведь сразу и напрочь отказался от затеи. Не стал строго судить Джека, но сразу дал понять: мне такие дела не по душе. Да, кстати…

— Что?

— Если вдуматься хорошенько, наверное, это я должен был просить у него прощения. — За то, что, работая в двух компаниях по перевозкам, как-то намекнул ихнему начальству, чтобы поостереглись нанимать Джека. Об истинной причине, правда, умолчал. Просто сказал, он не самый надежный человек для работы в перевозках, плечо не подставит, большие тяжести поднимать не способен, темпа не держит. Нет, ничего такого, чтобы заклеймить его, как типа с преступными наклонностями. Просто намекнул: если есть выбор — нанимать надобно кого угодно, только не Джека. А ведь я числился у него в друзьях и не давал ему возможности получить работу. Так что, наверное…

Уильямс умолк, и я увидел, как напряженно и сосредоточенно он размышляет. И подумал: «Только этого не хватало — посвятить весь следующий час его философским размышлениям».

— Но на уме у него было совсем другое.

— О да, — кивнул он. — Ничего подобного. Муть одна.

— Как это понимать?

— Полная ерунда. Пшик. Люсиль, вот что, боже ты мой! Моя старушка. — Он отвел взгляд, улыбнулся потаенным своим воспоминаниям. — Давненько это было, я вам скажу. И она больше не моя старушка. С тех пор заводил знакомство еще с несколькими. Они приходят и уходят, вот что я усек. И знаете, что самое смешное?

— Что?

— Все они примерно одного возраста. Из тех девушек, которые никогда не теряют надежды захомутать парня. Нет, конечно, минут на пятнадцать можно подцепить цыпочку любого возраста. Но те, что перебираются к тебе в квартиру, ставят свои домашние тапочки под кровать, им всегда года двадцать четыре, ну, может, двадцать пять. Когда мне было девятнадцать, у меня была дамочка лет на шесть старше. А теперь сколько мне самому? Да уже сорок семь стукнуло. И последняя моя старушка съехала отсюда год назад и была на целых двадцать лет моложе меня! Бог ты мой, просто какой-то «Портрет Дориана Грея» получается. Можете себе представить? — Он нахмурился. — За тем разве что исключением, что я не совсем Дориан Грей. Но вы поняли, к чему я клоню, верно?

— Люсиль, — напомнил я.

— Ах, ну да. Черт, та еще штучка! Немного тронутая на голову, но такая милашка! Тяжелое детство и все такое прочее. — Он взмахнул рукой, словно отметая прошлое. — И вот приходит Джек и говорит, что трахал ее. Только представьте! Он и Люсиль трахались, как какие-нибудь, ну я не знаю, суслики, что ли. И он решил, что за это надобно попросить у меня прощения?

— Вы ведь уже знали об этом?

— Да я, черт побери, воспринял это как должное! Само собой. Ведь Люсиль трахалась с каждым встречным-поперечным. Мы и двух месяцев не прожили, как она пустилась во все тяжкие. Ни о какой верности и речи не шло. Мы ходили на вечеринки, где каждый трахался с кем попало, кто только под руку попадется. Да после того, как увидишь, что твою женщину трахает какой-то незнакомец, ты или с ума сойдешь от ревности, или соберешь ее шмотки в коробку и вынесешь на обочину. И я сказал ему: «Вот что, Джек, если это не дает тебе спать по ночам, забыли, проехали». — «Но ведь ты был моим другом, а я тебя предал», — говорит он мне. «Тем, что трахался с Люсиль? Так ты за это просишь прощения? Хочешь сказать, когда-то стоял к ней в очереди, и это была, надобно заметить, очень длинная очередь…»

— А ребенок имел к этому отношение?

— А, ну да, правильно. Он почему-то вообразил, что заделал ей ребеночка. Да, кто-то заделал. Еще во время нашей совместной жизни она пару раз забеременела. Первый раз сделала аборт, второй раз прозевала все сроки и решила завести ребеночка. А потом вдруг случился выкидыш — плохая новость и одновременно хорошая. — Он опять уставился в сторону. — И заставляет задуматься.

— Это о чем же?

— Ну, допустим, родила бы она. Спасло бы это наш брак? Да Люсиль хоть тройню могла родить, мы бы все равно рано или поздно разбежались. Ой, у нас родился ребеночек, и пойду работать на Ай-би-эм, и мы приобретем двухуровневую квартиру где-нибудь в Территаун, но ничего этого все равно бы не случилось. Или же она бросила бы меня с ребенком, и что тогда прикажете делать? Завернуть его в одеяльце и оставить на пороге сиротского приюта?

И тут передо мной предстало неожиданное видение: мои сыновья, Майк и Энди, стоят у запертых железных ворот и ждут, когда их заберут Маленькие сестры бедняков.[36] Я глубоко вздохнул и отогнал видение.

— Интересно, где она сейчас, — пробормотал Уильямс. — Последний раз слышал, будто в Сан-Франциско. Уже наверняка обзавелась парой ребятишек. Но не от меня. И не от Джека. — Он снова мечтательно зажмурился. — А может, и у меня где-то есть ребятенок. Которого я зачал с другой женщиной и о котором ничего не знаю.

— Вероятно, задачу можно считать выполненной, — заметил Грег Стиллмен. — Все эти люди вне подозрений.

— И ты, похоже, разочарован.

— Да не то чтобы… Имелась проблема, и сейчас она разрешилась, и я благодарен тебе за то, что помог в этом. Но…

— Но ощущается незавершенность, верно?

— Да, конечно. А самому тебе как кажется, Мэтт? Какие ощущения? Это ведь ты проделал всю работу. А я всего лишь предоставил список.

А я всего лишь занимался бессмысленной беготней. Я сидел у себя в номере с чашкой кофе, которую принесли из закусочной, что внизу, сидел и смотрел на крыши домов и редкие освещенные окна офисных зданий. Я решил, что отчитаться о проделанной работе можно и по телефону. Не было необходимости сидеть в кафе и рассказывать своему клиенту, что подозреваемых у нас теперь нет.

— Ощущения нормальные, — ответил я. — Нет, конечно, я радовался бы куда как больше, если бы удалось раскрыть убийство, но не для этого ты меня нанимал. И вообще это дело полиции.

— Но ведь они там ничего не делают.

— Мы этого не знаем. Дело не закрыто, в производстве, и когда к ним поступит новая информация, они тут же ухватятся за нее, и пошла работа. А ты, Грег, просто хотел убедиться, что люди из списка ни в чем таком не замешаны. И теперь убедился. Кто бы там ни убил твоего подопечного, одно скажу точно: его имени в списке Восьмой ступени не значится.

— А тот человек в тюрьме…

— Пайпер Маклиш.

— Нет, очевидно, он никак не мог это сделать. Если только они выдали ему пропуск на уик-энд, с тем чтобы он рассчитался со старым врагом. С другой стороны, разве он не мог замолвить словечко своему сообщнику на воле?

— Для этого у него должны быть веские основания. Нет подтверждения, что Джек навещал его или писал ему. Да и в чисто эмоциональном плане не складывается.

— Это ты о чем?

— Представь, ты в тюрьме, отбываешь длительный срок за какое-то преступление. И тут… «Привет, помнишь меня? Знаешь, я хотел извиниться. Я тот самый парень, который тебя сдал, и ты бы не сидел сейчас за решеткой, если бы не я».

— Да, потрясающее заявление для Девятой ступени.

— Возможно, он сформулировал это иначе, но суть ясна. И какой, по-твоему, должна быть реакция Маклиша? «Вот сукин сын, крыса поганая, вот что он сотворил! Позвоню-ка я другу, попрошу об одолжении, пусть пришьет гадину». Нет, мы уже вычеркнули Пайпера из списка. Думаю, на том и остановимся.

— Уверен, ты прав.

— Я проработал копом много лет, — кивнул я, — и никогда не считался в управлении сторонником крайних мер. Научился смотреть на некоторые вещи сквозь пальцы, порой даже получал кое-какую финансовую выгоду от такого подхода. Но с убийствами всегда обстояло иначе. Когда кого-то убивали и дело оказывалось у меня на столе, я из кожи лез вон, чтобы его раскрыть. Это не означало, что преступник обязательно нес заслуженное наказание. Я ставил себе цель вычислить и схватить его, но далеко не всегда получалось. Порой я знал, кто это сделал, но не мог собрать достаточно доказательств, чтобы дело дошло до суда. Но я делал все, что мог, считал преступление раскрытым, а свою работу выполненной.

— А в этом случае?

— Моя работа выполнена, — ответил я. — Пусть даже дело не раскрыто. И потому я чувствую незавершенность, и да, возможно, даже разочарование. Но это не означает, что я не могу оставить его. С этим покончено. Хватит, накушался до отвала.

Какое-то время Грег не произносил ни слова. Потом заметил:

— Возможно, во мне просто говорит мое эго.

— Считаешь, столь совершенное создание, как ты, непременно должно доводить все до конца?

— Отчасти, Мэтт. А еще хочется получить дальнейшее подтверждение, что я не какой-то там кусок дерьма, вокруг которого вращается мир. Помнишь, я тебе говорил? Что это я убил его, подталкивая к Восьмой и Девятой ступеням, из-за чего его потом застрелили. Но теперь думаю, не в том причина. И вовсе не считаю себя главной движущей силой вселенной. Нет, я просто еще один алкоголик, вот и все.

В тот вечер на собрании я упомянул о том, что накануне пришлось провести час или два с парнем, который последние лет двадцать с небольшим сидел на марихуане.

— Он понял, что предлагать травку мне не стоит, — рассказывал я, — и при мне ни разу не затянулся. Но курил перед моим приходом, и я уверен, закурил снова в ту же секунду, как только я ушел. Да у него вся квартира провоняла травкой.

Во время перерыва ко мне подошла Донна. Она посещала встречи в церкви Святого Павла, впрочем, не слишком регулярно. И несколько месяцев назад сообщила, что вот уже три года не пьет. Она подошла с определенной целью: наверняка собиралась рассказать о марихуане и ее воздействии на личность. Не припоминаю, чтобы в прежних своих выступлениях она затрагивала эту тему. Но это вовсе не означало, что я не пробудил в ней близких ее сердцу воспоминаний.

Однако вскоре выяснилось, я заблуждался. Она поведала о том, что несколько месяцев назад переехала к своему дружку, тоже алкоголику и тоже ставшему трезвенником. Алкоголиком он был и остался, а вот трезвенником — нет. И она решила уйти от него.

— Какая же я идиотка, — воскликнула она.

Она то и дело откидывала рыжие пряди со лба, но они снова падали на глаза.

— Господи боже, я слышала его историю. Знала, что он срывался всякий раз, как только подходил к двухлетнему юбилею. Но когда мы познакомились, он не пил, и срок трезвости имел солидный, больше моего. Я решила, он уже никогда не запьет.

Но он запил. Донна сохранила за собой съемную квартиру (как это говорят: может, я и сумасшедшая, но далеко не дура) и жила теперь там. Но в квартире у дружка на Коббл-Хилл остались почти все ее вещи, и ей страшно их не хватало. Прийти за ними одна Донна побаивалась.

— Не думаю, что он сотворит со мной страшное, — сказала она, — потому что вообще-то он парень мягкий. Ну, когда трезвый. Но как-то раз напал на своего поручителя. Я ничего не придумываю, это есть в его отчете. Да он сам упоминает об этой истории всякий раз, когда выступает на собрании. И всегда говорит: это случается, только когда он пьян. И сейчас он наверняка пьян, как вам кажется?

— Так вы хотите, чтобы я пошел с вами?

