— Да ты что! Ты, наверное, шутишь! — воскликнула Кори, отпрянув от камина и взмахнув длинным шампуром, на котором дымился поджаренный кусочек хлеба.

— Почему? Разве не здорово? А как вам такая идея, Эдвина? — Пола повернулась за поддержкой к матери Кори.

В потускневших карих глазах Эдвины зажглось веселье, щеки слегка порозовели от огня.

— Если ты с ней согласишься… — предостерегающе начала Кори.

— А почему бы не попробовать? — спросила Пола, скорчив гримаску и устраиваясь поудобнее. — Ну что ты теряешь? Уж не свою девственность, это точно.

Кори угрожающе посмотрела на Полу, а Эдвина расхохоталась. Все трое давным-давно знали, что Кори лишилась невинности с Дэйвом, мужем Полы. Конечно, тогда Пола и Дэйв еще не были женаты, но уже встречались. И в общем-то сама Пола виновата — она вдруг начала крутить Дэйву мозги; если бы не это, он и Кори никогда бы не сошлись. Дэйв, чтобы заставить Полу мучиться от ревности, стал изображать горячий интерес к Кори, а Пола притворялась, будто ее это совершенно не волнует. Кори тогда уже исполнился двадцать один год, и она горела желанием избавиться от девственности на всю оставшуюся жизнь. Вот она и решила соблазнить их старого школьного друга, в ту пору местного автомеханика. Событие, правда, не слишком запомнилось, оба здорово напились. У Кори остался лишь неприятный осадок, особенно после того, как Дэйв умудрился рассказать о «ночи страсти». Ну чем не поступок истинного мужчины — прийти и признаться? Смолчи он, и Пола никогда бы ничего не узнала… Но он не смолчал. И потому неразлучные подруги — куда ближе чем сестры — Кори и Пола три месяца не разговаривали. Теперь же, через пять лет, они вместе с Эдвиной хохотали до слез при одном лишь упоминании об этом историческом событии.

— Тебе и делать-то ничего не надо, — продолжила Пола, пристраивая тарелку на своем большом животе и с аппетитом вгрызаясь в ароматный тост, — просто ответишь на объявление. Никто же не просит давать свое. Да в общем-то это и не вариант вовсе — так ведь? Ну я про то, что тогда Эдвине телефон бы оборвали или вообще упекли бы за сводничество.

Кори украдкой взглянула на мать. Все еще содрогаясь от хохота, Эдвина с трудом встала с кресла, чтобы подкинуть угля в камин. Пола тотчас подмигнула подруге, и та улыбнулась.

— А вообще-то, — Пола зевнула, разморясь от жары в гостиной, — пожалуй, от твоего собственного объявления толку было бы больше. Скажем, неплохо бы начать с изложения требований к величине фаллоса… — Она недвусмысленно замолчала и тут же увернулась от летящей подушки. — А что такого? — Ее голубые глаза широко распахнулись, и на лице не промелькнуло и тени улыбки. — Уверяю тебя, это очень важно…

— Да ты просто невыносима! — прыснула Кори. — С большим ли, с маленьким, или вообще без оного, мне вовсе не нужен никакой мужчина.

— Ха, — хмыкнула Пола.

— Тогда сделай милость, поведай, дорогая, что тебе нужно, — поинтересовалась Эдвина. Она все еще стояла у камина, но Кори прекрасно видела в зеркало, как женщина мгновенно вспыхнула и зарделась.

— Ничего, — с напускным безразличием ответила Кори. — Вообще ничего. Я совершенно счастлива здесь, в Эмберсайде, с тобой и…

— Фу, — перебила ее Пола, — рассказывай кому-нибудь еще. Уж мы-то знаем, ты ждешь не дождешься вырваться из этого… — Она вдруг наткнулась на красноречивый взгляд Кори и изменилась в лице.

Эдвина повернулась и с улыбкой посмотрела на обеих. Непохожие внешне, разные в жизненных притязаниях, они так сходны по характеру! И так преданы друг другу! Впрочем, и ей тоже.

Она засмотрелась на Полу. Все в ней, даже живот, казалось миниатюрным. Озорные голубые глаза всегда вызывали улыбку, а пушистые светлые локоны придавали лицу какую-то трогательную детскость. Правда, сейчас в ангельских чертах молодой женщины читалось полнейшее удовлетворение, этакое довольство жизнью, чего Кори пока еще не доводилось испытывать.

— Что ж, мир распахнется перед Кори, — заключила Эдвина, — если только она сделает шаг навстречу.

— Мир для меня, — возразила Кори, — сосредоточен здесь, в Эмберсайде.

Эдвина удивленно вскинула брови:

— Жить в маленьком домике, в маленькой деревне, работать в маленьком магазине одежды — может, для кого-то это предел мечтаний, но только не для тебя.

— Кто бы говорил? Если таким образом ты пытаешься подвигнуть меня на брачное объявление — оставь надежду. Мужчина, завоеванный таким путем?! Я и в самом деле не уверена, нужно ли мне это. — Она резко вскинула голову в ответ на неожиданно громкий стук на улице. — Боже, что это?

— Если ты думаешь, что это рыцарь на белом коне выехал на площадь в холодную зимнюю ночь, то тебя ждет глубокое разочарование, — бросила Пола, когда Кори подошла к окну.

— А, мусорный бак громыхнул от ветра. — Кори опустила занавеску. — И хватит на сегодня про то, как заарканить мужика, расскажи лучше о ребенке.

— Что? О том, как я намерена выдавить из себя здоровенную голову? При одной только мысли об этом меня начинают мучить кошмары. Давайте-ка сменим пластинку. Как насчет аэробики, уроки со вторника? Так, для смеха, раз нет ничего другого. Вести будет Ди Робинсон, представляешь, какова она в костюмчике? Между прочим, он выдерживает не больше двух фунтов. Ну соглашайся, Кори, не могу же я заниматься этим одна, со всякими мамочками, а после родов форму иначе не вернешь.

— Господи Боже мой! Прыгать в зале на сквозняках вместе с миссис Уиллис, зная о том, что в это время старая корова и сплетница Линда Моррис придирчиво изучает размер моих бедер…

Ни слова не говоря, Эдвина с Полой переглянулись.

— Ну ладно, знаю-знаю, — добавила Кори, — я должна сбросить вес. Вот о чем вы обе думаете. Конечно, мне надо похудеть.

— Ой, ты опять за старое, — вздохнула Пола. — Ну и какая же это часть тела ощутит на себе все тяготы кампании ненависти на этот раз?

— А не все ли мои телеса того требуют?

— Да у тебя ни унции лишнего веса.

— Да что ты говоришь! Вряд ли можно назвать меня стройной. А?

— Пожалуй, это слово не приходит на ум первым, — согласилась Пола. — Ты весьма…

— Пышная? Только произнеси, и твой ребенок родится прямо сейчас.

Пола взглянула на Эдвину, словно ища поддержки.

— А вы что скажете маленькой противной девчонке?

— Да я уже не раз пыталась, — махнула рукой Эдвина. — Кори, дорогая, у тебя, конечно, крупная кость, но при таком росте ты весьма пропорциональна. Если похудеешь, станешь тощей и костлявой, а сейчас прекрасно выглядишь.

— Надеюсь, это не слепая материнская любовь? Бросьте вы, я же прямо-таки толстая!

— Полная, — поправила Пола. — И еще, пусть Гарриет почаще занимается твоей головой. Она очень здорово причесала Кэти и Стива на свадьбу. Не станешь же ты отрицать?

— С трудом верится в парикмахерский талант тети Гарриет, — фыркнула Кори, — но, по правде говоря, жених и невеста были в полном порядке.

Кори унаследовала блестящие каштановые волосы от матери, но, взглянув на нее, она вдруг ощутила болезненный толчок в сердце, такой мучительный, что слова, готовые слететь с губ, застряли в горле.

— Итак, аэробика, — вздохнула Пола, оценив ситуацию, — пойдем и запишемся, как только я вернусь из роддома. Думаю, недели через две.

Эдвина рассмеялась:

— Вряд ли ты будешь готова к занятиям так быстро, Пола.

— Да, пожалуй. — Пола вдруг погрустнела. — Боюсь, вы правы. И секса нельзя, я просто с ума схожу, но Дэйв ни в какую, говорит, боится попасть ребенку в глаз. И уж если я вспомнила о Дэйве, то думаю, терпение его иссякло, и мне пора домой. Вы же знаете, он ненавидит оставаться с моими родителями. Но придется потерпеть, пока я буду в больнице. Спасибо, — отозвалась она, когда Кори протянула руки и помогла ей встать. — Не забудь, завтра на ленч я готовлю овощи; дома все почищу и принесу, хорошо? В котором часу лучше прийти?

— Я поставлю цыпленка около двенадцати, — откликнулась Кори. — Вот и приходи, потом все вместе зайдем в паб выпить.

— Договорились. — Пола повернулась к Эдвине. — Спокойной ночи. — Она поцеловала ее в щеку. — До завтра.

Кори вышла в прихожую вместе с Полой и закрыла за собой дверь гостиной.

— Извини, — тут же прошептала Пола. — Я просто не подумала.

— Да ничего. Она и так прекрасно понимает, как я хочу вырваться отсюда и изменить свою жизнь. Вообще-то лучше бы мне этого не хотелось.

— И тем не менее… но пытаться отрицать подобное — еще хуже. Правда, я не собиралась обсуждать эту тему при Эдвине.

— Да, все бы стало намного проще, если бы у меня кто-нибудь появился, и я зажила бы счастливо, как ты.

Пола покачала головой:

— Ничего не выйдет. Такая жизнь никогда тебя не устроит.

— А должна бы. — Кори улыбнулась, заметив озабоченный взгляд подруги. Улыбка совершенно преобразила некрасивое лицо Кори, которое становилось привлекательным, когда она хоть немного этого хотела.

— Ну что для тебя дурацкие вечеринки по субботам, жареный цыпленок по воскресеньям, аэробика по вторникам, — в сердцах воскликнула Пола, — вряд ли все это тебя вдохновляет! — И вдруг глубокомысленно заявила: — Ты встретишь кого-нибудь, обязательно встретишь, и он будет особенным. Вот увидишь. И карьера твоя состоится. В конце концов у тебя будет все.

Кори покачала головой:

— Если бы можно было заключить сделку с Богом, я бы согласилась отказаться от всего, только бы Он…

Пола дотронулась до Кори и сжала ее руку.

— Понимаю, — прошептала она, взглянув ей в глаза.

Кори долго еще стояла в дверях и смотрела, как Пола побрела на самый конец улицы, к деревенской площади. Сильный мокрый ветер бил ей в лицо и почти сбивал с ног, и Кори вернулась в гостиную, лишь убедившись, что подруга уже дома.

Эдвина сидела на диване. Мягкий свет пробивался сквозь бахрому абажура, лампа позади удобного кресла, у камина, отбрасывала причудливые круги на потертый узорчатый ковер и забитые книгами полки. Ветер надувал занавески, и странные тени бродили по стенам; когда же через трубу шальной порыв добирался до огня, пламя в камине, казалось, оживало — то взвиваясь вверх, то опадая.

— Сядь. — Эдвина похлопала по дивану рядом с собой.

Кори удивленно посмотрела на мать, но тут же улыбнулась.

— Я знаю, что у тебя на уме, дорогая, — продолжила Эдвина. — Иди сюда, давай поговорим.

Кори покачала головой. Никогда и ничего не скроешь от Эдвины. Да и ни к чему — у них особые отношения — подруг, а не матери с дочерью. Но Кори говорить не хотелось; они сто раз уже говорили, и что толку? Как бы она ни была разочарована в жизни, в каком бы тупике себя здесь ни ощущала, такая не похожая на своих ровесников, она не бросит мать в маленькой деревушке Эмберсайд ради своей мечты. Ничто не заставит ее пойти на это. А мать, конечно же, собиралась поговорить об отъезде. И Кори придется привычно отделываться отговорками, мол, если она пойдет на поводу своих желаний, кинется в большой мир, то окажется в дураках, пытаясь стать той, которой в действительности не является.

Но сегодня Кори не хотелось играть в эти игры. И Эдвине тоже. Беспокойство матери терзало душу, обе они прекрасно знали истинные стремления Кори, ничего общего с доводами против отъезда не имеющие; да, Кори действительно рождена не для серой деревенской жизни, среди угрюмых, чертовски скучных людей.

Кори взяла мать за руку, поцеловала когда-то красивое, а сейчас обрюзгшее серое лицо. В глазах ее уже нет былого блеска, но сохранилась все та же мягкость, с коей двадцать шесть лет мать встречает взгляды дочери.

— У тебя усталый вид, — прервала молчание Кори.

Эдвина сжала руку дочери. Как страстно хотелось ей воскликнуть: уезжай, перестань губить молодость рядом с умирающей матерью, которая едва ли доживет до пятидесяти. А Кори тогда уже перевалит за тридцать, но вряд ли найдутся слова, чтобы убедить упрямую дочь. Они слишком любят друг друга, и Эдвина в очередной раз кляла свою болезнь, разрушавшую жизнь обеих.

Они поговорили про Полу, про ее остроумные шутки, потом, не желая слушать наставлений о том, что ей не следует взваливать на себя болезнь матери и тащить весь этот груз несчастья, Кори поспешила в маленькую кухоньку приготовить горячее питье на ночь.

Она налила в кастрюльку молока, вытерла стол, вынула две кружки. Скоро останется только одна, и Кори не знала, переживет ли… Пять лет назад у Эдвины обнаружили рак груди, пять ужасных лет. Ей удалили опухоль, и казалось, теперь с ней все в порядке, она здорова. Но передышка длилась всего два года, Эдвина расцвела, от нее веяло свежестью. Они строили такие грандиозные планы, но рецидив перечеркнул все мечты — и теперь Эдвина может уйти и через пять дней, и через пять месяцев, и через пять лет.

Между делом Кори в который уже раз подумала — насколько проще и легче было бы и ей, и Эдвине, если бы ее устраивало обыкновенное женское счастье: муж, ребенок, неполный рабочий день, обычная безопасная, до мелочей расписанная жизнь. Эдвина скакала бы от счастья, если бы дочь вышла замуж, — девочка пристроена и не пропадет одна. Кори, конечно, кое-кто нравился из тех, с кем она когда-то ходила в школу, но, как ни старалась, девушка не могла представить себя замужем ни за кем из них. Даже за Бобом, единственным школьным дружком, женатым ныне на Морин Дэннис. Она считала себя влюбленной в него до тех самых пор, пока он не изменил ей с Морин. А Кори-то надеялась утолить с ним свою чертовски жгучую жажду жизни! Даже примеряла его на роль избавителя — наконец-то ей встретился тот, кто способен помочь угомониться. Кори, наверное, согласилась бы, сделай он предложение. Но он встретил Морин и заделал ей ребенка.

Правда, сейчас, если бы не болезнь Эдвины, ей стоило бы благодарить Морин Дэннис за оказанную услугу: мужчина, выросший в Эмберсайде и считавший развлечением танцульки по субботам, редкие поездки в Ипсвич поболеть за свою команду, — не для нее, как и работа в магазине матери, что на деревенской площади, как и игра в бинго по вечерам. Кори жила мечтами о яркой, бурной, напряженной жизни женщин, сделавших карьеру, о коих она читала в журналах. Ее устроила бы работа на телевидении: разъезжать по миру, снимать художественные или документальные фильмы или просто новости. Пожалуй, это предел ее желаний. Свободным временем она распоряжалась бы примерно так же, как дети владельцев больших домов, выстроенных в живописных уголках на подъезде к деревне. Они приезжали в выходные и устраивали вечеринки, в то время как родители их нежились где-нибудь на курортах. Нынешним летом Кори все глаза проглядела, наблюдая из окна магазина, и однажды так увлеклась, что, наряжая манекены, все пуговицы застегнула неправильно — засунула их не в те петли. Она смотрела сквозь слезы разочарования, как мимо окон в машинах с открытым верхом проносятся юноши и девушки с развевающимися волосами из другой жизни, до нее долетали незнакомая музыка, незнакомый смех. Кори не обращала внимания на слезы. Обитатели больших домов редко общались с деревенскими, разве что изредка заскакивали в паб или в бакалею. Никто из них никогда не заходил к ним в магазин. Может, они вообще его не замечали: все выставленное — такое скучное и мрачное по сравнению с их яркими нарядами. Кори представляла себе их возвращение в Лондон воскресным вечером — снова развлечения богатых. А утром их ждала напряженная, престижная работа. Как она мечтала поехать с ними, быть одной из них!

— Кстати, — Эдвина взяла принесенный Кори горячий шоколад, — я знаю, вы с Полой любите меня разыгрывать, но скажи, ты и впрямь намерена дать брачное объявление?

Кори, ворошившая угли в камине, медленно повернулась и насмешливо взглянула на мать, прикинувшись удивленной и смущенной одновременно.

— Ну что тебе сказать, я собиралась дать объявление на норманнском диалекте и предложить уроки французского. Думаешь, не получится?

— Да не в том дело, дорогая, ты же просто не говоришь по-французски.

— Вряд ли речь идет о том, чтобы говорить. — В голосе Кори слышалось полнейшее простодушие.

— В Эмберсайде это как раз то, что нужно, — засмеялась Эдвина. — Ну а теперь включай телевизор, посмотрим какой-нибудь ночной фильм.

— Ох, — вздохнула Кори, — погоди, я только надену тапочки.

Через две недели у Полы родилась девочка. Кори с матерью сели на автобус и отправились в Ипсвич. Они появились в палате с подарками, цветами, шампанским и детским приданым, а буквально через минуту туда же влетел возбужденный Дэйв. Он только что отвез родителей и вернулся обратно. С каким обожанием и любовью он брал на руки свою крошечную дочурку — Эдвина с Кори чуть не плакали от умиления! Но стоило только Кори перевести взгляд на Полу, увидеть ее расползшиеся в улыбке губы, как она тут же прыснула.

Дэйва это ничуть не смутило; пребывая в прекрасном настроении, он не хотел отдавать девочку, даже когда она захныкала.

— Да она же голодная, ты, идиот, — фыркнула Пола.

Дэйв так широко улыбнулся Кори и Эдвине, что казалось, он обезумел от счастья.

— Странно, да, она уже понимает, что хочет есть?

Надо было видеть лицо Полы, когда он нехотя возвращал ей ребенка! Дэйв зачарованно наблюдал, как сосет маленькая Бет.

— Ну умница! — с гордостью воскликнул восхищенный муж. — Смотрите, она даже может…

— Дэйв, заткнись, — велела Пола, повернувшись к Эдвине и Кори. — Видели бы вы этого типа, когда я рожала! Ребенок не так пошел, и он чуть не влез с головой в родовые пути. Он мешал всем и самому себе тоже. А когда дело и вовсе не заладилось, что придумал мой дорогой муженек? Он начал шутить. Расскажи-ка им, что ты брякнул акушерке. Ну, давай.

Дэйв, однако же, был сама невинность.

— Ну так вот, — продолжила Пола, — я вцепилась ему в руку, завопила дурным голосом, будто рожала не ребенка, а стол, а Дэйву, видите ли, стало больно. Боже мой, говорит он мне, ну у тебя и хватка. Потом повернулся к акушерке и спрашивает: «Как вы думаете, я теперь смогу играть на пианино?» — «Не сомневаюсь», — успокоила она. — «Прекрасно, — отвечает муженек, — раньше я никогда не играл».

У Дэйва был совершенно дурацкий вид, но, казалось, он вполне доволен жизнью. Кори не могла удержаться от смеха. Ее до глубины души тронули чувства Полы и Дэйва. Родители девушки тоже искренне любили друг друга, и ей подумалось, а не вспоминает ли сейчас Эдвина, как они с мужем смотрели на свою малютку.

Но эти мысли быстро улетучились. Пола безжалостно подсмеивалась над сияющим от гордости Дэйвом, и Кори не устояла, чтобы не перекинуться с ним шуткой. Они всегда общались в насмешливой манере. А сегодня в эйфории от выпитого шампанского в честь новорожденной вообще превзошли себя.

Наконец Эдвина с Кори распрощались и вышли. На улице Кори никак не могла успокоиться и без умолку болтала о ребенке, да так увлеклась, что бах — и искры из глаз посыпались — наткнулась на фонарный столб. Эдвина едва успела подхватить ее. Когда туман перед глазами рассеялся, Кори увидела, что мать еле-еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— О Господи, кто-нибудь видел? — выдохнула Кори. — Пожалуйста, скажи, что никто!

— Никто, правда, — сквозь слезы покачала головой Эдвина, боковым зрением заметив улыбку продавца газет, торопливо опустившего глаза.

— Господи, мне вообще нельзя вылезать из дома. Обязательно что-нибудь да произойдет. О Боже, как больно.

— Слушай, давай-ка я угощу тебя чашечкой кофе, — все еще смеялась Эдвина.

Домой они не спешили — магазином занималась тетя Гарриет, — и Кори уже готова была согласиться, но взглянув на мать, увидела, как сказались на ней два часа прогулки. А Эдвина и слышать не хотела, чтобы сразу же ехать домой.

— Так приятно прогуляться по городу, отвлечься, — она огляделась по сторонам, — я так давно не видела сразу столько машин, многоэтажных домов и такую толпу народа. — Вдруг она вскрикнула и схватилась руками за голову — порывистый ветер едва не свалил ее с ног. — О Боже, мой парик! Его чуть не сдуло.

Кори со смехом поправила его, потом повязала Эдвине на голову шарф. Эдвина часто подшучивала над своим париком, но ни одна живая душа, кроме докторов и Кори, не видела ее без оного.

— Ну что за парочка, — засмеялась Кори, завязывая концы шарфа у матери под подбородком. — Просто потрясающе! — воскликнула она. — Ой! Ну вот все и разрешилось. — Мимо пронесся автобус и обдал их грязной водой из лужи. — Теперь уж без вопросов — прямо домой. Нельзя же позволить тебе разгуливать с мокрыми ногами — еще простудишься.

По дороге домой, уютно устроившись в автобусе, Кори без устали смешила Эдвину, оплакивая свою судьбу, которая, казалось, состояла сплошь из ошибок и неправильных поступков, а она так старалась быть взрослой и умной.

— Если я когда-нибудь возьмусь за автобиографию, — заявила Кори, выходя из автобуса на деревенской площади, — я назову ее «Признания вечно попадающей впросак».

Обе расхохотались, Кори нажала кнопку зонтика, и — еще одно подтверждение — он тотчас вывернулся наизнанку.

Через пять минут они стояли в слабо освещенной прихожей своего дома.

— Знаешь что, — начала вдруг Кори, снова одеваясь. — Почему бы мне не сбегать и не принести пару… — Слова ее вдруг застряли в горле, когда она повернулась к матери. — Мама! — закричала она. — Мама, что? Что случилось?

— Все в порядке, — слабым голосом отозвалась Эдвина, опершись о перила лестницы. — Все нормально, голова слегка закружилась. Вот и все.

Кори взглянула на часы:

— О Боже, ты должна была принять лекарство еще полчаса назад. Давай. Скорей садись. Я сейчас принесу.

Кори отвела Эдвину в гостиную, потом кинулась вверх по лестнице в ванную, сердце ее колотилось, сжимаясь от ужаса; она встала над раковиной, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, подождала немного. Страх прошел, и Кори так сильно на себя разозлилась, что ее затрясло. Ужасная болезнь! И все время рядом, притаилась, поджидая удобного случая, чтобы испортить даже те считанные минуты наслаждения, которые они могли себе позволить. Как какой-то чудовищный ребенок, болезнь постоянно требовала внимания. Кори посмотрела на пилюли в руке и едва сдержалась, чтобы не завопить. Ей хотелось швырнуть их в окно, разбить стекло, разбить все пузырьки. Наброситься и ударить… Ударить кого? Что? Ведь нет ничего такого, на чем она могла бы сорвать злость. И ничего, что можно было бы сделать. Вдруг, непонятно почему, она представила себе Дэйва с малышкой Бет на руках, да так отчетливо, что Кори крепко зажмурилась, не позволяя себе расслабиться при виде столь волнующей картины. А вообще-то сейчас ей хотелось увидеть совсем другое — своего отца. Без него она так одинока и так беспомощна! Он нужен Эдвине, единственный мужчина, которого мать так любила… Он нужен сейчас…

— Перестань! — велела она себе гневно и яростно. — Перестань же! — И, вырвавшись из объятий жалости, Кори понеслась вниз по лестнице с лекарством для матери.

Эдвина немного подремала, потом, проснувшись, вечером заглянула на кухню. Кори уже наведалась в магазин к тете Гарриет и сейчас стояла в темноте, уставившись на дождь за окном.

— Дорогая? — тихо окликнула мать. Кори повернулась.

Они молча смотрели друг на друга, и сердце Кори дрогнуло — мама! Такая мягкая, такая нежная, неземная. Эдвина протянула руки, Кори приблизилась, положила голову на плечо.

— Ну все, все, — успокаивала Эдвина, а слезы все текли и текли по щекам Кори. — Так-то лучше. Дай себе выплакаться.

— О мама, как это ужасно, — всхлипывала Кори. — Так нечестно. Ты такая молодая, и я тебя так люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Они долго стояли, обнявшись. Потом Кори выдохнула:

— Мама, я ничего не могу с собой поделать — все время думаю о Дэйве, как он держал ребенка. И представляю вас, как вы держали меня, когда я родилась.

— Ах, да, — вздохнула Эдвина, улыбаясь и гладя Кори по голове. — Я тоже подумала, может, ты сейчас представляешь своего отца.

— Может, расскажешь о нем? — шмыгнула носом Кори. — Конечно, ты уже много раз рассказывала, но…

— Ну что ты, дорогая, пойдем. Здесь прохладно, давай посидим у камина.

Кори кивнула, улыбнулась через силу, оторвала кусок бумажного полотенца и буркнула:

— Я веду себя, как большой ребенок, извини.

— Ты всегда будешь для меня ребенком, — ответила Эдвина, дотронувшись до ее щеки.

— Ух ты! — Кори засмеялась и опять прижалась к матери.

— Итак, — улыбнулась Эдвина, — начать с момента нашей встречи?

Кори кивнула.

— Прямо с тех совсем уж давних времен, да? О’кей. Ну что ж, мне было девятнадцать, я работала в магазине одежды, получше нашего, в Брайтоне. Снимала у хозяйки маленькую комнатку над магазином — она же служила и спальней, и гостиной. В выходные я каталась по городу на велосипеде. Конечно же, я надеялась кого-нибудь встретить, подружиться, но была такая робкая, что не смела даже зайти в кофейню. А в один прекрасный день дверь магазина открылась, и Филипп сам вошел в мою жизнь.

— Но ты пропустила про бабушку, — замотала головой Кори.

— Да, пропустила. Ну что ж, за неделю до этого она зашла в магазин, купила платье, но его надо было немного подправить. Эта ужасная женщина до смерти напугала меня. Миссис Браун, — произнесла Эдвина глубоким низким голосом, — миссис Корнелия Браун, — передразнила она ее. — Боже мой, властная, острая на язык, но, как потом оказалось, с добрейшим сердцем, самым добрейшим, какое только можно себе представить. Она должна была прийти за своим платьем, и она пришла вместе с внуком. — Эдвина пристально наблюдала за Кори и улыбалась, потому что следующую часть рассказа Кори в детстве любила больше всего. Эдвина вздохнула: — Над дверью зазвонил колокольчик, я подняла глаза, и появился он. Это была любовь с первого взгляда.

Кори тут же изобразила игру на скрипке.

— Конечно, никто из нас в тот миг этого не понял, — засмеялась Эдвина, — прошла неделя, прежде чем Филипп решился признаться. Потом и я сказала ему, что почувствовала в тот миг. Теперь все свободное время мы проводили вместе. Болтали, слушали музыку у меня в комнате. Больше всего любили песню «Тому, которого люблю», с самой первой пластинки, купленной мною. Мы пели ее с утра до вечера. — Эдвина улыбнулась своим воспоминаниям, потом продолжила: — Да, мы постоянно развлекались, хотя время было нелегкое. Ты знаешь, ему очень хотелось оказаться со мной в постели, и мне тоже, но я была девушкой, и он не мог себе позволить.

Кори взглянула на нее:

— А ты никогда не говорила мне об этом.

— А тебе никогда еще не было двадцати шести.

— Ну и как же в конце концов?

Эдвина покачала головой:

— Никак, пока не поженились. Но ты уже знаешь, мы поженились через три месяца после встречи. Сперва поехали к Корнелии, у меня же не было семьи, а у Филиппа только бабушка… Он очень любил эту старую леди и хотел получить ее благословение. Она пришла в ужас, еще бы! Девица из магазина — и вдруг жена ее драгоценного внука, мальчика с университетским дипломом! Немыслимо! Но когда она высказалась, в глазах у нее запрыгали насмешливые искорки. Через неделю мы поженились.

И отправились в свадебное путешествие в Испанию. Прежде я никогда не летала на самолете и ужасно волновалась. Мы остановились в дрянном отеле, вокруг что-то рыли, строили, но мы ничего не замечали. О-о, Филипп был такой нежный, и так хорош в обращении со мной… — Она засмеялась. — Можно было подумать, он опасается, что я сломаюсь. И надо тебе признаться, он был просто в шоке, когда я, невинная девушка, предалась полнейшему безрассудству. Я такое с ним проделывала — он, наверное, и понятия не имел и не ожидал. Но было так интересно изучать друг друга. Но как только он понял, что мне уже не больно… Да что там говорить — мы просто не вылезали из спальни.

Через неделю после возвращения из свадебного путешествия Корнелия умерла. Это потрясло нас обоих, естественно, Филиппа особенно. Не меньшим потрясением были и деньги, которые она нам оставила. Мы смогли купить квартирку в Лондоне, в стороне от Кингз-роуд. В конце шестидесятых было такое местечко, возможно, существует и сейчас. Через два месяца мы туда переехали, и обнаружилось, что я беременна. Я испугалась, Филипп плясал от восторга. К тому времени он уже работал в городском банке и неплохо зарабатывал. И мы могли себе позволить нормальную семью, он настаивал. А когда я увидела, как он счастлив, тоже обрадовалась. И через восемь месяцев — о, что это был за миг, как он гордился! — акушерка вручила ему новорожденную дочь.

Кори скорчила гримаску.

— Через десять дней Филипп забрал нас с тобой из больницы, но на нашей квартирке я увидела объявление: «Продается».

— Да, — сказал Филипп, — мы переезжаем. Надо купить дворец нашей принцессе.

Кори подалась вперед, взяла мать за руки, когда та, тяжело вздохнув, уставилась на скомканный в руках носовой платок.

— Ну хорошо, не надо больше вспоминать, — мягко произнесла Кори.

Эдвина покачала головой.

— Знаешь, — продолжила она, — мы так и не попали в этот дворец. Однажды вечером, когда он возвращался с работы домой, его убили. Тебе было три месяца.

Кори взглянула на мать, отчаянно жалея, что заставила ее вернуться в прошлое. До сих пор, через двадцать четыре года, Эдвина все еще испытывала страшную боль утраты.

— Адвокат Филиппа занялся мной, — хрипло сказала Эдвина. — Продал квартиру, — я не могла в ней жить, потому что воспоминания…

Да, Кори понимала. Все, что осталось от того времени, — свадебная фотография над кроватью матери, и, разглядывая старый снимок, Кори становилось ясно — она больше похожа на отца, чем на мать.

— Итак, мы с тобой переехали в Эмберсайд, — заключила Эдвина. — Хотя мне здесь жилось неплохо, я иногда думала, не лучше ли было ради тебя остаться в Лондоне.

— Мне тоже здесь было хорошо, — заверила ее Кори.

— Но сейчас — не слишком, моя дорогая, а я хочу видеть тебя счастливой. Такой же счастливой и влюбленной, какими когда-то были мы с твоим отцом.

За месяц погода совершенно переменилась. Стояло начало марта, однако солнце светило совсем по-летнему. В то утро, пересекая площадь, Кори слушала пение птиц и, как обычно по весне, ощущала и радость, и печаль. Звонили церковные колокола, хотя никто не знал, почему. В этот день не игралось ни одной свадьбы. Тепло, сегодня только пожилые дамы не расстались с пальто. Оркестр Армии Спасения играл возле мемориала, а Фред Пинкер вынес столики на улицу перед кафе, совмещенного с бакалеей.

Пола зашла в магазин к Кори. Они пили кофе от Фреда, читали газету, лежавшую перед ними, уткнувшись в статью об убийстве проституток в Лондоне. Убийца настиг уже четвертую жертву, и, хотя подробностей не сообщалось, собственное воображение включилось немедленно.

— И ты хочешь жить в Лондоне? — передернула плечами Пола.

— Но ведь в Лондоне не только это, — возразила Кори. — И вообще, я хочу совсем другого — лавры проститутки меня вовсе не привлекают.

— Беда в том, что ты вообще не знаешь, чего хочешь, — заключила Пола.

— Да знаю. — Кори перевернула страницу, продолжая читать.

Пола начала кормить ребенка.

— Я бы не прочь поработать в кино, — через минуту выпалила Кори.

Пола удивилась:

— Ты хочешь сказать — стать актрисой?

— И кончить, как она? — поежилась Кори. — Нет уж, спасибо.

— Как кто?

— Анжелика Уорн.

— А про нее еще что-то? — Пола потянулась к газете.

Две недели назад Анжелика Уорн покончила с собой, но до сих пор это событие горячо обсуждалось по обе стороны Атлантики. Печальная история изобиловала слухами и догадками, примерно, как смерть Монро. В газете публиковались фотографии сенаторов, которых она «знала», а над фото Кристоса Беннати крупно чернело: «Она сама спрыгнула или он ее толкнул?»

— Вот ради него я бы поморозила задницу в машине, — тоскливо вздохнула Кори.

— Ну да, а потом он выпихнул бы тебя из окошка, — заметила Пола.

— Но ты же не думаешь, что он на самом деле ее вытолкнул?

Пола пожала плечами.

— Как знать? — Ее передернуло — Бет укусила сосок. — Ты хотела бы работать в кино, да?

— А почему бы и нет?

— Что, там, в Америке?

Кори подумала, а потом вздернула нос:

— Нет. В Америке нет. Там слишком много психов.

— А как насчет Лондона? — засмеявшись, перебила Пола. — Ты только что читала, что там творится.

— И правда. Но в Америке прямо-таки жуткие женщины! Они там со своими голливудскими ногами и силиконовыми грудями — куда уж мне! Из всего, что про них читала, я поняла — они такие же нормальные, как Кевин Форман специалист в любовных играх. Так что я не испытываю никакого желания ехать в Америку. И Лондон сойдет. Благодарствуйте.

Она вернулась к статье об Анжелике Уорн.

— Да, кстати о Кевине, — сказала Пола, пытаясь пристроить Бет поудобнее. — Я тут видела Линду Ферроу. Ты знаешь, что она ходит с Кевином?

Кори снова разглядывала фотографию Беннати.

— Бог в помощь. Все, что могу пожелать, — пробормотала Кори.

— Говорит, через месяц они собираются обвенчаться. — Пола ждала реакции Кори.

— Немножко торопятся, правда? — заметила Кори, все еще толком не вникая.

— Ну знаешь, она давно с ним гуляет. Просто до сих пор они скрывали. Линда не хотела, чтобы Джерри пронюхал, ты ведь знаешь этого типа. Помнишь, он однажды на дискотеке поколотил Кевина только за то, что тот просто взглянул на Линду. Но похоже, прошлым летом Джерри кого-то себе присмотрел.

— Постой-ка. — Кори наконец подняла глаза. — Ты говоришь, Кевин Форман гулял с Линдой Ферроу, когда мы с ним?..

Пола кивнула.

— Ублюдок! Грязный лживый изменник… Подумать только, и этот поганый прыщавый сморчок имел наглость предлагать мне позвонить ему, если я захочу повторить! Тоже мне, половой гигант столетия. Ну и ну! Да меня тошнит от одного его вида — ноги, как спички, грудь прилипла к позвоночнику, и, оказывается, он все время трахался с Линдой Ферроу! Посмотри-ка за магазином, я немедленно найду его и пропущу его сокровище, эту сизую морковку, через мясорубку!

Хохоча, Пола отдала ей ребенка и засунула грудь в лифчик.

— Извини, но мне пора. Сегодня суббота, и команда Ипсвича играет дома.

Кори ухмыльнулась, прекрасно зная, как связаны между собой суббота и игра ипсвичской команды на своем поле. Пока отец Полы на матче, мать разгуливает по магазинам, а дом в их с Дэйвом полном распоряжении.

Пола ушла, Кори вынесла из примерочной и развесила по местам три платья, оказавшихся слишком большими для миссис Канлиф. Потом еще раз взглянула на фото Кристоса Беннати:

— Клянусь, он ее вытолкнул. Он мужик. А все мужики — сволочи.

Сложив газету и сунув в мусорное ведро, девушка направилась в подсобное помещение заняться новым компьютером, приобретенным несколько дней назад надо было подготовить кое-какие бумаги. Эта проклятая машина выводила ее из себя, но какое незабываемое ощущение, когда удавалось добиться желаемого!

— О, маленькие радости жизни, — весело сказала она и рассмеялась.

Зазвонил колокольчик, и Кори вернулась за прилавок. В магазин вошла дама, судя по облику и шоферу внизу на улице, она могла быть только из тех больших домов. Кори сумела скрыть удивление, но внезапно почувствовала себя такой убогой и ничтожной по сравнению с элегантной женщиной, правда вдвое старше Кори, что, к своему стыду, заговорила, как самая настоящая идиотка. Она обращалась к пришедшей как к леди королевских кровей.

Женщина зашла в магазин, потому что «молния» на платье — оно, кстати, куплено в Лондоне — сломалась, а ей хотелось надеть его сегодня вечером на бал к Дэнби. Не починит ли Кори «молнию»?

— Конечно, — ответила Кори, изображая сиротку Анни, восторгающуюся платьем. — Ну в общем-то починит мама. Потому что если займусь я, то будьте спокойны — в вашу жопу вопьется иголка, которую я обязательно забуду в платье. — Кори в ужасе уставилась на женщину, не в силах поверить, что могла сморозить такое. — В задницу, то есть в мягкое место, — быстро поправилась она.

Клиентка, неловко хохотнув, пообещала прислать за платьем шофера Дэнби около шести вечера. Кори проводила ее до двери, открыла, с трудом удержалась от поклона, а потом долго разглядывала через окно, как шофер помогает леди сесть в лимузин. Когда они отъехали, Кори, несмотря на невероятное смущение, с трудом удержалась от смеха.

Через полчаса тетушка Хэтти явилась сменить Кори, пока та сбегает домой поесть и отнесет матери платье. Возле дома девушка столкнулась с доктором Сэндзом.

— Как она? — спросила Кори.

Доктор улыбнулся и похлопал ее по руке.

— Сегодня, мне кажется, немножко лучше.

Кори, конечно же, знала, все эти врачебные штучки, но, заскочив на кухню и вдохнув божественный аромат из духовки, потом увидев мать, хлопотавшую возле роз в саду и обратив внимание на хороший цвет лица — гораздо лучше, чем обычно, — она решила, что доктор прав. Эдвина не слышала, как пришла дочь, и Кори не без любопытства наблюдала за ней. Да, без сомнения, сегодня мать выглядит хорошо. И Кори сама расплылась в улыбке, будто ей передалось хорошее настроение матери.

— Ты прекрасно выглядишь.

Эдвина удивленно посмотрела на дочь:

— Спасибо.

— Ну и что же произошло?

— Произошло? Ничего. Разве что солнце светит, и я люблю свою дочь больше всех на свете.

Кори состроила гримасу:

— Боже, как ты иногда сентиментальна. Хотя признаюсь, мне очень лестно узнать, что причина в этом. А то я было уже подумала, не флиртовала ли ты в спальне с доктором?

Эдвина рассмеялась. Она действительно сегодня казалась счастливой.

Кори сунула ей пакет с платьем и пошла ставить чайник. Вернувшись, она увидела лежащие на столе садовые перчатки Эдвины, сама же она любовалась нарядом.

— Это не из наших, — вздохнула мать.

Кори все объяснила и, направляясь в дом заваривать чай, добавила:

— Она хочет надеть его на сегодняшний бал у Дэнби. За ним приедет шофер. Так что, пожалуйста.

Мать застыла в дверях, и Кори болтала без умолку.

— Ох, послушала бы ты, как я разговаривала с этой дамой. Самой противно. Любезничала, как Юрай Хип, ты и представить себе не можешь, что я брякнула… — И она со смехом поведала матери о происшествии, а затем вынесла в сад свежезаваренный чай. Улыбка слетела с губ Кори, когда она увидела лицо Эдвины.

Кори рванулась к ней. Эдвина покачала головой — ничего-ничего. Но Кори не отставала.

— Ты вдруг так побледнела…

Эдвина заглянула в глаза Кори и вроде бы хотела что-то сказать, но снова посмотрела на платье.

— Мама, болит?

— Уже нет, дорогая, прошло. А теперь продолжай, рассказывай про леди в магазине…

В шесть шофер приехал за платьем, Кори, нетерпеливо ожидая его у двери, отдала ему пакет и сразу же заперла магазин. Она бежала через площадь, пытаясь подавить в себе ужасное предчувствие, нараставшую панику. Она не хотела признаваться даже самой себе, что мчалась домой, потому что, говорят, раковые больные перед смертью чувствуют себя лучше.

Через неделю мать слегла. Кори и Пола вечерами сидели в ее комнате, но в тот день Эдвина устала, и Пола рано отправилась домой. Около десяти Кори вошла пожелать матери спокойной ночи.

Эдвина протянула руку, Кори взяла ее.

— Хочешь, я тебе почитаю?

— Гм, а почему бы и нет? Но если вдруг засну… я пожелаю тебе спокойной ночи сейчас, дорогая. И благослови тебя Господь.

Кори принялась за книгу, Эдвина очень скоро заснула. А рано утром, когда Кори все еще сидела у ее постели, Эдвина умерла.

Через неделю после похорон Эдвины Тэд Брэйтуэйт пригласил Кори к себе. Она с нетерпением ждала его звонка, впрочем, торопиться было некуда.

