Представьте мир без денег. Уже больше ста лет коммунисты и анархисты – здесь с ними солидарны махровые реакционеры, религиозные фундаменталисты и хиппи – спят и видят его в своих снах. По мнению Карла Маркса и Фридриха Энгельса, деньги – это инструмент капиталистической эксплуатации, подменяющий бессердечными “денежными отношениями” все отношения человеческие, в том числе и внутри семьи. Впоследствии на страницах “Капитала” Маркс стремился показать, что деньги есть не что иное, как обезличенный честный труд работников, произведших добавленную стоимость, которая затем присваивается капиталистом и “овеществляется” в попытке удовлетворить ненасытную тягу к накоплению. Подобные взгляды на вещи вымирают крайне неохотно. Совсем недавно, в 1970-х, часть европейских коммунистов мечтала о безденежном мире, и их души кричали об этом со страниц Socialist Standard – в лучших традициях утопического социализма:

Ни одно коммунистическое государство, включая Северную Корею, так и не решилось избавиться от денег, а чтобы расстаться с иллюзиями насчет жизни без денег, хватит даже беглого взгляда на любое первобытное общество².

Пять лет назад люди племени нукак-маку неожиданно вышли из тропического леса у берегов Амазонки в районе городка Сан-Хосе-дель-Гуавьяре в Колумбии. Время словно забыло о племени нукак, и до своего внезапного появления оно было отрезано от остального человечества. Нукак не знали, что такое деньги, да и не могли знать, ведь в рацион этих охотников-собирателей до нынешнего дня входили лишь добытые ими самими обезьяны и фрукты. Очевидно, у них не было никакого представления и о собственном ближайшем будущем: сегодня они живут на поляне на окраине города – и питаются подачками от государства. В ответ на вопрос, скучают ли они по джунглям, нукак лишь весело смеются. Проведя большую часть своей жизни в утомительных поисках пропитания, сейчас эти люди получают все необходимое от незнакомцев, не требующих ничего взамен, и с трудом верят в свое счастье³.

Жизнь охотника-собирателя и вправду “одинокая, бедная, мерзкая, жестокая и короткая”, как в свое время заметил Томас Гоббс по поводу естественного состояния человека. Конечно, у прогулок по джунглям в поисках нерасторопных обезьян есть свои преимущества по сравнению с изматывающим ритмом натурального сельского хозяйства. С другой стороны, антропологи убедительно продемонстрировали, что лишь немногим дожившим до наших дней племенам охотников-собирателей свойственно отличающее людей нукак миролюбие. Так, только 40 % мужчин обитающего в современном Эквадоре племени хиваро умирают ненасильственной смертью. Показатель бразильских яномамо не намного лучше – 60 %. Сдается, что встреча представителей этих племен окончится вовсе не взаимовыгодным обменом, а безжалостной схваткой за редкие ресурсы (еду и способных к деторождению женщин). Охотники и собиратели не нуждаются в торговле – когда надо, они нападают на соседей. Да и что можно сберечь, если ты потребляешь еду по мере – и в случае – ее поступления? В таком мире деньгам нет места.

Что говорить, были в истории человечества и куда более развитые общества, жившие без денег. Пятьсот лет назад без них обходилась империя инков – самое продвинутое общество Южной Америки. При этом инки были вполне способны оценить эстетические свойства редких металлов. Золото они величали “пот солнца”, серебро – “слезы луны”. Как и несколько веков спустя в воображаемом коммунистическом обществе, в империи инков мерилом ценности был труд. И, как и у коммунистов, только принудительный характер этого самого труда вкупе со строжайшим и нередко жестоким контролем из центра не давали экономике распасться на части. Крушение экономики, а с ней и всей империи, случилось в 1532 году. Как и Христофор Колумб, покоритель инков прибыл в Новый Свет с четко определенной целью – найти ценные металлы для перековки в монеты"'. [4]