— А вы сможете? — Она схватила меня за запястье. — Нет, я не прошу об одолжении. То есть, конечно, вы сделаете мне огромное одолжение, но я вам заплачу. Нет, я настаиваю, чтобы вы взяли деньги за услугу.

— Вы мне друг, — покачал я головой, — а друзья должны помогать друг другу. Не думаю, что…

— Нет, — твердо возразила Донна. — И придумала все это моя поручительница. Очень умная женщина. Она сказала, я непременно должна вам заплатить.

Донна даже со временем определилась — в субботу днем — и договорилась о транспорте. Знаю ли я Ричарда Лэсситера? Ну, лысый Ричард, гей Ричард, он же чудак торопыга Ричард. У него есть машина, и все ее вещи, что находятся в Коббл-Хилл, прекрасно уместятся в багажнике и на заднем сиденье. Он заберет ее на углу Восемьдесят четвертой и Амстердам ровно в три, и они могут подхватить меня на пути к Бруклину. Я сказал, было бы проще всем нам троим встретиться в городе и что в три подойдет.

— Я Ричарду тоже заплачу, — пообещала Донна. — Он тоже попытался затеять спор, но я настояла.

— Приказ поручителя не обсуждается, верно?

— Да. Но думаю, я бы и без этого настояла. Он обещал подняться вместе со мной, на случай если Винни вдруг окажется дома. Я оставила ему сообщение на автоответчике, сказала, что заеду в субботу днем, так что желательно, чтобы дома его не было, и тра-ля-ля, и все такое прочее. Послушайте, как это называется, когда принимаешь таблетку снотворного и все равно не можешь заснуть?

— Промашкой?

— Ха! Очень мило. Нет, вспомнила. Это называется парадоксальным эффектом. Весьма распространенное явление среди алкоголиков. Боюсь, что мое сообщение может произвести на Винни обратный эффект. «Ах, чтобы меня не было дома? Да хрен тебе, непременно останусь. Чья, по-твоему, это квартира, сучка ты недоделанная?»

— Если Винни из Бенсонхерста,[37] вы мастерски изобразили тамошний говор.

— Да, так и есть, и спасибо вам. Но если он там… Нет, Ричард просто душка, но не самый лучший в мире укротитель хулиганов.

— И потому вам понадобился такой головорез, как я.

— Бывший коп, — кивнула она, — и человек, способный постоять за себя на улицах Нью-Йорка, где на каждом шагу подстерегает опасность.

— В том числе в Бруклине.

— В том числе в Бруклине. — Донна крепко сжала мне руку. — Головорез, надо же, — пробормотала она. — Это вряд ли, мой дорогой. Вряд ли.

Около полудня я подошел к развилке на Западной Шестьдесят третьей, в том месте, где от нее ответвлялась Фаэрсайд. Две встречи начинались одновременно, и обычно я ходил туда, где собирались новички. Нет, это вовсе не означало, что на мероприятие пускали только тех, кто использовал «тренировочные колесики», здесь фокусировали дискуссию на основных темах. Иными словами, просили говорить о том, как удалось продержаться хотя бы день без питья. Это правило часто соблюдалось в перерывах, но в основном они все же обменивались впечатлениями об алкоголе и искусстве продержаться без него несколько часов.

Порой я ходил и на другое собрание, и обычно принимал решение в зависимости от того, где в зале поменьше народу или в настроении ли я подняться на один лестничный пролет выше. Но сегодня я заметил, что у новичков в кресле спикера сидит женщина, выступление которой я уже слышал на прошлой неделе, а потому пошел наверх.

Был четверг, а потому собрание наверху посвящалось ступеням, и собравшиеся там люди находились на Восьмой ступени. Если и совпадение, то не слишком удивительное, ведь этих перлов мудрости насчитывается всего двенадцать, и два из них имеют прямое отношение к попыткам внести поправки в прошлое, так что соотношение получалось пять к одному.

И тем не менее мне показалось, я прибыл в нужное место в нужное время. Схватив стаканчик с кофе и пару масляных печений, я уселся по правую сторону от прохода и начал слушать выступающего. Тот силился объяснить, как его восприятие этой ступени менялось со временем. Сказал, что, когда составил список Восьмой ступени первый раз, там оказалась всего пара имен — жены, которая осталась с ним, несмотря на то что пьянство уже почти полностью разрушило их брак, и детей, чьими интересами он пренебрегал. Но больше всего вреда он нанес сам себе этим пьянством, разрушил здоровье, потерял работу, а потому счел, что поправки прежде всего следует внести в свое поведение и в семейную жизнь. Потому и решил стать трезвенником.

Но со временем, по его словам, он начал понимать, как злоупотребление алкоголем подорвало отношения с самыми разными людьми, как действия или бездействие превратили его в эмоционально опустошенного человека. Он стал похож на сорвавшуюся с креплений пушку на корабле, которая перекатывалась по палубе, безжалостно круша все на своем пути.

На секунду-другую я отключился, стал думать об этой его метафоре, пока, наконец, он не объяснил, чем именно опасна сорвавшаяся с креплений пушка на корабле. И я представил себе это артиллерийское орудие… где-нибудь во Франции, во время одной из войн… представил, как оно мечет снаряды, бьет по вражеским позициям. А как прикажете целиться, если пушка сорвалась с места? Да, незакрепленная пушка на военном корабле — это, безусловно, проблема.

Приходишь на эти встречи, чтобы оставаться трезвым, и уходишь с новыми знаниями, черт бы их подрал.

— Значит, это и есть мясная лавка Дукаша, — произнес Грег. — Ты только посмотри на вывеску! «Дукаш и сын». А прежде было «Дукаш и сыновья». За отсутствием нескольких букв кроется целая человеческая драма.

— Я и сам о том же подумал.

— И вот тебе наиболее вероятное объяснение, — заметил он. — Маляр, писавший эту вывеску, допустил ошибку. Возможно, но не обязательно, это было следствием увлечения наркотиками или спиртным. Ну а потом человек, заметивший это, пытался как-то исправить, но действовал непрофессионально. Но лично мне больше нравится другая версия. Второй сын решил, что разделывание туш мертвых животных — неподходящее для него занятие. Сбежал из дома и стал танцовщиком балета.

— И отец им гордился.

— Несомненно. А вот и «Тереза», будем надеяться, у них осталось два куска пирога с клубникой и ревенем, потому как больше мне ничего не надо.

— Если только один остался, — сказал я, — честно поделим его пополам.

— Нет, мне нужен целый кусок, — возразил Грег, — и тебе тоже. И мы поссоримся из-за него, и одному из нас придется сигануть с моста от отчаяния.

Но у них нашлось два куска пирога, а вот моста, с которого можно сигануть, поблизости не имелось. Я съел половину своей порции и произнес:

— Черт…

— Что такое? Клубника попалась плохая?

— Я еще раз перечитал список Восьмой ступени Джека, — ответил я. — И хотел захватить с собой, но забыл.

— Только не говори, что нашел там что-то новое.

— Ничего нового. Просто подумал, ты захочешь его сохранить.

— Это зачем?

— Ну, не знаю. Мало ли…

— Я сохранил копию, — сообщил Грег, — специально, чтобы сверяться со списком, когда он захочет перейти к Девятой ступени. А теперь… какая от него польза.

— Так я что же, должен его выбросить?

— Я свою копию выбросил. А что?

Тут я рассказал, что предпринял преждевременную попытку составить свой список, а потом уничтожил его в зародышевом состоянии.

— Вся королевская конница, — пробормотал Грег, — и вся королевская рать. Сразу перейти от Четвертой ступени к Восьмой весьма сложно.

— Да, мой поручитель сказал примерно то же самое.

— И все равно большинство из нас пытаются попробовать. И если даже ничего не записываем, по крайней мере перебираем имена в памяти. Очень трудно осознавать смысл перехода к следующей ступени, не задаваясь вопросом, кто входит в твой список. — Он подцепил вилкой кусок пирога, отправил в рот, запил чаем. — Джек все время пополнял свой список, быстро вносил новые имена, вычеркивал старые. Любопытно было бы взглянуть на самую последнюю версию.

— Ты что же, хочешь сказать, что передал мне…

— …не последнее его слово? Боюсь, так, но это вовсе не означает, что мы пропустили ключ, указывающий на его убийцу. Те, о которых он упоминал при мне, были из далекого детства. Семья, друзья, соседи, и большинство из них уже умерли, а других он давным-давно потерял из виду. — Он отложил вилку в сторону. — Ты же хотел оставить все это. Ты же не собираешься копаться в деле и дальше?

— Собираюсь.

— Вот как?

— Еще на службе, — начал я, — про меня говорили, что я похож на собаку, намертво вцепившуюся в кость. И даже если не стану предпринимать действий по делу, это вовсе не означает, что я не буду и дальше размышлять о нем.

— Смотрю, у нас разные понятия о том, что такое оставить.

— Лично меня не оставляет мысль, — начал я, — что это убийство каким-то образом все же связано с поправками Джека в прошлое свое поведение. Эти пятеро человек из списка оказались чисты. А сегодня днем я снова перечитал список и не нашел в нем никого, кто мог бы попасть под подозрение. И все равно нутром чую, связь есть.

— Я тоже так думал, Мэтт, с самого начала. Поэтому и затеял расследование.

— Он носился по городу и пытался извиниться перед людьми, — продолжал я, — и один парень сначала набил ему морду, а потом они рыдали в объятиях друг друга. А другой парень велел ему забрать свои извинения и засунуть их себе в задницу…

— А третий сказал, — подхватил Грег, — что, кинув его на коке, Джек сделал ему тем самым огромное одолжение. А четвертый выдал: «Эй, да кто только не трахал мою жену. Все трахали, кому не лень». Опять забыл, как там ее звали?

— Люсиль. Ну а пятый сидит за решеткой, и Джек никак не мог пробраться к нему, чтобы извиниться. А если бы даже и смог… Черт, не важно, потому что не было этого. Пять имен, и все они чисты, но это еще не означает, что никакой связи тут нет. Просто мы ее не нашли.

— Что означает «мы», Кемо Сабе?[38]

Я вздохнул и кивнул:

— Намек понял, Грег. Тебе это не по зубам, да и мне тоже. Не будет нам блюдечка с голубой каемочкой.

— Зато у тебя голова на плечах. Нет, ради бога, только не извиняйся. Да, и у меня она тоже есть. А как же иначе?

— А я все думаю о второй пуле.

— Той, что угодила в рот?

Я кивнул:

— Это означает послание. Хотя зачем сперва убивать человека, а уж затем оставлять ему послание, ума не приложу, всегда удивлялся. И вообще, кому оно предназначалось?

— Ну, иногда просто убивают кого-то, чтобы преподать ему урок. Но человек мертв, так что урок вряд ли пойдет ему впрок.

У меня в подсознании начала формироваться некая пока невнятная мысль. Грег продолжал что-то говорить, но я отключился. Не слушал его, пытался сформировать эту мысль, а потом вдруг вскинул руку, прервав Грега на полуслове.

— Это была не месть, — заявил я.

— С чего ты взял?

— Стрельба. Это не был рассерженный человек из списка или не из списка, который решил с ним поквитаться. Он хотел заставить его замолчать. Навсегда.

— В смысле: «Чтобы никому больше ни слова», так, что ли?

— Скорее всего. В самом этом убийстве агрессии или злобы не было.

— Без злобы выпустил в человека две пули?

— Если избивают, агрессия и злость налицо. Саттенштейн задал ему хорошую трепку. Бить человека по физиономии, пока она не превратится в гамбургер, — это злость. А быстро и эффективно устранить кого-то — это совсем другое.