После смерти Эдвины ей с трудом давался каждый день. Она заставляла себя заниматься домашним хозяйством; не разрешала себе плакать дольше пяти минут кряду; впадать в прострацию. Девушка готовила чай для нескончаемого потока посетителей, успокаивала Полу и тетушку Хэтти, которых, насколько она понимала, ее отстраненность подавляла ничуть не меньше, чем смерть Эдвины: терпеливо и молча выслушивала слова сочувствия преподобного Фокса.

Кори давно знала, что мать скоро умрет, но теперь, когда это случилось, она чувствовала страшную опустошенность, никчемность своего существования и прямо-таки не находила себе места от горя. Она не осмеливалась до конца проникнуться осознанием потери из страха утонуть в открывшейся глубине.

Она говорила об Эдвине, но только с Полой или тетушкой Хэтти, вместе с ними пускалась в воспоминания и, может, чаще, чем следовало, смеялась над некоторыми эпизодами из жизни матери. Кори рассматривала старые фотографии, половину раздала ее друзьям, а самые дорогие оставила себе. Ночами девушка в мучительном одиночестве пустого дома думала: а счастлива ли сейчас ее мать? Интересно, видит ли она ее оттуда, слышит ли, и нельзя ли с ней поговорить. Хотелось бы думать, что можно.

Кори упаковала одежду Эдвины, чтобы отнести в благотворительный магазин; вынула лекарства из шкафчика, собрала отвратительные парики, подкладки для груди и все это разом выбросила. Кори очень уж держала себя в руках, слишком стойко переносила навалившееся несчастье, чем не на шутку перепугала Хэтти и Полу. Но сейчас предстояло самое главное. Дядя Тэд пригласил ее, чтобы зачитать завещание матери, разорвать последнюю ниточку, связывающую Кори с Эдвиной. Теперь они расстанутся навсегда. Кори слишком хорошо знала Эдвину и чувствовала, что та оставила ей что-то особенное — сообщение, письмо? И трусила, сумеет ли пережить… Кори надела пальто, и неожиданно на глаза навернулись слезы отчаяния и одиночества.

Дядя Тэд ждал у двери и мигом втащил ее в дом. Кори на миг замерла в его объятиях, потом поцеловала в щеку и отдала тете Хэтти зонтик, прежде чем проследовать за Тэдом в библиотеку, и присела на стул. Тэд бросил взгляд на Гарриет. Ее скорбь отразилась и на лице мужа. Никто — ни Тэд, ни Гарриет — не представляли, как девочка воспримет слова дяди. И оба немного волновались. Увидев остекленевшие глаза Кори, нездоровый румянец на щеках от переживаний, тетушка ощутила такую жалость в сердце, что едва сдержалась, чтобы не подойти и не обнять Кори.

Тэд вынул из жилета карманные часы, искоса посмотрел на циферблат, поерзал в большом кожаном кресле за столом. Кори же не сводила с него глаз, впрочем, ожидание несколько затянулось, и она слегка нахмурилась. Что-то не похоже на дядюшку, чтобы он не мог подобрать нужных слов, но на сей раз, кажется, так оно и было. Он неловко улыбнулся, потом скользнул блуждающим взглядом сквозь окно и вперился в черноту мокрого густого сада.

Подавшись вперед, Кори коснулась его руки.

— Мы можем отложить это на завтра, — улыбнулась она. — К тому же, я думаю, мама все оставила мне, поэтому нет необходимости…

Но ее фраза повисла в воздухе, наткнувшись на пристальный взгляд Кори. Она насмешливо склонила голову набок, в ее карих глазах засверкала усмешка.

— Надеюсь, я не в долгах?

Тэд рассмеялся:

— Нет, моя дорогая, абсолютно никаких долгов.

— Вот уже и гора с плеч.

— Но будь готова к… сюрпризу.

Глаза девушки погасли.

— Что за сюрприз?

Тэд открыл папку, лежащую на столе, и уставился в нее.

— Дядя Тэд!

Он виновато улыбнулся и, собравшись с духом, снова уткнулся в бумаги.

— Ну что ж, моя дорогая, кроме магазина и дома, твоя мама оставила тебе около четверти миллиона фунтов стерлингов.

Он взглянул на Кори и… оказалось, что его ожидания оправдались. Девушка была просто ошеломлена.

Кори недоуменно захлопала глазами, а потом засмеялась:

— Но ведь наш магазин не мог принести столько денег. Я знаю точно, я сама вела счета.

— Ты права, — согласился Тэд. — Он и не принес. За исключением двадцати тысяч фунтов — деньги твоего отца.

— Моего отца? Вы хотите сказать… Но мама никогда мне не говорила. Дядя Тэд, вы уверены? Если бы отец оставил маме такие деньги перед смертью, она бы мне сказала.

Тэд покачал головой:

— Нет, она бы тебе не сказала. Много раз хотела, но… Но как бы получше выразиться… Ну в общем, суть в том, что твой отец оставил деньги не перед смертью. Дело в том, что он жив.

И снова Кори непонимающе уставилась на дядюшку, закусив задрожавшую губу и отстраняясь от него, будто он жестоко и безвкусно шутил.

— Как я уже говорил, — начал Тэд, — твоя мама очень хотела сказать правду, но…

— О чем вы? Ведь мой отец умер. Умер, когда я… — Она осеклась, ибо Тэд печально покачал головой.

— Твой отец жив, Кори. Очень жаль, что ты узнаешь об этом вот так…

— Нет, стойте, стойте! — гневно воскликнула Кори. — Вы все перепутали! Мама бы сказала, если бы отец был жив. Я знаю, сказала бы. Ну зачем бы ей скрывать это?

— На то были свои причины, Кори. Вряд ли ей самой все это нравилось, но она так решила еще до твоего рождения.

— Нет, не верю… Не могу… Мы все рассказывали друг другу!

В круглых голубых глазах Тэда проглядывали печаль и сочувствие. Кори растерянно отвернулась, потом резко вздернула подбородок. Так, значит, ее предали?! Злость исказила бледное лицо девушки.

— Значит, она лгала! И все, что о нем рассказывала, — неправда?

Тэд медленно снял очки, почесал рукой подбородок. Он выглядел старым и уставшим.

— Нет, правда, — вздохнул он. — По крайней мере отчасти. Но…

— А почему мама сказала вам, а не мне? — воскликнула Кори. — Я все еще не могу поверить…

— Она не рассказывала мне, дорогая. По крайней мере начала не она. Твой отец поведал о случившемся.

— Вы что же, знаете его?

— Да, я был его адвокатом. Точнее, адвокатом его отца. Конечно, только здесь, в деревне, лондонскими делами занимался кто-то другой. А потом дело Эдвины перешло ко мне.

— Дело Эдвины? О Боже, не могу поверить! Вы хотите сказать, что он ее бросил и расплатился? Значит, она любила его все эти годы, а он…

Голос Кори сорвался, глаза заметались по комнате, будто она пыталась уловить хотя бы тень правды. Ей на голову вдруг свалилось все сразу, и она чувствовала себя невесомой, бестелесной, разбитой, голова закружилась, и невозможно было пробиться сквозь настоящий кошмар каких-то загадочных деталей.

Тэд молчаливо ждал. Кори не хотела ни смотреть на него, ни слушать, но лицо матери, ее слова обрушились на нее всей своей тяжестью. Девушка встала, обошла стул, сделала несколько шагов и прижалась лбом к холодному гладкому стеклу. Деревня, в которой Кори прожила всю жизнь, казалась теперь совершенно чужой.

— Что, что вы сказали? — откуда-то издалека до нее вдруг долетел голос Тэда.

— Я хочу рассказать, что случилось на самом деле. Но может, лучше подождать…

Взгляд Кори уцепился за тяжелую серую тучу, придавившую деревню.

— Я не хочу ждать. Рассказывайте.

Тэд поднялся и подошел к двери.

— Хэтти, принеси нам чаю.

Через несколько минут вошла Хэтти с подносом, Кори уже сидела у стола. Она подняла глаза на взволнованную тетю Хэтти.

— Вы знали? — еле слышно прошептала она.

С трудом переводя дыхание, Хэтти кивнула, и Кори снова ощутила странную невесомость.

— Итак, — поторопила Кори, когда Хэтти закрыла за собой дверь.

— Итак, — повторил Тэд, подавая Кори чашку чая. Некоторое время он с любовью и восхищением изучал лицо Кори, ее твердый взгляд. Последние несколько лет оказались для нее очень нелегкими, эти две недели — вообще сущий ад, а теперь еще он — сидит тут и собирается подлить масла в огонь. Она уже взяла себя в руки и вздернула подбородок. Ему даже хотелось, чтобы Кори была не такой сильной и дала бы волю своим чувствам, позволила себе выплакаться. Но, видимо, еще не время. А он-то надеялся, что это случится раньше.

Он отпил чаю, поставил чашку на блюдце.

— Я знаю, что тебе рассказывала мама, — начал он, подавив очередной вздох. — Это правда, она работала в Брайтоне, в магазине одежды, когда встретилась с Филиппом, твоим отцом. Правда и то, что они влюбились друг в друга с первого взгляда. Как говорит твой отец, Эдвина не походила ни на одну из его знакомых: никогда не притворялась, всегда была искренней и очень красивой. Она слепо верила ему и безумно любила. Со свойственным юности романтизмом Филипп решил на ней жениться, а уж потом лишать невинности.

Они никому ничего не сказали, пока не кончился медовый месяц. Тут-то все и началось. Когда Филипп привел ее в дом, его родители пришли в неописуемую ярость. Сын только что окончил университет, его ожидали великолепное будущее, блестящая партия с Октавией Фаррингтон, дочерью близкого друга семьи.

Серена, мать твоего отца, с самого начала непомерно жестоко отнеслась к Эдвине, как если бы невестка была неспособна на нормальные человеческие чувства. Ее поддерживал Гарольд, твой дед, угрожая отказаться от сына, если он немедленно не расторгнет брак. Единственным человеком, проявившим к Эдвине хоть какое-то сострадание, стала Корнелия, бабушка Филиппа, и мать назвала тебя Корнелией в честь нее. — Он улыбнулся.

Кори молчала.

— Очень скоро Серена сумела убедить Филиппа, что Эдвина только помешает его продвижению и в социальном, и в профессиональном плане, — продолжал Тэд. — Филипп зашел в тупик и к тому же был еще очень молод. Я думаю, он пытался бороться, но Серена — страшная и очень умная женщина. Всего за несколько недель она показала Филиппу, что его жена — человек отнюдь не их круга. Конечно, Эдвина справилась бы, будь у нее шанс, но Серена глаз с нее не спускала. Мать внушала сыну, что гораздо лучше оставлять Эдвину дома, не вводить ее в светское общество, ибо это лучше и для самой Эдвины, болезненно робеющей в присутствии таких людей: она же не только сама смущается, но и его смущает. Чтобы не ссориться с матерью, Филипп так и поступал. Боролась Эдвина или нет — не знаю. Знаю только одно — в конце концов Эдвина решила уйти. Она все еще любила Филиппа, несмотря на его слабохарактерность, понимала, как он несчастлив, не говоря уже о ней. Корнелия, узнав об этом, предложила свою помощь, хотела вмешаться. Но Эдвина не позволила, не желая стать причиной семейной вражды. Именно Корнелия позвонила мне незадолго до смерти и попросила заняться их делами. Приехали Гарольд и Филипп, и мы оформили кругленькую сумму, чтобы Эдвина могла начать хоть какое-то свое дело. Да, потом довольно скоро последовал развод.

Эдвина решила поселиться в Эмберсайде, потому что у Дэнби, семьи твоего отца, неподалеку имение. — Он на минуту умолк, заметив, как что-то мелькнуло в глазах Кори, и подождал, не заговорит ли она. Но девушка молчала. — Эдвина хотела быть ближе к Филиппу, хотя наверняка знала, что, возможно, никогда не увидит его. Думаю, так и произошло. Впрочем, был один случай, через год после твоего рождения.

Филипп женился на Октавии Фаррингтон, и венчались они здесь, в церкви Святой Марии. Эдвина в толпе деревенских жителей пошла посмотреть и взяла с собой тебя в прогулочной коляске. Увидев жениха и невесту при выходе из церкви, она ушла. Не хотела попадаться ему на глаза, но главным образом не хотела показывать тебя. Знал ли Филипп, что Эдвина живет в Эмберсайде, сказать не могу, но очень сомневаюсь. Он никогда этим не интересовался, правда, и она тоже. Но, как ты понимаешь, твоя мать не переставала любить Филиппа. — Он хотел добавить, что Эдвина напрасно растратила себя на никчемного человека вроде Филиппа Дэнби. Он и мизинца ее не стоил. Но вместо этого Тэд снова горестно вздохнул и печально произнес: — Очень жаль, что мне пришлось сообщить тебе все это, Кори. Но такова была воля Эдвины.

Повисло тягостное молчание. Странное небытие отступило, и Кори захлестнула тяжелая волна предательства и боли. Вспыхнула злость на слабых духом родителей и лютая ненависть к Серене, абсолютно незнакомой ей бабушке.

Она почему-то заговорила хриплым голосом:

— А мой отец знает… что я существую?

Тэд покачал головой.

— Понятно. — Кори вдруг машинально принялась грызть ногти, прямо как в раннем детстве. Но, вдруг осознав всю нелицеприятность своего действа, отдернула руку и снова посмотрела на Тэда. — Теперь я знаю все?

— Думаю, да.

Кори кивнула:

— А бабушка и дедушка — кто-нибудь из них жив?

— Нет.

— А вам известно, где сейчас мой отец?

— Да.

— Вы с ним встречаетесь?

— Нечасто.

Кори тотчас помрачнела:

— Понятно. Похоже, я должна о многом подумать. Так что мне пора домой, если вы не против.

— Мы с тетушкой Хэтти надеялись, что ты останешься на обед.

— Нет, мне надо побыть одной.

— Кори. — Тэд помог ей надеть пальто. — Я знаю, ты сейчас сердишься, но, пожалуйста, не будь слишком строга к своей матери. Эдвине было очень нелегко.

— Не знаю, — сквозь зубы ответила Кори. — Я позвоню вам завтра. — И выбежала в уходящий день.

Аннализа Капсакис протиснулась сквозь толпу людей и растянулась в кресле. Режиссеры и ассистенты были слишком заняты, чтобы обратить внимание, но секретарши в углу у компьютеров обменялись понимающими улыбками. Только что Люк Фитцпатрик зарубил красивому испорченному ребенку идею новой программы. Фитцпатрик был главным исполнительным директором Ти-ви-дабл-ю-продакшн и ведущим программы «Мир за неделю». Эта программа новостей выходила по вторникам по Ай-ти-ви.

Видя, что секретарши наблюдают за ней, Аннализа высокомерно взбила завитые светлые волосы, надула губы и отвернулась к окну. Но через минуту-другую она уже озорно оглянулась и расплылась в улыбке. Секретарши тоже рассмеялись. В двадцать четыре года Аннализа была самым молодым и самым популярным режиссером на Ти-ви-дабл-ю.

Она пожала плечами, потом, стараясь перекрыть шум в офисе, вызвала ассистентку Пиппу. Она сделала все возможное, чтобы убедить Люка, но ей не удалось. Теперь им с Пиппой надо придумать что-то другое, иначе их «окно» перейдет к другому режиссеру.

Пиппа не появлялась, Аннализа снова крикнула и уткнулась в бумаги на столе. Коллега рядом прикрыл рукой микрофон и рявкнул:

— Пиппа в монтажной! А теперь уймись, я ничего не слышу!

Аннализа показала ему язык и сняла трубку, чтобы позвонить в монтажную.

— Аннализа, тебя вызывают по пятой! — крикнул кто-то из другой комнаты. — И еще звонок, Аннализа, третья линия! — сообщила секретарша.

— Ну началось! Скажи третьему, я перезвоню. — Она нажала кнопку и подключилась к пятой линии — Аннализа Капсакис.

— Аннализа, это Тэд Брэйтуэйт.

— Тэд, ты! Старый проказник! Как ты? Как Хэтти?

— Мы прекрасно, дорогая. А ты?

— Злая, но здесь это нормально. Чем могу помочь? Или это звонок вежливости?

Зная, как занята Аннализа, Тэд сразу перешел к делу. Заткнув пальцем ухо, чтобы не мешали шум в офисе, писк факсов, гул телеустановок, фон чужих телефонных разговоров, она слушала его с нарастающим удивлением. И собиралась уже было пошутить, а не приходится ли ему Кори Браун внебрачной дочерью? Но решила, что это бестактно.

— Конечно, это нелегко, — закончил Тэд, — сомневаюсь, что у тебя есть вакансия, но я был бы очень благодарен, если бы ты встретилась с ней. Она никого не знает в Лондоне…

— Хорошо, Тэд, не стоит так подробно. Раз ты меня просишь, я встречусь. Где она живет?

— Риджент-парк в данный момент.

— Да, шикарно. — Она вынула свой ежедневник. — Дай-ка взгляну. Ага, вот здесь. Передай, мы встретимся в Доум на Кингз-роуд в четверг утром. Сюда приходить бессмысленно, здесь не услышишь даже собственную мысль. А сколько ей лет, кстати?

— Двадцать шесть.

— Квалификация?

— Не уверен, но, по-моему, на нуле или как там сейчас говорят? Но она невероятно яркая личность.

Аннализа улыбнулась сквозившей в голосе Тэда гордости за Кори.

— Хорошо, старина, посмотрим. А сейчас мне надо бежать, полно дел. Передай привет Хэтти, скажи, я скоро объявлюсь. — И она повесила трубку.

Прошло уже полтора месяца, но все обстояло по-прежнему. Одна лишь Аннализа не помыкала Кори, но она слишком редко забегала в офис — то где-то снимала, то, запершись, сидела в монтажной, то валялась дома с похмелья.

Правда, удалось выяснить причину враждебности секретарш. Оказывается, каждая из них претендовала на должность помощника и Кори перебежала им дорогу. Иногда ей прямо-таки хотелось заорать: да заберите вы себе эту проклятую работу! Но она усмиряла себя и делала все, что ей велели. Весь офис плясал под дудку Алана Фокса. Он и постарше других, и считался своего рода Ромео, ведь в отсутствие Люка именно он представлял программу — такая важная шишка! То ли возраст, то ли ехидное остроумие давали право Алану крутить режиссерами, ассистентами, репортерами как ему заблагорассудится. Вечером Алан приглашал коллег в бар, и никто никогда не отказывался. Впрочем, ее он не приглашал никогда.

Вообще Кори стала главной мишенью его едких шуточек, очень тонких и потому болезненных. Она даже не всегда понимала, в чем суть. Без него ее оставляли в покое.

Но ужаснее всего было слоняться без дела. Без Аннализы с ней никто не заговаривал, она отсиживалась в своем изолированном мирке, смотрела в окно на возвышающуюся башню на углу, разглядывала крыши домов, Темзу. Иногда Кори пыталась уткнуться в газету, но почему-то именно этот номер тут же оказывался кому-нибудь нужен. Кори с улыбкой протягивала его. Ни на минуту не расслаблялась и не подавала виду, как ей больно и как она их всех презирает — надо же, ни один не способен противостоять Алану! Однако она держалась подчеркнуто вежливо, каждый вечер в одиночестве возвращалась на Риджент-парк и плакала, пока не засыпала.

Впрочем, и при Аннализе было немногим лучше. Просто центром внимания становилась она, Аннализа. Энергичная, жизнерадостная — все просто обожали ее. Еще бы — она так и искрила юмором и остроумием и, кроме того, позволяла подшучивать над собой. Каждый, с кем она общалась, чувствовал себя особенным.

Довольно странно, но она словно не замечала издевательств над Кори, делала вид, что все в порядке. Об ее отношениях с Люком знали все, Кори же в сплетни не вникала. Темные круги под глазами Аннализа объясняла вечерними возлияниями, иногда ее ликование и жизнерадостность казались девушке поддельными. Похоже, все это из-за Люка. И на самом деле отношения у них не такие радужные, как рисует Аннализа.

Кори ни разу не представилась возможность поговорить с Фитцпатриком, кажется, он вообще ее не заметил. Кабинеты Люка и Боба располагались в стороне от их производственного отдела, но в отличие от Боба у него не было стеклянной перегородки, чтобы наблюдать за коллективом — куда кто ходит, как работает. Люк появлялся нечасто, но сразу же заявлял о себе какой-нибудь шуткой или оригинальной идеей. Ей нравилось его умение поддерживать собственную популярность у зрителей. Оказывается, некоторые обожатели посылали ему свои фотографии в голом виде, описывали шокирующие подробности своих интимных грез о нем. Снимки эти ходили по рукам, но лишь по хохоту и из комментариев она улавливала кое-какие подробности. Джулия, секретарша Люка, выполняя неблагодарную обязанность, отвечала всем поклонникам и рассылала его портреты с автографом. Кори же никак не могла осмелиться попросить такой для Полы.

Она держалась сама по себе, словно глядя на все со стороны, из преисподней. Но Кори скорее согласилась бы умереть, чем сдаться, и, чтобы чему-то научиться, использовала каждую минуту. Глотала любую информацию, наблюдала, как делаются телевизионные программы, чем заняты ассистенты, режиссеры… Она внимательно слушала на совещаниях, пытаясь уяснить, почему одно смотрится хорошо на экране, а другое плохо. Кори глотала газеты, желая поднатаскаться и как следует уяснить, что происходит в мире, дабы когда пробьет ее час, послать всех их к черту вместе с Ти-ви-дабл-ю и подыскать себе работу в другой компании. Там, где она сумеет отличиться, вскарабкаться наверх. И где, даст Бог, станет человеком, который вправе решать судьбу этого лизоблюда, Алана Фокса. Они еще пожалеют!

— Ну, тебе долго не вынести подобной враждебности, — вздохнула Пола, когда Кори наконец открылась ей.

— Ошибаешься, — отрезала Кори.

— Нет. Я знаю тебя. Ты не способна на ненависть и месть.

— Я изменилась.

— Ну не настолько же. Ладно, тебе, конечно, трудно, и как знать, может, следует измениться. Но это вовсе не значит стать грубой и наглой, просто надо всем показать, что ты лучше их. И уж самое последнее — а похоже, именно этого ты и добиваешься — стать похожей на них, опуститься до их уровня.

— Ты знать не знаешь, каково мне приходится, — рассердилась Кори.

— Конечно, не знаю. Но послушай, Кори, на твоем месте я бы заставила их полюбить тебя. В конце концов ты же не монстр какой-то, да и для здоровья это куда полезнее, чем отравлять себя жаждой мести. Я верю, ты сможешь, если подумаешь.

— С чего это ты стала такая умная?

— А с того, что я, как взрослый человек, прислушивалась к советам Эдвины. Каждый получает то, чего ожидает. Если тебе горько и одиноко и жаль себя, именно этим ты и кончишь, независимо от того, как идут дела. Не позволяй себе этого, Кори. Ты достойна гораздо большего.

Повисло тягостное молчание, потом Кори наконец прошептала:

— Наверное, ты права. — Голос Кори дрожал, наверное, из-за упоминания о матери.

— Мы все здесь любим тебя, Кори, — ласково произнесла Пола. — И верим в тебя. Ты добьешься своего, только не будь слишком гордой, научись прощать. И сотню раз подумай, прежде чем ступить на тропу мести. Кому в конце концов будет хуже? Конечно, тебе, поэтому ради себя самой остановись, пока не поздно.

— Если бы это было так просто, — хмыкнула Кори.

— По крайней мере обещай мне не заводиться. И не думать о мести, ну хотя бы пока не исчерпаешь все возможное.

Наконец послышался голос Кори:

— О’кей. Я подумаю, но если не сработает, заявляю тебе прямо сейчас…

— Оставь угрозы при себе, — перебила ее Пола. — Вообще не известно, что ждет тебя за углом. И давай-ка смотреть правде в глаза, поскольку дела из рук вон…

— Хорошо, видимо, ты права, но во мне все протестует при одной только мысли о том, чтобы пресмыкаться перед этими сволочами.

— Но ты все вынесешь.

— Кто сказал?

— Я, кто же еще?

— Похоже, в тебя переселилась мама, — усмехнулась в трубку Кори.

— Кори Браун устраивает вечеринку! — вскричал Перкин, размахивая приглашением.

— О Боже! — воскликнула одна из секретарш, прижимая приглашение. — Тусовка у Кори Браун! Следующим оказался менеджер производства.

— Все к Кори Браун! Самое волнительное и восхитительное событие в городе! — выкрикивал Билли Джоунс, сложив руки рупором.

Кори молча наблюдала. От ядовитых укусов хотелось плакать, но она улыбалась.

— Прыжки, кульбиты, хрустящее печенье, — все у трусишки Кори!

Публика грохнула, а Алан Фокс поклонился. Кори быстро отвернулась — слезы унижения и ярости щипали глаза. Она не осмеливалась даже рта раскрыть, прекрасно представляя, чем это кончится. Нет, она скорее умрет, чем покажет им, что они ее достали.

Только Прю, работавшая на компьютере позади Кори, не поддерживала общего веселья.

В прошлый уик-энд Пола и Дэйв помогли Кори перебраться в новую квартиру. И Кори по совету подруги решила попытаться завоевать коллег, устроив новоселье. Они вместе написали приглашения, и Кори вдруг захотелось, чтобы Пола сейчас оказалась здесь. Может, тогда она бы поняла, что все напрасно! Где-нибудь на другом конце земли философия Полы, возможно, и сработала бы, но в Лондоне люди другие. Кори их ненавидела, всех до единого. И теперь оставалось только решить — хочет ли она стать такой же, чтобы выжить, или остаться самой собой и вернуться в Эмберсайд. Но так или иначе, похоже, новоселье не состоится. Боже мой, как же можно так жестоко отвечать на добро?

Кори принялась вырезать из газеты статью о европейской встрече на высшем уровне. В глазах стояли слезы, она едва различала слова. Аннализа попросила ее подготовить подборку по этой встрече, она надеялась убедить Люка и выпустить даже целую программу. Сейчас Аннализа на побережье Шотландии снимает фильм о буровой. Кори все бы отдала, чтобы оказаться с ней рядом! Или чтобы Аннализа была здесь. Ехидные замечания, насмешки, шутки все же при ней стихали.

Через час, как всегда в полдень, Кори надела пальто и пошла за сандвичами для желающих. Почти четыре месяца, как она переехала в Лондон, но до сих пор не обзавелась друзьями. Казалось, она больше не выдержит одиночества. Но, отчаянно скучая по матери, девушка боялась ехать в Эмберсайд. Неудача в Лондоне, воспоминания об Эдвине в Саффолке добьют ее окончательно. Для нее вообще нет места на земле, потому что она ничья.

Нет, неправда, сказала она себе, вручив заказ на бутерброды. У нее есть квартира в Челси. И тут же сердце Корри возликовало — приветливые стены, уют, красивая мебель… Да черт с ним, пусть они испортили ей праздник, все равно она все это любит.

Кори вернулась в пустой офис, на месте сидела только одна Прю.

— Они в студии, — бросила девушка. — Смотрят новый выпуск.

Кори удивленно уставилась на Прю. Наконец-то хоть кто-то удостоил ее приветливых слов.

Прю улыбнулась.

— Взгляни, — сказала та, указав на стол Кори.

Девушка широко распахнула глаза — опять ее ожидает что-то жестокое, гадкое, но на столе лежала кипа написанных от руки записок. Кори невидящими от страха глазами уткнулась в первую. Заморгала, перечитала снова. Перкин принимает ее приглашение! Неверными руками взяла следующий листок, сердце ее бешено колотилось. Синди Томпсон, режиссер, — приглашение принято.

Кори без сил опустилась на стул и перебрала остальное. «Я буду очень рад прийти…», «С нетерпением жду пятницы…», «Весьма великодушно с твоей стороны…», «…не принести ли бутылку?»

Кори подняла глаза, но Прю уже не было. Из коридора донеслись голоса, значит, все возвращаются из студии! Кори выбежала в туалет, не желая ни с кем встречаться.

Она то клокотала от злости — как они обошлись с ней час назад, то ликовала от восторга — метод срабатывает! Оливковая ветвь, протянутая ею, принята! Она едва могла дождаться вечера, чтобы поведать обо всем Поле.

В пятницу Кори ушла с работы пораньше. Похоже, все и думать забыли о вечеринке. Коллеги по-прежнему игнорировали ее, но мелкие укусы и насмешки прекратились. Перед уходом она робко объявила, что приносить ничего не надо, она с нетерпением всех ждет.

В «Макс и Спенсер» Кори купила пате, французский хлеб, сыр, всякие хрустящие штучки, орехи, соусы, нарезанные овощи, сосиски, оливки… Торговец магазина на углу Кингз-роуд помог ей донести вино, лед и напитки. В знак благодарности Кори пригласила и его, но он благородно отказался.

— Но в следующий раз обязательно, — улыбнулась Кори, едва удержавшись, чтобы не обнять его. Может, лондонцы все-таки не такие противные?

К семи она уставила тарелочками старинный сосновый стол, купленный в субботу на аукционе на Лотсроуд. На обветшалом комоде с того же аукциона поблескивали бутылки и бокалы. Уютный диван, старое кресло, кофейный столик с деревянными слонами вместо ножек, телевизор, видео отодвинула к стенам, как и горшки с растениями и вазы с листьями папоротника и перьями. Места для танцев полно. Кори убрала с пола восточные ковры, вынула один компакт-диск из купленных на сотню фунтов накануне, врубила на полную громкость и направилась в душ.

Через час на Кори были новое в обтяжку черное платье с оборкой, черные туфли на высоком каблуке и огромные гагатовые серьги; волосы собраны в пучок на затылке. Глянув в зеркало, девушка улыбнулась, покрутилась-повертелась, рассматривая себя со всех сторон. Очень даже ничего. На этот раз она жирно подвела глаза — надо же, совсем не вульгарно. Веснушки едва проглядывали из-под густо наложенного «ревлона». Она надула яркие губы, напомаженные так же, как у Аннализы, хихикнула. Аннализу Кори пригласила по автоответчику, но она вернется из Шотландии не раньше восьми, так что если и появится, то совсем поздно.

С бокалом в руках Кори двинулась наверх — взглянуть оттуда. Здорово! Воздушные шарики, плошки с чипсами, орешками, лампы-свечи по сторонам камина освещали комнату романтическим розовым светом.

Кори спустилась с лестницы, подражая Майклу Джексону на компакт-диске, щелкая пальцами и подпевая, плеснула себе еще немного вина.

Посмотрела на часы. В восемь тридцать, стояло на приглашениях. Значит, через десять минут. Она решила пока звякнуть Поле.

В девять тридцать Кори все еще была одна. Она чувствовала себя совсем разбитой. Может, от выпитого? Никогда раньше она столько не пила и, наверное, уже опьянела.

— Ну никто же никогда не приходит на вечеринку вовремя, — пыталась успокоить ее Пола, когда Кори снова позвонила ей полчаса назад.

Девушка постояла на верхних ступеньках лестницы, посмотрела на улицу. Никого. В десять выключила музыку, села на нижнюю ступеньку в надежде, что кто-нибудь появится. Где-то вдали завыла полицейская сирена, донесся шум автомобиля. У нее на секунду замерло сердце — не к ней ли, оказалось, нет, мимо. Кори посмотрела на часы — десять пятнадцать, ее охватили дикая тоска и чувство абсолютного поражения.

Надо было предвидеть заранее, прямо-таки предчувствовать, что они способны на такое. Но почему? Почему они так жестоки? Зачем? Впрочем, ответ известен — ради спортивного интереса. Потому что Алану Фоксу нравилось изводить избранную жертву. А она, наивная провинциалка, — самый подходящий объект. И никаких других мотивов. Интересно, а если бы они узнали, как старательно она прячет боль? Мать умерла, отверг отец, мучают коллеги. Впрочем, какое им дело, зачем волноваться? Она для них ничто, пустое место.

Сделав усилие над собой, Кори стала убирать со стола. Еда пропала. Крупная слеза упала ей на руку.

— Ну как можно быть такими злыми? — громко крикнула он, кусая губы и сдерживаясь, чтобы не разреветься.

Кори собрала всю закуску, потом, убрав миски с орехами и чипсами, увидела фотографию улыбающейся матери на кофейном столике.

— О нет! — зарыдала она, закрыв лицо руками. — Нет, нет!

Горе и одиночество тяжким грузом давили на плечи, теснили грудь. Она ведь так старалась, так старалась!

— Кори?! — воскликнула Аннализа, когда та открыла дверь. — Кори, ну-ка дай на тебя посмотреть, — и распахнула объятия. — Они собирались прийти, — принялась успокаивать она. — Правда, собирались. Такое великодушие с твоей стороны, хотя они этого не заслуживают…

Кори отстранилась, утерла слезы.

— Так почему же они не пришли? — Она все еще недоумевала от внезапного появления Аннализы.

— Потому что позвонил Люк и пригласил всех на вечеринку в «Роял-Гарден», но ты уже ушла.

— Понятно. — Кори даже не заикнулась о том, что ничто не мешало коллегам позвонить и предупредить ее. Впрочем, какая разница? Ведь Люк понятия не имел о ее вечеринке. Она его не приглашала, посчитав бесцеремонным звать босса, с которым она и словом не обмолвилась.

— А ты почему пришла? — Кори посмотрела на Аннализу.

— Да потому, что, когда я прямо из аэропорта примчалась на ту вечеринку, Прю рассказала мне о твоей, и я представила, как тебе одиноко.

Кори через силу улыбнулась:

— Спасибо, что пришла. Но возвращайся, тебе же хочется быть с Люком.

— Конечно, впрочем, почему бы нам не пойти вместе? А свой прием перенеси на завтра. Поехали, поймаем такси.

— Честно говоря, нет настроения, — отозвалась Кори.

Аннализа огляделась:

— Да, ты потрудилась, здорово у тебя здесь. Кори, пожалуйста, невыносимо думать, что ты сидишь одна.

— Нет, правда, спасибо. — Девушка не добавила, что на сегодня унижений достаточно, а может, хватит и до конца жизни. Провожая Аннализу до двери, она уже составила заявление об уходе.

Люк сидел на бортике бассейна в имении Кристоса Беннати на Беверли-Хиллз и потягивал мартини. Вернее, даже не на Беверли-Хиллз, а на Холмби-Хиллз, в одном из самых исключительных мест в Лос-Анджелесе. Однако вилла Беннати в итальянском стиле считалась по американским стандартам скромной, хотя находилась в стороне от хайвэя, в центре пальмовой рощи в три акра, среди живописных садов, с бассейном и теннисными кортами. Простой и функциональный — так обычно Люк описывал его дом. В пристройке располагались кабинеты Беннати, зал для просмотров. То же самое у него было и на съемочной площадке в «Универсал», но Беннати предпочитал по возможности работать дома.

Он уже давно заперся в пристройке с группой сценаристов, пару дней назад вернувшись из Пенсильвании. Люка это не удивляло и не беспокоило, просто Кристос очень серьезно относится к своему искусству.

Он решил плеснуть себе еще мартини. Увидев начинающую звезду, он лениво потрепал ее по груди. Эта старлетка развлекала его всю неделю и теперь хихикнула, что-то промурлыкала и призывно провела отполированными ногтями под животом. Люк прикинул, не поднатужиться ли ему еще разок, но решил не напрягаться и прошел мимо.

Спустя пару минут он снова плюхнулся в шезлонг в тени у бассейна, но, услыхав шум машины, поднял голову. Должно быть, сценаристы укатили. Почти сразу же раздался голос Кристоса.

— Черт побери! Ты кто такая? — рявкнул он. Очевидно, наткнулся на вторую партнершу Люка по постели.

— А я с Люком, — жеманно проговорила та. — Он сказал…

— Вон отсюда! — взревел Кристос. — Забирай свои тряпки и катись!

— Ну зачем же так грозно?

— И ты тоже, — велел первой Люк. — Давай, поторапливайся.

Та помрачнела и надула губы, но при виде Кристоса расправила плечи и одарила его ослепительной улыбкой. Девушка была полуголая, но Кристос, кажется, этого не заметил, он направлялся к бару.

Они остались одни, без девиц, но не сразу обменялись взглядами.

— Извини, — сказал Люк. — Я намеревался отправить их до того, как ты закончишь работу. Просто не обратил внимания на время.

Кристос красноречиво посмотрел на него и подошел к бассейну. В отличие от Люка он был полностью одет — в джинсах «Левайс», выцветшей хлопчатобумажной рубахе с засученными рукавами. На руках темнели волосы, сверкал золотом браслет часов. Он откинул со лба непослушную прядь черных кудрей, прижал к себе рюмку. Красивые тяжеловатые черты лица, казалось, застыли от напряженной работы мозга.

Люк видел загнутые вверх ресницы Кристоса, темную тень на подбородке. В последний приезд Люка примерно полгода назад оба они хохотали, узнав, что какой-то идиотский журнал объявил Беннати самым сексуальным в мире мужчиной. Конечно, он и физически был ничего себе, но, по всей видимости, на подобное решение повлияла его репутация как таковая. Сам Беннати никогда не обсуждал женщин, с которыми имел дело, но женщины-то не были так сдержанны. Даже брошенные им любовницы вовсю расхваливали его в постели.

Люк поднял рюмку.

— О’кей, давай выпьем. Но, — он посмотрел на часы, — в твоем распоряжении всего тридцать минут, потом у меня очередная встреча.

Личный секретарь Кристоса Женни Фельдман наблюдала за мужчинами из окна кабинета с растущим интересом. Она нахмурилась, почесала макушку. Ей вовсе не нравилось происходящее внизу, у бассейна. Особенно если учесть, что в последнее время симпатии Кристоса к Люку поиссякли. Да, эти двое дружат давно, Люк много времени уделял Кристосу в Лондоне, и Беннати чувствует себя обязанным.

Что тоже не похоже на Кристоса.

Люк над чем-то хохотал, а Кристос стоял к ней спиной, и непонятно было, смеется он или нет. Зазвонил телефон, Женни поспешила взять трубку, а вернувшись, увидела — оба все еще стоят на бортике бассейна с рюмками в руках.

Интересно, кто из них все-таки красивее. Вероятно, она все же отдала бы предпочтение Люку. Не потому, что она за ним приударяла, нет, она вполне счастлива в браке с другом Кристоса, главным оператором Ричардом Фельдманом. Люк ей просто-напросто нравился, нравился здесь, рядом, в Пенсильвании, где они с ним встречались, подкупало его чувство юмора, умение развлечься, — не сравнить с другими британцами, и ее ничуть не раздражали его подначки насчет ее шепелявости.

Но когда Женни перевела взгляд на Кристоса, ее кольнуло — какая она неверная! Может, черты лица Кристоса не столь правильные, манеры резковаты, но огненная смесь итальянской и французской крови, мрачный взор — конечно, когда он этого хотел, — открытая улыбка!.. понятно, почему вокруг него так суетятся. Опять же и ростом он повыше Люка, а ей нравятся высокие мужчины.

Она так погрузилась в свои размышления, что не заметила, как Кристос швырнул свою рюмку и она вдребезги разбилась. Казалось, он вмиг сошел с ума. Лица Люка она не видела, он энергично размахивал руками и… Бах! Кристос двинул кулаком Люка, и тот полетел в бассейн.

— Как ты думаешь, что там такое?

Женни вздрогнула от неожиданности — откуда-то вынырнул ее муж Ричард.

— Не знаю, но что-то явно не так. Кристос был… Черт! Смотри! Тебе не кажется, он хочет ему еще раз двинуть?

— Не-а, — ответил Ричард. — Они смеются.

Женни скорчила гримасу.

— Люк смеется…

— Эй, есть кто-нибудь? — вошла Пейдж Спенсер, актриса, известная по одной-единственной роли на телевидении. Ее встреча с Кристосом была назначена на пять.

Женни захлопала глазами:

— Как ты сюда попала?

— Тип, который отбирает на роли, впустил меня, дорогая. — Пейдж держалась так, будто ее уже утвердили. Но сегодня только предварительная встреча, перед началом экранных проб, она еще не звезда, а Женни не тратила время на актеров Ти-ви, надутых как индюки.

Пейдж проплыла к окну и увидела Кристоса и Люка.

— Боже, кто бы мог подумать — они еще способны драться из-за Анжелики Уорн!

Женни удивленно посмотрела на Ричарда. Потом повернулась обратно — к этой, Боже, ну как ее?

— Ты подслушивала? — сердито спросила она.

— О нет, дорогая. Но они так кричали, я просто услышала ее имя, вот и все.

Внезапно Ричард схватил Женни за руку и оттащил от окна.

— О мой Бог! Ну разве он не хорош? — защебетала актриса.

— На твоем месте я бы такого не повторяла, — резко одернула ее Женни.

— Ричард! — закричал Кристос, входя в кабинет. — Рад тебя видеть. Взгляни на переделанные тексты. Женни, принеси их сюда, хорошо?

Поразительно — ни тени злости в лице, и когда он здоровался с Пейдж Спенсер, никто бы не подумал, что он только что спихнул в бассейн человека. Само очарование! Кристос в отличие от Женни высоко ценил актеров, естественно, если они талантливы. Значит, Пейдж действительно талантлива.

Она передала мужу переделанный текст, потом пошла искать Люка. Он расположился на кухне, прикладывай лед к лицу, и читал «Нью-Йорк таймс».

— Ты в порядке? — поинтересовалась она.

— О, конечно. — Он поднял глаза. — Просто не поняли друг друга.

— Насчет Анжелики Уорн?

— А ты слышала?

— Только имя. Задевает Кристоса за живое.

— Оно и видно. Никогда больше не заикнусь.

Женни улыбнулась:

— Останешься на обед?

— Нет, не останется.

Женни повернулась на голос. В дверях стоял Кристос.

— Женни, сделай копию. — Он отдал машинописные листки. — А потом скажи Баду Уинтерсу, что я появлюсь на площадке около четырех. Хочу еще раз посмотреть на профиль Дэвида Истона, предупреди. Да, не забудь про ассистента. — Он повернулся к Люку. — Не пора ли тебе отправляться восвояси, Фитцпатрик?

— Кристос, — запротестовал Люк, — да если бы я знал, что ты воспринимаешь…

— То есть, если бы ты знал, что шеф детективов находился в одной комнате со мной… — перебил его Кристос.

— Кто? — изумилась Женни. — Что тут происходит?

— Ты ничего не слышала, Женни. Тебе это ни к чему, — ответил Кристос и пробуравил Люка темными, налитыми кровью глазами.

— Кристос, кончай, — начал было Люк, — нет необходимости так…

— Убирайся вон, Фитцпатрик! — рявкнул Кристос.