В 1502 году Франсиско Писарро, незаконнорожденный сын испанского идальго, в поисках счастья и богатства пересек Атлантику⁴. Одним из первых европейцев он вошел в Тихий океан через Панамский перешеек, а в 1524 году возглавил первую из трех экспедиций в Перу Сильно пересеченная местность, постоянный недостаток еды, враждебное население – все это не сулило светлого будущего. Но уже следующую экспедицию Писарро, в Тумбес, ждал успех: местные жители приняли конкистадоров за “детей солнца”. Удача убедила Писарро и его союзников в необходимости продолжать поиски. Он вернулся в Испанию, заручился королевским благословением своего плана по “расширению Испанской колониальной империи” [5] в качестве губернатора Перу и сколотил флотилию из трех кораблей, на борту которых находились двадцать семь лошадей и сто восемьдесят человек, вооруженных пистолетами и дальнобойными арбалетами – новейшими изобретениями европейцев⁵.

Третья по счету экспедиция в Перу покинула Панаму 27 декабря 1530 года. Чтобы достигнуть цели, будущим завоевателям понадобилось менее двух лет – уже в 1532-м они вступили в борьбу с Атауальпой, одним из двух сыновей недавно скончавшегося императора инков Уайны Капака, претендовавших на престол. В ответ на предложение монаха Венсана Вальвера перейти в христианство Атауальпа лишь презрительно швырнул Библию на землю, но был вынужден в бессилии наблюдать за уничтожением своей армии испанцами, а точнее – их лошадьми: никогда прежде не видевшие этих животных инки перепугались до смерти. Победа конкистадоров была тем внушительнее, что численно они уступали противнику во много раз⁶. Уже очень скоро Атауальпа разгадал мотивы Писарро и попытался купить свою свободу – он предложил тому полную комнату золота и вдвое больше серебра. Ради освобождения императора инки собрали около 13 420 фунтов 22-каратного золота и 26 тысяч фунтов чистого серебра⁷. Но у Писарро были иные планы – в августе 1533 года при скоплении народа Атауальпу казнили – удушили гарротой⁸. Когда наконец пал город Куско, империя подверглась полномасштабному разграблению. Земли инков перешли в испанское владение: после основания новой столицы, Лимы, этот процесс не могло остановить даже восстание инков в 1536 году под предводительством Манко Капака (по некоторым сведениям – испанской марионетки). Формальным годом распада империи считается 1572-й.

Писарро был жестоким человеком, собственная жестокость его и погубила – в 1541 году он повздорил с одним из своих людей и в стычке тот несколько раз пырнул его ножом. От полученных ран Писарро скончался в Лиме. Но он оставил испанской короне наследство, размер которого превзошел самые смелые ожидания. С самого начала воображению конкистадоров не давала покоя легенда об индейском короле Эль Дорадо, в праздничные дни покрывавшем свое тело сплошным слоем золотой пыли. Но в Верхнем Перу – так соратники Писарро нарекли пустынную землю, где не было почти ничего, кроме горных цепей и туманов, и где не приученные к высоте люди каждый глоток воздуха почитали за счастье, – их ждала находка, от которой не отказался бы и сам сказочный король. Вершина пугающе симметричной Серро-Рико – “богатой горы” по-испански – находится на высоте 4824 метров над уровнем моря и венчает памятник людской алчности – гору, сплошь состоящую из серебряной руды. В 1545 году индеец Диего Гуальпа открыл ее, и экономическая история мира заложила очередной крутой вираж⁹.

Инков изумляла обуревавшая европейцев ненасытная страсть к золоту и серебру. Манко Капак жаловался: “Пусть весь снег в Андах обратится в золото – им все равно будет мало”¹⁰. Инки не могли взять в толк, что Писарро и его спутники нашли в серебре, привычном материале для броских украшений. Те же знали, что из серебра можно чеканить деньги, одновременно выполняющие функции единицы счета и запаса ценности и при этом легко помещающиеся в карман. Чеканить власть, которая всегда с тобой.