— Но с определенной целью.

— Думаю, да.

— Чтобы не проболтался.

— Может, дело вовсе не в том, что он успел сказать. А в том, что еще мог сказать.

— И он хотел помешать ему сделать это. Но…

— Девятая ступень, — пробормотал я. — Из чего она складывается?

— Как она работает? — Грег недоуменно уставился на меня. — Ну, берешь свой список Восьмой ступени…

— Нет, как она работает, я примерно представляю, и как ты направляешь своих подопечных — тоже. Но каковы основные требования? Перед началом каждого собрания слышу о каком-то особом языке этой ступени, будто бы на стене всегда висит девиз с главным правилом. Что именно там сказано?

— Так, дай-ка сообразить. Могу, конечно, и ошибиться, не дословно: «При любой возможности старайся прямо и без обиняков извиниться перед такими людьми, с тем условием, что это не ранит их самих или кого-то еще». Вроде бы слово в слово. Но…

— Так кого это могло ранить?

— Извинения Джека? Только его самого, с учетом тяжелой руки Марка Саттенштейна. Я понимаю, куда ты клонишь, Мэтт. Нам надо сосредоточиться не на попытках Джека извиниться перед людьми. Мы должны искать нечто такое, некий его проступок, который вообще не числился в списке.

— Хочешь сказать, он кого-то убил?

— Это было во время ограбления. Кажется, есть специальный термин для этого вида преступления. Ну, когда грабят людей в их собственном доме.

— Ограбление с вторжением в частное жилище.

— Да, именно. Совсем недавно услышал его. Если судить по новостям, такое последнее время происходит все чаще. Живая иллюстрация к неуклонному падению нравов.

— А деталей не помнишь?

— Да я вроде бы и не слышал. — Он нахмурился, силясь вспомнить хоть что-то. — Он писал об этом еще на Четвертой ступени, и я узнал про его записи и про все остальное, только когда выслушал его материалы по Пятой ступени.

Грег впал в глубокую задумчивость. Я жестом попросил официантку подать нам еще кофе. Она наполнила чашки.

— Слышал какие-то туманные объяснения, — наконец подал голос Грег. — Он не стал читать эту часть вслух. Прочел одно или два предложения, потом подытожил. Так что я слышал сжатую версию.

— И?…

— Человек, которого он ограбил, был преступником. Вроде бы торговал наркотой. Они ворвались к нему…

— Они?

— У Джека был сообщник. Они вдвоем ворвались в дом, если не ошибаюсь, на окраине города, в Верхнем Вест-Сайде. Ну и хотели остановить этого человека. Тот вырвался, побежал за «пушкой», и тогда они его застрелили.

— Кто стрелял? Джек?

— Не помню. Даже не уверен, Мэтт, что он мне это вообще сказал. Как-то совсем не горел желанием выслушивать эту часть истории. Я хотел, чтобы он прошел через раскаяние, но лишняя информация мне была ни к чему. Ведь я был его поручителем, а он был для меня другом, человеком, которому я пытался помочь. И мне страшно не хотелось мириться с тем фактом, что он еще и убийца.

— Просто расскажи мне все, что помнишь.

— Тогда смерть этого человека не слишком волновала Джека. Может, поэтому я не запомнил, кто именно убил, Джек или его сообщник.

— Ты говоришь, ничуть не волновала?

— Там была еще женщина. То ли жена, то ли подружка наркодельца, точно не скажу, и Джек вроде тоже не знал.

— Не важно.

— Нет, важно. — Он вздохнул. — Она была там, видела их лица. И сообщник Джека ее застрелил.

— Но не Джек?

— Он говорил, что просто не мог спустить курок. Она умоляла их о чем-то по-испански. Джек не понял ни слова, но было ясно, что бедняжка просила сохранить ей жизнь, а он держал «пушку» в руке и просто не мог в нее выстрелить.

— И за него это сделал сообщник.

— Тебе, Мэтт, это покажется странным, но я думаю, Джек считал себя дважды виновным.

— Потому что были две жертвы?

— Нет, я говорю только о женщине. Виноватым в том, что так и не смог спустить курок, и в том, что женщина получила смертельное ранение. И еще он считал: его вина, что наркоделец полез за «пушкой», мол, если бы он повел себя по-другому, этого бы не случилось.

Я знал, как это бывает. Я помнил, как выбежал тогда из пивного ресторана, погнавшись за двумя бандитами, помнил, как выпустил в них всю обойму. Если бы я действовал хоть немного иначе, если бы выпустил хоть одной пулей меньше, маленькая девочка осталась бы в живых. О, я слишком хорошо знал, что происходит, когда потом прокручиваешь в уме бесконечные варианты альтернативных сценариев. И в то же время понимаешь: переписать прошлое все равно не удастся.

— Их так и не арестовали, — пробормотал я.

— Нет.

— Ни его, ни сообщника?

— Нет.

— Но в списке Восьмой ступени об этом ни слова.

— Возможно, он собирался внести это событие в более позднюю версию. Или сомневался, стоит ли вообще писать о нем, особенно после нашего обсуждения, как можно извиниться перед умершими.

«Когда-нибудь и мне предстоит такой же разговор с Джимом», — подумал я.

— Сообщник… — пробормотал я.

— Знаю о нем только одно: он убил женщину. И уверен, что Джек ни разу не упоминал его имени. Исхитрялся обходиться местоимениями или просто называл напарником. Словно очень тщательно защищал его анонимность. — Он посмотрел на меня. — Считаешь, это он убил Джека? Его сообщник?

— Как знать. — Я пожал плечами. — И потом, этот таинственный сообщник, возможно, давно умер или отбывает срок за решеткой. Но вообще-то не мешало бы узнать, кто он такой.

— Думаешь, у него был мотив? Ведь столько лет прошло.

— Срок давности на убийц не распространяется.

— И он не хотел, чтобы Джек проболтался.

— Конечно, нет.

— И еще мы знаем, что он способен убить человека. Не важно, кто из них застрелил того мужчину. Именно сообщник стрелял в женщину.

— А она умоляла его сохранить ей жизнь, — добавил я. — Но женщина видела его и могла впоследствии опознать. Что еще мог сказать Джек об этом образце добродетели?

Утром я купил «Таймс» почитать за завтраком. В Вудсайде перебили целую семью иммигрантов из Колумбии. По словам полиции, преступники вторглись к ним в дом. Погибли трое взрослых и четверо детей, на телах следы множественных ножевых ранений. Однако власти не уверены, каков мотив преступления: ограбление или месть. Я решил, вполне могло быть и то и другое. Кто-то из дельцов наркомафии мог выдать другого, или же то были последствия непримиримой борьбы между мафиями за передел рынка. Так почему бы заодно и не убить? И почему бы потом не убраться из дома, прихватив наличные и товар, раз уж вы там все равно оказались? И разумеется, надо было перебить всю семью, потому как на том обычно строился весь их бизнес.

И тут я вспомнил о Билле Лонергане. Точного адреса в «Таймс» не сообщалось, а потому я не знал, насколько близко он жил к месту преступления, но Вудсайд район небольшой.

«Интересно, — подумал я, — насколько тщательно он следит за преступлениями в своем районе?»

Я решил, он вряд ли мог проглядеть то, что произошло у него прямо под носом. Тем более в собственном доме убиты семь человек, четверо из них дети. И в телевизионных новостях наверняка сообщили об этом ужасном происшествии, и будут трубить еще долго, до тех пор, пока копы не потеряют все ниточки, способствующие раскрытию, или же из общественного сознания его вытеснит новое, еще более ужасное преступление.

Ну и после всего этого я, само собой, снова принялся размышлять о Джеке Эллери и его сообщнике.

— Даже не сразу тебя признал, — покачал я головой.

Донна усмехнулась и взбила волосы.

— Что, совсем на себя не похожа?

Длинные рыжие волосы, спадавшие прежде на плечи и время от времени на глаза, были по-мальчишески коротко подстрижены и завиты в мелкие плотные кудряшки, шапочкой покрывающие голову.

— Правда, ей здорово? — спросил сидящий за рулем Ричард. — Настоящее превращение или преображение. Даже не знаю, как правильно, а?

Ни один из нас не смог ответить на этот вопрос.

— Ладно, как бы оно там ни называлось, одним словом, метаморфоза! Из Бренды Старр[41] в Маленькую Сиротку Энни.[42]

— Лучше бы ты этого мне не говорил, — выдала она. — Мне всегда страшно нравилась Бренда Старр.

— Но что ты имеешь против Энни?

— Ничего. Но никогда не хотела быть на нее похожей. — Она сидела на переднем сиденье рядом с Ричардом, закинув руку за спинку кресла и развернувшись, чтобы видеть меня. — Ну, Мэтью С.? Каков ваш вердикт?

— И длинные были хороши, — ответил я, — и короткая стрижка тебе тоже очень идет. У нее, пожалуй, только одно преимущество — лицо лучше видно.

— Да, а то прямо так и терялось в волосах, — кивнул Ричард. — А сейчас прямо так и выпрыгивает.

— Прекрасно. Значит, я похожа на сиротку Энни, и лицо у меня выпрыгивает, — пробормотала Донна.

— Но ведь это же очень красиво, милая. Ты уж поверь.

— Ладно, — кивнула она, — ясно одно: волос больше нет. Паренек из парикмахерской поверить своим ушам не мог, когда я пришла к нему утром и сказала, какую прическу хочу.

— В смысле: «О, зачем вы заставляете меня сотворить с вами такой кошмар?»

— Да ничего подобного, — сказала она Ричарду. — Он всегда хотел сделать мне короткую стрижку. «Наконец-то я вас уговорил!» Но он и его уговоры тут ни при чем.

— Знаковое событие, — догадался я. — Ты решила выбросить этого мужчину из своей жизни вместе с волосами.

Ричард сказал, что ему всегда нравилась Мэри Мартин.[43]

— Ну да, что-то в этом роде, но не совсем. Я звонила ему вчера вечером.

— Винни? — спросил я.

— Наверное, не стоило, потому как мне совсем не хотелось услышать его голос. Да и ему мой тоже. Но я подумала, надо бы напомнить, что я хочу заехать сегодня за своими вещами. И что было бы неплохо, чтобы он на это время убрался куда-нибудь из дома.

— И что?

— Не уверена, что он правильно понял мои слова. Начал говорить о моих волосах, моих прекрасных длинных волосах, и как он хочет видеть их, разметавшимися на его подушке, ну и всякую другую чушь.

— Ничего, придется нам поднапрячь распаленное воображение, — заметил Ричард.

— Уверена, у вас получится. И еще я тогда подумала: знаешь, придурок, если тебе так нравятся мои волосы, значит, с ними явно что-то не в порядке. А даже если и нет, ты увидишь их сегодня в последний раз. И вот я встала и прямо с утра пошла в салон красоты, и Хэрве соорудил мне новую прическу, вот вам и конец истории.

— Это не конец истории, дорогая, это самое настоящее произведение искусства. Просто шикарно!

— Спасибо, Ричард.

— Но Хэрве? Странное имя.

— Наверное, от Харви.

— О-ля-ля! — воскликнул Ричард. — Как это по-европейски!

Мы ехали по мосту к Манхэттену, и тут Донна взвилась:

— Реггеди Энн, я вас умоляю! Маленькая Сиротка Энни и Реггеди Энн!

— Ты выглядишь просто шикарно, потрясающе, — воскликнул Ричард. — И будь любезна, прекрати нести эту хрень!

— Ладно.

— И вообще, когда я говорил про Маленькую Сиротку Энни, то ничего плохого не имел в виду. Просто у тебя такие же большие глаза, только другого цвета, изумительные, светло-карие. И теперь, когда волосы не спадают на лоб, очень выделяются на лице.