Филипп Дэнби подался вперед и велел таксисту остановиться возле Дорчестера. Половина четвертого. Встреча назначена на четыре.

Обычно на эти свидания он приходил чуть раньше, а свободное время проводил за кофе в Дорчестере. В эти полчаса он наслаждался одиночеством, наблюдая за кипением жизни и думая об отвратительной цели своего визита. Сегодняшний день не был исключением. Он взял кофе, вынул из кейса газету и якобы с головой ушел в чтение.

Филипп приходил сюда, когда у них с Октавией дела были особенно плохи, как накануне вечером.

Она решила, как случалось время от времени, заняться с ним любовью. Ну если то, чего требовала Октавия, можно было так назвать. Он не только возмущался тем, что жена бесстыдно наслаждается садомазохизмом, но все его существо протестовало против того, как это на него действовало. Он достигал состояния, которого не мог добиться при других обстоятельствах.

В кейсе у него лежали духи Октавии и ее фотография, на нее он будет смотреть в постели безымянной и безликой женщины, воображая, что это его жена. Он не принес с собой веревку — подобное у проституток всегда наготове, и они не протестовали, когда он привязывал их ничком к кровати.

Если бы Филипп попросил Пэм так сделать, она бы согласилась. Для него она готова на все. Но он не хотел запятнать свое чувство к Пэм ненавистью к Октавии. И свои гнусные инстинкты насильника он выплескивал на проституток. Итак, скоро четыре. Филипп подозвал официанта, оплатил счет. Выходя на яркий солнечный свет, направляясь в район Центрального Лондона с красными фонарями, Филипп смотрел прямо перед собой, никого не видя и не узнавая. Он не делает ничего предосудительного, он тем самым защищает свою жену. Как и должен поступать муж.

Из окна кафе «Виллидж», где он пил кофе с Бобом Черчиллом и другими репортерами, Люк Фитцпатрик наблюдал за банкиром Филиппом Дэнби — Кори утверждала, что он ее отец. Филипп позвонил в дверь напротив.

Люк удивленно смотрел в окно, пока Филипп не скрылся в доме. Человек в статусе Дэнби должен вести себя осторожнее, подумал Фитцпатрик. Посещение известной проститутки ни в коей мере не будет способствовать его карьере, не говоря уж о репутации. Он не мог себе представить, что было бы с Кори, скажи он ей об этом. Впрочем, судя по ее рассказу, Дэнби вряд ли стал бы переживать. А может, стал?

Всю неделю по телевидению транслировали футбольные европейские матчи, поэтому их передачи во вторник не было. Боб воспользовался моментом и утром собрал всех на производственное совещание. Рейтинг программы упал, следовало пораскинуть мозгами и придумать, как поправить дело.

Пожалуй, впервые собралась вся команда. Предупрежденные о собрании накануне, репортеры так и фонтанировали идеями: они обсуждались, отбрасывались, вносились в список. Кори нравились споры — умные, с юмором, с серьезными лицами. Она с радостью обнаружила, что знает о событиях в мире ничуть не меньше других.

Ее наконец приняли в команду, посадили между Синди Томпсон и Перкином. Конечно, Кори не осмелилась высказываться, но так внимательно слушала репортера Ричарда Тэйлора, что лишь когда заглянула секретарша, поняла — звонил телефон.

Оказалось, Лорна вместе с Биллом, охранником, пытаются сдержать разъяренных женщин, требующих встречи с кем-нибудь из Ти-ви-дабл-ю.

— Там, кажется, намечается потасовка, — добавила Прю.

Кори и Аннализа мотались по всей стране, брали интервью у проституток, членов парламента, полицейских, сотрудников системы здравоохранения и социальной службы, у борцов за права женщин. Кэрол назвала многих, набралось достаточно материала, километры пленки. Они слетали в Амстердам и в Гамбург, посмотрели, как работают бордели под контролем правительства. Городов они почти не видели — они все время проторчали в борделях, в юридических конторах. Единственный язык, который Кори изучала, если исключить яркий жаргон проституток, — это киноязык. С какой легкостью теперь слетают с ее губ профессиональные словечки! Ей надо было как можно скорее всему научиться, поскольку Аннализа снова по уши увязла в своих любовных проблемах.

Это Кори предложила вести интервью с Фелисити Барридж перед камерой, и все ее поддержали. Однако Аннализа ревновала Кори к Фелисити, а то, что Фелисити и вся команда постоянно обращались к той за указаниями, злило ее еще больше. Кори еще не доросла, чтобы указывать Аннализе — пора бы сбросить с себя оцепенение, и субординация будет соблюдаться. В конце концов режиссер-то Аннализа! Но настроение Аннализы в последнее время было совершенно непредсказуемо. Частенько она ходила полупьяная и предпочитала в основном находиться в Лондоне. Кори боялась окончательной размолвки и старалась не критиковать ее. Вот почему Кори подчеркивала, что Фелисити лучше посоветоваться с Аннализой, а оператора и вовсе без каких-либо объяснений просто направляла к режиссеру.

Шел уже десятый день съемок, сегодня аппаратуру установили у одного из обветшалых зданий на Бирмингем-стрит. Аннализы нигде не было. Кори в солнечных очках, с шерстяным шарфом на шее, просматривала записи, а телевизионщики, Фелисити и проститутки ждали.

— Ну, — она решительно взглянула на них, — наверное, сделаем так. Сперва девушки направятся вниз по улице. Это займет сорок пять секунд. Фелисити начнет читать свой текст. — Она посмотрела на Фелисити, та ободряюще улыбнулась. — А потом пойдет крупный план. — Кори с надеждой посмотрела на оператора. Он кивнул. — Затем камера переедет на Фелисити.

Оператор покачал головой:

— Не здорово. Но если это обычное интервью, без проблем.

Фелисити пожала плечами.

— Ох да, вот еще что, — Кори повернулась к оператору. — Даррен, думаю, мы сможем перемежать интервью с кадрами, где девочки работают? — Она помолчала. — Как?

Даррен рассмеялся.

— Тогда Фелисити не нужна, — поддел он. — Шутка.

— О’кей. Полли и Даниэль. Займите места, — кивнула она проституткам, — начнем. Только пробежим последний раз по вопросам, Фелисити.

— За эту работу тебе надо платить зарплату режиссера, — негромко заметила Фелисити.

Кори, скорчив гримасу, листала блокнот.

— Где она? — спросила женщина.

На улице уже собралась толпа. Кори надеялась, что народ не развопится перед камерой, как в Ньюкасле. Или не станет требовать автограф у Фелисити.

— Не знаю, — рассеянно ответила девушка. — Во всяком случае, давай-ка приступим, потом и ты можешь вернуться в отель. Да, кстати, звукооператор интересовался, не записать ли тебя вживую? И черт побери, что это значит?

— Думаю, или записать как есть, прямо на месте, или отредактировать.

— Редактирование звучит надежнее, но все равно придется сказать, что я не поняла. Он старый сварливый педераст, но может, что присоветует. Итак, две проститутки живут в одном доме или в квартире, согласно закону это уже бордель. Голос за кадром. Сейчас об этом не беспокойся. А вот здесь список вопросов, которые ты должна задать… Да, и прочитай потом, что я тут написала. Подумай, не хочешь ли что добавить.

Через час, слава Богу, толпа почти схлынула, Фелисити на машине, арендованной пополам с Кори, вернулась в отель. Наконец в пять тридцать начали сворачивать оборудование, но Кори еще суетилась, хотя ужасно устала и была бы не прочь выпить.

— Я нашла ее, — Фелисити вышла навстречу Кори в баре отеля.

— А где она? — Кори без сил упала в кресло.

— Наверху, у себя в комнате. Снова висит на телефоне. Люк. Удивительно, просто удивительно.

Кори закатила глаза и хотела уже было встать, но Фелисити усадила ее обратно.

— Нельзя же все время ее прикрывать. Она уже большая девочка.

Кори вздохнула:

— Ты же видела, в каком она состоянии?

— Видела, как, впрочем, и все остальные. Но она не ребенок, Кори, и нельзя мириться с этим и все ей спускать. Надо во что бы то ни стало оставаться профессионалом. Давно хотела спросить, как она вообще умудрилась получить работу? Связи?

Кори кивнула:

— Ну и потом это с ней только в последнее время.

Фелисити удивленно вскинула брови, словно надеялась на какие-то подробности. А Кори вдруг отвела взгляд.

— Она сходит по нему с ума, Фелисити, — неловко оправдывала подругу Кори. — Ты же знаешь. И мне ее жалко.

Фелисити раздраженно вздохнула:

— Уж слишком ты мягкосердечна, Кори. Но это медвежья услуга, знай. Она навсегда погрязнет во всем этом, если ты ее не вытащишь.

— Не могу же я диктовать, что ей делать?!

— Прямо уж и не можешь! Да девчонка бродит за тобой как тень. Твои слова воспринимаются ею, как Библия. Разве что она еще не скулит, что ты пытаешься стащить у нее работу. Боже мой, да она без тебя просто не выживет…

— Еще как выживет, — улыбнулась Кори. — Без Люка — нет.

— Значит, пусть учится. Этот тип явно знать ничего не хочет.

— Разве? Сомневаюсь. Честно говоря, похоже, он так же запутался в их связи, как и она.

— Не понятно почему. Неужели не видит, что она к нему испытывает.

— Видит, но есть проблемы. Ее отец — его партнер…

— Какая же тут проблема?

— Ну для нас с тобой, может, и нет, но Аннализа ссылается на Люка. — Она вздохнула. — Мне кажется, еще что-то есть, чего Аннализа не договаривает.

Фелисити кивнула:

— …А как насчет того, что ты тоже чего-то не договариваешь?

— Не знаю, о чем ты, — стушевалась Кори, — пойду-ка я лучше посмотрю. Встретимся здесь через час.

В лифте Кори все еще переживала из-за Фелисити. Она никогда не рассказывала ей о ночи с Люком, но та все знала. Потому что, пока они разъезжали на съемках и Аннализа напрасно ждала звонков, Люк не раз звонил Кори. Он ничего такого не говорил, спрашивал только о съемках, но по его тону чувствовалось, что, как только она вернется в Лондон, Люк станет искать с ней встречи.

Аннализа впустила Кори в комнату. К счастью, она была не слишком пьяна, по крайней мере на первый взгляд. Красные от слез глаза. Кори собиралась как можно мягче напомнить Аннализе, что надо бы посмотреть отснятый материал. Но не пришлось даже подыскивать слова — Аннализа вовсе и не думала о передаче.

— Он с ней. Я знаю! — воскликнула Аннализа, завидев Кори.

— С кем?

— С ней. Как ее там? Смотри, — Аннализа порылась в сумочке и вынула поздравительную открытку. — Нашла вчера вечером на его столе.

— На его столе? — перебила Кори. — Так ты что, была вечером в Лондоне?

— Да. Обратно приехала на поезде. Мне надо было его найти, Кори. Очень надо. Постарайся понять, пожалуйста. Знаю, я бросила тебя здесь, но я ни о чем больше думать не могу.

— Да ладно, все нормально, — вздохнула Кори.

— Его я не нашла, нашла вот это. На его столе, на виду у всех. Я забрала открытку, но ведь он может послать другую. — Она начала читать: — «Дорогая…» — и вдруг швырнула открытку на пол. — Даже произнести не могу это чертово имя.

Кори подняла открытку и прочитала: «Сиобан».

— Произносится как Севаан. Ирландское имя.

— О Боже! — закричала Аннализа, затыкая уши. — Он называл меня этим именем. Он произносил его в постели. Господи, даже со мной он думает только о ней. Что делать? Кори, скажи мне, ради Бога. Что делать?

— А ты знаешь, кто она? — запинаясь, спросила Кори.

Аннализа покачала головой:

— Нет. Но он к ней ездит, я знаю.

Кори пришла в смятение и, увидев слезы на глазах Аннализы, обняла ее.

— Ну ладно, — успокаивала она. — Так ты только изводишь себя, прими-ка лучше душ и спускайся вниз.

— Я не хочу никого видеть, — рыдала Аннализа. — Я перед всеми опозорилась. Обо мне все сплетничают, меня ненавидят. И ты тоже ненавидишь, но я тебя не осуждаю.

— Чепуха, — хмыкнула Кори. — Никто тебя не ненавидит. И уж меньше всего я.

— О Кори! — зарыдала Аннализа, вдруг вцепившись в нее так, что Кори стало больно. — Ну что мне делать? Как заставить его понять: я люблю его и ради него готова на все?

— Думаю, он давно уже знает, — ласково произнесла Кори.

— Тогда почему он ее не бросит? Почему с ней встречается? О Кори, все ужасно. Он меня бьет, когда возвращается от нее. Иногда так сильно… — Голос ее дрогнул, и она снова зарыдала.

Кори и раньше видела синяки на лице Аннализы.

— А почему он тебя бьет?

— Не знаю, говорит, я сама прошу. Ничего подобного. Я хочу, чтобы он любил меня. Он говорит, что любит, и заставляет обещать, что я никогда его не оставлю, но я и так не оставлю.

Единственное, что могла сделать Кори, — дать Аннализе выплакаться, погладить по голове и прошептать, что все будет хорошо, они что-нибудь придумают.

— Подожди, я сейчас приму душ, — всхлипнула Аннализа. — Не хочу оставаться одна.

— Хорошо, — улыбнулась Кори, взглянув на часы. Ей надо было позвонить и проверить, все ли готово на завтра. Но звонки подождут. — Мы с Фелисити встречаемся в семь. У тебя есть еще полчаса.

Кори подобрала открытку. «Моей дорогой Сиобан в день рождения. С большой любовью, Люк». Значит, еще одна женщина, слава Богу, не она. В последние две недели Кори была в смятении, не в силах понять своего отношения к Люку. Конечно, она всегда будет ему благодарна за продвижение по службе, которое она как бы не заработала. Больше всего ее сейчас волновало его обращение с Аннализой.

На следующий вечер после долгих утомительных киносъемок Кори снова сидела в комнате Аннализы. Та по телефону умоляла Люка выслушать ее, но он просто попросил ее вести себя разумней.

Потом, уже в разговоре с Полой, Кори заметила:

— Если она ему не нужна, почему, черт побери, он ее не отпустит? Не понимаю. От нее осталась одна тень, она так похудела и все время пьяная. Никак не может справиться с собой, не знаю, что и посоветовать.

— Думаю, ты можешь только выслушать. И радоваться, что сама не вляпалась.

— И правда, — не очень уверенно произнесла Кори.

— Сама-то не влюбилась?

— Нет, конечно, нет.

— Гм-м, — протянула Пола. — А ты совсем не догадываешься, кто такая Сиобан?

— Может, мимолетное увлечение? Впрочем, Аннализа так не думает. А может, она замужем, поэтому он так оберегает ее?

— Возможно, — согласилась Пола.

Заплакал ребенок, и разговор пришлось свернуть.

На следующий день съемочная группа переехала в Ковентри, взять интервью у Джека Уоткинса, лейбориста, члена парламента, выступавшего не только против легализации борделей, но и проституции как таковой. По его мнению, проститутки активно побуждают неустойчивых мужчин предаваться нездоровым фантазиям, способствуют их дальнейшему разложению и тем самым наносят вред обществу. Они, эти ужасные женщины, — не что иное, как грязь, и их просто-напросто нужно смахнуть с улиц, отстегать хлыстом, судить по всей строгости закона и, как с сарказмом предложила Фелисити, сжигать на костре. Кори пришлось дипломатично вмешаться, чтобы не допустить прямо-таки рукопашной между Уоткинсом и Фелисити. Кори вежливо, но твердо отвергла его указания по поводу монтажа: поскольку Ти-ви-дабл-ю имеет все права на интервью, а он согласился на предложенные условия, они вправе пускать передачу в эфир именно так, как считают нужным.

— Значит, мне ничего не остается, кроме как сказать — интервью окончено, — объявил Уоткинс, поднимаясь из-за стола.

— Как хотите, — спокойно ответила Кори. Все, что надо, у нее уже есть. Длинное тестообразное лицо Уоткинса задергалось от злости. Кори тут же углубилась в записи, пытаясь тем самым скрыть улыбку.

Когда они ехали обратно в «Холидей инн», Кори удивилась спокойствию Фелисити. Но через полчаса уже в отеле она как фурия ворвалась в комнату Кори.

— Я только что говорила с Кэрол! — объявила она с победной улыбкой. — Так я и знала! Чертов лицемер Уоткинс — не просто ханжа! Он постоянный клиент — кого бы ты думала? Самой Кэрол!

— Не может быть! — воскликнула Кори. — Ты шутишь!

— Сама спроси, если хочешь, — Фелисити махнула рукой на телефон. — Поэтому Кэрол и назвала его, — засмеялась Фелисити. — Более того, она сделает для него исключение и откроет перед камерой его имя. Как тебе это нравится?

— Думаю, это настоящая сенсация, — улыбнулась Кори. — Для наших женщин такое куда важнее, чем все, что мы до сих пор откопали. Боже, не могу поверить! И у него хватило совести тарабанить свою пуританскую чушь, проводя время в наслаждениях с Кэрол! Ну и врун! Да еще член парламента. Впрочем, надо посоветоваться, убедиться, что не возникнет проблем с юристами. Может, стоит пригласить его, пусть ответит на обвинения Кэрол. Допустим, он откажется и тем самым еще глубже увязнет, во всяком случае, решать режиссеру.

— Ты собираешься спрашивать Аннализу? — Фелисити ушам своим не верила. — Да какого черта! Что она знает? Ее и на съемке-то не было.

— Тем не менее…

— Тем не менее! — воскликнула Фелисити. — Звони в Лондон! Уж если у кого и спрашивать, так это у Боба Черчилла или Люка Фитцпатрика!

— Но это дело Аннализы, — твердо стояла на своем Кори. — И я не собираюсь ее подставлять, надо еще подумать, как сделать так, чтобы Аннализа не чувствовала, будто мы обвиняем ее в отсутствии на съемках.

Фелисити покачала головой:

— Она не стоит тебя, Кори.

— Знаю. Я ведь святая, — хмыкнула Кори.

— Именно. Только смотри, чтобы твою святость не использовали против тебя же, — серьезно заметила Фелисити.

Рано утром на следующей неделе Кори по пустынному коридору направлялась в монтажную с материалом из полицейской библиотеки для передачи о проституции. Мало что подойдет — кадры с убитыми на Шефферд-Маркет проститутками слишком изобилуют деталями. Кори и сама не жаждала их разглядеть. Она пробралась в темную монтажную с чашкой кофе и остатками пирожного и остановилась как вкопанная. С монитора на нее смотрели именно эти изувеченные проститутки до и после смерти.

— О Боже, — пробормотала она и швырнула недоеденное пирожное в корзину. У пульта сидел Люк и просматривал кадр за кадром. Именно по его личной просьбе полиция предоставила им эти пленки. Он был бледен как полотно.

— Боже мой, — пробормотал босс, — даже мужчину от этого зрелища выворачивает наизнанку. Мало что можно использовать.

Кори села рядом, наблюдая за ним. Через несколько минут он остановился:

— Смотри дальше, если хочешь. Я не могу. Буду у себя.

Вставая, он поморщился. А когда на него упал свет, она увидела темный набухший синяк под глазом.

— Что с тобой?

Он скорчил гримасу:

— Если я скажу, что ударился о дверцу шкафа, ты поверишь?

Кори пожала плечами.

— Ну вот так оно и было. — Он засмеялся. — Будь я женщиной, обязательно подумал бы, что это муж поколотил. Точно?

— Возможно, — улыбнулась Кори. — Но ссадина довольно глубокая. Может, зашить?

— Да нет, все в порядке, — отмахнулся Люк, а выходя, снова повернулся к ней.

— Кстати, я пригласил кое-кого к себе на коктейль сегодня вечером. Придешь?

Кори колебалась. Они не виделись с пятницы, с той самой ночи, и она все еще не могла разобраться в собственных чувствах.

— И Аннализа будет. Так что не переживай, ты ее не предаешь.

— А она в курсе, что ты меня приглашаешь?

— Конечно.

— Тогда о’кей. Кстати, не знаешь, где она? Мы договаривались встретиться в восемь, просмотреть материал.

— Судя по звонку в четыре утра, полагаю, она в постели, явно с похмелья.

Кори вздохнула и вернулась к пульту. Аннализа в поисках Люка звонила ей где-то за полночь. Значит, не исключала такой вариант.

Весь следующий час Кори изучала материалы полиции. Увиденное останется в памяти на всю жизнь. Это с трудом укладывалось в голове. Ножевые раны, запекшаяся кровь, илистая грязь и еще: на телах трех женщин порезы были очень глубокие, но четвертая — вообще кошмар! Выпали все внутренности. Какая же бездна ужаса и боли выпала на долю этих женщин! Нечеловеческий страх и отчаяние навсегда застыли в мертвых выпученных глазах.

Следователь по делу об убийствах проституток Радклиф вчера признался Кори — их подруги не верят, что полиция делает все возможное для поиска преступников.

— Но уверяю вас, мы ищем. И в конце концов достанем этого ублюдка. Потому что, видит Бог, он заслуживает смерти, как никто другой.

— Кого-нибудь подозреваете?

Фелисити задавала этот вопрос перед камерой, поэтому Кори знала ответ заранее.

— Да так, кое-кого. У этих женщин есть нечто общее: все блондинки, опять же место убийства. Ну что ж, будем надеяться, что ваша передача поможет продвинуть дело.

Кори больше всего угнетало, что она идентифицировала себя с этими жертвами. Пусть на краткий миг, но она испытала, что такое быть связанной, беспомощной, испуганной. Конечно, разница в том, что она была с Люком, он все понял и тут же освободил ее. Они совсем другое. Кори чуть не плакала от бессилия.

В конце концов она отобрала несколько кадров с обрывками веревок и с ножом, которым, как полагают, совершались убийства, а также изображение жертвы, связанной в позе эмбриона. Без дополнительных указаний Кори не станет использовать кадры с лицами убитых. Показывать ужас, навечно застывший в глазах — непростительное кощунство, мало ли психов на свете, которые не прочь позабавиться.

Остаток дня Кори вместе с редактором работала над последними интервью. В полдень решила позвонить Аннализе, но пока набирала номер, она явилась сама. И сразу кинулась в драку, разрешая горячий спор между Аланом Фоксом и Синди Томпсон по поводу передачи о несогласиях между церковью и правительством. Очень скоро все уже хохотали.

— Похоже, ты весьма довольна собой, — заметила Кори, когда Аннализа присела на край ее стола. Летом Аннализа носила мини-юбки без колготок, и Кори бросила завистливый взгляд на ее точеные загорелые ноги.

— А почему бы и нет? — подмигнула Аннализа. — Нет, не отвечай, ты злишься, что я не появилась с утра. А теперь я здесь, в твоем распоряжении. Чем могу быть полезна?

— Пойди и посмотри смонтированную пленку. И материалы, отобранные из полицейских. — Кори весело рассмеялась, когда Аннализа, широко раскинув руки, притянула ее к себе и громко чмокнула в щеку.

— Спасибо, — прошептала она Кори в ухо.

— За что?

Аннализа пожала плечами.

— За то, что ты есть. — И понеслась в монтажную. Кори посмотрела ей вслед и нахмурилась: от Аннализы попахивало алкоголем.

Филипп Дэнби сидел за столом красного дерева у себя в кабинете. Люк, устроившись напротив, пил кофе. Почти осень, но еще очень жарко, и лучше бы сидеть в одной рубашке с коротким рукавом, но Филипп был одет, как и полагается мужчине в его положении. Из раскрытого окна за его спиной не чувствовалось никакого ветерка, даже дуновения, доносился лишь гул городского транспорта.

Повисло тягостное молчание. Люк, правда, чувствовал себя как дома, Филипп же от волнения сильно потел.

Он подождал, пока Люк поставит фарфоровую чашку, а потом, уставясь в одну точку, произнес:

— У меня был Джек Уоткинс, член парламента от лейбористов.

— А-а, — с легким удивлением протянул Люк.

Филипп прошелся пальцем за воротником рубашки.

— Он говорит, что ты… что ты… ну он хочет, чтобы мы вырезали из передачи то место, где проститутка делает заявление про него.

Люк задумчиво кивнул:

— Понимаю. Выбрось это из головы. Передай ему, что все в порядке.

Филипп прекрасно знал, что просьба Уоткинса так быстро удовлетворена потому, что позавчера за это Люк получил двадцать тысяч фунтов стерлингов. Те самые двадцать тысяч, которые Филипп собственноручно вынужден был дать члену парламента. Иначе Уоткинс, поскольку ему терять нечего, угрожал доложить о вымогательстве в полицию. Люк, естественно, не сомневался, что в конце концов именно Филиппу придется выложить денежки. Но сейчас речь не о том.

— Кстати, — небрежно бросил Люк, — передача состоится завтра вечером.

Филипп вдруг напрягся и побледнел, казалось, он задыхается.

Люк пожал плечами:

— Я просто подумал, может, тебе интересно. Аннализа и Кори здорово поработали. Особенно Кори.

Филипп ждал продолжения — сейчас Люк скажет, что знает, кто такая Кори. Но тот держал паузу.

— Конечно, — наконец продолжил он, — упор сделан на требовании легализовать бордели, но там есть и приличный кусок об убитых проститутках. Полиция надеется, что кто-то проявится после передачи. Как думаешь? Кто-нибудь захочет?

Он даже глазом не моргнул, когда Филипп рухнул на стол и зарыдал.

— Ради Бога, Люк! Я этого не делал! Клянусь Богом. Я уже говорил, что посещал, занимался с ними сексом, но не убивал.

Люк задумчиво покачал головой, налил еще кофе.

— Разве я обвинял тебя, Филипп? А теперь попытайся взять себя в руки. В конце концов ты же не хочешь, чтобы Пэм узнала?

— А тут и знать нечего, — рыдал Филипп, стуча кулаками по столу.

Люк вздохнул.

— Хотелось бы верить, Филипп, — с печалью в голосе ответил он. — И я пытаюсь, но как объяснить, что ты был последним клиентом у каждой из них перед смертью?

— Не знаю, но я их не убивал. Поверь, Люк, не убивал.

— Тогда кто?

— Не знаю. Я не был рядом, когда они умирали. Я платил им. Я… Да, связывал их, но я не… О Боже! — Он стиснул голову руками. — Я не хотел причинять никакого зла, — плакал он. — Я только хотел… Хотел…

— Да, так что ты хотел? — спокойно поинтересовался Люк.

— Ради Бога, оставь меня! — взмолился Филипп.

— Ты хотел, — продолжал Люк менторским тоном, — всего лишь наказать Октавию. Так? Ты хотел бы заставить ее страдать за то, что она лишила тебя сил. Но у тебя для этого кишка тонка. — Он улыбнулся собственным словам. — Вот ты и топаешь к проституткам.

— Нет, нет, — убивался Филипп, — все совсем не так.

— А как?

— Я уже тысячу раз тебе говорил — они были живы, когда я уходил.

— Так почему бы тебе тогда не пойти в полицию? Там же мужчины, уверен, они поймут, почему ты спрыскивал проституток духами своей жены перед тем как связать и трахаться.

У Филиппа перехватило дыхание. В глазах его застыл неподдельный ужас.

Люк улыбнулся и пожал плечами.

— Следователь — мой приятель. На днях он мне поведал, что судебные эксперты изучили духи на каждом трупе. Пока эту информацию придерживают от общественности на случай, если кто-то сам признается. Но не секрет, что это любимые духи Октавии. Так это, случаем, не совпадение?

Филипп так дрожал, что едва мог вымолвить.

— Нет, нет, ты врешь. Ты специально… — Глаза его забегали по сторонам, будто он искал выход. Наткнувшись на взгляд Люка, Филипп вздрогнул, словно от удара.

— Хорошо, — прошептал он, — я спрыскивал их духами, но не убивал.

— О’кей. Ну не убивал — так не убивал. Я готов поверить. Но допустим, ты страдаешь провалами памяти и именно в таком состоянии их и резал. Что ж, это может служить тебе защитой. — Потом снова пожал плечами. — Или наоборот, ты очень хорошо знал, что делал, и не намерен признаваться. Я видел, каковы они после экзекуции, и на твоем месте я бы и рта не раскрыл.

Филипп посмотрел на него тяжелым испуганным взглядом.

— Что ты собираешься делать? — наконец выдохнул он.

— Делать? — Казалось, Люк удивился вопросу. — Он склонил голову набок, минуту-другую подумал, потом, будто рассуждая вслух, продолжил: — Только представь себе, что за сенсация — дочери того самого человека, который был с проститутками перед самой смертью, раскрутили это дело и подготовили передачу, которая поможет его поймать. Фактически они станут виновницами поимки собственного отца. — Он дико захохотал, явно радуясь ситуации, а Филипп словно остолбенел от ужаса.

— Люк, — с трудом выдавил он. — Я сделаю все. Все, что ты хочешь. Но ради Бога — не говори Аннализе или Кори про то, что знаешь.

— А значит, мы признаемся, что Кори наша дочь, так? Ну хорошо, кстати, она не заслуживает такого обращения с твоей стороны. Она мне рассказала, как приходила знакомиться с тобой. Конечно, она не знала, что я в курсе.

— Оставь их, Люк, умоляю тебя, оставь. Бери Октавию, если хочешь, но пожалуйста, ради Бога, не делай ничего плохого моим дочерям.

— Я думаю, отцы тех проституток, возможно, чувствовали то же самое по отношению к своим. А теперь давай-ка обратимся к вам с Октавией. Все ведь из-за нее, да? Она спит с твоими коллегами направо и налево, но не выносит, когда ты до нее дотрагиваешься. Она даже трахается с ними в твоей постели.

Филипп снова заплакал от бессилия и отчаяния, он задыхался от рыданий.

— Люк, пожалуйста, что тебе еще надо? Ты уже спишь с моей женой, с моими дочерями, ну что еще?

Люк помолчал с минуту, потом засиял, как будто только что придумал желание.

— Скажу что. Прекрати нанимать убийц избивать меня. Вот что.

Филипп беспомощно поднял глаза. Этого явно мало, цена будет гораздо выше.

— Хорошо, — промямлил он.

Люк встал:

— Ладно. Теперь мне осталось только решить, должен ли я выполнить свой долг законопослушного гражданина и проинформировать полицию. У меня есть возможность сделать тебе большое одолжение. — Он направился к двери, открыл ее, чтобы Пэм слышала каждое его слово, и повернулся к Филиппу. — Ну что ж, старина, пока. И старайся больше не полосовать проституток. Хорошо?

— Что, сидишь в одиночестве? А где все?

Кори подняла глаза на вошедшего в комнату Люка.

— Кто на ленче, кто на съемках.

Он кивнул: Кори искренне удивилась — надо же, умудряется оставаться таким свежим в невыносимую жару. Светлые волосы совсем выгорели, хлопчатобумажные брюки выцвели, на загорелой руке ослепительно блестел золотой «Ролекс». Он казался весьма самодовольным, и Кори могла только позавидовать. Лето — не самый любимый ее сезон, поскольку приходилось выставлять напоказ свою бледную кожу, но в такую жару никуда не денешься. Тем не менее о майках и речи быть не могло: у нее слишком большая грудь, да еще соски выпирают. Джиорджи посоветовала носить мягко ниспадающую хлопчатобумажную или муслиновую одежду и шелковые лифчики. Или приталенные платья с короткими рукавами, а также джинсы с цветастыми блузками. У Кори была новая прическа, волосы теперь казались еще гуще и шикарнее, а локоны спадали аж до плеч.

Люк присел на краешек стола, она попыталась тут же спрятать какую-то газету, но он заметил.

— Беннати в городе, да? — ухмыльнулся Люк, рассматривая снимок Кристоса в аэропорту Хитроу. — Наслышан о его прибытии. — Он прочел подпись и вернул газету Кори. Она не успела отвести взгляд, и он обратил внимание на ее покрасневшие глаза.

— У тебя все в порядке?

— Конечно, — ответила она. — Я немного простудилась. — Меньше всего ей хотелось бы рассказать ему, что весь вечер она проплакала из-за отца.

— А как твое вчерашнее свидание? — осторожно поинтересовался Люк.

— О, о’кей. Спасибо. Как вы с Аннализой? Куда в конце концов попали?

— Да в «Артс клаб» в Челси. Зря не пошла, мы хорошо провели время с друзьями.

Кори молча улыбнулась.

— Ну и как, — с любопытством взглянул он, — вы решили, о чем следующая передача?

— Транссексуалы. Аннализа сейчас как раз на ленче с тремя такими. — Кори отказалась от приглашения, поскольку чувствовала себя неважно.

Люк с сомнением покачал головой.

— Дней через десять мы представим отчет: оказывается, число операций подобного рода только за последний год увеличилось на семь процентов во всем мире.

— Ну и как Боб? Принял идею?

— Да.

— Хорошо. Кстати, ты видела сегодня статью в «Гардиан» насчет вашей передачи? Не могу дождаться рейтинга. — Люк помолчал, заметив, что Кори отводит взгляд. — Эй, тебя что-то беспокоит? Почему бы нам не поговорить?

— Да нет, все в порядке. — Она улыбнулась.

— Вот так-то лучше. — Он коснулся ее щеки.

Ей вдруг так захотелось расплакаться, но все-таки она совладала с собой.

— Люк, давай поговорим о Бобби Мак-Ивере.

— Бобби? — спросил он с любопытством. — А что с ним?

— Инспектор Радклиф вчера кое-что поведал. Оказывается, у Бобби Мак-Ивера умственное развитие десятилетнего ребенка. Он тебе говорил?

Люк покачал головой:

— Нет. Но мне и не доводилось говорить с ним не перед камерой.

— Слушай, мне кажется это странным: мужчина с детским развитием ходит к проституткам?

Люк пожал плечами:

— Не знаю, думаю, он все-таки мужчина, и поэтому у него мужской сексуальный аппетит.

— Возможно, но дело не только в этом. Как, например, он сумел протащить их от Шефферд-Маркет до Камбервелла. Это ведь далеко… А потом от Камбервелла до Челси Эмбанкмент. И я не понимаю, почему Радклиф именно мне сказал о недоразвитости Мак-Ивера. Я сегодня просмотрела все утренние газеты, и нигде никакого упоминания. — Она помолчала и добавила: — Люк, можешь думать, что я сошла с ума, но мне кажется, будто Радклиф пытался мне еще кое-что сказать.

— Например?

— Не знаю. Перед уходом почему-то пообещал связаться со мной.

Люк смущенно покачал головой:

— А где они держат Бобби, известно?

— Радклиф только сказал, что он в безопасности.

— В безопасности?

— Вот и я удивилась. Он объяснил — от прессы.

— Ну всех арестованных оберегают от вмешательства прессы.

— Слушай, как ты считаешь, встретиться мне с Радклифом?

— Подожди несколько дней. Посмотрим, свяжется ли он сам. Если нет — вернемся к этому разговору.

Люк ласково улыбнулся, потом заставил Кори встать со стула. И вперился в нее взглядом, явно довольный ее смущением. Потом тихо сказал:

— Я хочу тебя поцеловать. Можно?

— Нет, нет. Не здесь, — Кори тотчас занервничала и, встретившись с ним взглядом, удивилась, обнаружив в его глазах глубокое чувство.

— Ну что ж, — прошептал он, — могу я хотя бы обнять тебя?

Не желая его обижать, Кори согласилась и только молила Бога, чтобы никто не вошел. Люк долго прижимался к ней всем телом, но, к облегчению Кори, ничего сексуального в этом не было. Она чувствовала лишь глубокую печаль и окончательно расслабилась. Так бы и стояла в объятиях, так бы и ощущала эти сильные руки целую вечность.

— Иногда, — прошептал Люк, — мне кажется, что самое хорошее в моей жизни — ты.

Кори вдруг инстинктивно приникла к мужчине. Он обнял крепче и тут же отпустил.

— Пожалуй, я теперь понимаю, что чувствует Аннализа.

Кори нахмурилась, а Люк улыбнулся:

— Я имею в виду — испытывать чувства к человеку и не находить в нем ответа. Впрочем, я не буду говорить об этом, раз ты не хочешь.

— Дело в том, что мне кажется, ты говоришь не то, что думаешь.

— Да, я знаю, ты не веришь. Но это правда, поверь. Нет, я не собираюсь давить на тебя, Кори, — тихо рассмеялся он, — я должен завоевать, если смогу. Хотя я не слишком-то старался в этом направлении, так ведь?

— Давай сменим тему, ладно? Вдруг кто-нибудь к тебе заглянет… — Но она не закончила, потому что не знала как.

— Когда я увижу тебя? — спросил он.

— Не знаю. Я очень занята до конца недели.

— А я как раз уезжаю на выходные.

С языка Кори готов был уже сорваться вопрос о Сиобан, но она сдержалась: негоже предавать Аннализу.

— А куда?

— Побыть с другом. Не стоит беспокоиться, — засмеялся он. — Тебе и так есть о чем поволноваться — о Бобби Мак-Ивере.

Он вышел, а Кори, смутившись от его последнего замечания, стала рассеянно обмахиваться газетой. Ей вдруг показалось, что Люк знает о Бобби Мак-Ивере гораздо больше, чем пытается показать. Может, из-за того, что дважды назвал его просто Бобби? Или вновь так неожиданно заговорил о нем? Нет, было что-то еще… Девушка неожиданно почувствовала себя виноватой — подозревать Люка, ничего не зная? Он просто хотел большего участия и внимания с ее стороны. Мучимая сомнениями, Кори решила поделиться с Фелисити. Но когда они встретились на следующий вечер проводить Фелисити, получившую ведущую роль в большом фильме в Голливуде, она все-таки промолчала. Рассказав об умственной отсталости Мак-Ивера, Кори утратит доверие Радклифа, поскольку Фелисити молчать не станет. Вместо этого Кори рассказала подруге про то, как Люк обнял ее в офисе и как она обеспокоена своей собственной реакцией.

— Я просто иногда не понимаю себя, — проговорила Кори, когда они сделали заказ. — Знаешь, я не верю ему, да и как верить, когда он ведет себя так, как ведет? Возможно, это звучит самонадеянно, но мне порой кажется — Люк и правда неравнодушен ко мне. Я, впрочем, тоже. Представляешь, несмотря ни на что, он все еще вызывает у меня определенные чувства.

Фелисити пожала плечами:

— Конечно, привлекательный мужчина, добавь к этому немножко таинственности, непредсказуемости — потрясающая комбинация! Не забывай, он одинок. И какой вызов обществу — стать женщиной, которая наконец-то заполучит Люка Фитцпатрика!

— Ты не поняла, Фелисити. Сказать откровенно — только не смейся, — бывают моменты, когда я его побаиваюсь. Конечно, звучит немного драматически, но это правда. Потом мне кажется, что я просто дурочка, но в нем есть что-то такое, что заводит меня. Очень хочется понять, в чем дело.

— Какая разница, если ты не собираешься спать с ним? — Фелисити пригубила вино и кивнула официанту.

— Никакой. Но не забывай об Аннализе. Помнишь, я говорила тебе о Сиобан? Спасибо, — поблагодарила она официанта. — Знаешь, ее именем он иногда называет Аннализу. А на эти выходные уезжает, и как я догадываюсь — к ней.

— Ну и…

— Аннализа говорит, что после Сиобан он всегда ее бьет.

— И ты, конечно, вынашиваешь грандиозные планы положить всему этому конец?

— Не совсем так. Но ты же знаешь Аннализу, она не хочет и слышать о нем ничего дурного. Я просто думаю…

— Я просто думаю, пора сменить тему, — перебила ее Фелисити. — Ты превращаешься в наседку, когда речь заходит об этой девушке. Пусть сама о себе заботится. А ты, мадам, начни наконец думать для разнообразия о себе. Например, чем Люк Фитцпатрик может быть полезен для тебя.

— Ну и чем? — улыбнулась Кори.

— Кристос Беннати.

Сердце Кори гулко забилось от радости.

— А что Кристос Беннати?

— Ну ладно, ты же знаешь, он в Лондоне. Люк его знает. А ты всегда жаждала с ним познакомиться, сама однажды призналась. Вот пускай Люк тебя и познакомит.

— Нет, не могу, — Кори не собиралась признаваться, что за последние сутки не раз думала об этом.

— Да почему бы и нет? Боже мой, ну что ты теряешь? Он такой же мужчина, как и все остальные, из плоти и крови. Не исключено, что такой же ублюдок. Ты ведь была бы не прочь небрежно бросить при случае — знакома с Кристосом Беннати? Разве нет?

Кори рассмеялась:

— Я бы умерла за это. Но, по-моему, они с Люком из-за чего-то поссорились, я помню, Люк как-то упоминал.

— Ну и что? Все равно спроси. А вдруг это положит начало чему-то большему?

— Ну вот, ты взяла и все погубила, — вздохнула Кори. — На десять лет старше меня, а не знаешь — никогда нельзя произносить свою мечту вслух. Можно сглазить.

— Но не ты же произнесла, а я. Ты действительно на что-то надеешься с Беннати? Если жаждешь чего-то серьезного — немедленно выбрось из головы.

— Да знаю, я просто фантазирую.

— Про сказки и фантазии не знаю, но мне известно одно — это Голливуд. А значит, он тебя не достоин. Тебе нужен настоящий мужчина, Кори, не лжец и обманщик — именно это с избытком плодится в Голливуде. Пусть Люк тебя представит Беннати, сама убедишься. С ним здорово первые полчаса. Можешь смотреть на него, слушать его, даже будешь вынуждена слушать, ибо он не закроет рта и будет говорить только о себе. Все они, из Голливуда, одинаковы: я, я, я. И все фальшиво, скучно, через пять минут ты полезешь на стенку.

Кори рассмеялась:

— А если нет? А если я влюблюсь в него?

— Ну что ж, тогда получится, что вы оба влюблены в него.

— То есть?

— Ну как и ты, и Беннати, — засмеялась Фелисити. — Подумай, вместе с тобой будет уже шесть миллионов влюбленных. А теперь давай поедим, я проголодалась.

— Это уже третий раз за неделю. — Кори села на диван, приняла из рук Полы бокал с вином и подобрала под себя ноги. — Он словно возникает из ниоткуда. Сначала я думала, он хочет видеть Аннализу, но теперь сомневаюсь.

— Почему?