Впервые столкнувшись с необходимостью разработки рудников, испанцы решили нанять жителей окрестных поселений. Но мало кто соглашался на жесточайшие условия работы по своей воле, и в конце XVI века завоеватели внедрили систему принудительного труда: все мужчины шестнадцати высокогорных провинций в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет обязывались отработать по семнадцать недель в год¹¹. Надо ли говорить, что смертность среди шахтеров была поистине ужасающей? Во многом это объяснялось технологией добычи: извлекаемая из недр серебряная руда тут же смешивалась с ртутью, полученную смесь промывали, а затем нагревали, чтобы избавиться от ртути. Работники почти все время вдыхали испарения ртути – с предсказуемыми последствиями для здоровья¹². И сегодня воздух в этих шахтах небезопасен для жизни. Но проблемы на этом не кончались: для спуска в шахты глубиной до 230 метров горе-шахтеры пользовались лишь едва обозначенными ступеньками, а по окончании смены изнуренные люди карабкались наверх по тем же ступенькам, при этом их тянули вниз заплечные мешки с добытой за день рудой. Частые камнепады убивали и калечили людей сотнями. Рожденный серебряной лихорадкой город Потоси был словно “врата ада, ежегодно принимающие огромные массы людей в качестве жертвоприношения алчных испанцев своему каменному “богу”. По крайней мере так считал Доминго де Санта-Томас. Ему вторил Родриго де Лоаиса; шахты он величал не иначе как “дьявольские ямы” и утверждал, что “когда два десятка здоровых индейцев спустятся под землю в понедельник, хорошо, если половина вернется в субботу хотя бы и калеками” ¹³. Монах-августинец Антонио де ла Каланча писал в 1638 году: “Каждый отчеканенный в Потоси песо стоил жизни десяти индейцам, сгинувшим в глубинах шахт”. В какой-то момент местное трудоспособное население истощилось настолько, что из Африки завезли тысячи рабов – новое поколение “мулов в человечьем обличье”. Что-то дьявольское незримо окружает Серро-Рико и поныне, а в ее шахтах и тоннелях все так же трудно дышать.

Серро-Рико близ Потоси: гора денег для испанской монархии.

Как это часто бывает, место погибели одних стало и местом чудесного обогащения других – испанцев. За период с 1556 по 1783 год “богатая гора” дала 45 тысяч тонн чистого серебра, которое прямо на месте отливалось в слитки и чеканилось в монеты – и в таком виде отправлялось в Севилью. Несмотря на проблемы с воздухом и климатом, Потоси очень скоро вошел в число важнейших городов испанской империи. В лучшие годы в нем проживало от 160 до 200 тысяч человек – таким населением мог похвастаться редкий европейский город. Выражение valer un Potosí – буквально “стоить Потоси” – до сих пор используется испанцами для описания несметных богатств. Никто не сомневался: завоевания Писарро сделали алчную испанскую монархию богатой сверх самых смелых ожиданий.

Обычно деньгам приписывают сразу несколько ролей. Во-первых, они выступают средством обмена, таким образом устраняя недостатки, связанные с бартером. В качестве единицы счета они упрощают оценку и следующие за ней вычисления. Наконец, деньги позволяют запасать ценность, а значит, и открывают путь для сделок, растянутых во времени и пространстве. Чтобы успешно справляться со своими задачами, деньги должны быть одновременно широко доступными, недорогими в использовании, долговечными, легко делимыми, удобными для переноски и надежными. Золото, серебро и бронза удовлетворяют почти всем требованиям, и именно поэтому на протяжении тысячелетий эти металлы считались идеальным материалом для изготовления денег. Самые древние из известных нам монет датируются рубежом VII–VI веков до нашей эры. Их обнаружили при раскопках в храме Артемиды в Эфесе (неподалеку от города Измир на территории современной Турции). Бывшие в ходу у лидийцев овалы с изображением львиной головы делались из так называемого “электрума” – сплава золота с серебром. Уже потом в Афинах стали чеканить тетрадрахму, знаменитую монету с установленным содержанием серебра; на лицевой стороне она носила портрет Афины, с обратной, как дань мудрости этой богини, на нас смотрела сова. Римляне пускали в ход разные металлы: аурей производился из золота, для динария брали серебро, а для сестерция – бронзу. Чем меньше были запасы металла, тем выше номинал монеты, поэтому достоинство снижалось от первого к последнему. На аверсе каждой помещалась голова императора, а на реверсе – фигуры легендарных основателей Рима Ромула и Рема. Чеканка монет ни в коем случае не уникальный для древнего Средиземноморья феномен, но именно там и тогда началось их массовое хождение. Прошли столетия, прежде чем “первый император” Китая Цинь Шихуанди ввел в оборот стандартизованную бронзовую монету. Это случилось в 221 году уже нашей эры. В каждом конкретном случае монеты из драгоценных металлов отождествлялись с фигурой могущественного властелина, монополизировавшего чеканку не в последнюю очередь в качестве еще одного источника доходов для своей казны.