— Хочешь сказать, у меня выпученные глаза? Нет, все, все, замолкаю.

— И еще ты ни чуточки не похожа на Тряпичную Энн, — сказал он. — Этот парень просто пьяный дебил.

В салоне настало долгое молчание.

— Знаешь, — прервала тишину Донна, — вообще-то он не такой уж и плохой. Ну, когда трезвый.

— Но он ведь не был трезв, верно?

— Верно.

— Не важно, пьяный или трезвый, но он тебе не пара. И в глубине души ты всегда это знала.

— О боже, Ричард. Ты абсолютно прав!

— Само собой, — ответил он.

— Тут на днях в одной газете тиснули статейку, — произнес Джим. — О том, что во Флашинге образовался новый Чайнатаун. Садишься на поезд до стадиона Ши, едешь до самого конца. «Мейн-стрит», так называется конечная остановка. Ну и там тянутся целые кварталы китайских ресторанов, где подают разные блюда из разных провинций Китая. Такой жратвы здесь днем с огнем не сыскать.

— Жареная панда с овощами под соусом, — предположил я.

— Те части панды, которые тебе и в голову не придет попробовать. Так что, думаю, нам надо бы съездить туда, зайти в первый попавшийся ресторан, который прилично выглядит, и посмотреть, что они там предлагают.

— Отличная идея.

Он подлил в чашки чай.

— А потом я подумал: черт, зачем мудрить? Ведь старый добрый Чайнатаун всего в десяти минутах езды по линии «А», и мы никогда там не были. Так на кой хрен нам переться во Флашинг?

— Все мы жертвы устоявшихся привычек.

— А еще писали, что там, буквально в паре кварталов от станции метро, находится ресторан тайваньской кухни. Отличный, судя по описанию. А мы с тобой и туда тоже ни разу не заглядывали. — Джим откусил кусок, прожевал, проглотил. — Жертвы привычек, — пробормотал он. — Вот ты, к примеру, привык трахаться в ночь с субботы на воскресенье, и как только одна женщина исчезает, тут же находишь себе другую.

— Никогда не думал об этом в таком разрезе.

— Конечно, не думал. Значит, Донна, да? Эффектная женщина.

— Она отстригла волосы.

— Да, ты говорил. Но ведь это тебя не остановило, верно?

В понедельник утром сразу после завтрака я позвонил Грегу Стиллмену. Он не ответил, и я надиктовал сообщение на автоответчик. Я решил повременить со звонком Донне и не был готов позвонить Джен. Нашел телефон Денниса Редмонда, мне ответил дежурный по участку. Сообщил ему свое имя и номер телефона и попросил передать Редмонду, чтобы тот перезвонил.

Мы с Редмондом играли в телефонные прятки дня полтора. Когда он звонил, в номере меня не было, он отсутствовал на своем рабочем месте всякий раз, когда я звонил в участок. Днем я отправился на встречу в Фаэрсайд, вечером — в собор Святого Павла. Думал, увижу там Донну. Но она не пришла, впрочем, неудивительно.

Джим тоже не пришел, но я встретил знакомых и двинул с ними выпить кофе. В половине двенадцатого вернулся в гостиницу.

— Сообщений не было, — проинформировал меня Джейкоб. — Вот только звонил один человек. Но не назвался и номера не оставил.

«Опять сплошные загадки», — подумал я.

Странно все же, что Грег так и не перезвонил. Но я решил, что сейчас не слишком поздно, и набрал его номер. Снова нарвался на автоответчик и решил, что он или пожирает где-нибудь пирог с ревенем, или закатился куда-то на всю ночь. Я повесил трубку, не оставив сообщения, и лег спать.

— Марк Саттенштейн, — сказал Джо Дуркин. — Убит вскоре после полуночи в трех кварталах от своего дома. Смерть наступила от множественных ударов по голове. Вышел опрокинуть пару стаканчиков в баре с ирландским названием, если верить, что такие места все еще существуют. Там его знали, хотя он не был постоянным клиентом, да и пьяницей тоже, так, изредка заскакивал и пил, в основном пиво. Ну, теперь уже его там не увидят. Не первое нападение с целью грабежа в этом районе, даже не первое за месяц, а ведь он только начался. Исчезли бумажник, часы, карманы вывернуты наизнанку. На что это, по-твоему, похоже, а, Мэтт?

— Ограбление с применением насилия.

— Да, похоже на ограбление. А что до насилия — это несомненно. И у меня сразу возникают два вопроса. Может, мотив был иной? И пока размышляю над этим, скажи, как ты относишься ко всему этому?

— Я его знал.

— Вот как? Старый друг?

«Нет, — подумал я. — Другом был тот, другой, тоже теперь уже мертвый парень».

— Виделся с ним лишь однажды, — произнес я вслух. — Я занимался делом одного моего товарища и пришел к Саттенштейну задать пару вопросов. Мы поговорили от силы час.

— Узнал что-нибудь?

— Достаточно, чтобы вычеркнуть его из списка.

— Какого еще списка?

— Из картины преступления, — ответил я. — Не хочу вдаваться в детали, но поначалу он вроде бы вписывался в нее. А поговорив с Саттенштейном, я понял, это тупик.

Джо задумчиво смотрел на меня какое-то время.

— И это было недавно? — спросил он.

— Пару недель назад.

— И теперь он мертв, и ты, вероятно, не считаешь это простым совпадением.

— Нет, — ответил я. — Я уверен, это просто совпадение. Но считаю, надо все же приложить минимум усилий, хотя бы равных стоимости шляпы, чтобы исключить возможность обратного.

На жаргоне копов почему-то принято считать, что шляпа стоит двадцать пять долларов. А пальто — сотню. Я понятия не имел, сколько может стоить сегодня шляпа, не помню, когда последний раз выходил и покупал себе ее, но арго — штука страшно живучая. Оригинал умирает, а выражение остается. За фунт у нас дают пять долларов, и было время, когда британский фунт стерлингов очень ценился в Америке. Не думаю, что за пять фунтов теперь можно купить приличную шляпу.

И вот примерно за эту цену я покупал Джо Дуркина. Он работал детективом в Мидтаун-Норт, на Западной Пятьдесят четвертой, и парк Грамерси не входил в его компетенцию. Но я никого не знал в том участке, на территории которого жил и умер Саттенштейн, и не хотел привлекать к себе внимание тамошних копов, лезть в их дела, расспрашивать и вынюхивать. Проще было позвонить Джо Дуркину и попросить его сделать пару звонков.

Вот как получилось, что мы с ним сидели теперь за пластиковым столиком в кафе на Восьмой авеню. Он пришел, чем сделал мне одолжение, но оба мы понимали: за такого рода одолжения надо платить.

— Просто ради интереса, — начал он, — допустим, это все же не совпадение, и у тех, кто его убил, были на то свои особые причины. Что за причины, как думаешь?

«Самые простые, — подумал я. — Чтоб Марк не смог мне ничего сказать. И ведь он собирался это сделать, а у меня не хватило ума перезвонить ему».

— Понятия не имею, Джо, — ответил я.

— Никакой, даже самой хилой идейки?

— У этого человека была своя история. Не знаю, имелось ли на него досье в полиции, думаю, нет. Но какое-то время он занимался скупкой краденого.

— Надеюсь, не оружия?

— Не знаю, знаком ли тебе человек по имени Селиг Вулф, но…

— Господи, кто ж не знает Селига Вулфа! Крупнейший скупщик краденого за всю историю Нью-Йорка.

— Так вот, Марка научил этому бизнесу его родной дядюшка Селиг.

— Селиг доводился ему дядей?

— Да, был братом его мамаши. Вот только забыл, младшим или старшим.

— Раз у женщины есть брат, тут два варианта — он или старший, или младший.

— Но бывают еще близнецы.

— И даже если близнецы, все равно один рождается первым. К черту дурацкие разговоры. Господи, это ж надо, Селиг Вулф! Лучшего учителя и пожелать невозможно.

— Да уж, наверное. Несколько лет Марк шел по стопам дядюшки, потом попался на краже. Ну и закрутилось, завертелось, и вся эта история заставила его исправиться.

— И последнее время он учил умственно-отсталых детишек завязывать шнурки на ботинках. Много, конечно, на этом не заработаешь, зато дело благородное.

— Нет, он работал бухгалтером в паре маленьких фирм.

— И сводил дебет с кредитом в их пользу?

— Может, немного и мухлевал.

— Нет, ей-богу, Мэтт, ты любишь этот город. По-настоящему любишь. И он успел рассказать тебе все это за час?

— А что удивительного? Я же рассказал тебе минут за десять.

— Ну, чтобы вот так открыто и прямо… — Он пожал плечами. — Наверное, ты неплохо поднаторел в своем деле. Знаешь, если он никогда не подвергался налетам полиции, никто в тринадцатом участке ни сном ни духом не знал, что он был настоящим докой по части скупки краденого. Надо бы рассказать своим ребятам.

— Только необязательно говорить, от кого ты услышал.

— Как от кого? От информатора, — улыбнулся Джо. — От надежного, проверенного источника.

— И это я. Ладно. — Я протянул ему две купюры, которые до той поры сжимал в ладони — пятерку и двадцать долларов. — Ценю твою помощь, Джо. Можешь купить себе новую шляпу.

— Да у меня этих шляп — как грязи. Вот пальтишко было бы неплохо. О боже, вы только посмотрите, какую он скроил физиономию! Практически равна признанию вины. Ладно, я буду рад купить себе новую шляпу, друг, был также рад посидеть с тобой пару минут. Как у тебя вообще дела-то?

— Да помаленьку. Свожу концы с концами.

— Это все, о чем мы можем просить Всевышнего, — кивнул он. — Каждый может просить.

— Когда видишь нечто в этом роде, — заметил Редмонд, — первым делом хочется разрезать ремень и снять его. Просто бессердечно было бы оставить его так. Ты гуманно поступил, вызвав полицию, но создал нашей криминалистической лаборатории кучу проблем. Да стоит только открыть окно, как на улице все в обморок попадают. Словом, плохи наши дела.

Он все же открыл все окна, и дышать стало немного легче. Когда управляющий отпер нам дверь, в нос ударила страшная вонь. И мы вошли в нее, и запах этот был столь невыносим, что я возблагодарил судьбу за то, что не успел сегодня пообедать.

Если не считать запаха, в гостиной было все по-прежнему, идеальный порядок. В кухне тоже идеальные чистота и порядок, за исключением недопитой чашки кофе на блюдце той же расцветки.

Грег Стиллмен находился в спальне. Из одежды на нем не было ничего, кроме трусов в бело-голубую полоску. Вокруг шеи обмотан черный кожаный ремень, широкая медная пряжка еле виднелась — настолько распухло горло. Другой конец ремня был перекинут через дверь платяного шкафа и терялся где-то там, в его глубине. Сама дверь была плотно прикрыта, чтобы удержать его на месте. Рядом на боку валялся складной стул — очевидно, перевернулся, когда Грег оттолкнул его ногой.

— Никто бы ни за что не стал поступать так, — заметил Редмонд, — имея хоть малейшее представление о том, как, черт возьми, они потом будут выглядеть. Или пахнуть.

Лицо распухло до неузнаваемости, жилы на шее вздуты, кожа посинела. Желудок и кишечник опорожняются автоматически. Ядовитые газы образуются во внутренних органах и находят путь наружу. Плоть гниет.

— Вот сукин сын, бедолага, — пробормотал Редмонд. — Страшно не хочется оставлять его здесь, висящим на ремне. Но ему уже все равно, снимем мы его или нет.