— Ну понимаешь, в основном он как с режиссером общается со мной, а Аннализа просто сопровождает его. И делает все, что велит Люк, буквально все. Уверена, прикажи он ей бросить работу, сидеть дома и облизывать его, она бы так и сделала. Честно говоря, прямо как в первый раз влюбилась. В общем-то она всегда словно в прострации, но сейчас у нее пелена на глазах, он ведь якобы обещал подумать о свадьбе. Ослеплена до такой степени, что не замечает его взглядов в мою сторону. Я в ужасе.

— А Люк что тебе говорит?

— Ничего. По крайней мере на работе. Но вчера вечером я собралась пойти в кино с секретаршами и, распахнув входную дверь, жутко испугалась: там стоял он. Не звонил, не стучал, просто стоял и ждал, похоже, довольно долго. — Кори невольно передернуло. — Кошмар.

— Ну и как он объяснил?

— Сказал, что ищет Аннализу. А Аннализа была в это время дома, я только что говорила с ней по телефону. Потом спросил, не связывались ли со мной из полиции насчет Бобби Мак-Ивера, того, арестованного. Из участка пока никто не звонил; затем он предложил подбросить меня до кинотеатра. Я отказалась, кинотеатр рядом, в конце улицы. Он пошел со мной пешком. Спрашивал мое мнение насчет его женитьбы на Аннализе. Я отшутилась, мол, не мое это дело. Видела бы ты его лицо, когда он засмеялся. Довольно странная реакция… — Ее снова передернуло. — У меня от него мурашки по коже, Пола. Боже, если бы не одержимость им Аннализы, я сумела бы вытащить из этого болота нас обеих. Но она просто не в себе, и я бессильна.

Пола озабоченно покачала головой.

— Фелисити, наверное, права, — произнесла наконец подруга. — Аннализа взрослая женщина, пусть сама о себе заботится.

— Ее возраст ничего на значит.

— А что насчет Сиобан?

— Видимо, большинство уик-эндов Люк проводит у нее. Аннализа знает и впадает в жуткую депрессию. Правда, я никогда не видела, как Люк ведет себя по возвращении, но знаю — ненормально.

— Если верить Аннализе.

— Но я же своими глазами видела синяки.

— Может, такое поведение из-за ее истерик.

— Но он сам доводит ее до такого состояния. Он будто специально ее мучает, называя именем своей любовницы. Считаешь, Аннализа в наваждении способна выдумывать? Но не забывай, я сама видела открытку ко дню рождения. — Кори вздохнула и покачала головой. — У них нездоровые отношения, Пола. И если оставить все как есть, Аннализе не миновать сумасшедшего дома. Самое страшное — Люк-то ведь все понимает!

— А что с вашим отцом? Он ведь не дурак. Если все так явно? Почему он ничего не сделает?

— Отец не смог бы даже в штаны написать, если бы оказался на костре, — хмыкнула Кори. — Видимо, мое первоначальное подозрение верно: их с Люком что-то связывает. А что если он специально выставил нас перед Филиппом в тот самый вечер, помнишь?

— Я убеждена — хотя не могу объяснить почему, — именно это он и сделал, дав Филиппу понять, что спит с вами со всеми. И значит, ему известно, что Филипп твой отец. И не отрицай — я больше чем уверена.

— Почему же он ничего не сказал?

— Откуда мне знать? Чем больше я слушаю тебя, тем меньше верю этому человеку. Ты только подумай, он жаждет тебя обнять, поцеловать, шепчет — ах, ты единственное хорошее в моей жизни. А как же Аннализа?

— О Боже, столько всего намешано! — простонала Кори.

— Вот именно. И ты погружаешься в это болото все глубже. Чего и хочет Люк Фитцпатрик, поверь. Ты ведь тоже дочь Филиппа Дэнби: видишь ли, слишком много совпадений. Ну ладно, Люк не сумел приручить тебя, как Аннализу, но он работает над этим. — Она умолкла, а Кори взволнованным взглядом обвела комнату.

— Полагаю, пора задуматься. Например, чем все это кончится? Понимаю, ты не оставишь Ти-ви-дабл-ю из-за Аннализы. Хорошо, не будем драматизировать, но мне кажется, Люк опасный человек. Очень опасный. Сама ведь сказала — Аннализе прямая дорога в психушку… Собираешься вклиниться? Но ради Бога, будь осторожна. Он неспроста топчется рядом в последнее время. Очень странный способ преследования.

Кори долго молчала. Столько всего вертелось в голове, стоит ли взваливать это на Полу, но деваться некуда, нельзя больше скрывать.

— Слушай, — начала она неуверенно, — по-моему, Люк что-то знает об этих убитых проститутках.

Глаза Полы расширились от ужаса.

— То есть?

Кори покачала головой:

— Я не совсем уверена, так что, пожалуйста, Пола, никому ни слова. Инспектор Радклиф сообщил мне, что у Бобби Мак-Ивера развитие десятилетнего ребенка. Не странно ли для такого преступления?

— Но ведь Мак-Ивер сознался? Во всяком случае, при чем тут Люк?

В глазах Полы застыл страх, она крепко сжала кулаки, впившись ногтями в ладони.

— Ну держись! Я думаю, Люк знает Бобби Мак-Ивера.

— О Кори! Надо как-то выбираться оттуда. Если он знает этого человека, если он как-то вовлечен… Боже, все гораздо хуже, чем я думала! А что, если все это связано как-то с твоим отцом? Кори, — с придыханием воскликнула Пола, — Кори, ты думаешь, замешан твой отец, да?

Кори отвела глаза:

— Не знаю, что и думать. Филипп очень напуган, он убеждал меня держаться подальше от Люка. Я-то думала, он скажет мне… Ну, короче, ты понимаешь, о чем я. А теперь…

— Кори, ты что, подозреваешь, этих женщин убил Люк Фитцпатрик?

— Нет. Я просто считаю… Просто… он знает больше, чем говорит.

— А ты еще кому-нибудь рассказывала?

Кори покачала головой:

— Тогда ты должна пойти в полицию.

— Радклиф — друг Люка.

— Бьюсь об заклад — не очень-то и друг. Я видела Радклифа в твоей передаче, он говорил искренне. Пообещай мне, Кори, что, как только ты вернешься в Лондон, тотчас пойдешь к нему.

Филипп Дэнби стоял на крыльце маленького домика с террасой в Твикенхэме. Он дважды позвонил, никто не ответил. Но он не сомневался, что она дома, просто не хочет его впускать.

Его красивое лицо казалось бледным и измученным. Он оглядел окрестности, зеленую аллею. Опускался вечер, кто-то стриг лужайку, кто-то мыл машину. В саду неподалеку играли мальчишки, гоняли мяч и ругались, как ирландские землекопы.

Филипп снова повернулся к двери. Он должен уйти и оставить ее в покое. Она так хочет. От этой мысли у него разрывалось сердце.

Он шагнул прочь по дорожке сада, открыл калитку и полез в карман за ключами. И, уже собираясь сесть в машину, Филипп в последний раз оглянулся, и сердце его сжалось. В дверях стояла Пэм.

Они долго смотрели друг на друга, наконец она отступила назад, оставив дверь широко открытой. Филипп почувствовал такое облегчение, что от внезапной слабости не мог сделать ни шагу. Она разрешает ему войти. Она ждала его, ждет… Нет, не надо торопиться с выводами.

Он снова зашагал по дорожке, неотрывно глядя ей в глаза. Как она постарела за последние три дня! А усталость в ее глазах — не столько усталость, сколько мука.

— Я думала — ты не придешь.

— Я должен был. Я должен знать… — Он отвел глаза. — Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет. Я хотела, чтобы ты пришел. Просто ты появился раньше, мне нужно было время подумать. Ты же понимаешь.

— Конечно.

— Поэтому меня не было на работе. Но я рада, что ты здесь. — Она закрыла за ним дверь, прошла в гостиную. Филипп шел следом. Как сильно он любит этот маленький безалаберный домик и его хозяйку! Но сейчас ему было неловко, он двигался словно чужой, осторожно и скованно, затем остановился посреди комнаты.

Пэм принесла ему выпить, Филипп заглянул в глубокие карие глаза, как бы подтверждая свою любовь и готовность понять, если их отношения станут теперь другими.

— Все в порядке, — почти прошептала она. — Я знаю, ты этого не делал.

На миг лицо Филиппа вытянулось, потом вдруг у него перехватило дыхание.

— О Боже, — пробормотал он, — если бы ты только знала, что это значит для меня.

— Иди сюда, — Пэм, протянув руки, привлекла его к себе.

Они словно окаменели в этом бесконечном объятии, у обоих текли слезы по щекам. Наконец он снова заглянул ей в глаза и ощутил безграничную любовь к этой маленькой хрупкой женщине с огромным сердцем, в этот миг Пэм стала ему еще дороже.

Она улыбнулась, взяла Филиппа за руку и повела к дивану у открытого окна.

— Что ты решил делать? — спросила Пэм.

Он покачал головой:

— Я знаю, мне надо пойти в полицию и все рассказать… Я собирался, но… из-за Аннализы и Кори. Так ужасно, я не могу заставить их страдать. Пэм, пожалуйста, попытайся понять.

— Но ты же не делал этого, Филипп.

Он поник головой:

— О, продолжай, пожалуйста. Просто повторяй, и все. Я не делал, не мог…

— Знаю, что не мог, потому и верю тебе. И вообще, зачем было ходить к проституткам, если есть я?

Он нежно взял в ладони ее лицо.

— И осквернить тебя моими чувствами к Октавии? Нет, ни за что и никогда.

Она улыбнулась и поцеловала его ладонь.

— На случай, если еще сомневаешься: я люблю тебя, это ничего не изменит. Разве что люблю еще больше за то, что мне доверяешь.

— Я не достоин тебя, — прошептал Филипп.

Она тихо рассмеялась и нежно поцеловала его в губы.

— Все же тебе надо пойти в полицию, — вернулась она к разговору.

Филипп покачал головой:

— Пэм, все факты против меня. Меня могут безвинно осудить, такое случается. Они уже сейчас держат невиновного.

— Откуда ты знаешь?

— Да потому что за ним стоит Фитцпатрик. Не знаю, как ему удалось, но Мак-Ивер, возможно, еще один бедолага, которого Люк достал тем же путем, что и меня.

— Филипп, — осторожно спросила Пэм, — а ты никогда не задумывался, почему Люк так много знает об этих убийствах?

— В полиции рассказали. Инспектор его друг.

— Да, но откуда Люк знает, что ты был последним среди тех, кто видел девочек живыми?

— Запахи духов Октавии, возможно, так оно и было.

Пэм покачала головой:

— Нет, убийца был их последним клиентом или приходил к ним сразу после тебя, но само по себе такое совпадение маловероятно… Ладно если бы только одна из них, но пять… Или убийца использовал те же духи?! А Люк Фитцпатрик знает, когда ты ходишь к ним?

— Мне кажется, нет.

— Но вполне возможно.

Некоторое время они молча сидели, взявшись за руки. В конце концов Пэм выдохнула:

— Я думаю, этих женщин убил Люк.

Филипп поднялся и отвернулся от Пэм лицом к камину.

— Ты и сам так думаешь, да?!

— Но у меня нет доказательств.

— А ты не должен ничего доказывать. Это дело полиции. Поэтому надо просто пойти и все выложить. Пока они не узнают, что Люк тебя шантажирует, манипулирует…

— Я не могу, Пэм. Один Бог знает, что он сотворит с Аннализой и Кори в этом случае, — перебил ее Филипп.

— Но еще хуже будет, если ты не пойдешь. О Филипп, не пытайся успокаивать себя. Раз Люк Фитцпатрик убивает женщин, надо сделать так, чтобы его засадили, и поскорее. Прежде чем он снова…

— Он не посмеет, пока не посадит меня. А если я больше не пойду к проституткам…

— Все не так просто, Филипп. Кроме того, пять женщин уже мертвы.

Филипп схватился за голову:

— Я не знаю, что делать, Пэм! Он уже взял моих дочерей, мою жену… Боже мой, ну почему, что я такого сделал, чем вызвал такую ненависть?

Пэм не знала ответа. Она стала молча растирать ему шею.

— Ты давно его не видел? — спросила она.

— Давно. Он теперь в основном с Аннализой. Как ни позвоню, она или с ним или по дороге к нему.

— А Кори?

Под ласковыми пальцами Пэм Филипп начал расслабляться, но при упоминании о Кори снова весь сжался.

— Не знаю. О, как бы я хотел убить этого человека, за все, что он с нами делает! Из-за него я стал чужим для собственной дочери. Для дочери Эдвины. Я так виноват перед Эдвиной… — Он ударил кулаком по стене. — Боже, что он хочет от меня?!

— Ну уж не засадить в тюрьму. Хотел бы, давно бы сболтнул в полиции.

— Тогда чего же? Я уже и так задыхаюсь, а если всплывет моя связь с проститутками, то мне вообще конец, — вздохнул он. — Но это меня не волнует, главное — Аннализа и Кори. Я просто не могу тащить их за собой в пропасть!

— Да ради Бога! Ты же не виноват. Ну, ходил к проституткам, ну и что? И с тобой ничего не случится. Ни с тобой, ни с Кори, ни с Аннализой, если признаешься…

— Есть еще кое-что, — перебил Филипп. — И ты знаешь это.

— Октавия?

Филипп кивнул:

— Думаешь, мне хочется, чтобы Аннализа узнала правду про свою мать? Если я заявлю в полицию, все выйдет наружу. А уж Фитцпатрик проследит, чтобы так оно и случилось. Видишь, я бессилен.

— Но Филипп, если он и впрямь убил этих женщин, надо же что-то делать.

В обрезанных джинсах и короткой футболке, с муслиновым шарфом на голове, Фелисити поджидала Кори с Аннализой. Наконец они подъехали на арендованной машине к имению в колониальном стиле на Элпин-драйв. Здесь, карауля дом в шесть миллионов долларов, принадлежащий ее приятелю, обитала Фелисити и умирала от желания похвастать перед кем-нибудь из англичан.

— Добро пожаловать в солнечный штат! — закричала она, когда Кори выскочила из машины и бросилась ей навстречу. Фелисити насмешливо заметила, что для человека, проделавшего такой путь, у нее слишком много энергии.

— Я думала, мы никогда не доедем, — пробормотала Аннализа, вылезая из машины и протягивая руки к Фелисити. — Здесь самые настоящие джунгли.

— Перестань ныть, — застонала Кори, обводя пораженным взглядом импозантный фасад из красного кирпича. — Она замучила меня — ноет и ноет, как только вышли из самолета.

— Конечно, не ты же рулила, — напомнила Аннализа. — Она так возбуждена, — прошептала Аннализа Фелисити, — прямо как двухвостая собака!

— Я все слышала! — крикнула Кори с нижней ступеньки. Прикрыв рукой глаза от солнца, она оглядела ионические колонны по обе стороны от крыльца.

— Если мы задержимся здесь подольше, я стану считать себя Скарлетт О’Хара. Просто здорово! — Заметив телекамеру охраны над дверью, Кори вперилась в нее взглядом и состроила гримасу.

— Не надо. Испугаешь горничную, — предупредила Фелисити, помогая Аннализе вынимать багаж.

— Горничная! У тебя есть горничная?

— Дорогая, здесь у всех есть, — манерно протянула Фелисити. — Кстати, а где этот репортер, парень, о котором ты упоминала по телефону?

— Он уехал к приятелю в Шерман-Оукс, — ответила Аннализа, выгнув брови. — О черт, тяжелый. Что у тебя тут, Кори?

Но Кори была уже в доме.

— Не могу поверить, — пробормотала она, когда появились Фелисити и Аннализа. — Это… Это просто… — Она посмотрела на Аннализу, будто та поможет подобрать нужные слова. Но Аннализа, оглядев просторный холл в цветастых бархатных и шелковых обоях, с картинами в рамах стиля рококо, дубовый, инкрустированный мрамором пол и черную лакированную лестницу с ковром в полоску, повернулась к Кори в явной растерянности.

— Ну не жуть? Просто жуть! — подсказала Фелисити.

Кори недоверчиво посмотрела на Фелисити, потом, заметив смех в ее глазах, тоже улыбнулась. Но холл оказался только цветочками.

Они заглянули в кабинет размером с гостиную. Он был напичкан всякой техникой. Семейная комната с огромными белыми кожаными диванами, с ковром, в котором ноги утопали по щиколотку, и камином, отделанным резной слоновой костью с медью, прямо-таки потрясала. От телевизионной комнаты с четырьмя видео и телевизором, экран которого не уступал экрану маленького кинотеатра, и с целой библиотекой видеокассет перехватило дыхание. А потом Фелисити провела их в столовую. В общем-то скорее это был банкетный зал, здесь — пестрая смесь модерновой и старинной мебели. Рядом с залом — каморка, комната для завтраков, оттуда вход в кухню такой площади, которой Кори еще не доводилось видеть. А в ней предметы, совершенно незнакомые Кори.

— Ну а вот тут, — хвастаясь, без всякой иронии, Фелисити открыла дверцы, за которыми стояли две посудомоечные машины, — смотрите, — она махнула рукой на двойную мойку листьев салата.

— А теперь — сюда, — позвала она, и Кори проскользнула через французскую дверь в оранжерею. Она тянулась вдоль всего дома. Там они насчитали не меньше восьми плетеных диванов, пять мраморных кофейных столиков, и все это в окружении цветочных горшков. Там же располагался бар величиной с автобус.

— Здесь это называют не оранжерея, а солярий. — Фелисити поправила ногой один из белых ковриков.

— О! — воскликнула Кори и отступила, не сводя глаз с разнообразных чучел — головы животных уставились на нее со стены. А дальше, на первой террасе сада, — бассейн, джакузи, стол человек на двенадцать с мягкими стульями вокруг него, кабинки для переодевания, сауна, фонтан Треви — точная копия в полном масштабе. И армия гномиков ловит там рыбу! — Весь сад с совершенными клумбами и возвышающимися пальмами смотрелся настолько ярко, что казалось, краски плавятся в ослепительной жаре.

— Ты чувствуешь, какой воздух? — Аннализа повела носом. — Ох! Им можно упиваться.

На следующей террасе был корт. И обе рты раскрыли от удивления — со всех четырех сторон на них смотрели трибуны со зрителями — художник, делавший фрески, все изобразил в натуральную величину.

— Вот это шутка, да? — прошептала Кори Фелисити. — Конечно, шутка. Я хочу сказать, никто в здравом уме…

— Ну подожди, поднимемся наверх. Там еще почище!

И она не шутила. Богатство, чрезмерная роскошь вызывали благоговение. Пройдя по бесконечным коврам, через комнату с игровым автоматом «однорукий бандит», бильярдным столом, карточными столиками и эскизами звезд Лероя Ньюмэна, они оказались в спальне. Она была размером с квартиру Кори. И девушка, уже оправившись от шока, поняла — она не прочь поспать в такой королевских размеров кровати, понажимать на все эти кнопки! Здесь были огромные шкафы для одежды, в которых можно развесить столько барахла, сколько у нее не будет за всю жизнь. И отдельная комната для обуви!

Но что уж совсем доконало Кори — ванная! Она просто не могла поверить своим глазам. Все, вплоть до крошечной ручки, — из мрамора с красными прожилками, меди или того и другого вместе. Кругом зеркала, впрочем, пока не ясно, а хорошо ли рассматривать себя буквально со всех сторон.

Как сообщила Фелисити, ванна была рассчитана на четверых, а душ был только один. На стене у ванны находились телефон и портативный телевизор с дистанционным управлением.

— Это что! — сказала Фелисити, когда Кори, казалось, не знала — смеяться ей или плакать. — Вот в моей комнате — две ванны. Одна для него, другая для нее. И каждая, как эта. Но я должна сказать, у меня более утонченная отделка.

— А это для оргазма? — Аннализа склонилась над биде. Фонтанчик выстрелил, и, вскрикнув от восторга, Аннализа завопила: — О да, Кори! Не хочешь попробовать?

— Давай сама, если хочешь, — великодушно разрешила Кори.

— Так у нее есть свое, — сообщила Фелисити и повела их в комнату Аннализы.

— Это ужасно, — выдохнула Аннализа, кинувшись на кровать. — Но мне нравится. Кстати, кто хозяин этого дома, Фелисити?

— Приятель, — ответила Фелисити. — Телевизионный режиссер.

— С диким чувством юмора, — добавила Кори.

— Нет. Все это совершенно нормально. Может, и не в вашем вкусе, но вы должны понять: здесь надо демонстрировать свое благополучие всеми способами. Одеждой. Машиной. И без конца об этом говорить. Для нас, зажатых британцев, такой образ жизни, возможно, покажется гротескным, но разве не здорово? Слава Богу, не вся Америка такая. Но Лос-Анджелес — не такой, как вся Америка. Он или нравится, или ты ненавидишь его. Лично я люблю… Приезжать. Но все время жить здесь я бы не смогла. В общем, приводите себя в порядок и спускайтесь вниз. Очень жарко, лучше пить кофе в солярии.

Через десять минут Кори уже стояла под душем и осторожно пробовала все кнопки, надеясь добыть хоть немного воды. Ничего не получалось. Когда она нажала самую верхнюю, к ее удивлению, заработали сразу пять головок, поливая ее со всех сторон.

Улыбаясь, девушка нежилась под струями и подумывала о том, что могла бы без труда привыкнуть ко всему этому. Она принялась фантазировать о головокружительной карьере в кино, правда, не слишком продвинулась, вспомнив о Кристосе. Интересно, а не в таком ли он доме живет? Улыбка сразу же слетела с ее лица. При его деньгах, таланте и известности ей просто не на что рассчитывать. И дело не только в деньгах, нет, а в том, что он живет здесь, в наводящем ужас городе, он часть этого общества! Они из совершенно разных миров, и, к своему огорчению, после нескольких часов в Лос-Анджелесе Кори почувствовала, что попала не просто в другую страну, а на другую планету.

Девушка сделала усилие над собой и постаралась выкинуть Кристоса из головы. Чтобы поднять настроение, направилась к биде.

Да, неплохо бы и у себя установить такое. Но несколько минут удовольствия быстро сменились разочарованием — ни разу в жизни она не испытала подобного с мужчиной. И тотчас на ум пришел Кристос; Кори помрачнела.

Фелисити в солярии просматривала сцены завтрашних съемок. Наконец сюда спустилась улыбающаяся Аннализа.

Потирая руки, она сказала:

— Ну что ж, давайте теперь поговорим, ради чего вся затея. Ты еще не узнала, Фелисити, где снимает Кристос?

Кори вздернула подбородок.

— Вы что, говорили за моей спиной? — возмущенно спросила она.

— Конечно, — ухмыльнулась Фелисити. — А что касается твоего вопроса, Аннализа, то на этой неделе он как раз перебрался со съемочной площадки в «Мэйан-театр».

— Прекрасно, — Кори хмыкнула. — Я думаю, с ним все в порядке. А теперь я намерена посмотреть свои записи для передачи, которую мы приехали снимать. С вашего позволения.

— Не смущайте ее, — шепнула Аннализа.

— Я крайне удивлена, — откликнулась Фелисити. — Слишком большую рыбину она собралась подцепить на крючок. — И, покачав головой, добавила: — Я-то думала, ей лишь бы похвастаться — мол, теперь знакома с ним. Никогда не предполагала, что это так ее заберет.

— Но кажется, все кончится разочарованием. И она должна быть готова, но…

— Посмотрим, — перебила ее Фелисити. — Мой приятель связан с «Паст ливз презент», отвечает за прессу, я просила его подумать, что можно сделать, он обещал.

— Здорово, — похвалила Аннализа. — Думаешь, сумеет?

Фелисити пожала плечами:

— Ну, во всяком случае, сейчас светит кое-что, они не у себя на площадке. Кори лучше пока не знать, но окончательное решение — сможем ли мы попасть туда, зависит от самого Кристоса. Ах, — спохватилась она, когда раздался звонок. — Это Рита, моя старинная подруга, пишет самую длинную «мыльную оперу». Короче говоря, сегодня вечером я ее пригласила. Надеюсь, вы не против?

Ни Кори, ни Аннализа не возражали. Рита на сей раз забыла о своем призвании писательницы, ей вообще следовало быть комедийной актрисой. Оказывается, работать для новостей — это семечки по сравнению с занятием теледрамой. Бесконечные вмешательства комитетов, бесконечные собрания, спонсоры! Удивительно, как в итоге еще что-то появляется на экране.

Следующие несколько дней Кори и Аннализа набирали команду благодаря телефонам Люка. Фелисити не было, она снималась на площадке «Юниверсал». Сестры за это время умудрились даже посмотреть город, сфотографировались возле вывески «Голливуд», побывали на экскурсии в «Юниверсал» и пробежались по магазинам на Родео-драйв. Именно в магазинах Кори поняла слова Фелисити о том, что люди в этом городе носят на себе свое благосостояние. Сплошная вычурность: все сверкает, блестит. А на встрече с друзьями Фелисити в отеле «Времена года» Кори просто вытаращила глаза.

«Ничего не получится», — подавленно решила она, глядя на разряженную толпу, увешанную дорогими украшениями и в париках. Здесь и правда, где все напоказ, чуждый город. Она искренне сожалела о своем первом впечатлении, ей так хотелось полюбить это место. Но увы, тут как в бассейне: притягательная, манящая вода, но стоит только окунуться — нет глубины, реальности, иллюзия… Тщетные попытки вернуть, остановить утраченную молодость казались ей и трогательными и трагичными. Шестидесятилетние старухи выглядели просто смешно в мини-юбках и в туфлях на высоком каблуке. Иссохшие старики пытались оживить себя достойными спутницами — юными, свежими, длинноногими блондинками. Впрочем, обожание, с которым Аннализа, бывавшая здесь раньше, относилась к этому маскараду, веселило ее. Приподнятое настроение сестры радовало, день ото дня девушки становились все ближе и роднее. Казалось, Аннализа сейчас счастлива как никогда.

Но вскоре вскрылась истинная причина ее прекрасного настроения. Вернувшись после первого интервью в Санта-Монике, девушки увидели в солярии Люка.

— Дай-ка, думаю, заскочу, посмотрю, как вы тут без меня, — засмеялся он, когда Аннализа кинулась к нему в объятия. Кори застыла как вкопанная, ненавидяще глядя на него в упор. Кори не на шутку рассердилась, что сестра не предупредила ее, к тому же вечером без всякого стеснения они ворковали как голубки — прижимались, шептались, хихикали.

— Ревность, а не раздражение, — объяснила ей Фелисити. — Они влюблены. Ты тоже. Но у них получается, а у тебя нет.

— Если бы все было так просто, — возразила Кори. — В общем, лучше бы он не приезжал.

— А она счастлива. Я думала, ты рада за нее.

— Конечно, но…

— Пришло время заняться собой, не думаешь? Ты послезавтра свободна, я тоже. Как насчет того, чтобы пойти посмотреть «Паст ливз презент»?

Кори бросило в жар, потом в холод.

— Нет, нет, ни за что. Это очень унизительно. Я не пойду.

— Как же, не пойдешь! Я здорово постаралась, чтобы получить разрешение. По крайней мере моему другу пришлось попотеть. Так что никаких отговорок.

— А куда идти? — На кухне появился Люк.

— Никуда, — поспешно выпалила Кори. — В общем-то я рада, что ты здесь. Я хотела поговорить с тобой об интервью в Палм-Спрингс. Он не хочет его давать.

— Ну ладно, оставайтесь с вашими проблемами. Ужин через час, я заказала.

Фелисити неторопливо вышла, посмотрела на Аннализу, резвящуюся в бассейне, и, сев на бортик, опустила ноги в воду.

— Я все уладила, — сообщила она Аннализе. — Но Кори отказывается идти.

— Пойдет, — уверила ее Аннализа. — Просто до нее все туго доходит.

— Ага. Ну ладно. Я думаю, ты мне поможешь.

— Конечно, — улыбнулась Аннализа. Но в самый нужный момент Аннализы просто не оказалось.

— Ну вот и отлично. Мы на месте, — объявила Фелисити, разворачивая машину с Олимпик-бульвар на Хилл-стрит. — Это где-то здесь. Да, вот он, «Мэйан-театр». И поглядите-ка, прямо со всем хозяйством — платформы, рельсы, юпитеры, генераторы…

— Ой, мне нехорошо. Лучше вернуться, пока нас никто не видел.

— Ни за что на свете, — улыбнулась Фелисити. — Люк, спроси полицейского, где можно припарковаться.

— Думаешь, он настоящий, не актер? — Дюк опустил стекло.

— Настоящий. Все съемочные площадки здесь охраняются полицией.

Кори, напружинившись, забилась в угол на заднем сиденье. Она так нервничала, так смущалась, что не сумела отвертеться от Люка, правда, с ним не разговаривала.

Через несколько минут они уже шагали к театру. Какие-то люди в шортах, майках, бейсбольных кепках бесконечно мельтешили перед ними. К изумлению Кори, Фелисити подкралась к одному старичку и вцепилась ногтями ему в ягодицы.

— Леонард Блум! — закричала она. — Как дела? Как ты, старый мошенник?

Мужчина резко повернулся и, увидев Фелисити, расплылся в улыбке.

— А ты что здесь делаешь, детка? — засмеялся он, крепко обнимая ее. — Вот сюрприз так сюрприз! Рад тебя видеть, милочка.

— Да я здесь снимаюсь, — отозвалась Фелисити, — правда, не в этом фильме, сюда мы пришли на экскурсию, — она повернулась к Кори с Люком: — Это старый развратник, он занимался звуком в моем последнем голливудском фильме. Хороший парень и… — обернувшись к Ленну, она добавила: — сейчас он собирается пойти в тот бедлам и отыскать нам Карла.

— Конечно, просто обрисуй, что за парень. Я найду.

— Небольшого роста с рыжими усами.

— Да там же человек двести, — почесал в затылке Ленн. — Лучше нам пойти вместе.

Попав из уличной жары в фойе полуразрушенного театра, Кори почувствовала, что ее руки и ноги превратились в ледышки. Но тем не менее предложи ей сейчас Фелисити вернуться, она и шагу назад не сделает. Теперь стало ясно, что, возможно, это и впрямь единственный шанс снова увидеть Кристоса.

Они остановились среди развалин бывшего зрительного зала. Сейчас от театра осталась только сцена, но там кипела совершенно другая жизнь. Целая армия технических работников занималась освещением, камерами, микрофонами и всяким другим, о назначении чего Кори и знать не знала. Все суетились, перешагивали через настилы, собирались группками, поправляли прически, грим; актеры отличались от рабочих великолепными яркими костюмами — видимо, это была массовка. Шум стоял оглушительный, все старались перекричать друг друга, перекрыть стук молотков, визг пил, гудение сверл, а потом вдруг раздался голос из мегафона, призвавший к тишине. Кори окинула взглядом толпу и едва не вздрогнула. Дэвид Истон!

Она толкнула в бок Фелисити, искавшую глазами Карла, и кивнула на Истона.

— Малость низковат, — прошептала Фелисити, — но довольно привлекателен. Правда?

— Что это он бормочет?

— Репетирует, — пояснила Фелисити. — Вон, ему парень подчитывает. — Она отошла в сторону, пропуская двух рабочих с алебастровой статуей. — Наверное, меняют декорации.

Кори кивнула, впиваясь глазами в темноту сцены. Через несколько минут, когда слева от нее вдруг как по мановению волшебной палочки все расступились, сердце ее ушло в пятки.

Он сидел к ней спиной, но даже не читая его имени на стуле, она знала — это он. Он возвышался на высоком парусиновом сиденье, вытянув ноги и скрестив их, сложив руки на груди. У Кори закружилась голова — может, ей снится? Искусственный свет, сильно накрашенные лица, гомон толпы — все нереально, неосязаемо. Кори казалось, будто она пытается пробраться, раздвигая сверкающие тела, уклоняясь от слепящих ламп и утопая в шуме. Она улыбнулась, представив себе, как он ее ищет, и внезапно вдруг услышала, как кто-то крикнул в мегафон:

— Прекрати эту ерунду, Браун. Я сам посмотрю.

В другой ситуации это совпадение просто рассмешило бы Кори до слез, но сейчас ей было не до смеха.

— О’кей. Пошли отсюда. Я его уже видела.

Фелисити рассмеялась, и Кори, поняв всю нелепость своего поведения, стала рассматривать Кристоса. Он был в тех же потертых джинсах, что и в Лондоне, в белой майке с надписью «Паст ливз презент». Такие же всклоченные волосы, впрочем, чуть длиннее и чернее на фоне белой майки. Он поставил руки в боки, и его мощные бицепсы вздулись, а когда он повернул голову, Кори бросился в глаза резкий профиль.

— Боже, я чувствую себя ничтожеством. Подумать только — он за все это отвечает и все это происходит только благодаря ему…

— Кори, — многозначительно заметила Фелисити. — Он режиссер, а не Бог.

Но для Кори он был Богом. Сейчас она зачарованно наблюдала, как он слушает актера, склонив голову набок. Потом он начал что-то говорить, привлек к себе актрису и стал показывать, что он хочет от этой сцены. Жаркая волна захлестнула Кори, когда он начал целовать артистку, время от времени останавливаясь и делая замечания, а все вокруг напряженно ловили каждое его слово. Кори никогда не видела работу режиссера такого уровня. А сейчас своими глазами наблюдала, как он буквально завораживал всех. Он из другого мира. А она, Кори Браун, из Эмберсайда, неуклюжая деревенщина. И у нее хватает наглости мечтать о нем, явиться сюда в надежде, что…

Наконец Кристос оставил актрису, та здорово раскраснелась. После краткого спора его место занял ее партнер по фильму. Кристос полностью сосредоточился на них, а Кори на нем. Когда сцена страсти закончилась, Беннати зааплодировал.

— Ну посмотреть на тебя — ты вот-вот кончишь.

— Может, я уже, — с улыбкой созналась Кори. — Фелисити, честно, я не думала, что, просто глядя на мужчину, можно испытать оргазм. Знаешь, он и в Лондоне на меня так подействовал. Надо поскорее отсюда убраться, пока я не выкинула что-то из ряда вон.

Впрочем, она опоздала, ибо Женни, узнав Люка, уже спешила к нему навстречу. В этот момент материализовался Карл и увлек за собой Фелисити.

Кори осталась одна, желая только одного — чтобы Люк представил ее женщине, с которой говорит, поскольку уж очень ей неловко и одиноко. Она еще раз украдкой посмотрела на Кристоса и с волнением поймала его взгляд. Но он, очевидно, не узнал, и Кори вздохнула свободно.

— Привет. Я Женни. Помощник Кристоса, — объяснила она, когда они пожали друг другу руки. — Я слышала, вы из Лондона, да?

— Кори, ассистент компании Люка.

— Режиссер, — поправил Люк, — только что назначена, — объяснил он Женни.

— Ну что ж, поздравляю, — откликнулась Женни. — Как вам Лос-Анджелес, Кори?

— Гм… м-м… Я просто не ожидала такого.

— Не беспокойтесь, я сама его ненавижу, — кивнула Женни. — Ты куда, Люк?

— В туалет.

Женщины с улыбкой переглянулись.

— А если вам так не нравится, почему же вы здесь живете?

Женни пожала плечами.

— Наверное, потому что я здесь замужем. Вон там на сцене мой муж ругает мальчиков-звуковиков. Он главный оператор, — пояснила Женни. — Он всегда работает с Кристосом, ну и я тоже.

— Понятно. — Настроение Кори заметно улучшилось. — А для чего звуковые эффекты?

— Для любовной сцены. Это один из трюков Кристоса, претендующих на художественность, который исправно срабатывает почти всегда.

— А о чем фильм?

— О черт, — засмеялась Женни. — Пожалуй, ответить не так-то просто. В двух словах — о женщине, прожившей несколько жизней. Это реальная история на основе ее воспоминаний. Детали прошлых жизней начинают возникать в ее нынешней. Отсюда и название фильма. Я встречалась с ней, это Мьюриэл Бонд, она же автор. Правда, уже давно, но она меня чуть с ума не свела, приводя такие факты, в которые трудно поверить. Но историки — из Оксфорда, из других мест — проверяли. Она объяснила им то, чего они, занимаясь своими исследованиями, никак не могли понять. Сама она в семнадцатом веке была английской графиней. Влюбилась в красивого солдата-итальянца, уже замужняя. В следующей жизни они еще не могут соединиться, кстати, сейчас вторая съемочная группа собирается в Италию на пару недель работать с этим куском. Да, а потом в тридцатые годы они оказываются на Черроу-марч, в Англии, и наконец женятся и уезжают жить в западную часть страны, где встречают знакомых по прежним жизням. И тут творится что-то невероятное! Так что главная съемочная группа скоро полетит в Англию. — Женни пожала плечами. — Я, видимо, говорю так неубедительно, но если бы вы ее видели…

— А что за сцену сейчас снимают?

— Семнадцатое столетие, оперный театр. Видите Дэвида Истона? Он играет солдата. Пейдж Спенсер играет Мьюриэл Бонд. Она где-то там. Или уже ушла? Ну во всяком случае, вон мужчина, за которым Пейдж-Мьюриэл замужем в семнадцатом веке. Она очень любила оперу. В этой сцене они в ложе, внезапно его одолевает страсть, и он начинает целовать жену. А она, отвечая, думает о любовнике. Все смотрят на нее, потом она оказывается в центре сцены с мужем, затем с любовником, и вокруг них беспрерывные танцы. Она начинает летать, стены рушатся. Ну в общем, трудно объяснить. Кристос в своем сценарии делает это куда лучше. Можете посмотреть, если хотите.

Кори подалась вперед и углубилась в абзацы, на которые указывала Женни. Ей стало так интересно, что захотелось попросить экземпляр сценария. Неожиданно за спиной раздался громкий голос:

— Ну как в последнее время с сексуальными фантазиями?

Кори резко обернулась и оказалась лицом к лицу с Беннати. В долю секунды она едва не лишилась чувств, взяла себя в руки. Он вспомнил! Она еле сдерживалась, чтобы не кинуться ему на шею.

— Насчет вас? — услышала она свой голос.

— А почему бы и нет? Я все еще вызываю у тебя желание посмеяться?

— Ну, не только.

Он насмешливо выгнул брови, явно заигрывая.

— Вот, например, однажды я даже чуть не кончила, — добавила она.

Глаза Кристоса полезли на лоб от удивления, и до Кори вдруг дошло.

— Ой, извините. Я хотела сказать…

Но Кристос уже не слушал. Сейчас он говорил с мужем Женни, тот хотел еще что-то показать, и Кристос переключился на Ричарда. Кори почувствовала себя такой несчастной, что ей хотелось провалиться сквозь землю.

А Женни просто умирала со смеху.

— Я просто не знаю, что на меня нашло, — оправдывалась Кори.

— Брось, — Женни коснулась руки Кори. — Он слышал кое-что и похлеще.

И тут Женни понадобилась Кристосу, она извинилась и отошла.

Кори больше думать ни о чем не могла, кроме как о глазах Беннати после ее ужасного признания.

Казалось, что годы ушли на поиски Фелисити. Наконец она нашла ее на улице с чашкой кофе.

— Пойдем, — позвала Кори. — Я опозорилась. А Люк пускай добирается сам.

Фелисити не могла удержаться от смеха при виде скорбной мины подруги. Но похоже, Кори на этот раз не шутила, и она, попрощавшись с собеседником, заторопилась к машине. Фелисити выслушала Кори и всю дорогу до самого дома визжала от смеха. Кори наконец отошла и сама рассмеялась.

— Ну что ж, все в порядке. По крайней мере я его больше не увижу. А теперь выпьем чего-нибудь покрепче.

Но она встретилась с ним еще раз, в тот же вечер, в «Спаго», куда Люк пригласил их на ужин. Кори нехотя согласилась, ей вовсе не улыбалось оставаться в одиночестве.

Стоило им только войти, как она тотчас увидела Кристоса. Кори попыталась выскочить обратно, но Фелисити отрезала ей путь. Кроме того, Люк не только остановился возле Кристоса, но и сел за его столик, потом помахал им с Фелисити, приглашая присоединиться.

— Убью, — прошипела Кори. — Черт бы его побрал!

Как только они приблизились, Люк сообщил, что пригласил Беннати поужинать с ними и тот принял приглашение.

— Потому что, — шепнул Кристос Кори, — я считаю себя слишком джентльменом, чтобы бросить женщину на пороге оргазма.

— Я бы предпочла не вспоминать об этом. Вы, конечно же, не поверите, но такое со мной впервые.

Он улыбался и заглядывал ей в глаза, слушал и кивал, и вдруг до нее дошло: слишком джентльмен, чтобы бросить женщину на пороге оргазма… Неужели он имел в виду?… Кори резко отвернулась и с огромным облегчением восприняла появление официанта.

Они сделали заказ, и Беннати заговорил с Фелисити и Люком. Кори тихо радовалась, ибо теперь уже боялась в разговоре с ним сморозить очередную глупость.

Во время ужина ее неожиданно стали расхваливать: Фелисити пела ей дифирамбы, Люк уверял, что из нее получится потрясающий режиссер. Но Кристос явно скучал. Кори слегка повеселела, заметив, что его не интересуют женщины — целый десант высадился к столику, правда, затем обреченно удалился. Тема, слава Богу, переменилась. И стало ясно, что он не скучает, а просто озабочен съемками. Хорошо бы задать какой-нибудь умный вопрос про фильм. Она, затаив дыхание, собралась уже было спросить, как дела со спецэффектами, как вдруг заметила, что он наблюдает за ней. Кровь прилила к ее щекам, она уже решила отвернуться, но это было бы слишком заметно.

— Ты сейчас какая-то тихая, — поддел ее Кристос.

— Видимо, так безопаснее.

Он расплылся в широкой улыбке. Но прежде чем успел парировать, Кори откинула волосы назад и сменила тему.

— Вы часто сюда ходите? — спросила она. От этой банальности Кори съежилась, но, встретившись с ним взглядом, рассмеялась.

Он тоже хохотал, пытаясь при этом еще что-то жевать.

— Ну и как, — поинтересовалась она, — сегодня со съемками? Все о’кей?

— Конечно, — Кристос поднял бокал с вином. — А почему ты не осталась?

— Как-то не привлекло, знаете ли, вот я и не осталась.

— Разве?

— Да. Но сейчас мне снова следует извиниться. Правда, простите.

— А что ты такое сказала? — спросил Люк.