Римская система чеканки пережила Римскую империю. Во времена Карла Великого, правителя франков с 768 по 814 год, цена многих товаров все еще указывалась в серебряных динариях. Вот только к моменту восшествия Карла на императорский престол в 800 году Западной Европе хронически не хватало серебра. Спрос на деньги в куда более развитых центрах коммерции в Исламской империи, контролировавшей юг Средиземноморья и Ближний Восток, был настолько велик, что драгоценные металлы просто-напросто утекали из отсталой Европы. При Карле Великом редкость динария приводила к тому, что за 24 монеты давали целую корову. Это еще что: кое-где в Европе роль денег прекрасно выполняли беличьи шкурки и перец, а в иных областях богатым считался обладатель куска земли, а вовсе не монет – этот факт нашел отражение в местных наречиях. Европейцы старались решить проблему одним из двух способов. Теоретически они могли экспортировать рабочую силу и готовые товары, обменивая рабов и древесину на серебро в Багдаде или африканское золото в Каире и Кордове. Но был и другой вариант: пойти войной на исламский мир и вывезти горы драгоценных металлов в качестве трофея. Обратить язычников в христианскую веру – объявленная цель Крестовых походов и последовавших за ними завоеваний – едва ли было важнее, чем заткнуть дыру в доходах европейских королей¹⁴.

Но Крестовые походы были удовольствием недешевым, а приносимая ими чистая прибыль – в лучшем случае небольшой. Трудности правителей эпохи Средневековья и начала Нового времени усугублялись их неспособностью найти решение головоломки, прозванной экономистами “большой проблемой мелкого размена”: как установить прочное соотношение между номиналами монет из разных металлов, избежав при этом дефицита разменной монеты, равно как и ее удешевления и элементарного падения доли ценного металла ниже установленной?¹⁵ На первый взгляд казалось, что напавшим на залежи серебра в Потоси и других уголках Нового Света (вроде Закатекаса на территории современной Мексики) испанским конкистадорам удалось решить столетиями докучавшую Свету Старому проблему. Поначалу, разумеется, вся выгода доставалась профинансировавшей их походы кастильской монархии. Вереницы кораблей неустанно курсировали между источником драгоценного металла и Севильей, перевозя в Европу около 170 тонн в год. Пятая часть всей добычи отходила короне – в конце XVI века перуанское серебро покрывало рекордные 44 % ее расходов¹⁶. Свое новообретенное богатство Испания тратила так, что отчаянно необходимый толчок получила экономика всего континента. Основанная на немецком талере (именно он впоследствии дал название доллару) “осьмушка” стала первой поистине глобальной денежной единицей, с помощью которой финансировались не только затяжные войны самой Испании со странами-соседками, но и активно разраставшаяся европейско-азиатская торговля.