Тем вечером я решил пойти на встречу «Трезв сегодня», она проходила по четвергам на Второй авеню, и Грег регулярно посещал это мероприятие. Словно оказавшись там, я мог проскользнуть в альтернативную вселенную, где он был еще жив. В перерыве мы бы с ним поболтали, а когда собрание закончилось, пошли бы выпить кофе. Может, в «Терезу», посмотреть, какие там сегодня подают пироги. И мы говорили бы о Высоком-Низком Джеке, об опасностях и подвохах Девятой ступени, да обо всем, что только может в голову прийти.

Я не пошел ни на эту встречу, ни на какую другую. Подумывал заглянуть в собор Святого Павла, но затем решил: не стоит, можно встретиться с тамошними людьми после собрания и заглянуть в кафе «Пламя». Но и туда не пошел. Остался у себя в номере.

Я сидел у окна, смотрел на улицу и в какой-то момент поймал себя на том, что рассматриваю винный магазин на противоположной ее стороне. Уже, должно быть, десять. И я знал: где-то между десятью и половиной одиннадцатого они выключают свет. Магазин закрывается ровно в десять, но если кто вдруг появится, пока продавцы не разошлись, какой-то постоянный клиент, которого они знают не один год, дверь ему откроют и продадут то, что он хочет. Но когда света внутри не видно, когда неоновая вывеска больше не мерцает над входом, это означает, что магазин закрыт на ночь окончательно и бесповоротно.

Нет, конечно, все бары еще открыты. Бары будут открыты еще несколько часов, вплоть до официального часа закрытия — до четырех утра. Но есть заведения, работающие круглосуточно. Их полным-полно, и туда запросто можно завалиться, если знаешь, куда идти. «Братья Морриси» вышли из бизнеса, но это не означает, что человек, страдающий жаждой, не найдет в этом городе местечка, где можно пить хоть всю ночь напролет.

Время от времени я косился на телефон. Думал набрать номер Грега, номер Марка Саттенштейна. Но все это были мимолетные мысли, и никакой настоящей необходимости звонить по этим номерам я не испытывал. Я также думал и о других звонках — живым людям, Джиму Фейберу, к примеру, или Джен Кин. Но телефонную трубку так и не снял.

«А если он зазвонит, стоит ли отвечать? Можно, конечно, и ответить, но…»

Я представил, как сижу в комнате, а телефон все звонит, звонит и звонит. И мне интересно узнать, кто это, но выяснять не хочется.

Без двадцати двенадцать я вспомнил о полуночной встрече. Всего-то и надо — спуститься вниз и поймать такси. И можно быстро добраться. На подобные мероприятия собиралась весьма эпатажная публика, в том числе закоренелые пьяницы, даже не помышляющие отказываться от спиртного. Порой там вспыхивали драки и даже швырялись стульями, но трезвенников все равно было больше. Случались времена, когда это помогало мне продержаться, пережить скверную ночь.

Может, и Будда придет туда. Может, он объяснит мне, что причиной всех моих несчастий является наша неудовлетворенность.

Наверное, так оно и есть. И я остался в гостинице.

Я заставил себя выйти позавтракать. Обед пропустил, и даже не помню, выползал ли на ленч. Вроде бы нет, значит, обошелся без ленча.

«Скажите нет голоду, гневу, одиночеству, усталости». Это стандартный совет начинающим, и он применим всегда, независимо от того, как долго вы сумели продержаться без алкоголя. Если проигнорировать его, мысль и воля начнут работать против вас. Оглянуться не успеете, как окажетесь со стаканом в руке.

Все это я испытал прошлой ночью. Был голоден и сердит, чувствовал себя одиноким и усталым, но как-то умудрился пережить ночь вопреки себе. Я заказал яичницу с беконом и тостами, картофель фри. Стоило сделать первый глоток, как аппетит вернулся, и я съел все, подчистил тарелку кусочком бекона, а потом выпил три чашки кофе. Кто-то прочел и оставил на столике «Дейли ньюс», и я внимательно прочел обе газеты, выискивая в них сообщения о насильственной смерти. Их было полным-полно. Их всегда очень много, но на этот раз, видимо, ради разнообразия, имена жертв были мне незнакомы.

Вернувшись в номер, я взялся за телефон и сделал несколько звонков. Позвонил в «Дукаш и сын». Подошел хозяин лавки, я сразу узнал его голос. Но на всякий случай спросил:

— Мистер Дукаш?

— Да?

Я тут же повесил трубку и набрал рабочий номер Кросби Харта. Он сам поднял трубку.

— Хэл Харт.

— Ошибся номером, — сказал я и отключился.

На третий раз я позвонил Скутеру Уильямсу. Телефон звонил и звонил, и я подумал: «Не лучше ли просто добежать до Лудлоу-стрит?» Но вот, наконец, он все же взял трубку. И ответил запыхавшимся голосом. Что-то заставило меня спросить, как его самочувствие.

— Все нормально, в порядке, — ответил он. — Только что вышел из душа, едва успел подбежать к телефону. Э-э, а кто это?

Я представился.

— Мэтью Скаддер, Мэтью Скаддер… — протянул он. — А, ну да, конечно! Друг Джека.

— Правильно. — Я решил, что это близко к истине.

— Да, помню, помню. Как-то раз собирался позвонить вам.

— Неужели?

— Теперь уже не знаю, зачем и почему. Напрочь вылетело из головы. Вроде бы вы хотели меня о чем-то спросить, но так и не спросили. О господи! Получается, спрашивали, но не спросили?

— Словом, вы не помните.

— Ну, если хоть раз вспомнил, непременно должно повториться. Как ласточки в Капистрано,[50] понимаете? Может, дадите мне ваш номер еще раз? Вы уже как-то давали, но, хоть убей, не найду, куда его задевал.

Я продиктовал ему номер.

— Мэтью Скаддер, — сказал он. — О’кей, записал. Эй, а знаете что? Все же занятно! Вы Скаддер, а я Скутер.

— А некоторые люди, только вдумайтесь, сомневаются в существовании Господа Бога.

— Что? А, ну да. Мне давненько никто не звонил. Целые годы. Да что там годы, вечность! Ладно. Как только вспомню, сразу вам позвоню.

— Вот и замечательно, — отозвался я и повесил трубку.

Стало быть, все они живы. Все трое.

«Тиффани» — это самый знаменитый ювелирный магазин на Пятой авеню. Если бы я сказал какому-нибудь приятелю, что встречаюсь со своей подружкой в «Тиффани», он бы решил, что мы пошли покупать кольца. Но название «Тиффани» носит также кафетерий на Шеридан-сквер, открытый круглосуточно, и Джен выбрала его местом встречи, поскольку находилось это заведение примерно на равном расстоянии от ее и моего дома.

Я не особо торопился и дошел до метро пешком, но все равно мне пришлось подождать ее. И вот, наконец, она появилась, но не одна, а с подругой, женщиной под пятьдесят с заостренными чертами лица и подозрительно черными, явно крашеными волосами. Они подошли к моему столику, у каждой была сумка с покупками, и Джен представила свою спутницу — Мэри Элизабет. Мы кивнули друг другу, я жестом пригласил дам присесть. Джен взглянула на Мэри Элизабет, та помотала головой.

— Нет, мы не можем остаться, — произнесла Джен. Поставила свою сумку с покупками на стол, Мэри Элизабет поставила свою рядом. — Здесь вроде бы все.

Я кивнул, впал в задумчивость. И когда увидел, что никто не двигается и не произносит ни слова, понял предназначенную мне в происходящем роль. Полез в карман и достал связку ключей. Выложил их на стол. Ключи пробыли там пару секунд, затем Джен протянула руку, взяла ключи, взвесила их на ладони, потом убрала в дамскую сумочку.

Она развернулась, чтобы идти, и Мэри Элизабет развернулась вместе с ней. Но тут вдруг Джен приостановилась и взглянула на меня. А затем выпалила:

— Нет, правда, мне жуть до чего не нравится все это, и особенно — время. Прямо перед твоим юбилеем.

— Да, будет через пару дней.

— Во вторник, правильно?

— Вроде бы так.

— Мне следовало дождаться и сделать это после, — сказала она, — но потом подумала, может, тогда будет еще хуже, и…

— Все, проехали, — вздохнул я.

— Но я только…

— Проехали.

Казалось, она вот-вот разрыдается.

— Джен, — позвала ее Мэри Элизабет.

Та развернулась, двинулась следом за ней к двери и ушла.

А я остался. На столе рядом с чашкой кофе, который я заказал, но пока еще не отпил ни глотка, высились две сумки. Одна с логотипом универмага, вторая — из магазина, где продавали художественные принадлежности. Каждая была полна лишь наполовину, и Джен вполне могла нести обе. Стало быть, решил я, Мэри Элизабет она взяла для моральной поддержки.

Я поднимался в лифте донельзя довольный собой. Удалось вычислить звонившего мне человека, и то была первая работа настоящего детектива, которой я уж и не помнил, когда занимался.

Я нашел его номер, набрал:

— Если будете в моем районе, советую зайти в гостиницу и извиниться перед дежурным за стойкой. Вы совершенно смутили беднягу своей болтовней в стиле Эббота и Костелло.

На линии воцарилось долгое молчание. Я уже начал сомневаться в своих дедуктивных способностях. Но потом он спросил:

— Кто говорит?

— Скаддер.

— Ах, боже ты мой! — воскликнул он. — Знаете, когда звонил, думал, вы сами подойдете к телефону. Но, оказалось, попал в гостиницу.

— Во всяком случае, не в «Уолдорф».

— А эта крыса, с которой я говорил, стало быть, дежурный?

— Да, верно. Джейкоб.

— Джейкоб, — повторил он. — Джей и Коб. Потрясающее имя. Не так уж много встречается людей по имени Джейкоб.

— Думаю, да.

— Хотя именно с ним вы встречаетесь, почитай, каждый день. Хотя с этим парнем у меня вышла накладка. И знаете из-за чего? Из-за его акцента. Он что, из Вест-Индии?

— Да, откуда-то из тех краев.

— Ага. Так вот, я попросил позвать вас, а он все повторял ваше имя. Говорил, можно оставить сообщение. Но только «а» у него было больше похоже на «у». Вроде как Скудер, понимаете?

— Понимаю.

— Ну и он спрашивает мое имя. А я, понимаете, был в тот момент немного на взводе.

— Верится с трудом.

— Под воздействием одной волшебной и благостной травки, ну, вы поняли, о чем я. И тогда я подумал: «Ладно, я Скутер и звоню мистеру Скудеру». Ну и вы понимаете, почему разговор наш начал ходить по кругу.

— Догадался, что произошло нечто в этом роде.

— Эббот и Костелло… — забормотал он. — «Кто начинает?» Вы этих придурков имели в виду?

— Этих самых джентльменов.

— Вечно я их путаю. Эббот и Костелло. Кто из них с усами?

— Никто.

— Никто? Вы уверены?

— Совершенно уверен, — ответил я. — Ладно, Скутер…

— Вам, наверное, интересно, почему я звонил?

— Любопытно.

— Так вот, Высокий-Низкий Джек. Алло, вы меня слышите?

— Да, да, слушаю.

— Потому как молчали целую минуту, если не больше. Это ведь вы спрашивали меня о прозвище, когда приходили, верно? Ну, после того, как мы трепались о Люсиль?

— Верно.

— Вам было интересно знать, откуда у него такое прозвище. Что оно означает и как к нему прилепилось. Правильно?

— Да.