Кори через стол посмотрела на него и повернулась к Кристосу. В глазах Беннати плясал смех. Все ясно, он над ней подтрунивает!

Люк в это время поинтересовался судьбой своего протеже-менеджера. Кори выслушала ответ, а потом вдруг обнаружилось, что она снова на арене. Она говорила о будущей передаче, о записанных уже интервью. Казалось, Кристос заинтересовался, она вошла во вкус, но Люк будто нарочно перебил:

— Ну я бы на твоем месте, Беннати, не воспринимал этот творческий жар искренне. Мы здесь, в Лос-Анджелесе, только по одной-единственной причине. Она очень хотела увидеть тебя снова, старина.

Не зная, что сказать, утратив всякий аппетит, Кори опустила глаза и, пробормотав «спасибо» наливавшему ей вино Кристосу, жаждала только сквозь землю провалиться.

— Слушай, давай уйдем отсюда, — прошептал вдруг Кристос.

Кори удивленно подняла глаза, он уже вставал.

— Мы с Кори уходим, — объявил он.

Кори бросила взгляд на Фелисити — глаза той прямо-таки вылезли из орбит, — подхватила сумку и пиджак и двинулась за Кристосом следом.

Оба молчали, ожидая его машину. Нервы Кори настолько были взвинчены, что она даже не удивилась, когда перед ними вместо «мерседеса» или «порше» затормозил огромный джип «тойота». Он подал ей руку, помогая войти, обошел машину и сел за руль.

В молчании они выехали на хайвэй, Кори изо всех сил пыталась совладать с собой.

— А куда мы едем? — спросила Кори, когда машина свернула с бульвара Сансет на Холмби-Хиллз.

Кристос не ответил, Кори хотела переспросить, но тут показались высоченные витые железные ворота. Беннати притормозил.

Подъездная дорожка оказалась совсем короткой, и в свете фонарей Кори увидела невысокое белое здание с закрытыми ставнями, многочисленные арки, выложенную красной черепицей крышу. Дом окружали пальмы, а сад, насколько она разобрала в темноте, спускался полукруглыми ярусами к самой ограде имения. Кори была потрясена — он привез ее к себе.

Он остановил машину у входа, и двор залился светом. Кристос так же молча вышел из машины, помог ей. Кори вся трепетала, возможно, он это чувствовал. Она остановилась перед ним, избегая его взгляда, он, ни слова не говоря, повел ее к двери.

Он отпустил ее руку, чтобы вынуть ключи. И до Кори вдруг дошло…

— Кристос, — прошептала она.

Он повернулся к ней.

— Я не хочу, чтобы вы думали, — она смущенно уставилась под ноги, — что я готова с любым…

Подцепив подбородок Кори, он заглянул ей в глаза. Голова ее пошла кругом.

— Разве нет? — тихо засмеялся он.

Она еле сдержалась, чтобы не всхлипнуть, нервы ее не выдерживали. Он так привык к опытным женщинам, а она лучше умрет, чем даст понять, что еще несмышленыш…

Он все еще смотрел на нее, и она смешалась, слезы отчаяния сверкнули в ее глазах.

— Все будет хорошо, — прошептал он, притягивая ее к себе для поцелуя. Она вмиг обмякла и обняла его, в груди все оборвалось, и он проник ей в рот языком.

Не отрываясь от Кори, он отпер дверь, втащил ее внутрь, потом поднял голову и посмотрел на Кори.

— Ну что ж, один порог ты уже сегодня переступила, — он улыбнулся.

«О, пожалуйста, без паники! Ну пожалуйста, пожалуйста!» — рыдало и молило внутри Кори. Она чувствовала его руки, напряжение его тела, она хотела его так, как никогда и никого раньше.

Он снова стал целовать ее, расстегнул платье на груди, оголил плечи, расстегнул лифчик, отстранил от себя, чтобы получше рассмотреть. Кори вдруг запаниковала: ему не нравятся большие груди, он привык к худым женщинам!

Кристос склонился и подхватил один сосок губами, а другой ласкал пальцами. Кори привалилась к столу, отчаянно пытаясь успокоиться. Она смотрела на его макушку, на его смуглые руки на своей бледной коже, и в голове пульсировало: это Кристос Беннати. Тот самый Кристос Беннати!

Она откинула голову и громко застонала, как в фильмах, вцепилась ему в волосы и принялась охать и ахать, как будто вся ее жизнь сосредоточилась в этом мгновении.

— Возьми меня, — выдохнула она. — Пожалуйста, возьми!

Кристос едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Он знавал женщин, которые умело изображали подобное, и обычно это раздражало. Но сейчас почему-то все было не так. Может быть, потому что никакая она не актриса?! Ну что ж, надо как-то оправдывать ее охи и ахи.

Подавив смех, он прижался к ней губами. Она помогла ему справиться с платьем, все еще стеная изо всех сил. Платье упало на пол, он просунул руку ей в трусики, и Кори вдруг замолчала. Она сосредоточилась на своих ощущениях, задержала дыхание, не в силах поверить, что это происходит с ней, потом открыла глаза и увидела, что он наблюдает за ней.

— Тебе хорошо?

Она кивнула. Потом он снова целовал ее и не отнимал руку. Кори едва держалась на ногах.

— Пошли, — сказал он хрипло. — Пошли наверх.

— Нет, — выдохнула Кори.

Кристос взглянул на нее и вновь впился ей в губы.

Он взял ее прямо здесь, на столе, приспустив джинсы, она обхватила его ногами и прилипла к нему чуть дыша. Казалось, он знал все секреты — что потрогать, что погладить, чтобы довести ее до небывалого экстаза.

Он чуть оттолкнул девушку назад, приподнял ее груди, сила эрекции была невероятной, он никак не ожидал, что с ней ему будет так хорошо. Он задвигался быстрее, настойчивее, чувствуя, с какой страстью она отдается ему. Она сводила его с ума, но он еще держался.

— Кристос, о, Кристос, — стонала она. Слезы текли по ее лицу, она уткнулась ему в плечо. — Не могу, — рыдала она, — я не могу.

— Все хорошо. Мне хорошо с тобой, детка, — шептал он, чувствуя приближение оргазма.

Он крепко прижал ее к себе и, дико застонав, углубился так, что она вскрикнула. Он ее достал.

— Хорошо, — бормотал он, — хорошо… Это, о да!

И когда она кончила, втягивая его в себя, царапая, тиская, семя фонтаном хлынуло из его глубин. Она выкрикивала его имя, а он работал, как насос, стремясь продлить изумительное чувство, пока она не обмякла в его руках, а он не обессилел.

Он долго не поднимал головы, а потом оторвался от Кори и посмотрел на нее. Нежно поцеловал в губы, убрал волосы с лица. Она застонала, когда он выходил, потом застенчиво улыбнулась.

— Тебе хорошо? — прошептал он.

Она кивнула.

Кристос обнял, поцеловал ее, засмеялся, наблюдая, как она медленно оживает.

— Кофе? — спросил он.

— Ага.

Кристос помог ей одеться, взял за руку, повел на кухню и посадил на стул. Она смотрела, как он варит ей кофе, потом покраснела и отвела взгляд: скрестив на груди руки и прислонившись к шкафу, он очень внимательно посмотрел на нее — так, словно смотрел на своих актеров.

— Твое лицо, как открытая книга, — произнес он.

— Извини.

— За что? За то, что впервые в жизни мужчина заставил тебя кончить?

Кори покраснела до корней волос.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Я же сказал — по твоим глазам. — Он разливал кофе, чувствуя, что она по-прежнему следит за ним с тем же обожанием на лице. Кристос обернулся, на этот раз Кори насмешливо улыбнулась.

— А я… Ну я хочу сказать… тебе хорошо было со мной? — спросила она тихо.

— Конечно.

Лицо Кори вытянулось. Она явно рассчитывала на что-то большее.

Он уселся на краешек стула и пальцем приподнял ее подбородок.

— Гораздо лучше, чем просто хорошо. А теперь пей кофе.

— Ты снисходителен ко мне, — проговорила она. И вдруг рассмеялась, внезапно ощутив прилив счастья.

Она пила кофе, а он повернулся к автоответчику. Чтобы не подслушивать, Кори попыталась сосредоточиться на обстановке. Белоснежная и блестящая кухня так же хорошо оборудована, как в доме, где они остановились, хотя и без излишеств. Бар открывался в соседнюю гостиную, и в полумраке она разглядела низкий диван с множеством подушечек у камина, отделанного серым мрамором. Потертые восточные коврики на деревянном полу придавали жилищу уют. Одна стена являла собой французские окна, выходившие на террасу с одинокой лампочкой, освещавшей арки в стиле итальянских вилл. Дальше, вероятно, бассейн или корты, наверняка отделаны со вкусом.

Наконец Кори повернулась к Кристосу и увидела, как быстро бегает его рука по бумаге, записывая имена звонивших. Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы не было ни одного женского имени, беззвучно молила Кори. Пожалуйста, пусть ничто не испортит сегодняшний вечер.

Но женский голос был, последний на ленте. И Кристос оглянулся на Кори, улыбаясь во весь рот, — это мать Кристоса звонила узнать, как продвигается работа над фильмом.

— Она переживает за этот фильм, как за свой собственный, — пояснил он, повернувшись к телефону. — Мама откопала книгу, дала ее мне и велела принести ей золотую пальмовую ветвь.

— И ты собираешься получить?

— Да, обязательно, — рассмеялся он. — Во всяком случае, попытаюсь.

Кори улыбнулась:

— У тебя, видимо, хорошие отношения с матерью.

— Конечно, и с отцом тоже. А что такого?

Кори минутку подумала.

— В Англии мы только и слышим, что в Штатах семьи распадаются. А где живут твои родители?

— В Филадельфии.

— Но они же не американцы?

— Мать француженка, отец итальянец.

Он снова налил кофе и рассказал, как познакомились его родители. Это было в начале второй мировой войны, итальянцы вступили на Юг Франции. Кристос здорово насмешил Кори, изображая ужас влюбившейся во врага матери. Но история была трогательная, и Кори пришла в восторг. Потом она вдруг рассказала ему о своем детстве, он вместе с ней потешался над обитателями Эмберсайда и их привычками. Как-то незаметно разговор перешел на Лос-Анджелес, ее впечатления о городе показались ему забавными. И только потом, когда он в третий раз поднялся наполнить чашки, до Кори дошло — может быть, он просто из вежливости разговаривает с ней, а на самом деле ждет не дождется, когда она уйдет. Она оглянулась на телефон, одновременно пытаясь подавить вздох разочарования.

— Ты меня не слушаешь, — строго сказал он.

— Слушаю, — заявила она. — Ты рассказывал, что еще не знаешь, отберут ли фильм для показа в Каннах, и что кто-то из организаторов фестиваля должен посмотреть сценарий и отснятый материал.

Он насмешливо кивнул.

Кори снова огляделась и спросила:

— Я могу заказать такси?

— Зачем? Ты куда-то едешь?

— Да нет, я подумала, что теперь мы… Я думала…

Он наклонился и, подцепив пальцем подбородок Кори, заглянул ей в глаза.

— Ты спишь сегодня со мной, Кори Браун?

Кори растаяла от такой интимности и торжественности вопроса. По правде говоря, сам Кристос удивлялся, как сильно он желал, чтобы она осталась.

— Ну, что? — подстегнул он.

— Да, — прошептала Кори.

Он улыбнулся, взял чашку из ее рук, поставил на буфет. Кори посмотрела ему прямо в глаза, а потом, обретя мужество, которое, казалось, в этот вечер покинуло ее, притянув к себе, поцеловала в губы.

— Боже, что ты творишь со мной! На этот раз ты разрешишь отвести тебя наверх?

Она кивнула.

Они вошли в спальню, залитую лунным светом. Кори посмотрела на низкую, под покрывалом, кровать королевских размеров и вдруг опечалилась. Нет, не стоит думать о других женщинах, побывавших здесь. О женщинах гораздо более красивых и известных, которой ей никогда не стать. Женщинах, имевших для него значение и, может, имеющих до сих пор. Нет, пусть ничто не омрачит эту ночь. Она запомнит ее на всю жизнь.

Кристос стоял у нее за спиной, потом повернул к себе и заглянул в глаза. Она представляла собой нечто большее, чем он ожидал, и не хотела быть для него девушкой на одну ночь. Но, черт побери, ему нечего ей сказать, она права. Так оно и есть.

— Что-то не так? — Кори заметила его смятение. Он привлек ее к себе и крепко обнял.

— Это не только на сегодняшнюю ночь, понимаешь? — услышал он свое бормотание. Потом потянулся к ней губами.

— Давай займемся любовью, — дрожь охватила ее, когда он отпрянул.

— Ты хочешь? — улыбнулся Кристос и ласково потрепал ее по щеке. — Как насчет того, чтобы лечь в постель?

У Кори перехватило дыхание. Она едва могла поверить его словам, тихая радость и нега разлились по всему ее телу, казалось, сейчас она просто растает.

Беннати повернулся, и, увидев его совершенное тело, она открыла рот от изумления. Он хотел ее, хотел так же сильно, как и она его. Он очень ласково развернул ее, расстегнул лифчик. Затем коснулся ее груди и, откинув волосы, впился в шею страстным поцелуем.

Откинув голову назад, Кори прижалась к нему всем телом, ощущая его безумное желание.

Кристос подтолкнул ее к постели и улыбнулся в предвкушении, когда Кори приподняла бедра, снимая трусики.

— Тебе хорошо? — Он коснулся ее промежности.

Кори что-то прошептала и отдалась его ласкам, закрыв глаза и раздвинув колени. Он целовал ее грудь, соски, нежно посасывая их. Потом вдруг устремился языком туда, где прежде были его пальцы…

Оргазм почти обессилил Кори, но она вырвалась из его объятий, скользнула вниз.

Девушка коснулась губами его страждущей плоти, Кристос громко застонал: она оттолкнула его руки и предалась страстному действу.

Он метался, не желая кончать, но она заставила его и выпила все до последней капли. В серебристом свете луны комната казалась просто сказочной.

— Иди сюда, — шепнул он.

Она положила голову ему на плечо и прислушалась к музыке его сердца. Не зная, что сказать, Кристос безмолвно ласкал ее тело.

Кори! Кори!

Кори улыбнулась, увидев, как Аннализа вприпрыжку помчалась ей навстречу, размахивая руками над головой. Кори внезапно захотелось обнять ее, привлечь к себе.

— Кори, ты в порядке? — Она залилась радостным смехом.

— А ты?

— Да. Нет. Да. Ну как и ты. Фелисити рассказала мне, что случилось. О Кори! Скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?

— Ничего. — Кори оттолкнула багажную тележку, чтобы не мешать другим пассажирам. — У меня и правда все нормально. Да, случилось, но с этим покончено раз и навсегда.

— Но ты похудела, Кори. Я вижу.

Кори скорчила гримасу, больше всего желая относиться ко всему с такой же легкостью, как и прежде.

— Давай-ка выбираться отсюда. Надеюсь, ты арендовала машину?

Они ехали по фривэю 101 вдоль Сан-Франциско, и Кори все время ловила на себе радостный взгляд Аннализы. Та словно пыталась набраться мужества, о чем-то сказать, но когда Кори осторожно поинтересовалась, тут же ответила:

— Нет, ничего, просто я сидела и думала, что…

— Думала о чем? — спросила Кори, только чтобы спросить.

— О разном. Кстати, я заказала нам номер в Сент-Френсис, на Юнион-сквэа. У Даяны нам будет тесновато. Кроме того, я просто хочу побыть с тобой.

Кори улыбнулась.

Они поговорили о программе, о съемках. И вдруг Кори воскликнула:

— Боже, ты только посмотри!

Они оказались на краю холма Пасифик-Хейтс, откуда неожиданно открылась впечатляющая панорама Сан-Франциско. Они были наверху.

— Изумительно, — вырвалось у Кори от вида внушительных башен высотных зданий, пронзающих жару. — А ночью, наверное, вообще дух захватывает!

Глаза Кори распахнулись, и чем дольше она смотрела на город, тем полнее ее охватывало чувство величайшего облегчения от того, что не все города в Штатах похожи на Лос-Анджелес. Сверкающие небоскребы словно отражали величие прошлого, у города было сердце. Более того, душа! Она не без удовольствия осознала, что у него было прошлое. Кори улыбнулась: надо же — за две недели так соскучиться по Англии! История на родине, воспринимавшаяся как нечто само собой разумеющееся, здесь, за океаном, показалась такой необходимой, такой существенной. Без нее в абсолютно современном Лос-Анджелесе было неуютно.

— Слушай, — притормозила Аннализа возле Юнион-сквэа, — ты же всего на два дня, давай забросим вещи в отель и пойдем посмотрим город. Как?

— Отлично, — кивнула Кори.

И через час, оставив машину у отеля, они домчались на такси до Фишемэн-Варф. Здесь толпились туристы со всего света, и при мысли провести несколько минут в такой сутолоке Кори заартачилась. Но когда они зашагали по Джирардели-сквэа мимо бесконечного потока людей, мимо уличных актеров, развлекавших потенциальных пассажиров весело раскрашенных вагончиков, и приблизились к бухте, Кори успокоилась. Прекрасное, веселое место, громкие, возбужденные голоса со всех сторон создавали ощущение полноты жизни, еще чуть-чуть — и она вполне счастлива.

На пирсе они прилипли к парапету, рассматривая перекинутый через огромное пространство воды мост Голден-Гейт и знаменитую тюрьму на острове Алькатрац.

— Хочешь, сходим на экскурсию, — предложила Аннализа.

Кори покачала головой. Глядя на это заведение даже с такого расстояния, она вспомнила, какой тюрьмой стало для нее собственное тело. Все чувства загнаны глубоко внутрь, и никогда она не разделит их с ним, никогда не освободится, не выпустит на свободу.

Взяв Аннализу под руку, она глазела на Эмбаркадеро, на Национальный морской парк. Под грохот музыки сестры продирались сквозь толпы танцующих прямо на улице, туда, где когда-то находился двухъярусный мост, разрушенный при землетрясении, унесшем множество жизней.

Не слишком ли мрачные мысли — упрекнула себя Кори. Улыбнувшись, она потянула Аннализу заглянуть в бесчисленные киоски, забитые ювелирными украшениями ручной работы, майками, шляпами, хлебом и дарами моря. Они купили маленький деревянный фуникулерчик, который, если завести, играл песню «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско». Они посмотрели на Панч и Джуди, послушали красивую мелодию трубача, съели мороженое. Наконец подошли к известному пирсу-39 и, держась за руки, прошли туда, где на полуденном солнце грелись тюлени. Кори глубоко дышала соленым морским воздухом, и в этот момент Аннализа вдруг вторглась в ее мысли.

— Кори, я говорила с Люком.

Кори и сама уже обо всем догадалась, удивляясь, почему сестра до сих пор не заговаривает об этом.

— Когда?

— Сегодня утром. После того, как я поговорила с Фелисити. А ты ехала сюда.

— Ну и?

Аннализа протиснулась вперед, отыскивая место поудобнее.

— Кори, пожалуйста, не сердись, — взмолилась она, когда они устроились, — но я решила вернуться. Мы оба хотим этого.

— После того, что он с тобой сделал?!

— Да. О Кори, попытайся понять. Я его люблю. А те, кто любит, прощают. Так?

Кори наблюдала за огромным серым тюленем, он перевернулся в воздухе и плюхнулся в воду. Простила бы она Кристоса, поступи он подобным образом? Пожалуй, нет. Впрочем, невозможно себе представить, чтобы он так с ней обошелся. Она крепко зажмурилась. Да о чем это она? Ведь появилась же в газете фотография с Пейдж Спенсер? Правда, вряд ли ему пришло в голову, что это ее обидит, если он вообще помнит о ней. И кроме того, у них с Кристосом была всего лишь ночь, которая могла бы положить начало. Но этого не случилось. Так разве можно сравнивать свои чувства с чувствами Аннализы?

— Он объяснил, почему так сделал? — Кори, конечно же, понимала, что все его слова Аннализе — сплошная ложь. Но она ошиблась. Она едва ушам своим поверила, когда Аннализа произнесла:

— Люк сказал, что хотел сделать тебя режиссером передачи. И подумал — это единственный способ. А теперь он умоляет меня простить.

— Он сказал, почему хотел сделать меня режиссером?

— Посчитал, что это именно то, чего ты хочешь.

— Но не таким же путем.

— Конечно. Он теперь тоже понял. Он просил передать, что, как только передача пройдет, ты снова станешь моим ассистентом.

Кори насмешливо улыбнулась и печально посмотрела на спокойную воду.

— Короче, вернемся к тому, с чего начали до Лос-Анджелеса. И будем притворяться, что ничего не произошло. Хорошо бы, чтобы все оказалось так просто.

— Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что ты не будешь больше работать со мной?

— Да нет, я о другом.

Кори повернулась к Аннализе, всматриваясь в ее лицо, как бы впитывая каждую черточку, каждое движение. Такое прекрасное, юное лицо, доверчивое и страстное. Но долго ли оно останется таким? Глубина страданий уже давала себя знать.

— Я бы хотела, чтобы ты оставила его, Аннализа.

Аннализа покачала головой.

— Знаю. Но я не могу, — прошептала она.

— Но видела бы ты со стороны, что он с тобой делает. Выглядишь ты ужасно. Нет, не то слово. Абсолютно раздавленной.

— Я знаю. Но это потому, что мы не вместе. Я очень скучала, но заставляла себя оставаться здесь. Мне надо было подумать, решить, что делать дальше… Кори, я без него жить не могу. И не хочу. Да, я вижу все его недостатки. Но в нем есть и другое.

— Что другое?

Аннализа пожала плечами:

— Я не могу выразить словами. Но он для меня дороже всего на свете.

Кори тяжело вздохнула. Сказать Аннализе, что говорил ей Люк перед отъездом? Как просил ее выйти замуж, объяснял, что нуждается в ней. Вряд ли будет толк. Аннализа, несмотря на все свое отчаяние, простит его. И она не замедлила подтвердить:

— Я очень много передумала и пришла к выводу, что Люк никогда не уймется. В нем есть что-то такое, к чему я должна привыкнуть и жить с этим.

— О Аннализа! — простонала Кори. — Почему ты так поступаешь, когда вокруг столько мужчин, которые будут верны тебе, будут любить тебя так, как ты того заслуживаешь? И относиться, как подобает мужчине к женщине!

— Но любой из них — не Люк?!

Кори повернулась и погладила ее по голове.

— Аннализа, тебе, вероятно, тяжело будет услышать это, но я скажу, может, тогда ты начнешь понимать, что он такое на самом деле. Перед отъездом из Лос-Анджелеса Люк предложил мне выйти за него замуж.

К ее удивлению, Аннализа просто кивнула:

— Знаю. Он рассказал мне. Он хотел заставить меня ревновать, надеясь, что тогда я вернусь.

Кори быстро отвернулась, чтобы Аннализа не заметила гневный блеск ее глаз. Сволочь! Он никогда не лжет, и поэтому вряд ли ей удастся достучаться до Аннализы. Ну что ж, черт побери, все равно нельзя бросать это дело.

— Мне кажется, Люк не в себе. У него голова не в порядке.

— А разве не все такие в той или иной степени?

— Аннализа! — Кори едва сдерживалась, чтобы не встряхнуть ее как следует. — Опомнись, кто же в здравом уме станет вытворять такое?

— А я не считаю, что он делает что-то, выходящее за рамки общепринятого. Хорошо, иногда он бывает в очень странном настроении. Но разве с нами так не бывает?

Кори в раздражении отвернулась.

— Слушай, — сказала Аннализа, — не сердись, пожалуйста. Не хочу, чтобы что-то испортило нам эти два дня. Давай просто прогуляемся по пирсу и поговорим о чем-нибудь еще.

Понимая, что на сей раз проиграла, Кори разрешила потаскать себя по магазинам. И лишь поздно вечером, в «Мак-Кормик и Кулето», сидя за белым вином и сочными моллюсками, Кори снова затронула эту тему:

— А что твои родители думают о ваших с Люком отношениях?

Аннализа окунула пальцы в воду с лимоном и помешкала, но этого Кори хватило, чтобы понять — Аннализа собирается солгать.

— Ну в общем-то они ничего не говорят. По крайней мере мама. Отец, правда, думает, что я слишком молода для него. Но папа всегда такой.

— В каком смысле?

— Ну ему вообще никто не нравится. Он всегда слишком опекал меня. И только теперь начинает понимать, что я сама должна принимать решения.

— Значит, твой отец не одобряет Люка?

— Кори, если ты собираешься объединиться с ним, пожалуйста, не делай этого. Меньше всего мне хотелось бы потерять тебя. Но так будет, если ты станешь вмешиваться в мои отношения с Люком.

— Хорошо, — сердито буркнула Кори. — Тогда скажу тебе еще откровеннее — Люк Фитцпатрик меня пугает. Похоже, он замешан в чем-то, имеющем отношение к вам обоим: к тебе и твоему отцу. Нет, объяснить я не могу. Но знаю, что права. Обещай, Аннализа, если Люк когда-нибудь что-нибудь выкинет — обидит или напугает тебя, сотворит что-то из ряда вон выходящее, — сразу же приходи ко мне.

Аннализа неловко рассмеялась.

— Хорошо, пусть тебе станет легче от этого: я торжественно обещаю прийти. В общем-то, — добавила она после некоторой паузы, — мне больше и идти-то не к кому.

К горлу Кори подкатил комок, она крепко сжала руку Аннализы.

— Я рада это слышать, — прошептала она. И кроме того, Кори чуть ли не до слез тронуло признание: не исключено, что Аннализе придется к кому-то обратиться. Сейчас это все, что она могла сделать для Аннализы.

Филипп Дэнби стоял у окна своего кабинета и смотрел вниз на улицу, переполненную машинами. В сотый раз он прокручивал единственно возможное решение — прыгнуть в этот беспрерывный поток. Сейчас это казалось сумасшествием, но в те самые моменты, когда Филипп подумал об этом, он и правда был сумасшедшим. Теперь, слава Богу, все позади. Сегодня он чувствовал себя таким свободным, что если бы и прыгнул, то не разбился бы, а полетел.

В дверь тихо постучали. Пэм. Улыбаясь, он поманил ее, обнял за талию, а она уткнулась ему в плечо.

— Не могу поверить. Знаешь, я просто никак не могу поверить!

— Ну, а что я тебе говорила? — хихикнула Пэм. — Она подняла голову и заглянула ему в глаза. Сейчас Филипп был таким красивым, таким беззаботным… и… да, счастливым! Давно она уже не видела его таким.

— Ну, — начала Пэм, — ты собираешься поделиться со мной?

— Ты же видишь — меня отпустили.

— Вот именно, зачем тебя держать? Ты же ничего не сделал?

— Главное, они поверили мне, Пэм. Поверили.

Он беспечно плюхнулся в кресло. Пэм примостилась на краешек стола.

— Я рассказал, что был последним у каждой из этих проституток. Даже сказал, что связывал их и спрыскивал духами своей жены, ну и всякое такое, а потом сказал… Я сказал: я их не убивал. И они мне поверили.

— Так просто? — с сомнением вскинула брови Пэм.

— Ну нет, конечно. Они задавали вопросы, ну вроде того, почему я был последним, кто их видел живыми…

— И что ты сказал?

— Назвал время, когда был там.

У Пэм екнуло сердце.

— А дальше что?

— Они задавали разные вопросы. Например, про позы во время… И тому подобное. Я, конечно, очень смущался, особенно когда они заставили меня показать, как я их связывал… И задали еще один странный вопрос — могу ли я описать содержимое желудка убитых проституток.

— И ты что? — Пэм брезгливо поморщилась.

— Сказал, что не могу, конечно. Откуда же мне знать? О еде я вообще не думал, приходя к ним. Так я и заявил полиции.

Пэм минуту помолчала, а потом произнесла:

— Филипп, только пойми все правильно, но они могли подумать, что ты что-то скрываешь. Иначе почему с такой готовностью тебе поверили?

Филипп покачал головой:

— Не знаю. Мне показалось, поверили на слово.

— Возможно потому, что у тебя совершенно невинное лицо, — пошутила Пэм, взъерошив ему волосы. — Вообще-то тебя долго не было. Что еще они сказали?

— Да на самом деле не очень много. Просто они прокручивают каждый момент, каждое произнесенное слово. Ну например, деньги. Заплатил ли им наличными. Если да, то какими — двадцатками, десятками или как-то еще.

— А они не поинтересовались, почему ты пришел к ним?

Как раз этого вопроса Филипп и боялся. Причем именно со стороны Пэм. Не в силах встретиться с ней взглядом, он встал и пошел к шкафу.

— Я сказал, что услышал о духах, услышал недавно, и поскольку дни моих визитов совпадали с днем их смерти, решил пойти и все рассказать, дабы, как они выражаются, освободить себя от привода.

— А они спрашивали, откуда тебе известно о духах?

Филипп наконец повернулся:

— Я объяснил о контактах с Ти-ви-дабл-ю.

— О Филипп, — простонала Пэм. — Другими словами, ты ничего не сказал им о Фитцпатрике. Так?

Он кивнул.

— И даже не сказал, что он сообщил тебе о запахе?

Филипп покачал головой:

— Нет. Я сослался на Аннализу. В полиции удивились ее осведомленности, но решили, видимо, что большинство на Ти-ви-дабл-ю знает об этом, поскольку Фитцпатрику они рассказали сами.

— Филипп, ну почему ты не заикнулся о Люке?

— Сама знаешь почему, Пэм. Из-за Октавии. Мое оправдание перед полицией не отменяет того, что ему известно о ней.

— И не отменяет того, что мы знаем о нем.

— Ну а что мы знаем? Ничего. Все бездоказательно. Одни предположения, Пэм. А если они неверны? Если он этого не делал, Пэм? Ты прекрасно знаешь, на что он способен. Он бы сделал достоянием общественности все известное ему об Октавии, и хотя мне наплевать на нее и на себя в этой связи, но я за Аннализу беспокоюсь.

— Филипп, а что если этот человек убийца? Тогда не о скандале, не о сердечном приступе тебе следует беспокоиться, и жертвой станет не только Аннализа. Люк слишком, слишком близок к обеим девочкам. Подумай, Филипп. И тогда, ради Бога, сходи еще раз в полицию.

Филипп Дэнби присутствовал на очередном ежемесячном заседании, когда Пэм тихо проскользнула в комнату, обшитую красным деревом, осторожно обошла присутствующих и отдала ему записку. Он прочитал и слегка побледнел. Потом кивнул Пэм, засунул листок в блокнот и снова обратил лицо к собравшимся. Только в полдень Филипп вернулся в свой кабинет и вызвал Пэм.

— Она сказала, что ей надо? — поинтересовался он, как только Пэм закрыла за собой дверь.

Пэм покачала головой:

— Нет, просто просила позвонить.

Филипп рассеянно огляделся, пытаясь что-то решить для себя. Он повернулся к Пэм и наткнулся на ее улыбку.

— Соединить? — спросила Пэм.

— Да. Прямо сейчас.

Через несколько минут Филипп услышал голос Кори, сердце его екнуло.

— Мистер Дэнби?

— Да, что я могу сделать для тебя, Кори? — Он произнес это как можно небрежнее, стараясь дать ей понять, что не надо обращаться к нему так официально.

— Мы можем встретиться? Мне надо кое-что с тобой обсудить.

— Ты свободна сегодня вечером?

Как она похожа на мать своей манерой говорить!

— В общем-то да, не занята.

— Тогда почему бы нам не встретиться в «Ритц»? В коктейль-баре в шесть тридцать? — Интересно, доставит ли ей это удовольствие?

— Прекрасно, — Кори повесила трубку.

Филипп вышел к Пэм:

— Она хочет обсудить что-то важное. — Потом он вдруг испугался. — Как ты думаешь, она не собирается рассказать про себя Аннализе?

— Какая разница?

— Да ты что! Октавия тогда узнает…

— Ну и ради Бога!

— Нет! Октавия понятия не имеет, что я был до нее женат. Она не знает и знать-то не знала про Эдвину… Но узнает когда-то, так ведь? — Филиппу эта мысль неожиданно показалась приятной. — Но не сейчас, — добавил он. — Мне надо все обдумать. И если я почувствую, что пора, то посоветуюсь с Кори.

— Очень хорошо, — хмыкнула Пэм. — Если уж ты заговорил об этом, то почему бы тебе не поделиться с нею своими волнениями насчет Аннализы?

— Да погоди ты, — Филипп жестом остановил ее. — Пусть сначала привыкнет к мысли о том, что она моя дочь. Потом уже взвалю на нее проблемы сестры.

— Я не удивлюсь, если она уже несет этот груз. Они же работают вместе!

— Гм… Знаешь, мне кажется, она хочет дать мне еще один шанс. Конечно, я не слишком-то этого заслуживаю после того, как обошелся с ней, но теперь, когда с Люком покончено, больше всего на свете я хотел бы сблизиться с ней.

Но с Люком не покончено! Пэм хотелось изо всех сил выкрикнуть это. Он снова закрывает глаза на реальность, иногда ей хотелось его придушить. Она надеялась лишь на то, что Кори заставит его наконец трезво взглянуть на вещи. И если интуиция не обманывает, Кори будет говорить с отцом именно об Аннализе. Ей известны все подробности отношений Аннализы и Люка.

— Полагаю, — сказал Филипп, — мне надо начать с рассказа о том, как сильно я любил ее мать. Как ты считаешь?

Пэм в отчаянии всплеснула руками. Зачастую ей казалось, что этот человек просто безнадежен.

— Пошел вон отсюда! — Кристос оттолкнул Дэвида Истона. — Иди репетируй с кем-нибудь еще!

Насмешливое лицо Истона вытянулось, и в толпе вокруг электрических кофейников в Гайд-парке раздались смешки.

— Но я же знаю, мое вращение бедрами производит желаемый эффект, — Истон взбил оборку на костюме времен короля Георга, нисколько не сомневаясь, что зрители ждут продолжения. И он, сощурившись, посмотрел на Кристоса, потом надул губки и, притворно всплеснув руками, запищал: — Ой, я пытаюсь представить тебя без штанов, Беннати.

— Убери отсюда этого шута! — велел Кристос костюмеру Истона. — Хуже будет.

Кристос двинулся прямо по снегу, а Истон засеменил следом, пытаясь приноровиться к его шагу.

— Ой, дорогой, ты сводишь меня с ума, — волнуясь и грассируя, бормотал он, а затем, к всеобщему удовольствию, принялся гоняться за Кристосом.

— Ладно! Хватит! — Кристос наконец сдался Истону. — Давай возвращайся к работе.

Смеясь и задыхаясь от бега, Истон обнял Кристоса за плечи, что было не так-то просто из-за их разного роста.

— Ты не поужинаешь сегодня с нами? — примирительно спросил он. — Мы дома, и дети хотели бы тебя видеть.

— У меня свидание.

— С Пейдж? Так приводи с собой и ее.

Кристос покачал головой:

— Не могу. Мы с ней должны обговорить ее большую сцену к пятнице.

— Эта женщина всегда хочет о чем-нибудь поговорить, — заворчал Истон. — Неужели она и минуты не может прожить без тебя?

— Да брось ты, — засмеялся Кристос, — оставь ее в покое.

Истон задумался:

— У вас с ней серьезно, старик?

— Черт, ну что за интерес у всех к моей личной жизни?

— Кристос! Мы готовы! — крикнул первый помощник со съемочной площадки.

— Как у нас со снегом? — Кристос уже пробирался между лампами, которые проверяли электрики.

— Сейчас пойдет, — ответили ему с машины, сыплющей снег.

Кристос, потирая руки, плюхнулся на стул и взглянул на маленький черно-белый монитор, ожидая появления оператора. Затем Беннати поднял рупор и заговорил:

— Не забудь, Кевин, идет трава без снега и дома на Парк-лэйн.

Кевин кивнул.

Кристос закричал в мегафон:

— Пошел снег! — Потом, когда, к радости Кристоса, снег посыпался, послышалась вторая команда: — Поворачивай!

— Пошла камера! — раздалось по радио.

— Готово!

Кристос крикнул первому:

— Начали!

Через несколько секунд очень медленно кран переместил камеру прямо на съемочную площадку, где ожидали актеры. Кристос приготовился подать сигнал.

Зная, что съемка этого куска займет не один день и, значит, Пейдж Спенсер нескоро здесь понадобится, Женни тихо прокралась к трейлеру Пейдж.

Та сидела и вилкой ковыряла салат, принесенный на ленч каким-то курьером, в то же время лениво перелистывая журнал.

— О, привет, дорогая, — бросила она, когда в комнату заглянула Женни. — Заходи.

— Мы можем поговорить? — Женни села на диван напротив. — Наедине, — добавила она, бросив взгляд в сторону костюмерши.

— Конечно, — Пейдж кивнула костюмерше, чтобы та вышла.

— Так что у тебя на уме, дорогая? — спросила она, когда они остались одни.

Через десять минут Женни вышла от Пейдж, вернулась на площадку и одарила Кристоса сияющей улыбкой. Если он когда-нибудь раскусит, он не просто уволит ее, он ее убьет. Но это необходимо было сделать. И она сделала.

Следующие три дня стали испытанием для всей группы. И прежде всего для Кристоса. Женни видела, что чувство юмора напрочь оставило его. Все шло одно к одному — снежная машина вместо хлопьев принялась выплевывать настоящие твердые снежки, кран уперся и больше не поворачивался, а Дэвид Истон слег с высокой температурой. Конечно, нельзя было с уверенностью сказать, в чем причина его дурного настроения, но утром, улучив момент, Женни сообщила Беннати, что Кори уволена с работы, а номера ее домашнего телефона в справочнике нет.

— Так что не представляю, как ты ее найдешь, — закончила она, глядя на него в упор.

— Женни, ты рискуешь нашей дружбой. Перестань меня преследовать с этой Кори Браун. Если я захочу ее найти, то найду сам, без твоей помощи. Ну перестань совать нос не в свое дело. Попробуй только заговорить об этом, когда съемки возобновятся, и я действительно тебя уволю.

В этот момент появился Ричард.

— Похоже, тебе удалось улучшить его настроение, — насмешливо заметил он.

— Не умничай. Ты, когда в меня влюбился, был не лучше. Ты ведь тоже не собирался влюбляться, правда?

— Я и сейчас не хочу. Но ты же не даешь мне и слова сказать. — Он засмеявшись поцеловал ее в губы и зашагал к своим лампам.

Но это происходило несколько часов назад, а сейчас Ричард уже не улыбался. Он готов был поступиться своим хладнокровием, споря с упрямыми английскими электриками. Пейдж тоже была не в себе, заметила Женни, оглянувшись на рассвирепевшую Пейдж, фурией вылетевшую из трейлера и вопившую парикмахерше, что ей плевать, сколько времени уйдет на парик. Но этот она не наденет.

Оставив Ричарда улаживать свои проблемы, Кристос пошел к Пейдж. К величайшему удивлению, Пейдж вдруг отвергла его помощь и бросилась к гримерному трейлеру, готовая орать и топать ногами там.

В этот момент к Беннати приблизился Колин Уолкер, британский актер, чьи съемочные дни были передвинуты из-за болезни Истона.

Кристос прямо-таки застонал. Этот парень появился у них сегодня утром, но уже успел проявить себя самым набитым дураком, с которым ему приходилось когда-то работать. Занятый всего в трех эпизодах, он уже в пятый раз спрашивал Кристоса, откуда ему выходить! Беннати собрал остатки готового улетучиться терпения и еще раз прошелся по сценам вместе с Уолкером.

— Линда! Иди сюда, займись Колином, — велел Кристос секретарше. — Он хочет узнать, в какой руке держал носовой платок в последнем кадре.

— Черт его побери, да в кармане же, — проворчала Линда и тут же, мило улыбнувшись, пошла выполнять задание.

Казалось, прошла целая вечность, но снеговая машина наконец заработала, повалили нормальные хлопья, электрики все наладили, а Пейдж была в парике — можно снимать.

— Дубль пятый! — Первый помощник, дождавшись сигнала от Кристоса, застыл с мегафоном в руках.

Кристос кивнул, камера заработала, первый уже набрал воздуха, чтобы скомандовать, как вдруг…

— Подождите, подождите! — закричал Колин Уолкер.

Заскрежетав зубами, Кристос отвел глаза от монитора:

— Что такое?

— Я просто подумал, может, мне сперва коснуться головы, а потом поднести руки к сердцу? Как?

— Выключите камеру, — велел Кристос.

— Я извиняюсь, — хихикнул Колин, когда Кристос приблизился. — Я не хочу надоедать, но мы же стараемся как лучше, так ведь?

Через несколько минут камера снова заработала. На этот раз Кристос наблюдал за действием с другой стороны площадки.

Женни в карманах скрестила пальцы. Конечно, взрыв приближался, но пока снег падал, как надо, ветер исправно завывал, а машина с сухим льдом нагнетала туман, и вся группа затаила дыхание. Камеру потянули через снег, электрики сменили свет на зеленый, потом на желтый, голубой, и в кадре в своем рваном костюме времен короля Георга появился Уолкер. Его глаза были полны слез, накладные усы и борода в морозном инее. Кристос махнул рукой, и сцена началась. Уолкер обернулся, как положено, но, растерявшись, оказался не в том месте и не в то время — в кадр попали женщины в современных летних платьях. Уолкер заморгал, смутился, испугался, мимо него промчался ребенок, с любопытством глядя на дяденьку, потом Уолкер прижал руки к груди, застонал и в агонии, рыдая, упал на колени.

— Выключить! — взревел Кристос.

Женни закрыла лицо руками, Уолкер съежился и спрятался за человеком, пускавшим снег.

— Для чего ты это сделал? — завопил Кристос.

— Я думал… Мне показалось, так правильнее…

— Мы же пять минут назад все обговорили. Никаких рук, никаких коленей, никаких рыданий! Переснять! Переделать! — Потом угрожающе тихо добавил: — Сделай так, как договорились. Ну сделай для меня, хорошо? — Он протянул руку и помог Уолкеру подняться. — У тебя получается прекрасно, просто замечательно. Просто ничего не придумывай, понимаешь?

Через двадцать минут, с пятой попытки, сцену наконец сняли, и первый помощник запросил перерыв. Кристос кинулся к своему трейлеру, выгнал оттуда всех до единого и хлопнул дверью.