Но и все серебро Нового Света оказалось не в силах усмирить непокорную Голландскую Республику. Англия так и осталась вне владений испанской короны, сошедшей с арены мировой истории вскоре после крушения собственной экономики. Подобно королю Мидасу, в XVI веке испанские монархи Карл V, а затем и Филипп II убедились в том, что купающийся в драгоценных металлах балансирует на очень тонкой грани между счастьем и полным крахом. В чем же было дело? Серебро для оплаты их завоеваний требовалось в таких объемах, что стоимость самого металла существенно снизилась. Иначе говоря, упала его покупательная способность, выраженная в других товарах. В результате так называемой “революции цен”, шедшей целое столетие вплоть до 1640-х годов, впервые за три века взмыла вверх стоимость продуктов питания. Имеющиеся в нашем распоряжении данные наиболее полно охватывают ситуацию в Англии. Стоимость проживания в стране за указанный период увеличилась в семь раз; такое удорожание хлеба насущного (в среднем примерно на 2 % в год) едва ли удивительно по сегодняшним меркам, но для средневековых европейцев оно было поистине революционным. Что же до изобиловавшей серебром Испании, то она, как и Саудовская Аравия, Нигерия, Иран, Россия и Венесуэла в наши дни, стала типичной жертвой “ресурсного проклятия”: во всех перечисленных странах исчезли стимулы к развитию иных отраслей экономики и одновременно усилились позиции жаждущих моментальной прибыли автократов и упал авторитет органов представительного правления (в случае Испании – кортесов)¹⁷.

Испанцы никак не могли осознать простую истину: ценность драгоценных металлов – какая примечательная тавтология! – не абсолютна. Деньги стоят ровно столько, сколько другой человек согласен на них обменять. Увеличение их предложения, хотя и может принести выгоду монополизировавшему производство денег правительству, не обогатит все общество. При прочих равных расширение объема вращающихся в экономике денежных средств приведет лишь к росту цен.

* * *

Иначе как прихотью истории не объяснить, почему на протяжении множества столетий в западном сознании деньги были неразрывно связаны с металлом. Около пятидесяти веков назад для учета сделок с участием ячменя или шерсти, да и того же серебра, жители Месопотамии использовали глиняные таблички. В качестве оплаты принимались кольца, слитки или просто листы серебра (равно как и зерно), но роль табличек была не менее, а скорее всего и более важной. Сохранившиеся экземпляры, а их не так мало, – это своего рода напоминание: первый человек, решивший оставить письменные свидетельства о своей жизни, был вовсе не поэтом, историком или философом. Он был бизнесменом¹⁸.

Одно прикосновение к этим древнейшим финансовым инструментам наполняет душу благоговейным трепетом. Изготовленные из обыкновенной глины, они оказались куда долговечнее серебряных денег из монетного двора Потоси. Замечательно сохранившаяся табличка из города Сиппар (нынешний Тель-Абу-Хабба в Ираке) датируется эпохой правления царя Аммидитана (1683–1647 гг. до и. э.) и сообщает, что по наступлении сбора урожая ее предъявитель должен получить заранее оговоренную меру ячменя. Другая, имевшая хождение при его преемнике Аммисадуке, предписывает по завершении пути выдать ее обладателю условленную меру серебра¹⁹.

Глиняная табличка, Междуречье, второе тысячелетие до и. э., вид спереди и сзади (на следующей странице).

Смысл происходящего ясен не в последнюю очередь потому, что напоминает принцип работы современных банкнот. Только вслушайтесь в магическое заклинание на билете Банка Англии: “Обязуюсь выплатить предъявителю сего…” Банкноты, впервые появившиеся в VII веке в Китае, суть кусочки бумаги, не имеющей никакой самостоятельной ценности. Как и глиняная табличка из Древнего Вавилона, банкнота – лишь овеществленное обещание выплаты в определенном эквиваленте (отсюда и изначальное название – “долговое обязательство”, от английского promissory note). “Веруем в Бога”, – утверждает обратная сторона десятидолларовой купюры. На самом-то деле мы все веруем в нынешнего исполнителя обязанностей Александра Гамильтона – первого министра финансов США, смотрящего на нас с лицевой стороны банкноты, – иначе бы ни за что не принимали ее в качестве средства платежа. По иронии судьбы, сегодня это место занимает предшественник Ллойда Бланкфейна на посту исполнительного директора Goldman Sachs Генри М. Полсон-младший. Когда американец обменивает товары или собственный труд на пригоршню долларов, он демонстрирует уверенность в том, что “Хэнк” Полсон (а следовательно, и председатель Федеральной резервной системы с 2005 года – Бен Бернанке) не повторит ошибку кастильской монархии и не будет печатать деньги до тех пор, пока на них нельзя будет купить даже пошедшую на производство банкнот бумагу.