— И первым делом подумали, что это пошло от карточной игры. Ну, всякие там верхние, нижние ставки, валеты и прочее. Но зачем называть его так? Есть Джек Улыбка, есть Одноглазый Джек, потом еще Джек Толедо. Но к чему понадобилось называть Джека Эллери Высоким-Низким Джеком?

Наконец-то он дошел до сути. Лучше поздно, чем никогда.

— Перемены в настроении, — сказал Скутер.

— Перемены в настроении?

— Ну да, очень переменчивый был парень. Его так и мотало, то вверх, то вниз. То валится на спину лапками вверх, то наскакивает на тебя, как кошка. То обнимет, то в морду двинет. Ой?

— Что?

— Рифма получилась, — ответил он. — Обнимет — двинет. И все-таки Высокий-Низкий Джек и не иначе. Нет, не из-за карточной игры к нему прилепилась эта кличка. Ну, к примеру, звали бы его Тед, и тогда кликуха бы у него была Высокий-Низкий Тед, потому как это ровным счетом ничего не означает. Или, допустим, был бы он Джонни, а не Джек, что вполне нормально, потому как оба эти имени — уменьшительные от Джона, правильно? Ну и что, получился бы тогда Высокий-Низкий Джонни? Не думаю.

— Высокий-Низкий Джек, — напомнил ему я.

— Правильно. Перемены в настроении. То вверх, то вниз.

Эта версия по крайней мере представляла хоть какой-то интерес. Может даже, в ней крылся некий подспудный смысл. Однако она никак не помогала ответить на вопрос, кто его убил и почему.

— И он был таким же еще ребенком?

— В смысле?

— Ну, вы же знали его с детства, верно? И тогда он был такой же: то вдруг вспылит, то остынет?

— Не припоминаю.

— А может, он страдал маниакально-депрессивным психозом, — предположил Скутер. — Не знаю, у каждого в жизни выпадают и хорошие, и плохие дни, разве нет? А всякие там врачишки-психиатры так и норовят навесить ярлык на каждого человека.

Мне стала надоедать болтовня. Смысл ее сводился к тому, что Джек страдал перепадами в настроении, и я не видел, куда это может меня привести. Какие бы там настроения ни были у этого человека, закончились они с его смертью.

— Мы живем в бездушном и бессердечном мире, — заметил я.

— Это вы правильно подметили, — согласился Скутер. — Высокий-Низкий Джек, — протянул он. — Сам не понимаю, как это не пришло мне в голову раньше. Ну, когда вы первый раз спрашивали. Дело же ясное.

— Сейчас вы считаете, он был парнем с переменчивым настроением.

— Да, это факт. То холодный, как огурец, а в следующую секунду горячий, как пистолет. Вау!

— Что «вау»?

— Просто размышляю, приятель. До меня только сейчас дошло.

— Что дошло?

— Выражения, друг. Что их можно перевернуть с ног на голову, и получится страшно забавно. Как думаете, можно сказать «холодный, как пистолет»?

— Думаю, да. Наверное.

— Или горячий, как огурец. Эй, дружище, неужто не оценили? Ведь можно сказать: «Эта цыпочка горяча, как тот огурчик». Вау!

— Вау.

— Просто перевернуть все с ног на голову, понимаете? К примеру, все говорят: «Обыскать каждый уголок и закуток». А вы переверните, и что получится? Каждый закуток и уголок. И тут получается больше смысла, как-то правильнее получается, однако никто так не говорит.

— Замечательно.

— Вы сами это сказали, дружище. Почему всегда надо говорить «И вдруг, о чудо»? Нет, с сегодняшнего дня я буду говорить иначе? «А вдруг чудо?» Согласитесь, в этом что-то есть.

— Согласен, — ответил я.

— Здоров, как лошадь. Умен, как черт. Почему бы не наоборот? Здоров, как черт, умен, как лошадь. Как вам такой вариант?

— Ну, я не…

— Равный-Ровный Джек. Высокий-Низкий Стивен.

Я уже собирался повесить трубку, но эта последняя его фраза почему-то меня зацепила. Я плотней прижал трубку к уху.

— А ну-ка, повторите еще раз.

— Что?

— То, что вы только что сказали. О Джеке.

— О, да просто поменял слова местами. Вы называли Джека Высокий-Низкий, а я вспомнил выражение «Ивен Стивен», что значит равный обмен, или поделить поровну. Ну и я просто поменял слова местами.

— А, так речь опять только о выражениях.

— Да. Но это имеет прямое отношение к Джеку и его дружку.

— Его дружку…

— Да, Стиву.

— Стиву.

— Ты прямо как эхо, дружище. Скудер и Скутер, и тут получается еще одно эхо.

— Расскажите-ка мне о Стиве.

Утром перед завтраком я сделал пару телефонных звонков, потом вышел, поел, почитал газету, вернулся в номер и снова взялся за телефон. У меня было только имя — Ивен Стивен — и я называл его самым разным людям, которые только приходили в голову, в том числе Биллу Лонергану из Вудсайда и Ванну Стеффенсу из Джерси-Сити. Не припоминает ли кто из них парня по имени Стив, который одно время ошивался по городу вместе с Джеком Эллери? Говорит ли вам хоть что-нибудь имя Ивен Стивен? Словом, я старался как мог, но все без толку.

Зачем мне все это? Дело никто не поручал, мой клиент мертв. Повесился. И если это не самоубийство, то покончить с Грегом можно было лишь одним способом — сначала вырубить его. Но судя по всему, этого не произошло.

Разве что…

Разве что в тот момент у него в доме был гость, спокойный и уравновешенный парень с убедительной легендой. Тот, кто мог даже сойти за копа, кто заявился в меблированные комнаты, где проживал Джек Эллери, и убедил управляющего отдать ему все, что осталось от имущества убитого Эллери.

Я двинулся по улице, выискивая местечко, где можно спокойно выпить чашку кофе и прочесть записи Джека. И зашел в «Терезу». Не стал подходить к стойке, за которой Фрэнки Дукаш сосредоточенно поглощал суп, выбрал столик в дальнем углу и сел так, чтобы он видел меня только с затылка.

Есть я не собирался, но затем вспомнил, чем угощался здесь в последний раз, и заказал к чашке кофе кусок пирога. Правда, сегодня с клубникой и ревенем у них не оказалось, зато были пироги с орехом пекан, и это меня вполне устраивало.

В газетной вырезке шла речь о мужчине и женщине, которых застрелили, как выражались в «Пост», в «цыганском любовном гнездышке» на Джейн-стрит. «Цыганском», наверное, не только потому, что находилось оно не просто в Виллидж, но на заднем дворе, в помещении, где некогда держали лошадей и кареты, прямо за жилым городским домом времен Федерации, фасад которого выходил на улицу. А любовным гнездышком потому, что обе жертвы были найдены в чем мать родила, рядышком, в постели, и у мужчины имелась жена, совсем другая женщина.

Он был видным игроком в мире финансов. Звали его Г. Декер Рейнс. Инициал «Г» означал «Гордон», и это его имя часто мелькало в газетах, когда речь шла о рейдерских захватах предприятий и выкупе контрольных пакетов акций. Ее имя было Марси Кэтвелл, она приехала в Нью-Йорк с мечтой стать актрисой. Но вместо этого стала официанткой, хоть и брала уроки актерского мастерства и даже успела поучаствовать в каком-то шоу и сняться в рекламе.

Однажды вечером она обслуживала столик, за которым сидел Рейнс, и поймала на себе его взгляд. На следующий же день он опять пришел в это заведение. Но время близилось к закрытию, и Марси уже ушла домой. Поселилась она в пансионе при евангелистской церкви на Западной Тринадцатой улице, где находили приют в основном молодые женщины. Правила там были строгие, гостей мужского пола наверх не пускали, они могли посидеть и пообщаться с девушками только внизу, в гостиной.

Неделю спустя она уже жила на Джейн-стрит, в домике на отшибе, и больше не обслуживала столики.

А через несколько месяцев ее убили. И его тоже.

Поначалу я не мог определить, что это за запах. Довольно сильный — он ударил мне прямо в лицо, стоило только отворить дверь, — однако вполне идентифицируемый, как зловоние, наполнившее квартиру Грега Стиллмена. И я подумал: что за ужасный запах, здесь просто невозможно дышать. Наверное, стоит открыть окно и как следует проветрить комнату. Иными словами, я узнавал природу запаха, но никак не мог понять, что же это.

А затем, буквально через секунду, понял. Это алкоголь, этиловый спирт, а если точнее — виски.

Пропахла вся комната. Как такое может быть? Неужели это лишь игра моего воображения и запах является реакцией на стресс и чувство тревоги, охватывающее человека накануне празднования годовщины трезвости в «Обществе анонимных алкоголиков»? Такое впечатление, будто горничная разбила в моем номере бутылку. Но я не держу виски в номере, так что ни ей, ни кому-то другому разбивать просто нечего. К тому же сегодня понедельник, а горничная приходит прибираться по субботам, и заходить сюда сегодня никак не должна, равно как и кто-то другой. И я оставил комнату запертой. И она была заперта, когда я пришел, потому как мне пришлось открывать ее ключом, и о, боже, боже, силы небесные, что происходит?

А потом я взглянул на письменный стол. К нему был придвинут стул, но развернут почему-то сиденьем к двери, точно приглашал войти и сразу присесть. А на столе стоял высокий стеклянный бокал: такие называют старомодными, но не потому, что они действительно старомодные, просто в них принято подавать коктейли на вечеринках, а само это явление считается в наши дни старомодным.

Кто теперь заказывает эти старомодные коктейли? Был ли у меня когда-нибудь такой бокал? Вроде был когда-то. Так мне, во всяком случае, казалось. И еще казалось, что стоит поднапрячься немного, и я вспомню вкус этого напитка.

Нет, не было у меня такого бокала. Имелась пара бокалов для воды. Один пузатый, в форме колокола, в таких продавали кока-колу в аптеках, в те времена, когда устраивали и фонтанчики из колы. Второй нельзя было назвать ни бокалом, ни даже стаканом в строгом смысле этого слова, потому как он был сделан из пластика. Зато не разобьется, если уронить его в ванной на кафельный пол.

Я не мог оторвать глаз от бокала. Вроде были у меня такого размера и формы, когда я жил с Анитой и мальчиками в Сайоссете, как у каждого порядочного обитателя окраин. В полуподвальном помещении, в маленькой гостиной у меня был оборудован бар с полным набором самых разных бокалов и стаканов для гостей. И хотя ни один из них ни разу не просил меня смешать коктейль, эти пузатые бокалы вполне подходили для виски со льдом. Но этот был не из того набора. Полагаю, все они остались в полной неприкосновенности в полуподвале дома в Сайоссете. Но по виду тот самый.

И однако же, я мог поклясться, что узнаю этот бокал. Примерно в таких подавали напитки со льдом у Джимми Армстронга. Или же двойной виски, чистый, без льда, к полному вашему удовольствию.

Этот бокал — тот, что стоял сейчас на столе, — был почти до краев наполнен прозрачной янтарной жидкостью. И я определил, что это виски «Мейкерс Марк». Только особо одаренные человеческие существа способны определить это по цвету и запаху, но я не принадлежал к их числу. Я бы ни за что не смог определить, что это за сорт виски, и сделал вывод только на том основании, что рядом, буквально в нескольких дюймах от бокала, стояла бутылка виски «Мейкерс Марк».

Я не мог сдвинуться с места. Не мог смотреть ни на что другое, кроме как на стол, бокал и бутылку.

Мысли бурлили, одна сменяла другую.

Это галлюцинация. На самом деле нет ни бокала, ни бутылки, ни запаха виски.