Злой как черт, он места себе не находил. Он ходил по трейлеру взад-вперед, ерошил волосы, бил кулаком по стенке. Никогда в жизни он не говорил в таком тоне с актером, и хотя Уолкер своей тупостью и театральными приемами, может, и заслужил подобное обращение, но дело вовсе не в этом. Дело в том, что он, Беннати, не мог взять себя в руки.

Он выглянул в окно и увидел слонявшуюся неподалеку Женни. Рывком открыв дверь, он уже собирался послать ее подальше, но, прочтя в ее глазах искреннее волнение, хлопнул дверью и промолчал.

Кристос плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. Нет, никуда не деться. Чем больше он старался выкинуть ее из головы, тем больше думал о ней. Кори. Кори Браун. Три раза всего! — в ярости твердил он, стуча кулаком по столу. Мы виделись всего три раза, и она перевернула всю мою жизнь! Днем еще ничего, терпимо, но ночью… Он не мог спать, усталость и разочарование настигали его днем. Неужели это происходит с ним?! Он же разумный мужчина! Он знал все, что только можно знать о любви, да и должен был знать: он снимает любовь… В чем же дело? Почему эта женщина вытворяет с ним такое, чего еще никому не удавалось ни одной женщине? И что самое непонятное — он едва ли мог вспомнить ее лицо. Да дело совсем не во внешности и не в ее фигуре, хотя Бог знает, как безумно ему хочется к ней прикоснуться. Она сама! Наивность ее, что ли, смешные замечания. Как же ей хотелось казаться хладнокровной! Он улыбнулся, вспомнив, как она старалась его рассмешить, очень старалась. Черт побери! Непонятно как, но она забрала его не на шутку. И теперь, когда Фитцпатрик уволил ее с работы, которую она так страстно желала, мысль о том, что она останется одна, без поддержки, заставила Кристоса сломаться.

Спустя некоторое время он успокоился, встал — все уже ждали начала съемки, и, высунувшись из трейлера, позвал:

— Женни! Я знаю, ты где-то здесь, поблизости.

Женни возникла как из-под земли.

— Дай-ка мне номер Ти-ви-дабл-ю, — потребовал он, как только она вошла.

— Ты хочешь ей позвонить? — просияла Женни.

— Нет, я собираюсь позвонить Фитцпатрику и выяснить, где она.

В этот момент дверь трейлера открылась.

— Женни, золотко, я видела, как ты сюда зашла… — Это была Пейдж.

— А, Пейдж, — Кристос бросил взгляд на Женни и скинул ноги со стола. — Я хотел бы поговорить с тобой… ну, скажем, сегодня вечером. Ты планируешь…

Он умолк, поскольку, к его удивлению, Пейдж двинулась к двери.

— Как только мы закончим, — прошипела она, — у меня найдется много, что сказать тебе, Беннати. Но пока я работаю, не смей даже прикасаться ко мне! Ты понял? — Не ожидая ответа, она пулей выскочила на улицу.

Ошеломленный Кристос повернулся к Женни:

— Черт побери, в чем дело?

— Откуда мне знать, — пожала плечами Женни, стараясь не переигрывать, изображая неосведомленность. — Похоже, она больше не претендует на тебя. А теперь о Кори Браун.

— Всего-навсего номер телефона, Женни, и отправляйся по своим делам. Хорошо?

В субботу, к четырем часам дня, Кори с Аннализой успели смонтировать только семь с половиной минут передачи. При такой скорости нет никакой надежды уйти отсюда раньше десяти. Да и то в лучшем случае. Но о поездке на последнем поезде в Вест-Кантри не могло быть и речи, потому что женщине не стоит путешествовать так поздно в одиночестве.

Все объяснялось очень просто — Аннализа намеренно делала все, чтобы испортить Кори выходные. Ей, конечно, было стыдно, но она все равно дерзила Кори, будто та виновата в ее, Аннализы, поведении. Весь день Кори держала язык за зубами, потом сорвалась, поняв, что уже никуда не успевает. Кори позвонила Женни, сообщила, что не приедет в Уилтшир, и в ярости откровенно призналась почему.

— Ничего не могу поделать, — добавила она. — Она же режиссер. Пожалуйста, объясните Кристосу, почему именно, на самом деле я очень хочу приехать.

Женни обещала передать. Вернувшись в полутьму монтажной, Кори застала Аннализу и ее коллегу за пустой болтовней.

— О, — саркастически заметила Аннализа. — Хорошо, что ты снова с нами. Жаль нарушать твою любовную жизнь, но нужна пленка с интервью Брэдшоу.

Эту пленку Кори отдала Аннализе еще утром. Аннализа и сама это знала. В конце концов Кори нашла пленку на дне своей сумки и, отдавая, сказала:

— Я была бы очень тебе признательна, если бы ты больше не лазила в мою сумку без моего разрешения.

— О, как умно! — заорала Аннализа. — Теперь надо во всем обвинять меня!

— Кого же еще. Надеюсь, ты получила от этого некоторое удовольствие. Потому что в противном случае все твои усилия напрасны. — И, усевшись за стол, она повернулась к Колину.

Аннализа окинула Кори неприязненным взглядом, сомневаясь, правильно ли она поняла выпад Кори, но поскольку Колин перематывал пленку с Брэдшоу, снова уставилась на мониторы.

В половине шестого Аннализа вдруг объявила, что в семь будет часовой перерыв. Кори чуть не вскипела от ярости: Аннализе, видите ли, надо съездить к Люку, узнать, не вернулся ли он. Ну, это уж слишком! Кори готова была уже накинуться на Аннализу, как зазвонил телефон. Бросив на нее испепеляющий взгляд, Кори схватила трубку.

— Алло! — рявкнула она.

— О Господи, кто это так нервничает? — засмеялся Кристос.

Его приятный бархатный голос тут же растопил Кори, и, отвернувшись от Аннализы и Колина, она ласково спросила:

— Привет, как ты?

— Прекрасно. Ты ладишь со своим трудным режиссером?

— В данный момент не очень, — улыбнулась Кори. — Женни, наверное, объяснила?

— Конечно. Я, видимо, должен просить у тебя прощения за тот разговор.

— Ладно.

— Значит, ты уехать не можешь?

— Выходит, так. Я пыталась сделать все возможное. Но она просто невыносима.

— Понятно. Тогда, вероятно, должен приехать я. А?

Кори закрыла глаза, ее сердце бешено колотилось и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Правда? — прошептала она. — Я хочу сказать, что действительно освобожусь очень поздно.

— Ничего, я подожду.

— А как твой фильм? То есть не пойдут ли всякие сплетни, если ты вот так сорвешься и приедешь в Лондон?

Кристос засмеялся, и Кори, кажется, тоже осознала всю нелепость подобного вопроса.

— Я приеду на Ти-ви-дабл-ю и заберу тебя, — ответил он. — Это за Баттерси-Бридж?

— Точно, — Кори просто плавилась от этой безграничной радости.

— Кори! — рявкнула Аннализа. — Когда ты наконец обратишь на нас внимание?

— Да, пожалуй, нам сейчас лучше распрощаться, — тихо сказала Кори.

— О’кей. Буду через пару часов.

Перерыв в семь длился десять минут, Колин успел съесть сандвичи, приготовленные утром женой, а Кори с Аннализой старательно избегали друг друга, прячась за субботними журналами. Очевидно, Люк не вернулся. Кори не собиралась выяснять, не в силах смягчиться по отношению к Аннализе: та сделала все, только бы испортить Кори выходные. И этот противный ребенок был сейчас просто омерзителен. Кори даже не сообщила сестре, что Кристос едет сюда. Ничего, сама скоро увидит.

Около восьми раздался стук в дверь, сияя, появился охранник Билл. Он ввел Кристоса и раскланялся, как перед персоной королевской крови.

Кори подалась вперед, увидев насмешливое лицо Кристоса. Ее так и переполняло от счастья, она стояла и улыбалась. Какие бы чувства ни обуревали ее в последние длинные месяцы после Лос-Анджелеса, все это ерунда по сравнению с сегодняшним. И тем не менее появление Беннати — факт сам собой разумеющийся: она спокойно приблизилась и нежно поцеловала его в губы.

— Привет, — тихо выдохнул он и посмотрел так, будто в комнате больше никого не было.

— Привет, — она глупо улыбнулась. Проследив за его взглядом, обернулась — Аннализа смотрела на него как на призрак. Он протянул ей руку и спросил:

— Как дела, Аннализа? Рад тебя видеть.

— Все хорошо, — пробормотала она, пожимая руку. — Я тоже рада.

Кристос повернулся к Колину, который уставился на него с явным любопытством, стараясь вспомнить, откуда он его знает. Когда же, пожимая руку, Кристос представился, Кори чуть не подавилась от смеха — Колин, похоже, боготворил Беннати.

— Пожалуйста, продолжайте, я не помешаю. — Кристос отошел к пустому стулу рядом с Кори. — Ты не против, если я посижу? — спросил он Аннализу.

Все еще слегка выбитая из колеи, Аннализа покачала головой.

— Спасибо. Я просто подожду, пока вы закончите. Знаете, мне никогда раньше не доводилось видеть монтаж на телевидении. Так что я не прочь посмотреть.

Пытаясь удержаться от смеха, Кори, вернувшись к своим записям, предложила взглянуть на эпизод с убежищем для женщин снаружи. Она называла коды кадров, а Кристос, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу, устроился поудобнее.

Через пятнадцать минут Кори не могла больше сдерживаться и вышла в коридор перевести дыхание. Теперь ясно, чего добивается Кристос, и, более того, успех, видимо, обеспечен, потому что его присутствие сковывало Аннализу. Он проявлял такой повышенный интерес, что Кори стало жаль Аннализу. В конце концов кому из режиссеров приятно чувствовать у себя за спиной коллегу такого уровня? Нет, Кристос ничего не говорил, просто сидел и смотрел, да с таким восторженным лицом, что Кори готова была поверить в его искренность, если бы он ей время от времени не подмигивал.

Она вернулась в монтажную, Кристос, упершись локтями в колени, сосредоточенно хмурился, а Колин объяснял, как накапливаются коды в компьютерной системе. Аннализа, сунув один карандаш за ухо, другой зажав в зубах, рылась в записях. Увидев неподдельную заинтересованность Кристоса, Кори тихонько опустилась на стул. Он наклонился вперед, облокотился о спинку ее стула и теперь смотрел только на нее. Кори поинтересовалась у Аннализы, что она ищет. Но язык присох к небу, когда она почувствовала руки Кристоса на своей талии. Она отреагировала мгновенно, вздрогнув всем телом. Он посмотрел на мониторы, бросил быстрый взгляд в сторону работающих, убедившись, что они смотрят туда же, протянул руку под столом и коснулся ее руки, потом слегка сжал пальцы.

Кори и Кристос еще рук расцепить не успели, как Аннализа несколько натужно от чрезмерного старания говорить спокойно и ровно объявила:

— Ну ты теперь можешь идти, Кори. Со следующим интервью я справлюсь сама.

— Правда? — Кори не ожидала этого так скоро.

Аннализа пожала плечами:

— Кристос, наверное, проголодался за день, почему бы тебе не сводить его куда-нибудь на ужин после такой длинной дороги?

— О, мне здесь очень хорошо, — уверил ее Кристос, прислонясь к спинке стула и закинув руки за голову.

Прежде чем Кори успела что-то вымолвить, он добавил:

— Очень интересная технология. Я мог бы просидеть здесь всю ночь.

Уловив смешинки в его глазах, Кори прищурилась и процедила сквозь зубы:

— Кончай.

Лицо его расплылось в улыбке. Кори засобиралась.

— Встретимся завтра в девять, — бросила она Аннализе.

— Минута в минуту. — Аннализа даже не повернулась.

Кори встала в дверях и топнула ногой. Кристос все еще слушал Колина.

— Ну ты просто невыносим, — посетовала она, когда они наконец вышли в темень коридора.

— Я? — спросил он невинно.

— Конечно. Ты же прекрасно знал, что произойдет. Все это представление, будто ты ничего не знаешь про монтаж на телевидении…

— Я и правда не знаю, — перебил он и подал ей пальто. — Это действительно интересно.

Она оделась, и он развернул ее к себе.

— Как здорово, — пробормотал он и за воротник притянул к себе, чтобы поцеловать.

— Я тоже очень рада, — прошептала Кори. — Но если ты повторишь, то вряд ли мы выйдем отсюда.

Он засмеялся.

Смеясь и качая Головой, Кори повесила сумку на плечо и потянула его к выходу.

Глаза его искрились весельем, он снова наклонился ее поцеловать.

— А что, если мы купим китайской еды и поедем к тебе?

— Чудесно, — выпалила она от радости.

Его арендованный автомобиль стоял за двойной желтой линией, Билл охранял его так, будто собирался жизнь за него отдать. Билл не захотел даже слушать про оплату.

— Ты не представляешь, какой знаменательный для него сегодня день! — заметила Кори на главном шоссе.

— Да, я уже привык, — хмыкнул он.

Кори рот раскрыла от удивления.

— Ты наконец собираешься объяснить мне дорогу? — Кристос доехал до светофора на набережной.

— Вперед прямо до следующего светофора. Кристос…

— А я еще не сказал тебе, как ты хорошо выглядишь? — перебил он.

Насмешливая улыбка появилась в глазах Кори.

— Нет, не сказал. Ну и не надо, я и так знаю.

Расхохотавшись, Беннати снова завел машину.

— Кристос, — начала Кори, — не знаю, время ли сейчас заводить об этом разговор, но… Дело в том, что мне очень трудно понять, как, уйдя и не попрощавшись, ни слова не сказав, ни разу не позвонив, ты вдруг возникаешь в моей жизни, — она покачала головой. — Я просто не понимаю, в чем дело?

Он улыбался, но голос стал серьезным.

— Не знаю, время ли сейчас заводить разговор об этом, но… — он слово в слово ехидно повторил ее фразу. — Дело в том, что я никак не могу выкинуть тебя из головы. Мне кажется, с нами происходит что-то особенное. Но в тот вечер, когда ты плавала в бассейне, Фитцпатрик мне кое-что сказал. Я не поверил ему, но тогда я как раз хотел порвать наши отношения и использовал его слова как предлог. Пойми, я не хотел снова заводить амурные дела. Но ты разбила мне сердце, и я не могу сопротивляться. И когда в тот раз Фитцпатрик стал объяснять, что ты принадлежишь ему, что он спит с тобой…

— Ах вот оно что! — перебила Кори. — Я так и знала, что он постарался.

— Так что мы должны решить, Кори.

Она озадаченно повернулась к нему.

— Налево или направо? — улыбнулся он.

— Направо, — хихикнула она. — Но, — добавила, когда они выехали на Кингз-роуд, — ты тут же ушел, значит, поверил.

— Нет, просто потому, что ситуация осложнилась, — поправил ее Кристос.

Кори на части раздирало от ярости на Дюка и радости от признания Кристоса.

— Итак, — сказал он, — ты спала с ним?

Кори поколебалась.

— Дважды, — призналась она. — Я спала с ним два раза, и очень жалею. Лучше бы этого никогда не было. Здесь.

Кристос затормозил и выключил двигатель. Тяжело вздохнул:

— Черт побери, я, конечно, понимал, что ты не девственница, но Фитцпатрик?! Он был первым?

— Нет. До него у меня были двое. И, — продолжала она, — ты — единственный мужчина, с которым я занималась любовью без противозачаточных. Если это имеет значение для тебя.

— Теперь, значит, тебя это здорово беспокоит?

— Не знаю. А должно?

— Нет, я проверялся перед фильмом, но думаю, мы все же были несколько безответственны. — Он заглянул ей в глаза. — Но если я чист, и ты тоже, как насчет того, чтобы продолжить наше безответственное поведение?

— Но оно требует верности, — ответила Кори не задумываясь.

Он кивнул:

— Я за, а как ты?

Кори совсем ошалела и едва смогла выдавить:

— Конечно. Я готова.

Кристос погладил ее по голове, провел по подбородку.

— Что ты творишь со мной, Кори Браун? — прошептал он.

Кори в ответ лишь поцеловала его в ладонь, не отводя от него любящего взгляда.

— Все, за едой — и к тебе, — отрезал он.

Через двадцать минут Кори уже включала свет в своем доме.

— Положи еду на стол, я достану тарелки. — Она бросила сумку на пол, расстегнула пальто.

Кристос выложил коробки с китайской едой на стол и обнял Кори.

— Итак, мы у тебя дома, — прошептал он и огляделся по сторонам.

Кори улыбнулась:

— Это, конечно, не вилла на Холмби-Хиллз, но…

Он заставил ее замолчать нежным, трепетным поцелуем. Взор его затуманился, он целовал ее снова и снова, желая слиться с ней в любовном экстазе.

— Кори, я хочу тебя, — прошептал он, все еще касаясь ее губами. — Хочу тебя сейчас, прямо здесь… — Она прильнула к нему всем телом, ощутив, как он проник языком ей в рот.

Они одолели лестницу, не отрываясь друг от друга, он нетерпеливо срывал с нее платье, а Кори расстегивала его джинсы. Кристос первый оказался наверху. Кори наконец высвободила его рвущуюся плоть и припала ртом. Мужчина застонал от наслаждения.

Она все еще была на ступеньку ниже, он наклонился, стащил через голову ее бледное кашемировое платье и снова поцеловал, а Кори в это время умудрялась расстегивать его рубашку, лаская грудь, живот, спускаясь все ниже…

Кровать стояла так близко, что Кристос просто повалился на нее и потянул Кори за собой. Все еще не отрываясь от ее губ, он сбросил с себя туфли и джинсы. Кори повернулась на спину, увлекая его за собой и поглаживая его чресла.

— Сядь, — выдохнул он. — Хочу посмотреть, как ты раздеваешься.

Кори потянулась, чтобы расстегнуть лифчик, он уже стаскивал с нее колготки и трусики. В блестящем свете луны их глаза встретились, но стоило ей только отбросить в сторону кружевной лифчик, обнажить свои тяжелые, словно дыни, белые груди с сочными розовыми сосками, как он перевел взгляд.

— Господи, вот это да, — простонал он, сбросил на пол ее белье, лег на спину и втащил Кори на себя. Обхватив за талию, приподнял и ухватился губами за сосок. Он посасывал, стеная от наслаждения, то один, то другой, нежно касался живота, спины, спускался ниже и довел до такого возбуждения, что она уже умоляла взять ее.

Кристос с улыбкой качал головой, и Кори, задыхаясь, улыбалась ему в ответ. Она вдруг села ему на ноги и едва не припала ртом к взывающей плоти, он остановил ее и потянул к себе.

— О’кей, твоя взяла, — прошептал он. — Я хочу ощущать тебя. И как можно глубже…

Кори захлестнула волна небывалого возбуждения, она уже искала его язык, громко стеная… Не в силах больше терпеть, он вошел в нее и стал медленно двигаться, наслаждаясь каждым мигом близости.

— Сядь, — он приподнял колени. — Сядь, я хочу посмотреть на тебя.

Она снова села, он потянулся к животу, затем ниже, стал нежно, возбуждающе поглаживать, проникая все глубже и глубже. Сначала Кори только смотрела на Кристоса, обмирая от наслаждения, потом стала задыхаться — его бедра пришли в движение: голова Кори откинулась назад, она уже не владела собой.

— Нет, Кристос! Я больше не могу! — Он тоже сел, приник к ее груди, прикусил соски — оба были уже близки к кульминации, но вдруг он высвободился и, несмотря на все протесты, принялся целовать. Потом уверенным движением положил ее на спину и вошел в нее. Кори обвила его ногами и не отрываясь смотрела, как он двигается затяжными нежными движениями, давая ей возможность прочувствовать каждый дюйм его плоти.

— Да, да! — Голова ее металась по подушке, потом Кори глубоко вздохнула и широко раскрыла глаза, он жестко вошел в нее, снова и снова вращая бедрами, стараясь коснуться ее самого интимного и возбуждающего места.

И раз за разом доводил ее до грани, она уже билась в конвульсиях, и наконец, подняв ее колени руками, он развел ее ноги и вошел до последнего дюйма.

— О Кристос, Кристос, — рыдала она от мучительной изнуряющей слабости; руки, обнимавшие его, бессильно упали, она все еще задыхалась, постанывая, а Кристос никак не отступал.

Он очень крепко обнимал ее, грубо, с силой целовал, чувствуя рефлекторные сокращения ее мышц, втягивающих его в глубины и выталкивающих, пока он извергался. Она всхлипывала, шептала, завывала, все теснее прижимаясь к нему.

— Я чувствую, о Господи, Кристос, я чувствую тебя в себе.

Потом они долго лежали в тишине, ее рука — в его руке, она смотрела на небо, оживляя в памяти каждый момент, проведенный вместе, каждое слово, произнесенное им в монтажной, и сердце ее переполнилось таким счастьем, что казалось, лучшего и быть не может.

Кори слышала его ровное дыхание. Он не спал, хотя глаза были закрыты. Она оглядела его прекрасное стройное тело при лунном свете, смуглое и мускулистое на фоне ее молочно-белого и чуть рыхловатого.

— О чем ты думаешь? — Кори снова посмотрела на лицо Кристоса.

Улыбаясь, он поднес к губам ее руку:

— Женни считает, что я влюбился в тебя.

Казалось, сердце Кори остановилось. Затаив дыхание, она ждала, когда он снова откроет глаза. Улыбка исчезла с его губ.

— И наверное, она права, — прохрипел он. Снова привлек ее к себе и поцеловал. Когда он ее отпустил, Кори все еще смотрела на него. — И ты ничего мне не скажешь?

Кори опустила глаза, уткнулась в его плечо и пробормотала:

— Не знаю, что и ответить. То есть ты понимаешь, все кажется таким нереальным. Ты и я и…

Он засмеялся:

— Я вдруг подумал, ты скажешь, что все произошло слишком быстро и внезапно…

— Да…

— Ну, а что ты чувствуешь? — он поцеловал ее в макушку.

— Мне почему-то стало неудобно.

Действительно так оно и было. Не потому, что она не любила его, а просто потому, что не уверена, значат ли эти слова что-нибудь для него. Ее признание в любви — это обязательство навсегда. Впрочем, она готова, но только в том случае, если для него оно значит то же самое…

Он обнял ее:

— Эй, дорогая, все в порядке. Я не собираюсь тебя торопить.

Глаза Кори вдруг наполнились слезами, она засмеялась:

— Так обычно говорила мама.

— Правда? — он улыбнулся. — Тогда понятно, почему ты плачешь. Ты все еще тоскуешь по ней?

Кори кивнула.

— А почему бы тебе не поделиться со мной?

— Не могу. Потому что я тотчас начну плакать, а заплаканная я очень плохо выгляжу.

— Спасибо за предупреждение, — засмеялся он. — А как насчет того, чтобы поужинать? Я хочу есть.

— Здесь? — она приподнялась на локте. — В постели?

Он кивнул. Кори потянулась за халатом, но он резко отбросил его в сторону.

— Эхе-хе, — сказал он. — Никакой одежды. У тебя такое роскошное тело, я никак не могу наглядеться.

Ничуть не стесняясь, Кори нагишом потопала вниз по лестнице подогреть еду в микроволновке. Через несколько минут она подняла глаза и увидела Кристоса — он, опершись о перила, молча наблюдал за ней.

— У тебя, вероятно, есть какие-то сексуальные извращения. Беннати, — бросила она.

Он рассмеялся:

— Ты, женщина, тащи лучше свой зад обратно и перестань понапрасну там возиться.

— Что значит напрасно возиться?! — воскликнула она.

— Ну, ежу понятно, на что ты намекаешь, вот так наклонившись к холодильнику. Ты оттуда еще ничего не вынула.

Смеясь, Кори подхватила палочки и поставила на поднос коробки с едой. Поднявшись наверх, она увидела взбитые подушки и расслабленного, умиротворенного Беннати. Он привалил ее к себе на грудь, прислонился к изголовью. Сначала они ели палочками, потом кормили друг друга, смеялись, целовались, боролись за лучшие кусочки и снова целовались. Кристос залез рукой в соус и обвел пальцем вокруг ее соска, потом принялся слизывать.

То же самое он проделал и с другой грудью. Кори ощутила его вновь вспыхнувшее желание, переставила поднос на прикроватный столик и повернулась к нему. Толкнула на подушки и села верхом. Намеренно дразнящим движением потянулась к еде, стала его кормить — давала еду с палочек, намазывала соусом свою грудь. Он остановил ее, отобрал палочки.

— А теперь я хочу тебя и только тебя.

На этот раз, занимаясь любовью, он сказал, что любит ее. Прямо вот так и сказал: «Я тебя люблю». Но Кори не могла вымолвить ни слова. Он не заметил ее молчания, что еще больше уверило Кори в собственной правоте — еще слишком рано, и как бы уверенно она себя сейчас ни чувствовала, кто знает, что принесет завтрашний день.

Потом они задремали в объятиях друг друга. Проснувшись, Кори обнаружила, что он все еще спит, тихонько встала и спустилась вниз сварить кофе. Заснуть в такую ночь?! Просто невероятно!

— Хорошо пахнет, — услышала она его голос. — А который час?

— Первый, — ответила Кори, увидев его на лестнице.

Обернувшись полотенцем, Кристос опустился на диван рядом с Кори.

— Прямо-таки не знаю, как выдержу завтрашний день. — Он глотнул кофе.

— А во сколько надо встать?

— Около пяти.

Она кивнула. Потом, подвернув под себя ногу, заглянула в глаза:

— А я тебя еще увижу?

— Черт! Кори! — он чуть не разлил кофе. — Ты еще будешь спрашивать?

Она улыбнулась.

— Ты хочешь еще раз услышать, что я тебя люблю?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет. Не хочу, чтобы ты трепал эти слова.

— Да, ты-то уж их явно не треплешь.

Она уставилась в чашку и наконец сказала:

— Я не могу, Кристос. И не потому, что боюсь ошибиться, а потому… Ну, я не знаю… Это просто… Для тебя это раз плюнуть. Возможно, ты говорил их сотне женщин. А еще больше отвечали тебе тем же. Я этого еще ни разу не произнесла…

— До тебя я сказал только одной, — уточнил он. — И повторяю еще раз — ни к чему произносить то, чего не хочешь.

— Так ты не против? — спросила Кори.

— Нет. — Он улыбнулся. — Потому что знаю, ты любишь.

— Ты слишком самоуверен, — засмеялась она.

— Осторожнее, а то станешь походить на американку.

— А тебе не нравится?

— Нет. Но, наверное, все было бы проще. — Он потянулся рукой к фотографии на столике. — Это твоя мать? Красивая. — Вернул на место и снова посмотрел на Кори.

— Мы встретимся в следующий уик-энд? — спросила она.

— Как хочешь. — Он пожал плечами.

Сердце Кори екнуло.

— А ты?

— Конечно, хочу. Приезжай в Уилтшир.

— Приеду. — Кори, наклонившись вперед, обвила его руками за шею. Он не попытался поцеловать ее, и Кори охватила непонятная паника. Что его смутило, рассердило?

— А как к этому отнесется Пейдж Спенсер? — услышала она себя как бы со стороны.

— С ней уже покончено.

— Правда? Не хотелось бы лишних проблем. В конце концов она же звезда.

— Я тебе уже сказал — это в прошлом.

— Но ведь что-то было?

— Да.

Шестое чувство подсказывало — уймись, но Кори уже понесло.

— А кому ты еще говорил «люблю»?

— Оставь.

Кори увидела, как потемнело его лицо.

— Твоя очередная героиня? — неловко засмеялась она. — Значит, ты занимаешься любовью со всеми своими звездами?

— Нет.

— Но с большинством?

— Нет.

— Тогда со сколькими же? Счет потерял?

— Слушай, Кори, мы оба знаем, у меня были связи. В конце концов мне уже сорок. Ты тоже до меня как-то жила, и я ни о чем не спрашиваю.

— Ясно. Но скажи, они все были такие красивые, как Пейдж?

— Слушай, давай лучше поспим.

— Ну просто возьми да и скажи.

— Кори, прекрати сейчас же.

— Ты скрываешь что-то от меня? — Сердце ее вдруг забилось от внезапной бешеной ревности. — Может, ты еще спишь с кем-то?

— Кори, я просил прекратить. А теперь пойдем лучше спать. — И, поставив чашку, ступил на лестницу.

Злясь на себя, Кори понесла посуду на кухню. Она ощутила себя беззащитной, волна ревности затопила ее.

— Извини. — Она, присев на кровать, стала заводить будильник.

— Забудь.

Кори погасила свет и, натянув на себя пуховое одеяло, легла рядом. Через несколько минут он повернулся и обнял ее.

— Как тебе, если мы заключим пакт: ты не спрашиваешь меня о моем прошлом, а я не спрашиваю о твоем?

— О’кей, — Кори надеялась, что произнесла это не слишком несчастным голосом. Но какой шанс у них быть вместе, если они уже начинают что-то скрывать друг от друга?

И только к утру, пролежав всю ночь без сна в его объятиях, Кори вспомнила о его любовной связи с Анжеликой Уорн. Так вот где больное место! Ей хотелось тотчас лишиться языка за фразу насчет ведущих актрис. Кристос безумно любил именно Анжелику Уорн. Теперь она мертва. По-видимому, он избегает этой темы, а она со своей бестактностью, презренной ревностью умудрилась задеть рану. Вот почему он отшатнулся, но лучше бы честно рассказал ей, что на самом деле произошло между ним и Анжеликой. Кристос все еще любит ее, Кори не сомневалась. И решила, что права, не признавшись в своих чувствах. Правда, легче ей от этого не стало.

Утром, открыв глаза, обнаружилось, что Кристос уже ушел. На часах было без четверти пять. В ужасе девушка перекатилась на его место, уткнулась лицом в подушку. Так хорошо все шло. Зачем надо цепляться? Он ушел и даже записки не оставил. Она пыталась подбодрить себя воспоминаниями минувшей ночи. Он, конечно, позвонит, страстно уверяла себя Кори, и снова все будет хорошо.

В пятницу вечером Аннализа улетела с Филиппом в Шотландию. Кори проводила их, заверив, что с ней ничего не случится. Она понятия не имела, где Люк, и это ее несколько интриговало. Правда, Боб сообщил, что он уехал на две недели, так что беспокоиться не о чем. Впрочем, с Кристосом-то они до сих пор не связались!

Она вернулась домой и буквально через пятнадцать минут отбросила книгу и потянулась к телефону. Чепуха какая-то! Раз уж ей суждено поступиться своей гордостью, тогда, черт побери, она так и сделает. В этот момент телефон зазвонил.

Выругавшись про себя, Кори немного помедлила, но в конце концов сняла трубку.

— Алло! — резко сказала она.

— Черт побери! Что ты там делаешь? — вскричал Кристос.

— А как ты думаешь, что я тут делаю? — в тон ему ответила Кори, хотя уже расплывалась в улыбке. — Живу здесь.

— Не валяй дурака. Мы ведь должны были быть вместе.

— Кто сказал?

— Я говорю. Давай-ка, поднимай свой проклятый зад, лети на поезд и сюда!

— Можно подумать, это само собой разумеется, — хорошо хоть Кристос не видит ее глупой улыбки. — Нет бы позвонить на неделе! Думаешь, сейчас я сорвусь и понесусь, как бешеная?

— Что-то не заметно, чтобы ты сломя голову бросалась к телефону! — рявкнул он.

— Извини, не я улизнула не попрощавшись.

— Конечно, чтобы тебя не будить.

— Можно было оставить записку.

— Ах, пардон, мадам. Так ты выезжаешь или снова ехать мне?

— Я выезжаю. Но не ори на меня, когда я приеду. Или я тут же развернусь.

— Черта с два! А сейчас собирайся побыстрее.

— Кристос, — Кори уже собиралась повесить трубку.

— Да?

— Ты хоть немного переживал, оттого что я не звонила?

— Я места себе не находил всю неделю.

— Какой ты лжец, Беннати!

— Спроси свою подругу Полу, — бросил он, и линия умолкла.

— Да-да. Я позвонила ему, — созналась Пола. — Рассказала про твою детскую гордость. Ты вела себя, как идиотка.

— Ты заслужишь прощение, если объяснишь, почему он мне не звонил. Без твоей подачи.

— Потому что, несмотря на всю свою занятость, он проделал неблизкий путь в Лондон на прошлой неделе, вытащил тебя из монтажной, провел с тобой ночь, удовлетворяя твой сексуальный аппетит, сказал, как сильно тебя любит, он, которому ты отказалась ответить в том же духе. Короче, сделал все, в отличие от тебя, — ты просто упивалась полученным. У него ведь тоже есть гордость…

— Не так быстро, — перебила Кори. — Он все это сам выложил?

— Не такими словами, но примерно так же. Во всяком случае, он тебе позвонил, так что не трать зря время и мотай в Уилтшир.

Меньше чем через два часа Кори уже сошла с поезда на Чиппенхэм-Стэйшн, прямо в туман. Закуталась в шарф, поглубже натянула фетровую шляпу, спасаясь от кусачего холода. Словно в другой стране, думала Кори, шагая по платформе на тусклый свет выхода. Она сообщила Женни, каким поездом приезжает, но, похоже, встречающих нет.

И вдруг услышала свое имя — это не Кристос, но американский акцент слышен отчетливо.

— Кори! Кори Браун? Где ты?

— Здесь, — ответила она и, аукая, они с незнакомцем нашли друг друга.

— Привет, — Кори схватилась за шляпу в страхе ее потерять, когда пришлось запрокинуть голову.

— Привет, — ответил он. — Я Ричард, муж Женни. У Кристоса, к сожалению, встреча с Бадом Уинтерсом, исполнительным продюсером. В общем, давай выбираться отсюда.

Кори в ответ рассмеялась.

Через несколько минут они уже сидели в «мини», Женни нехотя предоставила машину Ричарду, уверенная, что он ее непременно испортит.

— Она меня с ума сведет, — сообщил Ричард, когда они дюйм за дюймом продвигались по дороге к мутной линии огней. — Просто маленький ребенок, а не чертова машина, — прошу пардону за мой французский, как говорите вы, англичане.

Кори развеселилась — умора смотреть на Ричарда в «мини», баранка болталась у него где-то между ног.

— Давно такая погода? — поинтересовалась она.

— Всю неделю. Кристос прямо не нарадуется…

— Надо же! — перебила Кори. — А я думала, в такую погоду невозможно снимать.

— Ему нравится. Говорит — то что надо. А по мне — настоящий кошмар. — Он улыбнулся. — А Бад Уинтерс на всем этом наживает себе язву. Он ведь за все платит, но результаты его пока устраивают.

— А что уже снято за неделю? Какие сцены? — поинтересовалась Кори.

Ричард перечислил эпизоды, которые уже отсняли, сопровождая свой монолог яркими описаниями. Кори, поглубже укутавшись в пальто, слушала не перебивая. Примерно через полтора часа он вдруг заявил:

— На случай если тебе интересно, сообщаю — мы заблудились.

Кори со смехом открыла карту и отыскала их местонахождение, недалеко от Бата. Через час они наконец притормозили возле отеля «Мэнэр хаус» в Кастл-Комб.

Кори вышла из машины и покатилась со смеху, глядя на попытки Ричарда выкарабкаться из машины. Из тумана материализовался Кристос.

— Черт побери! Где вы были? — завопил он на Ричарда. — Я уже собирался вас искать.

— Отстань! — рявкнул Ричард из своего полулежачего-полусидячего положения. — Она ведь здесь, не так ли? На случай если ты из-за сильного тумана не разглядел.

— Добрый вечер, Кристос, — вежливо произнесла Кори. Беннати же все еще злился. Он помог Ричарду подняться на ноги, обошел машину, схватил сумку Кори и потащил в отель. Какие-то люди из его съемочной группы, сидя у горящего камина в холле, проводили их любопытными взглядами. Кристос провел ее по лестнице, потом по замысловатому коридору с дубовыми панелями прямо к себе в номер.

— Сюда! — рявкнул он, указывая на узкий проход.

Кори прошла вперед, бросив взгляд на потолок из дуба, когда они миновали широкую арку, ведущую в шикарную мраморную ванную. Дальше угадывалась тяжелая дверь из красного дерева, за которой скрывалась самая замечательная спальня, какую она когда-либо видела, с кроватью королевских размеров. Комнату украшала старинная мебель, а за мощной каменной аркой находился камин.

— Направо, — Кристос пнул закрытую дверь и резко развернул Кори к себе лицом. — Будешь еще со мной вытворять такое? Я не играю с тобой, Кори. Я люблю тебя. Я уже говорил и повторяю снова. И, черт побери, не собираюсь терпеть твою смешную гордость.

— А как насчет твоей? — с горячностью парировала девушка. — Ты ведь мог позвонить?

— Я хотел услышать телефонный звонок, твой голос на другом конце, хотел понять, что ты в состоянии отыскать номер телефона и позвонить мне. Ты ведь еще не скажешь мне, что любишь меня? Это уже слишком, да?

— Нет, не слишком. Но перестань на меня кричать, а то уеду.

— Только посмей! И перестань подражать американкам. Ты англичанка, я люблю тебя потому, что ты англичанка. Люблю тебя, что сводишь меня с ума оттого, что ты англичанка. Чего смешного?

Кори указала глазами.

Кристос обернулся и увидел рядом с кроватью Женни.

— Дьявол! Ты что тут делаешь! — заорал он.

— Ричард забрал ключи от нашего номера, я сидела возле твоего камина и читала, — спокойно объяснила она.

— Быстрее убирайся отсюда!

Она послушно отсалютовала.

— Удаляюсь, босс. — Она подмигнула Кори, проходя мимо, но, прежде чем закрыть дверь, прошептала Кристосу: — Какая же у тебя интересная техника обольщения, босс! — И, округлив глаза, будто в испуге, быстренько хлопнула дверью.

— Никогда не смейся. Это ее только сильнее раззадоривает, — Кристос повернулся к Кори и невольно улыбнулся.

— Может, поцелуешь меня?

— Нет.

— Что ж, очень жаль. Потому что мне хочется. — Она обвила его за шею, прижалась к нему губами. Он не сопротивлялся, притянул ее ближе и, подняв на руки, перенес на кровать, такую высокую, что Кори стало смешно, — вот единственный достойный путь наверх, который она только могла придумать.

Пресса раструбила об отношениях Кристоса и Кори, и Кори впервые поняла, что значит оказаться известной. Каждое утро, раскрывая газету, она видела свое лицо, всякий раз, уходя с работы или выходя из дома, сталкивалась по меньшей мере с тремя фотографами. Журналисты с блокнотами наготове осаждали вопросами, телефон звонил беспрестанно, ее приглашали для интервью в журналы, газеты, даже на телевидение, причем по обе стороны Атлантики. Предлагали умопомрачительные деньги, но Кори отказывалась. И не только потому, что Кристос никого не пускал в личную жизнь, а потому что и сама она считала, что их отношения никого не касаются.

Кори не знала, смеяться ей или сердиться, когда однажды утром Пола сообщила, что корреспонденты, пронюхав, откуда родом пассия Беннати, прикатили в Эмберсайд фотографировать домик.

— Знаешь, я много чего им наговорила, слова вылетали прежде, чем я успевала сообразить, — смущенно призналась Пола.

— Что, например? — воскликнула Кори.

— Ну, к примеру, какая ты замечательная, как повезло Беннати…

— Ох, — рассмеялась Кори. — Надеюсь, тебя не сочтут пристрастной? Во всяком случае, спасибо, что предупредила, а сейчас мне пора, кто-то звонит. — И, нажав кнопку, подсоединилась к шестой линии. — Кори Браун слушает.

— Мисс Браун, вас беспокоят из Нью-Йорка, журнал «Пипл». Поскольку я еду в Соединенное Королевство на следующей неделе, надеюсь, вы…

— Боюсь, ничего не выйдет, — прервала Кори. — Спасибо за звонок. — И прежде чем журналист стал уговаривать и соблазнять немыслимыми деньгами, она повесила трубку.

Перехватив взгляд Алана Фокса, она, улыбнувшись ему, откинула волосы с лица и поддела:

— «Вог» еще не звонил с предложением снять меня для обложки?

Фокс, расхохотавшись, заметил:

— Ты прекрасно справляешься!

Кори ухмыльнулась:

— Да, к такому быстро привыкаешь.

— На полном серьезе? Тебе не мешает такое внимание?

Кори пожала плечами:

— Ты имеешь в виду все эти бесконечные фото — я у дверей дома, я закрываю окно или выхожу из «Уэйт-роуз»? Но в данный момент я не имею ничего против, тем более что все новое скоро приедается.

— А как насчет Кристоса? Он с этим справляется? Кстати, утром он звонил и просил тебя захватить кассету.

— Ах да, конечно, — Кори взглянула на свой стол. Там была кассета с записью музыки из «Паст ливз презент». — Кристос нанял целую армию охранников, чтобы держать прессу на расстоянии, пока он снимает. И разве можно осуждать его за это?

— У вас серьезно? — осторожно поинтересовался Алан. — Ты собираешься бросить работу и лететь в Штаты?

— А ты пытаешься сорвать куш, не так ли, Алан? — пошутила она. — Лучше скажи-ка, полистал ли ты киносценарии, которые я дала на прошлой неделе.

— Да, конечно, — кивнул он. — И если ты останешься в старой доброй Англии, я с тобой. Ты же пока не собираешься выходить с ними на публику?

— В данный момент — нет.

— Ну что ж, тебе, вероятно, трудно поверить, но я хотел бы, если ты их доведешь, поучаствовать.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Кори.

Алан Фокс случайно застал Кори на работе, ибо она теперь в основном обитала в Уилтшире. Аннализа приходила в себя дома, их телевизионное время отдали другим режиссерам, и Кори, воспользовавшись передышкой, попробовала набросать три-четыре сценария художественно-документальных фильмов для Ти-ви-дабл-ю. Все свободное время Кори проводила с Кристосом, выуживая из него подробности, как добиться драматизации реальных сюжетов. Дело в том, что она боялась ужасной пустоты, которая навалится на нее после отъезда Беннати. Иногда, конечно, приходили в голову фантазии: а если он предложит ей поехать вместе? Но в глубине души Кори знала — он не предложит, более того, если и предложит, то она не поедет. Попроси Кристос выйти за него замуж — одно дело, но жить с ним в ненавистном ей Лос-Анджелесе в качестве наложницы, — ну уж нет, дудки! И вместо сладостных мечтаний Кори предавалась раздумьям о будущей реальной жизни.