Несмотря на заметное снижение покупательной способности доллара за последние полстолетия, мы более или менее довольны бумажными деньгами, как, в общем, и монетами – а уж они сделаны из самого настоящего мусора. Чем-чем, а вместилищем ценности такие деньги точно не являются. Что еще удивительнее, мы радостно пользуемся деньгами, которые вообще не можем увидеть. Нынешние электронные деньги проделывают путь от работодателя до нашего счета в банке, а затем и до наших любимых магазинов, ни разу не принимая вещественную форму. Из этих “виртуальных” денег в основном и состоит столь дорогое сердцу экономистов “предложение денег”. Находящаяся на руках у американцев наличность – лишь девятая часть всех средств, входящих в так называемый “агрегат М2”, используемый для оценки количества денег в экономике страны. Пожалуй, именно неосязаемость подавляющей массы сегодняшних денег – лучшее свидетельство их природы. Конкистадоры не смогли понять, что деньги – это вопрос уверенности, если не веры; уверенности в том, кто нам платит, в том, кто выпускает получаемые нами деньги, наконец уверенности в том, что конкретное учреждение выполнит принятые на себя обязательства. Деньги не металл. Они – само доверие. И не важно, воплощено оно в серебре или в глине, на бумаге или на экране жидкокристаллического дисплея. Деньгами может быть что угодно, от ракушек каури на Мальдивах до громадных каменных дисков на тихоокеанских островах Яп²⁰. Но наступление эпохи электронной коммерции заставляет предположить, что деньгами в полном смысле слова не может быть ничто.

Деньги выставляют на первый план отношения между заемщиком и кредитором. Возьмите те же месопотамские таблички. Зафиксированные на них сделки касались плат за взятые в долг товары, а сами таблички скорее всего были изготовлены кредитором и им же и хранились, часто в запечатанном глиняном ящичке, до времени погашения долга. Заинтересованного взгляда на таблички хватит, чтобы понять, насколько продвинутыми были кредитные отношения между древними вавилонянами. Так, долг можно было передать другому лицу, отсюда формулировка “уплатить предъявителю” без указания его имени. Тем, кто оставлял зерно или другие товары на хранение в царских дворцах или храмах, выдавались глиняные расписки. Ожидалось, что за временное пользование будет внесена плата, причем иногда ставка достигала 20 % (по всей видимости, практика взимания процента пошла от необходимости компенсировать прирост поголовья скота). Если верить математическим выкладкам времен правления Хаммурапи (1792–1750 гг. до и. э.), структура выплат за долгосрочные ссуды напоминала привычный для

нас сложный процент. Краеугольным камнем всей системы была убедительность обещания заемщика вернуть долг (неудивительно, что английское слово credit происходит от латинского credo – “верю”). Периодически должники освобождались от своих обязательств, да и кодекс Хаммурапи предусматривал долговую “амнистию” раз в три года, но факт остается фактом: как частные кредиторы, так и государство охотно давали взаймы, и расчет на возврат данных денег, как правило, был верен²¹. В долгосрочном периоде частное кредитование в Месопотамии показывало уверенный рост. К VI веку до нашей эры на авансцену выдвинулись влиятельные семейства землевладельцев и кредиторов вроде вавилонских Эгиби, зона финансовых интересов которых простиралась на сотни километров вокруг, до города Урюка на юге и Персии на востоке. Тысячи хранящих память о той эпохе клинописных табличек красноречиво свидетельствуют о количестве людей, в тот или иной момент оказавшихся в долгу перед Эгиби. Ну а раз процветание клана продолжалось не менее пяти поколений, мы можем заключить, что долги чаще возвращались, чем нет.