Это сон. Я пришел домой, лег, задремал, и вот теперь вижу необыкновенно яркий и живой сон, типичный для алкоголика.

Возможно, причина моей галлюцинации или иллюзии — моя трезвость. На протяжении месяцев я выпивал понемногу то здесь, то там и при этом говорил всем и каждому, что больше не пью. Но то была ложь, и я лгал все триста шестьдесят четыре дня. И доказательство тому здесь, прямо передо мной, потому как утром я налил себе виски в бокал, и он стоял и ждал моего возвращения.

Я заморгал, потом зажмурился, потом открыл глаза. Бокал на прежнем месте. Я заставил себя отвернуться, потом снова взглянул — виски там же. И еще я почувствовал — меня так и тянет к бокалу. Хотелось приблизиться к столу, нет, не брать его, упаси боже, даже не прикасаться, но каким-то образом заставить его исчезнуть. Я должен заставить его исчезнуть. Я не мог допустить, чтобы он остался здесь.

Не знаю, как долго я простоял вот так, не подходя к столу, но и не отворачиваясь от него. И вот, наконец, собрав всю волю в кулак, отвернулся, распахнул дверь, выбежал, захлопнул ее за собой, и виски исчез из виду. А сам я помчался вниз, даже лифт вызывать не стал. Сбежал вниз по ступеням и выскочил из холла на улицу.

Когда я пил, то испытывал нечто худшее, чем просто похмелье. Я вырубался, и это было гораздо хуже. Приходил в себя и вдруг понимал, что в памяти образовались огромные провалы, часы, когда некая часть меня словно чем-то занималась, вела куда-то машину, резко переключая скорости. Еще хуже были припадки и ощущение, когда ты вдруг просыпаешься в больничной постели, связанный по рукам и ногам.

И так незаметно, постепенно, день за днем происходила коррозия всей моей жизни, и это определенно хуже, нежели просто похмелье. Хотя и само похмелье тоже далеко не сахар, и иногда приступы его просто зашкаливали. Но наиболее живо запомнились почему-то не страдания во время похмелья, а то, чем одно из таких состояний закончилось.

Я сидел в гостиничном номере, чувствовал себя ужасно и знал: единственное, что может облегчить страдания, это выпивка. И разумеется, в номере не было ни капли спиртного. Если что и было, то я выпил все накануне вечером.

А потому я оделся, спустился вниз, вышел на улицу и свернул за угол. Видимо, было уже около одиннадцати, потому как «У Армстронга» уже открыли, но толпы на ленч еще не сбежались. В заведении было почти пусто, и Билли Киган за стойкой только глянул на меня и сразу все понял, я и рта раскрыть не успел. И сразу поставил на стойку стакан, наполнил его наполовину, чтобы я не разлил драгоценную жидкость, потому как руки у меня немного дрожали.

Я стоял перед ним, пока он наливал, глубоко вздохнул и почувствовал себя лучше. Еще не успел поднести стакан ко рту, смочить хотя бы губы, не сделал и глотка, чтобы спиртное попало в кровь, но простой физической близости его оказалось достаточно, чтобы испытать облегчение. Вот он, стакан, здесь, прямо передо мной, и я могу осушить его, и это поможет, улучшит самочувствие. Оттого, что я это понимал, мне тотчас полегчало.

Я продолжал размышлять об этом, пока наконец не услышал голос Джима Фейбера.

До начала собрания времени осталось немного, и мы решили перекусить на скорую руку. Марк предложил зайти в закусочную на Бродвее.

— Поедем на байке, — предложил он.

Заведение находилось кварталах в восьми или десяти, и мы рванули туда на полной скорости. Вошли, уселись и заказали сандвичи с копченой говядиной. Я извинился и отошел, сказал, надо позвонить.

Джим все еще торчал в своей лавке.

— Обещал позвонить, как только избавлюсь от спиртного, — сообщил ему я. — А потом вдруг вылетело из головы.

Я вкратце рассказал ему об операции. Джим спросил, как я теперь себя чувствую.

— Гораздо лучше, — ответил я.

Он предупредил, что может опоздать на собрание, но придет непременно, хочет со мной повидаться. Я вернулся к столу и признался Марку, что никогда прежде не ездил на мотоцикле.

— Шутишь? — удивился он. — Никогда?

— Не помню, чтобы хоть раз. Если бы довелось, я бы запомнил. Даже в состоянии почти полной пьяной отключки, когда смотришь на мир, словно сквозь туман.

— Тебе надо купить байк, друг. Нет, я серьезно.

Мясо оказалось вкусное, картофель фри приготовлен на совесть. И вообще мне понравилось это заведение, и я недоумевал, почему раньше не заглядывал сюда. Не так уж и далеко от моей гостиницы, и проходил я мимо него, наверное, дюжину раз за последние несколько лет.

За едой Марк успел поведать мне несколько историй из своей жизни. По большей части все они были связны с героином и лихорадочными перемещениями из одного уголка страны в другой. Довольно много времени ему довелось провести в Окленде и Сан-Франциско, и порой он скучал по этим городам.

— Слышу зов Калифорнии, — вздохнул он. — Но и зов иглы тоже слышу. И это один и тот же голос, понимаешь? Так что решил, лучше пока остаться здесь.

Вместо этого я развернулся и зашагал обратно к гостинице. Было слишком поздно, и в газетный киоск на углу Восьмой и Пятьдесят седьмой еще не завозили утренний выпуск «Таймс», но, добравшись до гостиницы, я вдруг почувствовал, что неплохо размялся, хотя бы ради разнообразия. Вошел, поднялся к себе, снова разделся, пододвинул кресло к окну и какое-то время сидел перед ним, рассеянно любуясь видом.

Я помчался к «Армстронгу», потому что собирался задать один вопрос. И вернулся, так и не задав, потому что весь этот день был физически, как никогда за год, близок к тому, чтобы выпить, а ведь завтра у меня юбилей — ровно год с того момента, как я опрокинул рюмку в последний раз. Сейчас мне не хотелось выпить, почти… Не было настроения. Но в глубине души я понимал, что находился буквально на грани. И выпил бы, и все предшествующие дни трезвости пошли бы насмарку. И только теперь я со всей остротой вдруг понял, насколько уязвим и как опасно для меня находиться одному в этой комнате. Или в баре.

Конечно, я мог бы позвонить кому-нибудь, какому-то другу трезвеннику, попросить его составить мне компанию, пока хожу в бар задавать свой вопрос. Но я и этого не стал делать. Просто вернулся домой и лег в постель. Мой вопрос вполне подождет и до утра.

Хотя я не был уверен, что мне удастся уснуть. Я улегся в постель, выключил свет, растянулся на новом незнакомом матрасе, положил голову на незнакомую подушку.

И когда проснулся, понял, что уже утро.

Когда мы с ним встречались в «Менестреле» первый раз, я пришел туда раньше и, чтобы скрасить ожидание, поставил пластинку с композицией Джона Маккормака[56] — балладу о менестреле. На этот раз я решил прослушать обратную сторону той же пластинки.

Редмонд появился на финальном куплете. Остановился у бара, взял выпивку, потом подошел ко мне и уселся за столик. И хранил почтительное молчание, пока пластинка не кончилась.

— Потрясающий голос, — заметил он. — Давно он умер, случайно, не знаете?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Знаю, он приезжал в Америку задолго до того, как я его впервые услышал. Моя мама хранила все его пластинки. Целую кучу пластинок. Кажется, семьдесят восемь. Так и вижу, как они выстроились на полке в ряд в нашей гостиной. Только не спрашивайте, что сталось с ними потом. Но он все еще здесь, с нами, его голос доносится из проигрывателя, и голос этот по-прежнему чистый и звонкий, как колокольчик, несмотря на то, сколько лет прошло.

Он поставил свой стакан на стол. Передо мной стоял бокал с кока-колой, и мне не слишком хотелось ее пить.

— Ну, что вам удалось нарыть? — спросил Редмонд.

Тем вечером я пошел на собрание в собор Святого Павла. И правильно сделал, потому как заранее внес себя в список выступающих в связи с круглой датой. Я сидел и обдумывал, как буду рассказывать свою историю. Сначала решил, что как обычно, но затем вдруг понял: надо начать с конца, с последней рюмки, которую я взял, но не выпил, заказал, но оставил на стойке бара. Ну а потом пошло-поехало… И я распинался примерно с полчаса, откровенничал о своем последнем годе жизни, о первом годе трезвости.

Впрочем, не важно, что ты скажешь. Как-то утром я отправился на Западную Тридцатую улицу, на встречу под названием «Книжный магазин в полдень». Они представили первого оратора, он назвал свое имя, сообщил, что алкоголик. А потом окинул взглядом человек двадцать или тридцать, которые сидели и ждали, что будет дальше. Улыбнулся и выдал: «Это ваше собрание, можно начинать дискуссию».

Никто не стал критиковать его за то, что он пренебрег своим долгом, а некоторые даже сделали ему комплимент: краткость — сестра таланта. Позже я сообщил об этом случае Джиму, и мы с ним рассмотрели разные варианты. Возможно, парень так часто рассказывал свою историю за последнее время, что ему было просто противно повторяться. Или же он сделал это для пущего драматизма, чтобы подогреть к себе интерес или запомниться. Или же оступился за последние три месяца, а потому испытывал неловкость перед аудиторий и еще не был готов сознаться перед ней в этом. Собрание меж тем продолжилось, и я ощущал себя комфортно. Я ведь был все еще трезв, верно?

— Трудно придумать, что дальше делать, — говорил мне чуть ранее Деннис Редмонд. — Доказательства вряд ли появятся, прямые или косвенные. Я просмотрю файлы, узнаю, рассматривало ли следствие его или Эллери в связи с событием на Джейн-стрит. Хотя… не вижу особого смысла. А у вас есть хоть какие-то идеи?

— Это вы о чем?

— Что он пьет? Не «Мейкерс Марк»?

— Нет. Тоже виски, но вроде бы «Джонни Уокер». А что?

— Купите ему «Джонни Уокер», — сказал он, — и посылайте по бутылке каждый день на протяжении года или двух. До тех пор, пока не подействует.

— Пока не подействует?

— Пока он не станет алкоголиком. Тогда сможет вступить в этот ваш клуб, будет карабкаться вверх по всем этим вашим ступеням и рано или поздно напишет чистосердечное признание. И уж тогда мы возьмемся за него всерьез.

— Но как мы узнаем, что он написал?

— Вы можете стать его ребе, не знаю, как это там у вас называется.

— Его поручителем?

— Да, именно так. Прямо вертелось на языке. Его поручителем. И тогда сможете все у него выведать. А потом сдать полиции. Но вроде бы поручители не имеют права это делать?

— Нет, подобное не входит в их обязанности.

— Именно этого я и боялся. Что ж, в таком случае я иссяк, других идей нет. Конечно, мы можем нацепить на вас подслушивающее устройство, но ведь это не поможет, верно?

— Он никогда и ни за что не проболтается.

— Нет. А если даже и сознается, использовать это нам вряд ли удастся. Стоит его привлечь хоть за что-нибудь, как тут же появится адвокат, а с учетом того, что он пусть и мелкий, но все же винтик в политической машине Джерси, то знает, какому адвокату позвонить. Сколько прошло со времени того двойного убийства? Лет десять-двенадцать? Да за это время он мог совершить еще два или три, и все сошло с рук. Можете с этим смириться?

— Думаю, придется.

— Я тоже так думаю. Стоит проработать в полиции несколько лет, и понимаешь, что можешь смириться почти со всем. — Он сощурился. — Но вы ведь ушли в отставку, правильно? У вас был золотой жетон, и вы от него отказались. А стало быть, наткнулись на нечто, с чем нельзя смириться.