Будучи в Лондоне, она обязательно заезжала на Ти-ви-дабл-ю во время передач и на производственные совещания, а вечера проводила с Филиппом и Аннализой. Филипп приглашал ее в Челси, когда Октавии не было дома, или водил их с Аннализой в ресторан, кино, пытался вовлечь Кори в семью, приучить Аннализу к мысли, что Кори все время рядом. Похоже, ему это удалось, с некоторой печалью и нежностью заметила Кори. Ее теплые чувства к отцу и сестре росли, но она не питала иллюзий относительно своей роли в их жизни. Они уже полностью зависели от нее, трогательно желая получить ее одобрение по разным поводам, но иногда ответственность за их судьбу ложилась на Кори тяжким грузом.

Филипп отчаянно пытался подружиться с ней и настолько доверился, что даже признался в своей любви Пэм, решив, что это сблизит их больше, чем что-либо другое. С Октавией у него нет никаких шансов, а ее он ни за что не оставит, пока не уверится, что Аннализа смирится с их разводом.

Кори говорила с ним о душевном состоянии Аннализы и, конечно же, Люка. Всякий раз, когда она просила Филиппа рассказать, что он собирался сообщить ей в тот злополучный вечер в «Ритце», отец просто отмахивался.

Кори ужасно огорчалась, зная, что Люк не изменился, не отошел в прошлое.

Аннализа держалась уже увереннее, но по-прежнему тосковала по Люку. Она никогда бы в этом не призналась, но Кори читала по ее глазам. Люка не было уже целых две недели, он не звонил на работу, никто не знал, где он, и Аннализа была уже на грани истерики.

Но не только потому, что память о Люке все еще мучила Аннализу, Кори не забыла о нем. Его отсутствие, его нарочитое молчание лишь удваивали угрозу: змея свернулась и готовится к нападению. На третью неделю его исчезновения начались странные телефонные звонки. Не было никакой возможности определить, кто звонит и откуда, оставляя кучу записей на автоответчике. Не было ничего, кроме тишины на пленке, даже легкого дыхания. Но несколько секунд безмолвия действовали на нервы: он явился за ней. Она попыталась списать все на всеобщую паранойю — вокруг полно народу с разными причудами, но время шло, звонки продолжались, и словно эхо в ушах Кори отдавались последние слова Люка: в конце концов она придет к нему, она должна выйти за него замуж.

Кори никому не рассказывала о своих страхах, даже Кристосу. Они и так уже несколько раз ссорились из-за Люка, Кристос настаивал, чтобы она ушла с Ти-ви-дабл-ю, открыла свою компанию, избавилась от этого человека. Кори поведала ему об Аннализе и Филиппе, объяснив, кем они ей приходятся на самом деле. Правда, ничего не сказала о подозрениях насчет Люка в связи с убийством проституток. У Кристоса и так голова забита — съемки подходили к концу, и Кори решила сама справиться со всем этим. Ведь он скоро уедет, ей все равно придется обходиться без него.

Накануне отлета Кристоса в Лос-Анджелес Кори с Женни шли через Кастл-Комб к деревенской почте, когда наконец все это снова полезло в голову. Туман давно рассеялся, Кристосу как-то удалось уложиться в график. Группа добирала последние кадры уже возле отеля.

День выдался очень мрачный: сгустились тучи, казалось, наступила ночь. Но тут Кори довольно отчетливо увидела вдалеке одинокую фигуру на горбатом мостике. Женни что-то показала Кори на почтовой карточке, и до нее внезапно дошло, кто на мостике!

Она резко вскинула голову.

— Что-то не так? — встрепенулась Женни.

Кори глаз не сводила с мостика.

— Что-нибудь болит? Ты такая бледная.

— Нет, нет. Я в порядке. — Кори оцепенела от догадки.

Поглядев туда же, Женни сказала:

— Что там? Ты увидела что-то вроде привидения? — Она хихикнула.

Взгляд Кори метнулся к Женни.

— Давай пойдем обратно, Женни.

Та пожала плечами:

— Хорошо. Просто я хотела послать открытки. Конечно, я сама появлюсь дома раньше, но… Войдем?

— Нет, нет, я подожду здесь. — Кори снова посмотрела на мостик.

Женни зашла на почту, а Кори направилась вниз по улице, будто мостик магнитом притягивал ее, а она не в силах была устоять. Он там, она знала. Она видела его своими глазами. Он исчез, как привидение, растаяв в воздухе. Но он же не мог растаять? Значит, он подстерегает в кустах, прячась, или… Она резко повернулась, услышав шаги за спиной, но улица была пуста.

Кори почти дошла, в воздухе пахло грозой. С берега внезапно сорвался и взлетел ворон, хлопая крыльями и хрипло каркая. Сердце Кори оборвалось, но, подавив тревогу, она приблизилась к перилам.

Пристально посмотрев в воду, увидела свое искаженное отражение — он где-то здесь. Он словно прикоснулся к ней.

— Кори.

Она резко повернулась, схватившись за сердце.

— О Женни, ты меня до смерти напугала.

— Извини. — Женни с любопытством взглянула на Кори. — Ты и впрямь сегодня какая-то…

— Наверное, из-за того, что завтра приближается так быстро. — Взяв Женни под руку, Кори зашагала с ней рядом по улице к Маркет-кросс.

У Олд-Ректори дорога поворачивала влево, Кори нервно оглянулась. Мостик все еще был пуст, но она не сомневалась — Люк Фитцпатрик стоял там.

Через двадцать минут Кори в комнате Кристоса уже мучительно решала, в чем появиться на заключительном вечере по поводу окончания съемок, как вдруг зазвонил телефон. Она почти не удивилась, но тем не менее вздрогнула.

Подняв трубку, Кори застыла в ожидании. Тишина.

— Люк, — выдохнула она, — Люк, я знаю, это ты. — Ответом по-прежнему было молчание. — Я знаю, это ты. Я видела тебя! Слышишь? Что тебе надо?

Никакого ответа. Потом она вдруг услышала дыхание. И на другом конце провода заговорили.

— Держись подальше от своего отца, Кори.

— Что?

— Говорю тебе — держись подальше от своего отца.

— Люк, о чем ты?

— Кори, спроси его сама. Спроси, кто был последним мужчиной, видевшим тех проституток живыми.

— Ради Бога, Люк! О чем ты?

— И не ложись с ним в постель. Слышишь?

— Люк! — она схватилась за голову. — Он же мой отец! Как ты смеешь…

— Конечно, твой отец. И мы не хотим, чтобы он проделывал с тобой то же, что и с Аннализой.

Кори казалось, что она сходит с ума.

— Люк, ты спятил! Что ты мелешь!

— Я буду рядом, чтобы защитить тебя, Кори. И буду ждать. Ты скоро придешь ко мне. Очень скоро. — Трубка умолкла.

Кори трясло. Положив трубку, она едва могла соображать. Надо взять себя в руки! Унять панику! Но Боже, что он там городил насчет Филиппа? Зачем бы ей, черт побери, спать со своим отцом? Кори передернуло от отвращения. Что-то о проститутках, Аннализе…

Прежде чем Кори собралась с мыслями, трубка снова оказалась у нее в руке.

— Филипп? — выдохнула она.

— Это я, Кори. Что случилось? — закричал он, услышав отчаяние в ее голосе.

— Люк объявился. Где Аннализа?

— Октавия забрала ее домой взять кое-что из одежды. Что он хотел?

— Он хотел… — Стоит ли ему рассказывать? Но слова вырвались сами собой: — Он хотел, чтобы я держалась от тебя подальше! — выпалила она.

— Что?

— О Боже, Филипп… Он сказал, что я должна спросить тебя, кто был последним мужчиной, видевшим проституток живыми. Что ты знаешь, Филипп? Что вообще происходит?

— Господи, — застонал Филипп. — Я думал, теперь он оставит меня в покое. Я ходил в полицию. Я все им рассказал… О Кори! Это так трудно объяснить по телефону.

— Тогда я немедленно возвращаюсь в Лондон. Немедленно.

— Нет, не надо. У тебя последний вечер с Кристосом. То, что я должен тебе рассказать, подождет. Клянусь тебе, подождет.

— Тогда объясни, почему Люк предположил, что ты с Аннализой…

— Боже мой, Кори, я не знаю. Клянусь, не знаю. Но он на днях заходил ко мне. Это было так ужасно. Он явился, когда Аннализа с матерью ушли, и обвинял меня… в том, что я сплю с Аннализой! Я не понимаю этого! Он лжет, Кори, все лжет…

— Почему! Ты ведь должен знать, Филипп.

— Но я не знаю! Одному Богу известно, как бы я хотел понять!

Кори попыталась собраться с мыслями. В памяти всплыло имя — Сиобан.

— Да, я слышал, — ответил Филипп. — Именно от Люка. Он что-то бормотал о ком-то с таким именем.

— А ты не знаешь, кто она?

— Нет. И никогда раньше не слышал о ней.

— Слушай, он не сказал тебе, где был все это время?

— Нет, да я и не спрашивал. А надо бы, черт побери!

— Ты случайно не знаешь, где он сейчас?

— Нет. Но могу попробовать выяснить. Позвоню ему домой…

Кори покачала головой:

— Нет. Его там нет. Он здесь. Я его видела.

— Ты его видела? Я понял только, что он звонил.

— Да, звонил. Но потом. И сказал… — Она запнулась при воспоминании о тех словах. — Он сказал, что я очень скоро вернусь к нему.

Растревоженный ее замешательством, Филипп закричал:

— Нет, Кори! Держись от него подальше! Слышишь меня? Прошу тебя как отец! Оставайся с Кристосом и не трогайся с места. Фитцпатрик не тронет тебя, пока ты с Беннати.

— Да, я слышу, — ответила Кори. — Но для чего он приехал сюда?

— Не знаю и знать не хочу. Обещай только, что, положив телефонную трубку, ты пойдешь прямо к Кристосу и шагу без него не ступишь до самого отъезда. А я приеду в аэропорт и сам встречу тебя в Лондоне.

— Ладно, так и сделаю, — Кори рассмешила его паника. Тем не менее что-то скрывалось за словами Люка о Филиппе. И она хотела выяснить. Если Люк действительно здесь, в Кастл-Комб…

Но Люк не был в Кастл-Комб, по крайней мере уже не был. И меньше чем через четыре часа, когда Кори узнала точно, где он, она уже ехала в поезде в Лондон, лишаясь своего последнего вечера с Кристосом ради Фитцпатрика.

Филипп вез Кори из аэропорта Хитроу, и перед ним все еще стояло лицо Кристоса. И дурак бы заметил, как нелегко ему было расставаться с Кори. Так почему же, если он так сильно ее любит, он не предложил ей поехать в Лос-Анджелес вместе? Кори не произнесла ни звука, сидела, закрыв глаза.

— Я не сплю, — Кори почувствовала на себе его взгляд.

— Как ты?

— Довольно скверно, но ничего, выживу.

Филипп улыбнулся.

— А где, кстати, Аннализа? Я думала, она приедет с тобой.

Филипп погрустнел:

— Она у Люка.

— О нет, — простонала Кори, чувствуя, как сердце ее сжалось. — Почему ты ей разрешил? — резко выдохнула она.

— Я не успел остановить. Когда я вчера вечером пришел домой, она уже исчезла. Люк позвонил ей из больницы и попросил приехать за ним. Похоже, он убрался оттуда сразу же вслед за нами.

— Ты говорил с ней?

— Да, я побывал там сегодня. Но она меня не слушает, Люк объяснил ей, что пытался покончить с собой из-за того, что причинил ей боль… У Люка на все готов ответ… Он обвинил меня в попытке встать между ним и Аннализой. Он сказал, что я выдумываю всякие истории, настраиваю против него…

— А ты ей рассказал, что он вскрыл себе вены при Октавии?

Филипп покачал головой.

— Может, и надо было, не знаю. Но Октавия все-таки ее мать, Кори… Как только я обмолвился, что Люк позвонил тебе из больницы, он впал в неистовство, развопился, мол, Кори просто услышала новость и прибежала убедиться, что он уже покойник, что его больше не существует в жизни Аннализы… О Боже, сейчас всего и не припомнить. Его трясло, он повторял, что мы с тобой, Кори, в сговоре… Мне пора было ехать в аэропорт, но я так и не сумел вытащить ее оттуда. Да, она не усомнилась ни в одном его слове.

— Боже мой, ну как она не видит?! После того, что он с ней сделал? — рассердилась Кори.

— К сожалению, я не эксперт в делах, касающихся женщин и их чувств.

Он выглядел таким удрученным и неуверенным в себе, что Кори пришлось взять его за руку.

— Сегодня ты очень помог мне, — произнесла она.

— Как бы я хотел, чтобы так оно и было. За последние месяцы для нас с Аннализой ты столько сделала! Но с нашей стороны нечестно обременять тебя своими проблемами, у тебя своя жизнь. О, я знаю, ты нас любишь, но достойны ли мы твоего уважения? Слишком мало поводов для этого. Нет, пожалуйста, Кори, не отрицай. Твоя сила, твоя нравственная чистота несравненны. Я буду стараться соответствовать, стану работать над собой. Ты внесла в мою жизнь что-то неуловимое и настоящее. Кори, я не хочу тебя терять никогда и от всей души надеюсь — у вас с Кристосом все получится. Я сделаю все, что от меня зависит. Ну как, поверишь обещанию своего отца-неудачника?

— Филипп, — засмеялась Кори. — Это очень серьезно. — Только чувство благодарности к дочери руководило трогательной решимостью Филиппа в данный момент.

Дома у Кори они на несколько минут стали настоящими отцом и дочерью. Филипп, прочитав в ее глазах тоску по Кристосу, привлек к себе и крепко обнял. И шептал ей, покачивая: «Поплачь, пусть все горе выйдет со слезами…»

Потом он пошел варить кофе, она сняла телефонную трубку.

— Кому ты звонишь?

— А как ты думаешь?

Филипп хотел предостеречь — сейчас не время, не стоит, но тут же услышал:

— Аннализа, это я.

— Кори, я не буду разговаривать с тобой, — заявила Аннализа.

— Тогда дай Люка, иначе я сейчас же приеду.

— Зря потратишь время. Его нет.

Молчание затянулось, Кори вдруг обо всем догадалась.

— Он опять с ней, да? — разгневалась она. — Он уехал к Сиобан?

— Да, если хочешь знать. Уехал. Но…

— Ты же не дура, Аннализа. Ты знаешь, что бывает всякий раз после его возвращения. И ты там сидишь…

— На этот раз ничего не случится, — уверенно заявила сестра. — Он изменился. Он уезжал подумать. Теперь он точно знает, что ему нужна именно я. Он поехал закончить с Сиобан.

— Что закончить?

Аннализа молчала.

— Вот видишь! Ты даже не знаешь, — закричала Кори в бессильной ярости.

— Кори, перестань на меня орать, я не ребенок.

— Нет, ты выслушай, черт побери! Он объяснил тебе, почему пытался себя прикончить? А?

— Из-за меня. Он думал…

— Нет, Аннализа, ничего подобного. Он просто больной. Он…

— Люк предупреждал, что ты несешь какой-то бред. Я же молчу насчет твоего Кристоса, хотя могла бы высказаться. Так что прекрати поносить Люка!

— Ну и зачем я это говорю, Аннализа? Мне что, от этого какая-то польза?

— Да, откровенно говоря, я так думаю. И Люк тоже.

— Какая же, интересно знать?

— Ты ревнуешь. Люк-то ведь снова со мной, а Кристос уехал.

— О Боже, помоги мне, — прошептала Кори. — Что с тобой, Аннализа? Ну как же этот человек заморочил тебе голову!.. А ты знаешь, в чем он обвиняет твоего отца? В кровосмешении!

— Кори, я больше не стану слушать эту ложь. У Люка, конечно, есть недостатки. Но ты заходишь слишком далеко. Увидимся завтра на работе. К тому времени, надеюсь, ты остынешь.

— Аннализа, не смей бросать трубку! — Но Аннализа уже повесила, и Кори со вздохом бросила Филиппу:

— Я знаю, о чем ты думаешь, это бесполезно.

Кори то теряла сознание, то снова приходила в себя. Время от времени, когда сознание ее на миг вырывалось из мрака, она чувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Она пыталась заговорить, что-то произнести, но язык не ворочался. А она ведь летела сказать Кристосу, что любит его. Но потом, как если бы кто-то закрывал свет рукой, она снова проваливалась в холодную тьму.

Теперь она очнулась, подняла веки, тихо застонав от острой, как нож, боли, попыталась приподняться, тотчас схватилась за живот: мучительный приступ голода заставил ее попытаться вспомнить, сколько дней назад она ела.

Разве их не кормили в самолете? Паника острыми когтями вцепилась в ее мозг — неужели разбился самолет? И она погребена заживо под грудой металла, а части ее тела валяются в лесу, висят на деревьях, иначе почему она не чувствует их? И вдруг она ощутила — все на месте. Ее руки связаны за спиной, а ноги… Она заставила себя пошевелить кончиками пальцев, резкая боль пронзила щиколотки.

Она снова попыталась пошевелить распухшим языком, уперлась им во что-то сухое, закрывавшее рот. И в ужасе она вдруг вспомнила все.

Люк!

Это Люк стоял позади нее, когда она повесила трубку. Она не слышала его шагов, не слышала стука закрывшейся двери. Он бешено вращал сумасшедшими глазами.

Что случилось потом? Надо вспомнить, унять панику и успокоить дыхание, распиравшее грудь. Да, они поговорили, но что он сказал?

Он сказал, она не оставила ему другого выхода. Он не может позволить ей уйти к Беннати, она нужна ему самому. А потом… О Боже… Он вынул из кармана листок и объявил — это их свидетельство о браке.

Дальше Кори помнила только внезапную боль в голове. Может, воспользовавшись ее растерянностью, он стукнул ее по голове?

Но как он вывез ее из квартиры, как спустил вниз до машины, нес или волок? Почему никто не видел? Но где она? Все, что она чувствовала, — этот запах… Бензин?

Она неожиданно вздрогнула — раздался лязг металла, открылась дверь. Резкая вспышка солнечного света резанула по глазам. Она в гараже? Потом солнце исчезло. Тихие шаги, приближающиеся к ней.

Волны ужаса, парализуя, окатывали ее, и видения убитых проституток возникали перед затуманенным взором. Здесь, в этом самом месте, он убивал их. Каждую связывал, точно так же… Он наклонился. Задышал ей прямо в лицо. Взъерошил ей волосы…

— Не бойся, — ласково шепнул он. — Я принес тебе поесть.

Он развязал Кори рот, и она задохнулась в рыданиях.

— Люк! — молила она. — Пожалуйста, отпусти меня.

— Ш-ш-ш… — сказал он. — Все будет хорошо. — И снял повязку с ее глаз.

Зрение Кори было смазано, его лицо скрывала тень, сквозь полумрак угадывалось некое подобие зловещей улыбки. Сердце Кори превратилось в кусочек льда.

— Нет! — воскликнула она. Его пальцы медленно сошлись на ее горле. — Нет! Люк! Пожалуйста!

Она судорожно дернулась, когда он вдруг сжал пальцы и, держа за горло, потянул к себе, пока она не упала перед ним на колени.

— Я же тебе говорил — в конце концов ты придешь ко мне.

Кори от страха оцепенела, но когда его губы прижались к ее губам, вопль нечеловеческого ужаса вырвался наружу.

— Я не хочу тебя убивать, — прошептал он.

— Люк, отпусти меня! — прохрипела она. — Пожалуйста, отпусти.

— Не могу, — ответил он. — Ты убежишь к Беннати.

— Нет. Я сделаю все, что ты скажешь. Я клянусь!

Он вдруг резко расцепил руки, и она повалилась на него. Обняв ее, он тут же полез в карман.

— А вот и мы, — произнес он. — Посмотри-ка на нас.

Кори в темноте не разобрала, что у него в руках. Подсознание сработало, стоило ей только услышать металлический щелчок — нож!

Радклиф провел в Дэптфорде, где таксист подобрал Кори, целый час. Еще до его появления нашли гараж, в котором Фитцпатрик держал ее. У детектива подвело живот, когда он рассмотрел все в деталях, и он пулей вылетел на свежий воздух. Сейчас, в своем офисе, он тяжело опустился на стул, Арчер поднялась из-за стола.

— Там человеческие волосы, зубы, кожа, — передернул он плечами. — И скелеты кроликов. — Он вперился в нее взглядом. — Что это значит? Какого дьявола? Что за кролики?

Арчер покачала головой.

— Кори и Аннализа уже прибыли во Францию? — тут же спросил он.

— Я как раз…

— Не надо было их отпускать. Мы должны расставить ловушку для Фитцпатрика. Подманить его на Кори Браун…

— Извините, шеф, — наконец произнесла Арчер, — но, видимо, уже слишком поздно.

Радклифа замутило, когда он посмотрел на Арчер.

— Только что я говорила с Кристосом Беннати, — сообщила она. — Кори и Аннализа не… В общем, мы не знаем где они, сэр.

— Что ты хочешь этим сказать? — прошипел инспектор. — Самолет вылетел три часа назад с ними на борту. Боб Паркер выяснил.

— Да, сэр. Я тоже проверяла в «Эйр Франс». Они точно были на борту. Но никто не видел, как они выходили из самолета.

— У них что, выросли крылья?! — заорал он. — Так почему же они не приземлились?

— Не знаю, сэр. Беннати ждал и сам справился в «Эйр Франс». Ему ответили то же, что и мне. Беннати решил, что они взяли такси и поехали к нему в отель. Но они и там не появились, сэр.

— Но это же просто невозможно, — пробормотал Радклиф. — Черт побери! Он не мог выехать из страны!

— Вот и я все время думаю об этом, сэр.

Радклиф уставился на нее.

— Ну может, он успел улететь сразу же, обнаружив, что Кори Браун сбежала. На это у него был час или около того. Но… — Она пожала плечами. — Это ведь только предположение, сэр.

— А чего ради ему было мчаться во Францию? — резко спросил Радклиф. — Ну да, там Беннати.

— Да, сэр. Он понимал: при первой же возможности Кори полетит к Беннати. Полагаю, Фитцпатрик все это время сидел там и проверял каждый рейс.

— Черт побери! Если ты такая умная, — громом разразился Радклиф, — тогда скажи, как он мог увезти их из-под носа у Беннати?

— Да, у Беннати и половины журналистского мира, сэр, — уточнила Арчер, — в аэропорту Ниццы царил хаос, когда прилетел самолет. Беннати еще говорил, что его позвали к телефону. Кто-то позвонил и молчал в трубку.

— И что Беннати думает по этому поводу? — спросил Радклиф.

— Видимо, то же, что и вы, сэр. Фитцпатрик позвонил ему, чтобы убрать с дороги.

— И что потом? Ты всерьез хочешь убедить меня, что Люк Фитцпатрик подошел к Кори Браун и Аннализе Капсакис в центре аэропорта Ниццы и предложил отвезти их в Канны. А после всего случившегося они хором ответили: «Конечно, Люк! Спасибо тебе большое!»

— Нет, сэр.

— Что же тогда?

— Боюсь, я не знаю, сэр.

— Да, не знаешь! Никто не знает! — заорал Радклиф, закрыв лицо руками. — Я просто не могу поверить! Надеюсь, ты связалась с французской полицией?

— Колин сейчас сообщает им, сэр. Все это лишь предположения с нашей стороны, сэр…

Она подпрыгнула, когда Радклиф резко вскочил и его стул ударился о стенку, а сам он ринулся через офис, на ходу приказывая взять ему билет на ближайший рейс в Ниццу.

— Кто из вас, идиотов, говорит по-французски? — орал он.

Все смутились.

— Боже мой, — прошипел он. — Тогда кто из вас…

— А вы не думаете, что мы слишком торопимся, сэр? — перебила его Арчер.

— Он подстерег их, Арчер! Ты и сама прекрасно понимаешь. И каждую минуту весь мир может узнать об этом! Так что лучше начинай-ка молиться, чтобы девушки не оказались на берегу Средиземного моря в разобранном виде, как проститутки на берегу Темзы. Потому что…

Он не закончил фразу, но все присутствующие поняли — что бы ни случилось с Кори и Аннализой, он, Радклиф, несет полную ответственность за Люка Фитцпатрика. Он лично прохлопал это дело и прохлопал настолько, что молодые женщины могут лишиться из-за этого жизни.

— Беннати? — раздался голос Радклифа в телефонной трубке. — Я думаю, вам стоит приехать. Захватите с собой Дэнби.

— Что случилось?

Радклиф молчал. Он не в состоянии говорить об этом по телефону, но кое-что сообщит.

— Лягушатники только что сообщили, таксист, сажавший двух женщин, по описанию похожих на Кори и Аннализу, исчез со вчерашнего дня.

— А как насчет Фитцпатрика?

— Ни слова. Но над этим работают. Во всяком случае, из Лондона прилетел доктор, и вам и Дэнби не мешало бы с ним встретиться. Он сейчас с лягушатниками, но к вашему приезду мы будем у меня в отеле. — Инспектор повесил трубку.

Через несколько минут Кристос с Филиппом с ревом рванули со стоянки у отеля «Мажестик» в арендованном Кристосом «пежо» и понеслись вдоль Круазетт на шоссе до Ниццы. Шоссе было забито до краев, оба сидели в напряженном молчании. Кристос то и дело угрожающе давил на клаксон, резко тормозил на красный свет. За ними следовал целый конвой из журналистов, впрыгнувших в свои машины вслед за Кристосом и Дэнби.

— Черт! — тихо выругался Кристос.

— А что такое? — спросил Филипп.

Кристос покачал головой и, сбросив скорость, вывернул на бульвар Карно. Он только что вспомнил, что пригласил мать на презентацию фильма «Паст ливз презент», но она поймет. Она сказала: «Это все гораздо важнее, чем Золотая пальмовая ветвь».

Через час Радклиф, ожидавший у двери своего номера, встретил выходивших из лифта мужчин.

— Как дела? — набросился на него Кристос. — Еще не нашли таксиста?

— Нет, — Радклиф жестом пригласил их в номер, — но я в курсе.

Им навстречу поспешил мужчина под шестьдесят с блестящими седыми волосами, худой и нескладный: он только что вернулся с террасы, где с отсутствующим видом смотрел на бурлящую улицу.

— Доктор Горовиц. Кристос Беннати, Филипп Дэнби, — представил всех по порядку Радклиф.

Они пожали руки, все, кроме Кристоса, сели, инспектор сказал:

— Доктор прочитал в газетах, что мы ищем Фитцпатрика, он связался с лондонской полицией и приехал помочь. У него есть что порассказать.

Кристос нахмурился.

— Да, — Горовиц, сняв очки, поднял серьезные серые глаза на Филиппа. — Я глубоко сочувствую вашему состоянию, сэр, — произнес он с легким акцентом, — и хотел бы облегчить вашу печаль, но, к сожалению, это не в моей власти, я вынужден ее лишь усугубить, и хотел бы попросить вас приготовиться к некоторому потрясению.

Во взгляде Филиппа мелькнула паника, он переводил взгляд с Горовица на Кристоса: доктор обращается только к нему, значит…

— Аннализа! — закричал он, вскакивая. — Что? Что с ней?

— Мы пока не знаем. — Радклиф положил руку на плечо Филиппа и усадил его. Затем повернулся к доктору. — Ну давайте уже, — пробормотал он.

С печальной улыбкой доктор кивнул:

— Боюсь, мистер Дэнби, Аннализа, ваша младшая дочь… Ну в общем, я боюсь, она не ваша дочь.

— Что? — выдохнул Кристос.

— О чем вы говорите! — закричал Филипп и дернулся к инспектору. — Что такое? Кто этот человек? Как вы смеете…

— Пожалуйста, — перебил детектив, — выслушайте его.

— Нет, черт побери! Я не собираюсь здесь сидеть и слушать, как какой-то мошенник…

— Дэнби! — резко одернул его Радклиф. — Вы не ее отец. Мне очень жаль, что вам приходится узнавать об этом в подобных обстоятельствах, но все равно рано или поздно…

Дрожа, Филипп повернул пепельно-серое лицо к Кристосу.

— Вы должны подтвердить, — обратился Кристос к Горовицу угрожающе тихим голосом.

Горовиц посмотрел на Радклифа, тот отвернулся с таким видом, будто хотел провалиться сквозь землю.

Горовиц снова повернулся к Филиппу.

— Люк Фитцпатрик отец Аннализы, — произнес он бесцветным голосом.

Взгляд Кристоса метнулся к Филиппу.

— Вы сумасшедший! — закричал Филипп. — Этот человек просто сумасшедший! — Он повернулся к Кристосу. — Уберите его отсюда! Уберите, пока я не…

— Дэнби! — рявкнул Радклиф, когда Филипп кинулся к Горовицу. Со скоростью пули он метнулся и встал между мужчинами, схватил Филиппа, усадив его обратно на стул.

— Что вы с ним вытворяете? — закричал Кристос Горовицу. — У девочки роман с Фитцпатриком уже два года…

— Знаю, — мрачно кивнул Горовиц. — По крайней мере сейчас знаю.

Несколько минут оба сверлили друг друга взглядом, Кристос уничтожающе-враждебным, доктор — печальным, сострадающим. В конце концов доктор заставил Кристоса отвести глаза. Схватившись за голову, Кристос отвернулся.

— Не верю, — тихо сказал он, — просто не верю.

— Не хотите ли немного бренди, мистер Дэнби? — Радклиф тронул Филиппа за руку. — Я принесу вам чего-нибудь?

Филипп сидел как в воду опущенный. На его совершенно белом лице читалась страшная боль, словно ему нанесли смертельный удар, и он не понимает, почему до сих пор жив.

— Принесите же бренди! — резко бросил Кристос.

Радклиф направился к мини-бару, и Горовиц положил руку на плечо Филиппу.

— Мне очень жаль, мистер Дэнби, я действительно сожалею.

Филипп захлопал глазами, но вряд ли что-либо разобрал. Казалось, он потерялся, впал в отчаяние. Кристос взял у Радклифа бренди и влил Филиппу в рот.

— Спасибо, — прошептал Филипп. Он пытался улыбнуться, но его губы лишь скривились в гримасе отчаяния и боли.

— Может, пока не продолжать, — Кристос сжал его плечо.

Филипп покачал головой:

— Нет, лучше выслушать все. В конце концов, может, вкралась какая-то ошибка. Я же присутствовал при рождении Аннализы, видел, как она входила в мир. — И только когда Филипп и Кристос встретились взглядами, до каждого дошло, что Октавия…

— Не может же она, — глаза Филиппа в ужасе округлились. Он повернулся к Горовицу. — Вот где собака зарыта: моя жена всегда знала о связи Аннализы и Люка. Она бы не позволила… Боже мой! Она бы не позволила ей начаться, если Люк отец Аннализы.

— Сомневаюсь, мистер Дэнби, — мрачно заключил Горовиц, — именно этого ей и хотелось.

Кристос ошеломленно уставился на него.

— То есть собственная мать Аннализы позволяла ей находиться в любовной связи с Фитцпатриком, зная, что она его дочь?

— Да, мистер Беннати.

Кристос снова повернулся к Филиппу, тот, сгорбившись, обхватил голову руками.

— На какой же женщине вы женаты? — в ужасе пробормотал Кристос. — Что это за мать?

Филипп не отвечал, но ответа и не ждали. То, что проделала Октавия, словами определить невозможно.

— А Аннализа об этом знает? — спросил Кристос Горовица.

— Не знаю, — ответил он.

— Думаю, она знает, — перебил Филипп, и они увидели, как сквозь пальцы Дэнби текут слезы. — Так вот в чем причина самоубийства, — продолжал он, — вот почему она была такой с матерью и Люком.

— О Боже! — пробормотал Кристос.

— Я думаю, — сказал Филипп, — поднимая голову и пристально глядя на Горовица, — вам лучше начать с самого начала.

— Да, конечно, — согласился тот.

Усевшись на стул, он посмотрел на Радклифа и Кристоса, как бы призывая их к вниманию. Радклиф сел, Кристос закрыл окно, чтобы не мешал уличный шум.

— Я знаю Люка Фитцпатрика несколько лет, — начал Горовиц, когда Кристос повернулся и привалился к оконной раме. — Его сестра Сиобан Фитцпатрик в моей клинике.

— Сиобан? — повторил Филипп.

— Вы слышали о ней? — с явным удивлением спросил Горовиц.

Филипп кивнул:

— Он как-то невнятно упоминал о ней, и мы никогда не могли понять, кто она, и не знали, что у него есть сестра.

— Мало кто знает, — подтвердил Горовиц. — Она у нас с 1985 года, тогда Фитцпатрик впервые привез ее в Англию. До этого она находилась в частной клинике в Ирландии. Фитцпатрик о ней молчал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал.

— Узнал о чем? — спросил Кристос.

Горовиц взглянул на Радклифа.

— Сиобан Фитцпатрик, — повернулся он к Филиппу и Кристосу, — по сути мертва уже двадцать лет.

Кристос и Филипп уставились на него.

— Она не смогла выдержать той жизни. Видите ли, оба — и она, и Люк… — Он глубоко вздохнул, — Сиобан и Люк оказались жертвами наихудшего варианта насилия над детьми из всех известных мне случаев.

Кристос с Филиппом оцепенели от ужаса. Никто из них не предполагал ничего подобного.

— Что с ними произошло в детстве, смог объяснить только Люк, — продолжал Горовиц. — Сиобан больше не говорит. Их отец, главный виновник происшедшего, отсидел в тюрьме за свое преступление и вышел в 1985 году, как раз когда Люк привез Сиобан. Он умер в том же году.

— А что с братьями Люка? — спросил Филипп.

Горовиц покачал головой:

— У него нет братьев. Только Люк и Сиобан росли на отдаленной ферме на юге Ирландии. У родителей. Люк был на восемь лет старше Сиобан. И насколько он помнит, до рождения Сиобан ничего не происходило, все началось, как он думает, когда Сиобан исполнилось пять лет. Он не уверен, что именно столько. Он просто помнит, она была очень маленькая, когда однажды он застал отца, трогавшего ее так, как Люк понял, было нехорошо. Когда Люк попытался вырвать Сиобан у отца, тот накинулся на него и избил до потери сознания. Потом отец стал бить его регулярно, при этом он получал удовольствие, Люк нутром чувствовал. Но крепче всего в его памяти засела реакция матери — она стояла и смотрела.

— Сиобан очень скоро стала жертвой насилия. Отец незаслуженно наказывал их, связав друг с другом, чтобы дети не могли себя защитить. Их привязывали во дворе на несколько дней за шею, как собак, не кормили, ставили перед ними только миску с водой — лакать, потом принуждали к отвратительнейшим формам сексуальных отношений с отцом, за что давали поесть. Мать, я думаю, так боялась мужа, что не вмешивалась, не пыталась остановить, она даже не сопротивлялась, когда муж заставлял Люка вступать в половую связь с ней или Сиобан. Причем всеми способами… Во время этих актов Филипп Фитцпатрик… — Он умолк, когда глаза Филиппа при упоминании его имени сверкнули. — Да, такое совпадение, — кивнул Горовиц, — но об этом мы поговорим позже, — во время этих актов Филипп заставлял или свою жену или дочь умолять Люка продолжать, используя слова, которые я не осмелюсь произнести. Достаточно сказать, все ругательства, ему известные, Филипп Фитцпатрик передал детям. Эти слова били по примитивным инстинктам Люка, и даже несмотря на весь ужас и отвращение, Люк возбуждался с их помощью и был способен исполнить требования отца. Во время наших бесед Люк рассказал, что ему до сих пор необходимо слышать от женщины площадную брань, чтобы заниматься с ней любовью.

Люк терпел до шестнадцати лет. Потом убежал. В Англию, в Лондон. В таком большом городе, он был уверен, отец его никогда не отыщет. Он нанялся носильщиком в «Савой». Он оставался симпатичным парнишкой даже после всего происшедшего, в нем сохранился ирландский шарм, который, вероятно, и обеспечил ему будущее. Без сомнения, именно это качество привлекло к нему внимание одной леди, жившей тогда в отеле в ожидании завершения ремонта ее лондонского дома. Имя ее не важно, Люк делает вид, будто не помнит. Но что он помнит, так это возраст женщины — она старше его на тридцать лет, и ту жизнь, в которую она его ввела. Высший свет Лондона, театральные премьеры, королевские приемы, благотворительные балы, Аскот, Глиндберн и так далее. Они летали отдыхать в чрезвычайно дорогие места, в самые экзотические, и когда она наконец въехала в свой особняк в Белгрэйвии, она забрала и Люка. Она отправила его на уроки дикции — смягчить ирландский акцент, на курсы журналистики, чтобы продвинуть молодого человека интеллектуально. Она потратила небольшое состояние, чтобы одеть его и отшлифовать, дабы с гордостью представлять друзьям на вечеринках. На одной из них он и встретился с двадцатитрехлетней Октавией Фаррингтон Дэнби.

Горовиц остановился, Кристос и Радклиф повернулись к Филиппу, но его лицо было непроницаемым.

— Продолжайте, — тихо сказал он.

— Ну если верить Люку, они с Октавией сразу почувствовали влечение друг к другу. Он не знал тогда, что она замужем, но признается, если бы и знал, это бы его не остановило. Были вы на вечеринке сами или нет, но, исходя из того, что Люк рассказал о вашей жене, для обоих это не имело бы значения.

— Что именно?

Горовиц провел пальцем за воротником рубашки, он впервые почувствовал себя неуютно. — Ну я думаю, что мораль вашей жены может быть не…

— Я полагаю, мы уже довольно четко установили, что моя жена абсолютно аморальна, — вмешался Филипп, — и позвольте заверить вас, доктор, ничто из того, что вы можете о ней рассказать, меня не удивит.

— Понятно, — бесстрастно сказал Горовиц. — Так вот, Люк уверяет, что они с вашей женой в тот же вечер имели сексуальную связь в туалете хозяйки дома. К тому времени Люку исполнилось восемнадцать лет, но нормальные интимные отношения у него были только с его наставницей. Он никогда не знал женщины своего возраста и с самого начала был буквально одурманен вашей женой. Они встречались каждый день три недели подряд, ну а потом ситуация чрезвычайно изменилась. Прошло два года, как Люк оставил дом, но он никогда не переставал помнить о Сиобан. То, что он бросил сестру на произвол отца, не давало ему покоя и, похоже, не дает и сейчас. Через несколько недель связи миссис Дэнби стала выказывать несколько необычные сексуальные предпочтения, и весь кошмар прошлой жизни Люка в Ирландии снова навалился на него. Миссис Дэнби просила о том же, что отец Люка заставлял его делать с матерью и с Сиобан. Смущенный Люк терял ориентацию. На этой стадии он все еще считал себя состоящим в любовной связи с миссис Дэнби, но впервые почувствовал, что это не она, а кто-то из его детства. Миссис Дэнби очень возбудилась от рассказа Люка и заставила его продемонстрировать все, что он мог. Другими словами, она оживила кошмар прошлого. И чем больше он вспоминал, тем больше в голове мутилось. В конце концов, хотя он все еще был сексуально одержим миссис Дэнби, он возненавидел ее и затосковал по Сиобан. Когда он занимался любовью с миссис Дэнби, ему часто представлялось, что он с Сиобан или с матерью. А миссис Дэнби делала все возможное, чтобы его иллюзии подкрепить. Приходя в себя, он понимал, что это не Мери и не Сиобан Фитцпатрики, а миссис Дэнби. Она смеялась и издевалась над ним, над его извращениями, Люк бил ее, а именно этого она и хотела. Люк бил ее, а она называла его папой и просила прекратить. Точь-в-точь как в детстве, и я думаю, в это время в голове Люка произошло замещение — он как бы слился с образом отца.

Во всяком случае, как я сказал, вина перед Сиобан очень беспокоила его, и он вернулся в Ирландию. Он поехал…

— Извините, — перебил Филипп. — Вы не можете назвать точную дату этого события?

Доктор сосредоточился, роясь в памяти.

— Думаю, в начале лета 1967 года.

Филипп кивнул.

— Люк вернулся в Ирландию, — продолжал Горовиц, — намереваясь спасти сестру от отца. Дома он обнаружил то, что, я уверен, повлияло на его последующие дела с проститутками. Сиобан сидела взаперти в сарае вместе с кроликами. Тогда она еще говорила, хотя мало и редко, но когда Люк спросил, девочка не могла вспомнить, сколько времени она там пробыла.

— А сколько ей тогда было? — спросил Кристос.

— Тринадцать. Но по годам, не по уму. Я думаю, вы понимаете, что разум ее помутился к тому времени. Единственное в мире, что она любила после бегства Люка, — ее кролики. Он говорила только с ними.

— А она не ходила в школу? — спросил Филипп.

Горовиц покачал головой:

— Она никогда не ходила в школу. Филипп Фитцпатрик избавился от приставания властей, заявив, что сам учит детей. Ну в определенном смысле так оно и было. Да, я уже говорил, самыми дорогими для Сиобан были кролики, и когда Люк попытался отвести ее в дом, она попросила взять с собой кроликов. Люк считает, сестра не поняла, кто он. Казалось, ей все равно. Главное, чтобы кролики были при ней. Люк повел ее в дом вместе с кроликами, а отец наблюдал из окна сверху. Мать была на кухне. Когда брат с сестрой наконец вошли, Мери Фитцпатрик вела себя так, будто дети вернулись после игры. Люк так разозлился на мать, что набросился на нее с кулаками. Как могла она все эти годы позволять так безжалостно издеваться над собственными детьми! Мери Фитцпатрик не пыталась защищаться. И только муж оттащил от нее Люка. Отец побил его так сильно, что парень не помнил, как оказался связанным, с кляпом во рту. Все, что он помнит, — это Сиобан… Его привязали к стулу, и он не мог помешать отцу.

Радклиф, слушая эту историю во второй раз, провел рукой по измученному лицу. Кристос с Филиппом притихли.

— Филипп Фитцпатрик, — продолжал Горовиц, — велел своей жене держать Сиобан, и у нее на глазах сломал каждому кролику шею, а потом держал над девочкой, чтобы кровь стекала на нее.

— Боже мой… — пробормотал Кристос.

— К сожалению, это еще не все. Потом он заставил жену сварить кроликов и приказал Сиобан их съесть. С тех пор она онемела.

Его последние слова тяжело падали в трагическую тишину, четверо мужчин в бессильной ярости пытались справиться с мучительными картинами, вызванными словами доктора. И только шум машин с улицы связывал их с настоящим. Радклиф откашлялся, посмотрел на Кристоса и Филиппа.

— В деле об убийстве проституток была одна деталь, — произнес он. — Каждое тело было залито не только своей кровью, но и кровью кроликов. И в желудке каждой… — кролики.

— А что случилось с Сиобан после? — спросил Филипп.

— Люк сообщил в полицию, отца арестовали. О Сиобан позаботились, а Мери Фитцпатрик покончила с собой. На похороны матери Люк не пошел, сам он нашел себе работу в ирландской газете и мог регулярно навещать Сиобан. А когда ей исполнилось шестнадцать, он перевел ее из государственной клиники в частную, с тех пор она там и живет. Несколько лет подряд Люк пытался вернуть сестру к жизни. Он, с моего разрешения, конечно, купил кроликов и привез в клинику, надеясь, что она заговорит. Но ничего не вышло, это повергло его в неописуемый ужас. Некоторое время он оставался у меня, я потом вам расскажу, гнев и разочарование от неспособности достучаться до Сиобан время от времени изливались у него на проституток. Видите ли, он считал, что лучше бы отец убил Сиобан. Он часто говорил мне об этом. Он даже подумывал самостоятельно избавить Сиобан от ада. Но на самом деле ничто в мире не заставит Люка снова причинить ей боль. И, связывая проституток, избивая, а потом убивая их, он своим помутившимся разумом представлял, что он — отец и совершает последний акт, на который старший Фитцпатрик не решился.

Радклиф вынул пачку сигарет и предложил Кристосу. Кристос покачал головой и невидящим взглядом уставился в окно, там, в конце улицы, плескалось море.

— Мы перескакиваем с одного на другое, — сказал Филипп. — До прошлого года проституток не убивали…

Горовиц повернулся, плеснул себе минеральной воды.

— Хорошо, продолжим. Люк привез Сиобан в Англию в 1985 году, занялся карьерой тележурналиста, и, как вы все отлично знаете, достиг заметных успехов, и я, как единственный из вас, кто знал его в то время, могу заверить, что, несмотря на травмы, пережитые в детстве, он казался весьма спокойным. Впрочем, внутренняя неуравновешенность все-таки сказывалась, он признался мне, что несколько лет занимался шантажом. Но никогда из личной выгоды, просто по злобе, которую временами не мог контролировать. Он как бы пытался отомстить миру, лишившему его нормальной жизни. Бывали случаи, когда ярость просто переполняла его, тогда он мне звонил, а несколько раз даже приезжал. Но это случалось редко и чаще всего после посещения Сиобан. И он проводил несколько дней в клинике. Ярость накатывала на него и после воспоминаний о прошлом, которое Люк старался забыть. Конечно, полностью сдерживать себя невозможно, подавлять эмоции, загонять их внутрь — вредно для здоровья. Но он бы сумел продержаться, я думаю, если бы не жестокий поворот судьбы — встреча с Аннализой.

Филипп беспокойно заерзал, побледнел.

— То, что Аннализа очень похожа на Сиобан, сразу же привлекло его внимание. Они встретились в лондонском ночном клубе. Люк много выпил, Аннализа тоже, но не настолько, чтобы забыть обменяться телефонами. Аннализа позвонила Люку на следующий же день. Он пришел к ней, и очень быстро они оказались в постели. Впервые в жизни Люк понял, что влюблен.

Такие встречи продолжались уже с месяц, когда Люк впервые рассказал мне о ней. Его очень тревожило, что девушка так похожа на Сиобан: уж не в Сиобан ли он влюблен? Несколько недель он обсуждал со мной свои чувства, в итоге я не нашел никаких аномалий. Если, конечно, не считать одного факта — тогда никто из нас не знал правды. Во всяком случае, с вашей помощью, мистер Дэнби, Аннализа и Люк создали Ти-ви-дабл-ю, и вы, вероятно, помните, сэр, как раз на приеме по случаю получения времени вещания Ти-ви-дабл-ю Аннализа представила Люка матери. Люк узнал миссис Дэнби и понял, почему Аннализа так похожа на Сиобан.

Уверен, вы помните, мистер Дэнби, как внезапно в тот вечер Люк исчез. Он поехал прямо ко мне. Его отчаяние — вы можете себе представить, было безгранично. Он пробыл у меня три дня, за это время я упросил его поговорить с миссис Дэнби, хотя казалось, можно не сомневаться в том, что за узы связывают его с Аннализой. Но я настоял, чтобы он все точно выяснил. Миссис Дэнби, естественно, подтвердила.

Думаю, незачем объяснять, джентльмены, что весь мир для Люка перевернулся. Все, что он жаждал забыть, снова предстало перед ним, и его первая любовь, такая чистая, оказалась… Больше всего его мучило то, что он ведет себя с Аннализой так же, как его отец с Сиобан. Не с такой жестокостью, конечно, но он ведь оказался в сексуальной связи с ней! Причем с разрешения собственной матери Аннализы! Более того, миссис Дэнби толкала его на это. В довершение всего — ваше имя, мистер Дэнби, совпало с именем его отца. Фатальные совпадения, трагическое отражение детства подвергли его разум большой опасности. Он не мог — а кто из нас мог бы? — смириться со столь ужасной шуткой фортуны. Он был влюблен в Аннализу, но понимал, что должен ее бросить. Он не раз пытался, и вплоть до этой недели я думал, ему удалось. Я знал, что его любовная связь с миссис Дэнби продолжалась, но я не знал, что она вытворяла с ним все это время, понимая его отчаянные страдания, подогревая, заставляя верить, что он — это его отец… Эта сволочь Филипп Фитцпатрик Дэнби — так она его называла, используя ваше имя, мистер Дэнби, еще сильнее ввергая разум Люка в помутнение. Она вдохновляла его мучить вас и шантажировать. Сперва он противился, но когда миссис Дэнби пригрозила раскрыть Аннализе, кто он, Люк сдался. При его душевном состоянии не понадобилось много времени — он больше уже не понимал, кто он такой и кто есть кто. Конечно, бывали дни, даже недели просветления, и Люк пытался порвать с Аннализой, но всегда неудачно. Она тоже любила его, и казалось, как бы жестоко он с ней ни обращался, она его никогда не отпустит. А у него просто не было сил оттолкнуть ее.

Я должен подчеркнуть, джентльмены, я и понятия не имел, что творится у Люка в голове. Время от времени он сообщал, что покончил с Аннализой. Мы говорили с ним, только когда он оставался в клинике на несколько дней, а недавно я наконец узнал, что произошло. Он рассказал, как пытался наказать вас, мистер Дэнби, за Сиобан. Конечно, он ничего не упомянул о проститутках. С ним случился кризис — он ощущал себя кем-то, соединившим его самого и его отца, он признался, что видит единственный путь вырваться из всего этого — с помощью Кори.

Кристос, услышав имя Кори, подошел ближе.

— То есть?

— Я думаю, — сказал Горовиц, — Люк считает Кори единственной из семьи мистера Дэнби, не втянутой в его кошмары. Полагаю, сначала он собирался соблазнить Кори, чтобы мучить мистера Дэнби. Но когда его состояние ухудшилось, а он это наверняка понимал, Люк взглянул на Кори по-иному. Поймите, он больше не воспринимал свою жизнь отдельно от этой семьи. Или, лучше сказать, он стал считать ее частью собственного кошмара. Спасение, считал он, может прийти только извне. В данном случае от Кори. Но он не сумел убедить в этом Кори, хотя пытался разными путями. Она, как мы знаем, влюбилась в вас, мистер Беннати. Я абсолютно убежден, именно поэтому Люк похоронил последние капли надежды, а значит, и разума.

В комнате повисла давящая тишина. Филипп сидел, обхватив голову руками. Кристос невидящим взглядом уставился в темнеющее небо, Радклиф курил. Первым заговорил Филипп:

— После возвращения Люка в Ирландию в 1967 году он когда-нибудь приезжал в Лондон?

Горовиц нахмурился:

— Не сомневаюсь в этом. Причем не единожды был там как журналист. Но жил в Ирландии до 1985 года.

— Понятно, — Филипп, видимо, что-то прокручивал в голове. Он поднял глаза, все ждали от него какого-то откровения.

— Я просто пытался связать исчезновение жиголо Жеральдины Ласситер с… кое с каким происшествием, — объяснил он.

Кристос поднял голову.

— Да, да, Жеральдина Ласситер. Женщина, которая, скажем так, образовывала его, — уточнил Филипп.

— Вы его помните в то время? — спросил Горовиц.

— Не помню, чтобы я с ним встречался, — ответил Филипп, — но я знал о его существовании. Да все знали.

— А можете ли вы сказать, что произошло после его исчезновения? — поинтересовался Радклиф.

Филипп покачал головой:

— Пока нет. Сперва я хотел бы поговорить с женой.

— Вы помните их любовную связь?! — допытывался Горовиц.

— Да. Помню.

Наступило тягостное молчание, в конце концов заговорил Кристос.

— Ну и к чему мы пришли? — он повернулся к Горовицу. — До сих пор не известно, где они…

— Вопрос не ко мне.

— Тогда, может быть, объясните, — Кристос понимал, что Радклиф не в состоянии ответить на его вопрос, — какого рода опасность, вы считаете, грозит им?

Горовиц с молчаливого согласия Радклифа решился усугубить самые страшные ожидания Дэнби и Беннати.

— Полагаю, в чрезвычайно серьезной опасности Аннализа. Ее сходство с Сиобан постоянно провоцирует его, и если она в курсе, что она дочь Люка, тогда ее поведение будет очень похоже на поведение Сиобан с отцом. А Люк скорее всего прореагирует так, как его отец.

— О Боже, помоги нам, — выдохнул Филипп, откинув голову и закрыв глаза.

Радклиф внезапно встрепенулся.

— Филипп Фитцпатрик никогда не заходил так далеко, чтобы помышлять об убийстве Сиобан, — сказал он. — Вы же говорили, что Люк станет придерживаться модели поведения отца?

Горовиц побледнел и выглядел совсем измученным.

— Не могу с уверенностью утверждать.

— А что относительно Кори? — Кристос не в силах был поднять глаза на Филиппа.

Сочувствие с необычайной ясностью читалось в глазах Горовица, сочувствие и бессилие.

— Как я уже говорил, Люк некоторое время был убежден, что любовь Кори, ее сострадание — именно то, что ему нужно, чтобы привести в порядок свою жизнь. Убеждение, конечно, ничем не обоснованное, но ведь его разум далек от нормального. Он смотрит на Кори как на человека, способного залечить все его раны… Она необходима ему и в жизни, и в смерти.

Страх вихрем ворвался в сознание Кристоса.

— Что вы хотите этим сказать?

Горовиц растерянно захлопал глазами:

— Полагаю, Люк намерен покончить с собой. И если так, то, видимо, он захочет взять с собой Кори.

Кристос сильно побледнел и напрягся.

— Пожалуйста, поймите, мистер Беннати, — Горовиц сделал слабую попытку успокоить его, — я всего лишь предполагаю. Нельзя сказать наверняка, что предпримет Люк.

Действительно, предсказывать он не мог. Не вызывало сомнения лишь одно — в нынешнем состоянии Люк полностью утратил контроль над собой. Сейчас до него не достучаться, разум покинул его навсегда. Говорить об этом бесполезно, незачем им знать, сколь велик его, Горовица, страх, во что могут трансформироваться ужас, обида и насилие, пережитые Люком в детстве и вызвавшие деградацию, чем обернутся для обеих — Кори и Аннализы, прежде чем они примут свою смерть.

Кори и Аннализа лежали спина к спине на широкой деревянной кровати, руки и ноги связаны, грязная простыня слегка прикрывала их наготу. Послышался бой часов где-то вдалеке — полночь; потом в коридоре раздались шаги и затихли у соседней двери. Люк, видимо, тоже пошел спать. Наверное, рядом с собой он кладет револьвер… Она прикусила губу от отчаяния, от жуткой беспомощности на глаза навернулись слезы. Даже если бы они с Аннализой распутали веревки, которые, она знала, им ни за что не распутать, дверь комнаты заперта, а окна слишком высоко, чтобы наверняка бежать.

Силы почти покинули Кори, она держалась только из-за Аннализы. Безнадежность, тоска по Кристосу становились безмерны, ей хотелось забыться в его объятиях, она едва удерживалась от паники. Нет, нельзя позволять себе думать о Кристосе, это только расслабляет, надо выкинуть из головы все мысли о нем. Не стоит придавать этой дикой реальности еще большую нереальность.

Люк весь день продержал их на палящем солнце, а может, он вообще уезжал с виллы. Все это время она пыталась оправиться от шока — Аннализа поведала ей об их поездке в Испанию.

И отнюдь не то чтобы Кори поразило отцовство Люка, нет, скорее ее потрясла роль Октавии в этой невыразимо грязной истории.

— Извращенная, испорченная до глубины души… — Аннализа говорила надтреснутым от ужасной печали и предательства голосом. — В этих словах Люка — все правда. У меня перед глазами ее лицо, и под этой скорлупой, под великолепной кожей нет ничего, кроме яда. Но какой бы она ни была, какой бы дьявол ни сидел в ней, это не оправдывает Фитцпатрика, он знал, что делал. Знал и ничего не говорил. Он пытался оправдаться, напоминая, что много раз силился порвать наши отношения. И как бы обвинял меня, что я его не отпустила.

В глазах Аннализы застыли смертная тоска и отчаяние, Кори нежно коснулась ее лица.

— Но ведь ты не знала, — успокаивала Кори. — Откуда тебе было знать?

Обе помолчали, посмотрели на море. Жара обжигала, мешая шевелиться, думать. Случившееся с Аннализой за последние два года выходило за пределы разума. Кори, в шоке от услышанного, еще пыталась найти какие-то слова, объяснения…

Она посмотрела на Аннализу, потянулась к девушке, чтобы унять ее дрожь и рыдания.

— Мне никогда не забыть, что моя собственная мать… О Кори! Она ведь смеялась, рассказывая про это. Представляешь? Она смеялась!

Кори чуть не плакала от жалости, живо представляя то, что пришлось пережить Аннализе.

— А потом… о Боже… — Аннализа зашлась в рыданиях, сгорая от боли и стыда, отвернулась от Кори и закрыла лицо руками. — Знаешь, что она сделала, Кори? Даже не верится… Она подошла, встала у меня за спиной и спросила, может ли он изнасиловать меня. И обещала меня подержать и заставить называть его папой.

Кори закрыла глаза. Она чувствовала ожоги от солнца у себя на спине, видела волдыри на плечах Аннализы, вдыхала едкий сладковатый запах цветов, ощущала привкус соли в воздухе. Но после слов Аннализы все это, впрочем, и сами слова, воспринимались какими-то далекими и нереальными, словно выгоревшими на солнце.

— И знаешь, что он сделал? — Аннализа уже не могла остановиться. — Ты знаешь, что сделал Люк?

Кори покачала головой.

— Он изнасиловал меня.

— О Боже, — выдохнула Кори, будто желала поскорее избавиться от наваждения.

— Я не стала называть его папой! — выкрикнула Аннализа. — Но она делала это за меня, противным детским голоском: «Папа, прекрати, прекрати! Папа!» А потом назвала меня Сиобан. А его Филиппом… И приговаривала: «Ну же, Филипп, насилуй свою дочь Сиобан. Она хочет твой…» — Язык Аннализы не повернулся произнести грязное слово. — Она не унималась и довела его до такого безумия, что он в полном беспамятстве смеялся, плакал и кричал, не отпуская меня, а она вопила от восторга.

— О Аннализа! — только и сумела вымолвить Кори.

— После того, как он кончил, она сама занялась с ним любовью. Потом она сказала мне, что Сиобан его сестра. И что он говорит, будто я очень похожа на нее, и все время, когда он со мной, ему кажется — он с ней и с дочерью. И еще — его отца зовут Филипп… То есть так же, как… — Она опустила глаза, губы ее задрожали.

— Как твоего папу, — закончила за нее Кори.

Глаза Аннализы наполнились слезами и благодарностью.

— Она в восторге от этого, Кори, ей все безумно нравится. Как же она должна меня ненавидеть, чтобы вытворять со мной такое… Но она вообще всех ненавидит, это видно. И она специально мучила Люка, заставляя видеть во мне ребенка. Он пытался успокоить меня, как маленькую девочку, целуя, дотрагиваясь везде руками, — она сильно вздрогнула. — Я убежала от них. Убежала, но он поймал меня. Когда он притащил меня обратно, она, свернувшись в кресле, свысока взирала на нас, жестокая и самодовольная. И высокомерно бросила: «Ты знаешь, чем все это вызвано? Ты сообщила ему, что Кори Браун собирается в Лос-Анджелес, и он собирается в Лондон, чтобы удержать ее. Он хочет Кори Браун! — Потом повернулась к Люку: — Но тебе не получить Кори Браун. Ты же трахаешь свою мать. Теперь она тебя не захочет. Тебя теперь никто не захочет, только я». Люк начал умолять меня увести его. Хватался за меня, просил не оставлять, но я не могла выносить его рядом с собой, не хотела, чтобы он прикасался… Я убежала к себе в спальню и заперлась. Она смеялась. Я слышала их всю ночь… Не знаю, что там творилось, но она просила еще и еще. Единственное, чего мне хотелось, — убить ее… И если бы было чем, ты знаешь, я бы смогла. Я ненавижу ее. Презираю… Моя собственная мать… И мой собственный отец… Нет, я не в силах о нем так думать.

Аннализа горела, Кори чувствовала этот жар, но почему-то дрожала. Люк продержал их на солнце так долго, что ее нежная кожа покрылась волдырями, в голове помутилось. Вновь отчаяние и полная беспомощность с головой захлестнули Кори. Из глаз хлынули слезы, и тут она очнулась, испугавшись, что теряет волю к сопротивлению.

Кристос поднял глаза и посмотрел через комнату на Полу. На хорошеньком, почти детском личике отразились все ее переживания, и ему хотелось протянуть ей руку. Она подняла на него глаза и улыбнулась, словно подбадривая, но печаль ее была слишком глубока.

Все они с трудом приходили в себя после всего этого кошмара, и мучительнее всех Пола. События последних нескольких дней почти не поддаются пониманию. Этот мир для Полы, не выезжавшей за пределы Эмберсайда, должно быть, показался ей безумным.

Он сам позвонил ей и попросил приехать. Мать сказала, что, возможно, Кори не захочет его видеть, очнувшись. Люк выбил ее из колеи, и вполне возможно, она вообще возненавидит мужчин. Он испугался до полусмерти, когда Горовиц подтвердил слова его матери. Вот тогда-то он и позвонил Поле, поскольку и Горовиц и больничный врач в один голос настаивали на присутствии кого-то близкого, кого Кори любит и кому доверяет.

То, что им удалось спасти ее жизнь, — это просто чудо. Револьвер был уже приставлен к виску Кори, Люк спускал курок, когда инспектор Тибо выстрелил. В тот же миг один из его людей, прокравшихся через веранду, сдернул Кори со стены.

Услышав выстрел, Кристос и Филипп, которых заставили ждать снаружи, бросились в дом, прежде чем их успели остановить. Полицейский уже вносил Кори на веранду. Кристос на мгновение испытал такой глубокий шок, что абсолютно инстинктивно попытался вырвать Кори из рук полицейского.

— Все в порядке, — сказал мужчина, отдавая ее Кристосу. — Она жива. Подоспели вовремя… — Он испуганно осекся — нечеловеческий крик невероятной, дикой боли разнесся над морем.

— Аннализа! Аннализа! — завывал Филипп, прижимая ее к себе. — Боже! Моя любимая Аннализа!

Кристос прильнул к Кори, инспектор Тибо осторожно поднял Филиппа на ноги, кто-то из полицейских принял Аннализу из рук отца и поспешил к подъехавшей «скорой помощи». Всю дорогу Кристос, сидя подле Кори, благодарил Бога, что ему хватило настойчивости убедить Тибо; он пообещал лично возместить ущерб, если только это препятствует взлому виллы. Тибо нехотя согласился, но у ворот исчезли последние сомнения. Такси, залитое кровью, они увидели сразу.

Сейчас Кристос с Полой сидели у больничной койки, склонясь над бледной избитой Кори. Им почти сразу же сообщили, что она останется жива. Но никто пока не мог сказать, как отразится на ней пережитое. И конечно же, больше всего это касалось Кристоса.

Кори спала, впрочем, час назад она уже открывала глаза. Правда, она никого из них не узнала, но доктор не удивился: Кори попозже снова придет в себя.

И Кристос, и Пола встрепенулись одновременно — Кори шевельнулась, открыла глаза, на лице ее отразилось смятение. Она пыталась сфокусировать взгляд.

— Кори! — хрипло позвал Кристос.

Она повернула к нему голову, сосредоточилась.

Он неловко улыбнулся, поднес ее руку к губам и весь сжался от страха, что она вот-вот отпрянет. Слезы навернулись у него на глаза, когда он почувствовал ее слабые пальцы.

— Я люблю тебя, Кори Браун, — еле выдохнул он.

Она улыбнулась. И все-таки ей удалось разжать пересохшие губы и каким-то не своим голосом произнести:

— Я тоже тебя люблю.

Кори повернулась и на миг смешалась, увидев Полу. Потом вдруг закрыла глаза, и лицо ее исказила жуткая гримаса.

— Аннализа, — прошептала она. — Где Аннализа?

— Я позову доктора, — сказала Пола.

— Где Аннализа? — зарыдала Кори. — Где она?

— Ш-ш-ш. Все хорошо, — успокоил ее Кристос. — Она здесь же, в больнице.

— А она?… Кристос, скажи мне… она…

— С ней тоже будет все в порядке. Правда, она очень сильно порезана и еще не пришла в себя от шока, но…

— Но кровь. Так много крови…

— Я все тебе объясню, — ласково пообещал он. — Это в основном не ее кровь. А сейчас не беспокойся.

Вошел врач, и Кристос с Полой удалились в коридор. В палату тотчас юркнули медсестры. Кристос нервно зашагал по коридору.

Доктор высунулся из палаты и обратился к Кристосу, узнав, что Пола не говорит по-французски.

— Медсестры сейчас готовят ей ванну.

Они ждали, кажется, целую вечность, но наконец медсестры разрешили им войти.

— Врач предупредил — на несколько минут, — бросила одна из них.

Кристос посмотрел на Полу.

— Идите, я подожду.

К удивлению Кристоса, Кори сидела на кровати, надевая халат.

— Что ты делаешь?! — встревоженно воскликнул он.

— Я хочу увидеть Аннализу. Можешь отвести меня к ней? Пожалуйста, — добавила она, когда он стал возражать.

— Кори, доктор не разрешил тебе вставать.

— Я должна ее видеть, — Кори заволновалась.

— Хорошо, хорошо, — Кристос приобнял ее, успокаивая, потом сам принялся застегивать ей халат.

— Все нормально, я сама, — Кори легонько оттолкнула его.

Эти невинные слова ударили Кристоса, но он опустил руку и двинулся из палаты вслед за ней.

Аннализа лежала в соседней комнате. Перед тем как войти, Кори мгновение поколебалась, словно собиралась что-то спросить. Но передумала и, решительно толкнув дверь, заставила себя войти. Остановилась в оцепенении, и Кристос, взглянув поверх ее головы, увидел на подушках смертельно бледное перевязанное лицо Аннализы и неподвижно сидящую подле нее Октавию.

Кори открыла было рот, но слова словно застряли в горле. Она повернулась к Кристосу. Тот покачал головой, потом отошел в сторону и хотел уже закрыть дверь, когда Кори вдруг резко повернулась и снова толкнула ее.

— Вон отсюда! — закричала она. — Уберите эту женщину от Аннализы!

— Ш-ш-ш, — Кристос попытался обнять ее, но Кори высвободилась.

— Вон! — кричала она. — Уберите отсюда эту шлюху! — Потом пересекла комнату и с дикой яростью ударила Октавию прямо в лицо.

Октавия не пыталась защищаться, Кристос оттащил Кори.

— Пусти меня! — рыдала Кори. — Ты не знаешь, что она сотворила!

— Эй, эй, — Кристос держал ее, — давай выйдем отсюда. Пошли. — Обняв за плечи, он повел ее обратно в палату.

Кори села на кровать, обхватила колени руками и поникла головой. Кристос отошел к окну.

— Ты знаешь, — наконец решилась Кори, — о Люке и Аннализе?

Он поднял на нее глаза, и сердце его сжалось — она избегает его взгляда.

— Да, — сказал он.

— А об Октавии?

— Да.

— Тогда почему ты остановил меня?

— Потому что сейчас это ничего не изменит, дорогая.

— Пожалуйста, не называй меня так, — сказала Кори и снова опустила голову.

Они умолкли, в дверь постучал Филипп.

— Кори? — осторожно спросил он.

Она подняла голову.

— Я был там… Тело Люка… Просто никого больше не было, чтобы опознать.

— О Филипп! — простонала Кори и потянулась к нему.

— Мне очень жаль, — он приблизился к ней. — Я должен был знать… Должен был понять…

— Нет, не говори так. Ты не виноват.

В темных глазах Кристоса светилась бесконечная боль. Кори с отцом продолжали успокаивать друг друга, Кристос тихо вышел из палаты.

Фильм «Паст ливз презент» давал хорошие кассовые сборы. Он уже месяц шел в Штатах, билеты распродавались подчистую. Фильм задумывался многоплановым, и Кристос ожидал такого повышенного внимания со стороны публики. Но все чаще он упоминался в связи с событиями на Юге Франции. Тайна, окружавшая ту злополучную ночь, постепенно перешла с первых газетных полос на внутренние. Кристос отказывался говорить на эту тему, а весь мир, похоже, так и жаждал узнать об его отношениях с Кори Браун. Его упрямое молчание, видимо, негативно настроило прессу, и, вероятно, поэтому газетчики стали распускать слухи о возобновлении его отношений с Пейдж Спенсер. То, что он даже не видел Пейдж после возвращения из Канн, никого не волновало. Опасаясь проникновения лживых сплетен в британскую прессу, Кристос сделал заявление, в котором отрицал абсолютно все и сообщал, что работает над сценарием нового фильма. И началось — проголодавшиеся журналисты цеплялись к каждой букве и настойчиво требовали объяснений.

Кристос из регулярных разговоров с Полой знал, что нечто подобное творится и вокруг Кори, но о ней писали гораздо хуже. К счастью, Пола делала все возможное и прятала от Кори газеты: та и не подозревала о догадках на свой счет, а они были таковы, что порядочный журналист отсек бы себе руку за подобное. Все ее отношения с Люком рассматривались как под микроскопом, а одна самая оголтелая газетчица написала, что Кори напала на Аннализу из ревности. Филипп тут же пригрозил редакции судом, и та трусливо отступила, напечатав три строчки на восемнадцатой странице на следующий день. Тогда пресса вцепилась в Радклифа, отстраненного от этого дела.

Особенно распалял прессу тот факт, что человек умер, и не просто человек, а коллега, журналист! Газетчики считали себя вправе знать о происшедшем на мысе Ферра досконально и не собирались униматься.

В конце концов полиция сделала заявление об освобождении Бобби Мак-Ивера. Это прозвучало как гром среди ясного неба: теперь все узнали — Люк Фитцпатрик убивал проституток. Симпатии прессы и публики снова вернулись к Кори, но по ее собственному требованию, прессе ничего не сообщали.

— Она не хочет пересудов, — сообщила Пола Кристосу по телефону. — Кроме того, по словам Кори, Аннализе решать, что можно предавать огласке, а что нет.

— А как Аннализа? — поинтересовался Кристос.

— Дела идут, Кори и Филипп ходят к ней каждый день. Она все еще в клинике, но скоро будет дома.

— А Кори? Как Кори?

— День ото дня все лучше и лучше. Вчера вот заснула без снотворного. И вроде бы ей уже не снятся кошмары.

— А она ходит на консультации к врачу?

— Да, регулярно — три раза в неделю.

— Ну и помогает?

— Она мне не говорит, думаю, делится с Филиппом. Почему бы вам не позвонить ему? Насколько я знаю, он не против.

— Да, он мне звонил. С психиатром у нее все более-менее. Просто я надеялся, что она сказала тебе что-то большее.

Он замолчал, и Пола нутром почувствовала, как ему горестно. Кори отказывалась с ним говорить, не подпускала его, отвергала помощь, и это страшно мучило Кристоса.

— Я должна идти, — прошептала она, — пришла Кори. Завтра позвоню.

— С кем это ты? — спросила Кори.

— Да с мамой.

Кори удивленно уставилась на нее. Но Пола не дала ей опомниться, ибо мать жила прямо через дорогу, и тут же спросила:

— А как сегодня Аннализа?

Кори вздохнула и опустилась в любимое кресло матери.

— Лучше, по крайней мере физически. Она хочет вернуться домой, но Филипп боится, мол, еще рановато. Поскольку он платит, думаю, доктор только рад продлить лечение. Во всяком случае, завтра снимают швы на ногах, и она надеется, что Филипп передумает.

— А ее консультант? Что она говорит?

Кори покачала головой:

— Она все еще отказывается разговаривать с кем-либо на эту тему, кроме меня. Со мной же становится просто одержимой. Прокручивает все снова и снова, похоже, пытается найти какой-то мистический смысл. — Кори устало вздохнула. — Если бы ты ее видела! Сердце кровью обливается. Она такая потерянная, такая неуверенная в себе. В общем, ничего удивительного, но иногда я начинаю сомневаться, что у нее когда-нибудь все пройдет…

— А у тебя? — тихо спросила Пола.

Кори ехидно рассмеялась, обвела глазами комнату.

— А дядя Тэд и тетя Хэтти придут сегодня на ужин? — она подчеркнуто сменила тему.

— Вероятнее всего, — ответила Пола не в силах скрыть свое разочарование. — Ну почему ты не…

— Пожалуйста, Пола, — перебила ее Кори, — я знаю, что ты собираешься сказать.

— Но ведь я хочу помочь тебе, Кори.

— Ты и так помогаешь, позволяя мне жить здесь. Пожалуйста, попытайся меня понять. Я говорю об этом с Аннализой каждый день, с врачом три раза в неделю, с Филиппом. Если не закрыть эту тему, я никогда больше не смогу говорить ни о чем другом, так ведь? Вряд ли это лучший способ вернуться к нормальной жизни.

Тут, к великому огорчению Полы, наверху заволновался ребенок, снова не удалось поговорить о Кристосе.

— Ты вернешься в Лондон? — спросила она.

— Наверное. Я говорила с Филиппом, но мы пока окончательно не решили. Опять же не понятно пока, как пойдут дела у Аннализы. Отцу удалось продать свой дом. Пэм подыскала другой, где-то в Кенсингтоне. Там есть отдельная квартира внизу, и Филипп надеется, что Аннализа поселится там.

— А ты?

— Я наконец-то вернусь к себе.

— А Ти-ви-дабл-ю?

— Это еще надо обсудить. Филипп пока приостановил передачи, и, видимо, не так-то просто будет заполучить время обратно. По-моему, крестница готова поднять крик на весь дом, так ведь?

Через несколько минут Пола уже чистила овощи на кухне, а Кори посадила улыбающегося ребенка к себе на колени.

— Пола, — начала она осторожно.

— М-м?

— Смотри мне в глаза, пожалуйста, я хочу задать тебе один вопрос.

— Звучит серьезно, — заметила Пола с любопытством.

Они долго смотрели друг на друга, прежде чем Кори решилась:

— Ты говорила с Кристосом? — и улыбнулась, увидев, как Пола покраснела.

— Он беспокоится о тебе, Кори, — словно оправдываясь, сообщила Пола. — И вряд ли можно осуждать его за это.

Кори отвернулась и начала строить рожицы Бет, видимо, исчерпав тему, но через минуту неожиданно спросила:

— А как он?

Пола вздохнула с облегчением:

— Да так, проблемы с прессой, но главная его забота — ты.

— И что ты ему обо мне рассказываешь?

Пола пожала плечами, а потом неуверенно произнесла:

— А почему бы тебе самой не позвонить ему?

— Нет, — отрезала Кори. — И не уговаривай. Я просто хотела узнать, как у него дела. Ладно, пойду-ка я лучше поменяю Бет пеленки.

— Кори, так не может дальше продолжаться, — подруга следом за ней пошла в гостиную. — Ты его просто-напросто потеряешь.

— Я знаю, — печально ответила Кори, склонившись над Бет.

— Он тебя так любит, Кори, — настаивала Пола. Ты ведь тоже любишь его. Ну пожалуйста, ради вас обоих, позвони.

Кори сосредоточенно смотрела на ребенка, на его счастливое пухлое личико.

— Я хочу, — прошептала она, и голос ее задрожал. — О Боже, Пола, если бы ты только знала, как мне хочется с ним поговорить.

— Так почему же..! — взмолилась Пола и опустилась на пол рядом с подругой.

— Потому что я боюсь. Очень боюсь, что все будет по-другому, что я буду не в состоянии… любить его так, как ему бы хотелось. — О Пола, — зарыдала Кори, будто ее прорвало. Пола обняла ее.

— Но от этого никуда не убежать. Есть только один мужчина на свете, который поможет тебе все пережить.

— Да, стоит мне только представить его рядом с собой, как в памяти тут же всплывает Люк и все что он вытворял… О Боже! Это никогда не кончится. Мне все время кажется, что он подкарауливает где-то рядом и, если я пойду к Кристосу, он меня снова так же изнасилует. Знаю, что он мертв и такое никогда не повторится, но он не отпускает меня.

— И никогда не отпустит, если ты сама не прогонишь его, — Пола погладила ее по голове. — Единственное спасение — позволить любящим тебя людям помочь. Тогда все пройдет.

— Не так все просто, понимаешь, — всхлипнула Кори, — я имею в виду и Аннализу тоже. Ей досталось еще сильнее, и что она станет делать, если я уеду к Кристосу?

— А что будет с Беннати в противном случае?

— Он-то выживет. А вот Аннализа…

— Ну не можешь же ты нести на себе весь груз ответственности! Конечно, она твоя сестра, но тебе надо жить собственной жизнью.

Кори качала головой:

— Я не могу отвернуться от нее, Пола, просто не могу.

— Слушай, я думаю, тебе стоит поговорить об этом с Кристосом, все объяснить. Я просто сердцем чувствую, он найдет выход.

— Ладно, — Кори вытерла глаза пеленкой Бет. — Просто дай мне немного времени.

Следующие несколько дней они с Филиппом и Пэм провели в загородном доме Дэнби в хлопотах по случаю прибытия Аннализы на уик-энд. Пэм рано пошла спать, они с Филиппом вдоволь наговорились, просидели до самого утра. Кори искренне смеялась, когда Филипп рассказывал всякие случаи из жизни прабабушки Корнелии, у которой, судя по его словам, характер был еще тот. Кори и сама вспоминала что-то об Эдвине, о детстве, и им с отцом было тепло и спокойно. Она и понятия не имела, что он остроумный, легкий человек, он стал совершенно другим за последний месяц — уверенным в себе, уравновешенным. Как же ему портила жизнь Октавия!

Говорили они и о ней, а когда Аннализа вернулась домой, эта тема возникла снова — Октавия дала интервью. Они втроем заперлись в кабинете Филиппа и что-то долго обсуждали.

— Они решают, как быть с Октавией, — сказала Пэм Поле, когда та вместе с Бет заглянула в семейство Дэнби.

— Аннализа наверняка прочитала газету.

— Да, к сожалению. Бессовестная ложь. Как вообще у этой женщины хватает совести рассказывать журналистам, что она страдала от Люка Фитцпатрика все эти годы?! И сочинять, что Филипп выкинул ее за неверность, а она — бедная беспомощная жертва мужчины, терроризировавшего ее, измывавшегося над ней. Я ни на минуту не допускаю, что кто-то поверит этим басням! Впрочем, главное, что она не затронула вопрос родства Аннализы и Филиппа. Он, кстати, получил от Октавии письмо с угрозой выложить еще больше, если он не даст ей денег. Думаю, именно об этом они сейчас и размышляют вместе.

— Да, — задумчиво проговорила Пола, — надо что-то предпринять, иначе Октавия так и будет шантажировать. Кстати, а вы как думаете, Аннализа дочь Филиппа?

Пэм вздохнула:

— Сомневаюсь, что сама-то Октавия знает. Главное, она не дочь Дюка.

Пэм направилась на кухню сварить им кофе.

— А как Аннализа себя чувствует?

Пэм обернулась:

— Сейчас уже заметны перемены: она была вялая, слабая дня два назад, но теперь словно кто-то осветил ее изнутри. Один Бог знает, как благотворна эта обстановка для девочки. Просто невероятно!

Пола-то знала причину — Кори доверилась ей накануне, но раз Пэм еще не знает, рассказывать нельзя.

— А вы думаете, Аннализа так же привязана к Кори, как и прежде?

— Без сомнения, — не колеблясь ответила Пэм. — Она ведь потеряла мать и обрела сестру. Она любит Кори, предана ей.

— Так я и думала. Не зря я боялась.

Пэм удивленно посмотрела на Полу:

— О чем ты, дорогая? Если ты думаешь, это помешает твоей дружбе с Кори…

— Нет, что вы, это никак не затронет наши отношения, просто, понимаете ли, в глубине души Кори хочет быть с Кристосом, но все еще нервничает. И он бы помог ей пережить, я уверена, если бы она позволила. Насколько я знаю, она бы так и сделала, не будь Аннализы. Она боится оставить ее, не помогают даже мои доводы насчет того, что у нее своя собственная жизнь, она не должна бросать Кристоса из-за чувства долга перед семьей, но… А почему вы улыбаетесь?

— Не беспокойся, не переживай так сильно, — засмеялась Пэм. — Филипп все держит в своих руках. Они так часто в эти две недели говорили с Кристосом по телефону! Да, да… Боюсь, пока не могу сказать тебе большего, но ты скоро увидишь результаты.

Филипп с Кори и Аннализой жили уже больше двух недель в скрытом от посторонних глаз отеле «Харбор» в Гренаде. Этот один из лучших отелей на острове располагался на холмистом подковообразном берегу, откуда открывался вид на яхты всех форм и размеров. Сейчас они нежились у бассейна рядом с огромной в итальянском стиле виллой близ вершины холма, выше располагались ресторан и бар отеля, а ниже — номера, каждый из которых являл собой маленькую виллу с полукруглой терраской над морем.

Девушки загорали, Филипп, устроившись под зонтиком, читал газету.

Отложив газету, Филипп посмотрел на Кори. Аннализа перехватила его взгляд и тоже взглянула на сестру.

— Кори, — Филипп разделял ее переживания. — Ни к чему обманывать себя, дорогая. Ты не…

— Пожалуйста, не надо снова об этом. — Кори опустила глаза. — Все уже решено.

— Нет, ничего не решено, — сказал он твердо. — Мы, похоже, нашли выход из положения, и ты сможешь быть вместе с ним и заниматься любимым делом.

— Как это? Больше всего на свете я хочу выпустить эту передачу!

— Больше, чем Кристоса?

Кори покачала головой. Филипп, уловив настроение Аннализы, бросил:

— Пойду приму душ, а вы тут пока поболтайте.

— Кори, — тотчас начала Аннализа, — мы с отцом много говорили об этом и пришли к выводу, что ты стараешься ради нас. Но это неправильно.

Кори покачала головой.

— Мне никуда от этого не уйти, Аннализа. Люк хотел, чтобы я помогла ему.

— Но он мертв, Кори. И ты ничего не изменишь.

— А Сиобан жива, и сколько еще детей страдают от насилия родителей!

— Много, я знаю. Но ведь и ты страдаешь, и Кристос тоже.

— О Аннализа, я еще не говорила ему, что люблю его, и хочу это сделать. Я должна…

— Кори, перестань, лучше придумай, как вам быть вместе.

— С момента его отъезда я только и думаю об этом. — Она посмотрела на Аннализу и отвернулась.

— И может быть… — подсказала Аннализа.

— Да нет, ничего. Филипп только что сказал, что придумал какой-то вариант. Какой, ты не знаешь?

Аннализа улыбнулась:

— Нет, пусть уж лучше он сам тебе скажет.

В тот же день, чуть позже, все трое встретились за коктейлями. Филипп и Аннализа только что вернулись с прогулки, а Кори провела время за письмом к Кристосу. Писала и ощущала его рядом, понимая, что мучает себя, воображая его ответы.

— Итак, — Филипп задумчиво наблюдал, как она бумажным зонтиком крутит в своем бокале. — Скажи, что у тебя на уме? И что ты на самом деле хочешь?

— Не могу. Я думала, ты хочешь мне что-то сказать.

Кори искоса посмотрела на него, продолжая играть зонтиком.

— Уверен, — начал Филипп, — ты уже знаешь, как сделать передачу и остаться с Кристосом. Но это значит — ехать в Америку. А ты не хочешь расставаться с нами, мы ведь только что воссоединились. Так?

Кори красноречиво подняла глаза.

— Ну что ж, Голливуд не так далеко, — заключил он. — Пусть лучше ты будешь счастлива без нас, чем несчастна с нами. И как бы ни было больно это слышать, но Ти-ви-дабл-ю вполне выживет без тебя, понимаешь?

Кори перевела взгляд с Аннализы на отца, и ее лицо осветилось улыбкой.

— Вы действительно все обговорили?

— Если бы ты только знала! — рассмеялась Аннализа.

— Итак, это облегчает тебе решение? — спросил Филипп.

— Думаю, да, — ответила Кори. — Но надо еще раз поговорить об этом. Я хочу сказать…

— Здесь больше не о чем говорить, дорогая, по крайней мере с нами. Тут надо говорить с Кристосом.

Кори задумчиво поднялась и обняла его.

— О папа! Я люблю тебя! Я и правда тебя люблю!

— Знаю, дорогая.

На щеках его блестели слезы.

— Пожалуй, стоило отпустить тебя к нему, чтобы услышать, как ты назовешь меня папой.

— Папа! Папа! Папа! — кричала она. — Самый замечательный папа на свете! Ты действительно не против, чтобы я поехала?

— Ну, конечно!

— Значит, ты не против, если я побегу и позвоню ему сейчас же?

— Давай, впрочем, на твоем месте… — начал было Филипп, но Кори уже мчалась к себе в комнату.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.