— Но это не было связано с работой, — возразил я. — И произошло в критический для меня момент, я ведь уже говорил. Есть такой элемент во множестве историй, которые слышишь на собраниях анонимных алкоголиков. И называется он географическим решением. Человек переезжает в Калифорнию, потому что Нью-Йорк для него проблема. Затем переезжает на Аляску, потому что уже Калифорния становится проблемой. Но проблему представляет он сам, и куда бы ни поехал, она остается с ним.

— Значит, вы были проблемой. — Он впал в задумчивость. — Тогда получается, теперь вы — проблема Ивена Стивена, верно? А мы с вами знаем, как он решает свои проблемы, и география не имеет к этому никакого отношения. Что мы должны сделать, чтобы сохранить вам жизнь?

— Сам задаю себе тот же вопрос.

— На данном этапе я даже не смогу предоставить вам защиту полиции. Звучит как плохая шутка, согласны? Но сами подумайте. Мы подрядим несколько копов охранять вас, и они будут охранять вас, и ничего не случится. Но потом их придется отозвать, и вы окажетесь в том же положении, что и сейчас, потому как этот парень очень умен и терпелив. Он умеет ждать и будет ждать, сколько понадобится. Пистолет у вас есть?

— Нет.

— Если есть и это незарегистрированное оружие…

— Я же говорю, нет.

— Если вдруг удастся раздобыть ствол, думаю, прихватить его с собой будет невредно. Вообще-то…

Редмонд вдруг резко умолк. Я продолжал смотреть на него, приподняв брови, ждал продолжения.

— Я говорю число гипотетически, и желательно, чтобы этот разговор остался между нами. Если некто вознамерится убить меня, и я узнаю об этом, и еще буду знать, что намерения этого некто вполне серьезны, мне остается сделать одно, чтобы как-то защититься. Ну, вы поняли мой намек.

— Сам подумал о том же.

— Вы одно должны усвоить, — произнес он, глядя в сторону. — Если что-то случится с этим нашим «другом» и вас вдруг заподозрят из-за этого, я про наш сегодняшний разговор ничего не знаю и не помню. Не было его, и все тут. — Наши взгляды встретились. — Так что вам есть о чем подумать, — добавил он.

Едва мы вышли из музея, Стеффенс закурил. Мы перешли через Сентрал-парк-Уэст и углубились в парк на несколько сот ярдов. Стеффенс оглядел три скамьи и отверг их все по непонятным для меня причинам. Затем нашел одну, которая ему понравилась, и вытер сиденье носовым платком, которым чуть раньше протирал очки. Уселся, и я присел рядом, не озаботившись смахнуть с сиденья пыль.

— Вы просили о встрече, — начал он. — Так давайте говорите, что собирались. А я посижу, послушаю, буду мотать на ус.

Я достал из кармана пиджака три листа бумаги, развернул их. Протянул ему.

— Мексиканский тупик, — сказал Мик Бэллу. — Сам часто удивлялся, почему его так называют. Есть идеи?

— Нет.

— Если бы Кристин была здесь, — заметил он, — тут же достала бы свой айфончик, влезла в Гугл и, не моргнув глазом, выдала нам полное объяснение. Этот наш мир — странное место, и с каждым днем становится все странней. Лет двадцать пять назад никаких Гуглов не было и в помине, айфонов тоже. Но люди всегда рассказывали разные истории, и эта очень хорошая. А он когда-нибудь возникал снова?

— Стеффенс? Насколько мне известно, он все это время оставался по ту сторону реки. Федералы проводили спецоперацию в округе Гудзон, и на скамье подсудимых оказалась целая банда, и несколько политиков из Джерси-Сити угодили в тюрьму. Но его имени в газетах я не видел. А потом, уже после этого, лет двенадцать спустя, я получил неподписанную открытку на Рождество. На ней был изображен Санта-Клаус, он смотрел на миску с молоком и тарелочку с печеньем, а сам снимал висящую у него на ремне фляжку с виски. Марка была проштампована в почтовом отделении Джерси, ну и я подумал, что, наверное, открытка от него.

— Так он все еще жив?

Я покачал головой:

— Нет. Скоро будет десять лет, как ушел в мир иной. Автомобильная авария в Стране Садов.[59] В три часа ночи его машина сбила ограждение на мосту, летела куда-то со скоростью семьдесят миль в час. Никаких следов торможения, так что он даже не пытался остановиться. И вылетел через лобовое стекло, поскольку не был пристегнут ремнем безопасности.

— Думаешь, самоубийство?

— Трудно сказать. Страдал энфиземой легких последние года два, затем врачи диагностировали рак легких. В доме у него наверняка был пистолет, и он определенно умел им пользоваться. Но, может, просто отправился прокатиться, и это решение возникло у него спонтанно. Вдавил педаль газа в пол, резко свернул влево, и задал полицейским работу — подчищать за собой.

  «Вотерфорд» — торговая марка хрустальных изделий, производство которых было основано в 1783 г. братьями Пенроуз в портовом городе Вотерфорд, что на юго-востоке Ирландии. — Здесь и далее примеч. пер.

  Святая дева Мария Гваделупская — название ассоциируется со знаменитым изображением святой девы Марии в одной из базилик Мехико.

  Стикбол — уличная игра, напоминающая бейсбол.

  Ступбол — уличная игра, похожая на бейсбол, где один из игроков ударяет мячом о крыльцо или стену и бежит к базе, а другие пытаются поймать мяч.

  Le Gendarme — жандарм (фр.).

  Джексон-Хайтс — престижный район в северо-восточной части Нью-Йорка, входит в Куинс.

  Джозеф Пол Димаджио (1914–1999) — американский бейсболист, выдающийся игрок за всю историю бейсбола; был мужем Мэрилин Монро.

  «Большая книга» — периодическое издание «Общества анонимных алкоголиков», где перечислено, сколько тысяч женщин и мужчин избавились от этой зависимости; названа так по толщине первого тома, изданного в 1939 г.

  «Двенадцать и двенадцать» (полное название «Двенадцать шагов и двенадцать традиций») — книга одного из основателей «Общества анонимных алкоголиков».

  «Бет Израэль» — медицинский центр в Нью-Йорке, основан в начале XX в.

  Моравская церковь — протестантская церковь, берет свое начало с XV века, основана реформатором Яном Гусом.

  «О, Благодать» — христианский гимн, написанный английским священнослужителем и поэтом Джоном Ньютоном (1725–1807).

  Трали — небольшой городок в графстве Керри на юго-западе Ирландии.

  Барри Фицджеральд (1888–1961) — ирландский актер, обладатель премии «Оскар».

  Сэмюель Джонсон (1709–1784) — английский литературный критик и поэт эпохи Просвещения.

  Торо Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель и общественный деятель.

  Роберт Холл — некая легендарная личность, американский торговец, продававший костюмы сомнительного качества, которые вскоре расползались по швам.

  Джордж Герман Рут (1895–1948) — американский бейсболист, питчер, легенда американского спорта.

  Сплит — вариант игры в блек-джек.

  Игра слов: валет — по-английски «jack».

  Алмаз Хоупа — крупный алмаз весом 45,52 карата, находился в Музее естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне. История камня овеяна легендами.

  Законы Рокфеллера — законы по борьбе с распространением и хранением наркотиков, принятые в штате Нью-Йорк в 1973 г., когда губернатором штата был Нельсон Рокфеллер.

  Дьюкс (сленг) — кулак, рука, сжатая в кулак.

  «Фернет-Бранка» — итальянский травяной бальзам, относящийся к категории крепких горьких ликеров.

 Оссининг — город на реке Гудзон, где располагается тюрьма, носившая название Синг-Синг.

  Спанакопита — пирог со шпинатом и брынзой по-гречески.

  Жевуны, Дороти — персонажи сказки Ф. Баума «Волшебник из страны Оз».

  Джон Доу — часто под этим псевдонимом подразумевалось неопознанное тело мужчины.

  Терпингидрат — лекарственное средство отхаркивающего действия.

  Балун — «Baloon», в переводе с английского «воздушный шар».

  Кенни Роджерс (род. 1938) — американский певец и киноактер, успешный исполнитель в стиле кантри.

  Фордхем — Фордхемский университет, американское негосударственное и некоммерческое высшее учебное заведение в центре Нью-Йорка.

 Бадди Холли — Чарльз Хардин Холли (1936–1959), американский певец, один из первопроходцев рок-н-ролла.

  Ван Ренсселер (1764–1839) — государственный деятель, военный, наследник крупнейших земельных участков в Нью-Йорке, основатель политехнического института своего имени.

  Цыганское такси — такси, которое водят без лицензии.

  Маленькие сестры бедняков — международная община монахинь Римской католической церкви, основана в 1839 г.

  Бенсонхерст — район в юго-западной части Нью-Йорка в Бруклине.

  Кемо Сабе — эту фразу использовал вымышленный герой, индеец Тонто из популярной телепрограммы «Одинокий рейнджер», в переводе может означать «верный друг» или «разведчик».

  «Ничего не вижу, ничего не слышу» — название в российском прокате американского фильма «Не вижу зла, не слышу зла», где на глазах одного свидетеля совершается убийство. Но он глухой. Второй свидетель все слышал, но он слепой. Вместе они идеальные свидетели преступления.

  Холден Уильям (1918–1981) — популярный американский киноактер, лауреат премии «Оскар» за главную роль в фильме «Лагерь для военнопленных № 17».

  Бренда Старр — очаровательная молодая героиня одноименного комикса и позже — фильма.

  Маленькая Сиротка Энни — героиня американского семейного мюзикла мультфильма и бродвейской постановки, некий аналог Золушки.

  Мэри Мартин (1913–1990) — американская актриса и певица, четырежды лауреат театральной премии «Тони», носила очень короткую стрижку.

  Реггеди Энн — Тряпичная Энн, кукла, созданная американским иллюстратором детских книг Джонни Груэллом (1880–1938), смешной персонаж с красно-рыжими волосами и треугольным носом.

  «Скру» — еженедельный порнотаблоид.

  «Коридоры жилых домов» — название сольной работы джазового вокалиста Криса Лопеса.

  Саймон и Гарфанкель — самый успешный дуэт американских музыкантов 1960-х; в их записях органично смешивались три стиля — госпел, рок и фолк.

  Голубая кукуруза — разновидность кукурузы, выращиваемой на юго-западе США и в Мексике, ее зерна имеют голубоватый оттенок.

  Остров Файер — крупный центральный остров из цепочки барьерных островов, параллельных южному побережью Лонг-Айленда.

  Ласточки Капистрано — природный феномен, каждый год 19 марта в День святого Иосифа ласточки возвращаются к сводам старинной церкви Сан-Хуан Капистрано в Калифорнии и начинают строить там гнезда.

  Эббот и Костелло — знаменитый американский комедийный дуэт, начали сниматься в кино в начале 1940-х, много выступали по радио и на ТВ.

  Even Steven — равный обмен, поровну (англ.).

  Steady — стойкий, спокойный, уравновешенный (англ.).

  Либриум — транквилизатор, аналог лоразепама.

  Каннабис (лат.) — конопля, а также психоактивные вещества, получаемые из конопли (марихуана, гашиш и гашишное масло).

  Джон Маккормак (1884–1945) — знаменитый ирландский тенор.

  Томбс — в 1838–1902 гг. нью-йоркский Дворец правосудия. Там же размещалась тюрьма, залы судов и отделение полиции.

  Un — единственный (исп.), standoff — тупик, мертвая точка (англ.).

  Страна Садов — прозвище штата Нью-Джерси.