Сказать, что кредитование было изобретено в древней Месопотамии, – значит погрешить против истины. В большинстве случаев речь идет лишь о простой ссуде со стороны царских или религиозных хранилищ. Время кредитования в нынешнем понимании этого слова (на чем подробнее мы остановимся чуть ниже) еще не наступило. И все же эти первые робкие шаги нельзя отметать за незначительностью. Без элементарного знакомства с тем, как берут взаймы и дают в долг, экономическая история этого мира могла и не начаться. В отсутствие ежесекундно разрастающейся паутины отношений между должниками и кредиторами сегодняшняя глобальная экономика просто-напросто остановится. Вопреки заверениям героев фильма “Кабаре”, деньги не заставляют мир крутиться в буквальном смысле этого слова. Количество же людей, товаров и даже услуг, путешествующих по миру благодаря деньгам, пускай и поддается исчислению, но все равно поражает воображение.

Тем удивительнее, насколько поздно и трудно концепция кредита овладевала той частью мира, где затем развилась с таким оглушительным успехом.

К началу VIII века на территории нынешней Северной Италии располагались многочисленные враждующие между собой города-государства. В наследство от почившей в бозе Римской империи им досталась изумительная в своем роде числовая система, совершенно не приспособленная к вычислениям, – о ее полезности для нужд коммерции лучше и вовсе промолчать. Никто не ощущал эту проблему так остро, как купцы из Пизы: в их городе ходили монеты семи различных видов. Экономическая жизнь итальянцев не шла ни в какое сравнение с развитыми денежными отношениями в империи Аббасидов или Китае династии Сунь, не утратившем своего преимущества со времен Карла Великого. Чтобы открыть для себя современные методы финансового дела, Европа должна была их импортировать. Огромную роль в этом процессе сыграл молодой математик Леонардо из Пизы, более известный как Фибоначчи.

Сын пизанского таможенного чиновника, служившего неподалеку от города Бежайа в современном Алжире, Фибоначчи еще юношей погрузился, как он сам говорил, в “индийский подход” к математике, совмещавший идеи индийских и арабских мыслителей. Познакомив с этими придумками европейцев, Леонардо по сути научил тех считать. Нам он известен в основном благодаря последовательности чисел Фибоначчи (0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21…)[6], где каждое число равно сумме двух предыдущих, а его отношение к непосредственно предшествующему члену последовательности стремится к знаменитому “золотому сечению” (около 1,618). Последовательность удивительно точно отражает количественную сторону множества природных феноменов (на роль примера просится фрактальная геометрия папоротников и морских раковин). При этом последовательность Фибоначчи – лишь одна из многих идей мыслителей Востока, включенных в его книгу Liber Abaci (“Книга вычислений”). Она увидела свет в 1202 году. Читатель “Книги” мог узнать об устройстве дробей и познакомиться с понятием “приведенной стоимости” (так называется сегодняшняя стоимость потока будущих платежей, учитывающая ставку процента)²². Но главное – Фибоначчи открыл для европейских глаз арабский метод записи цифр. Он не только ввел в оборот существенно облегчавшую любые арифметические действия десятичную систему счисления, но и показал ее мощь в приложении к бухалтерии, соотнесению курсов валют и – внимание! – подсчету ставки процента. Многие из приводимых в книге примеров кажутся совершенно житейскими не случайно. Фибоначчи говорит о привычных товарах: воловьих шкурах, перце и сыре, масле и пряностях. Наступала новая эпоха: отныне математика будет широко использоваться в работе с деньгами вообще и для кредитных операций в частности. Вот типичный пример:

Вот почему каждый, кто дает деньги в долг купцу, пусть лишь на время перехода океана, должен быть вознагражден. Мы называем это вознаграждение “процентом”, который кредитор получает сверх выданного им основного капитала. Без таких выплат финансистам, судьбу чьих денег решают “только доски” и “только люди”, не было бы ни морской торговли, ни самой Венеции, от этой торговли всецело зависевшей.

Почему Шейлок предстает перед нами кровожадным злодеем, требующим кусок человеческого тела, по сути обрекая Антонио на смерть – в случае, если заемщик не выполнит обещания? Ответ очень прост: как и многие ростовщики в истории нашего мира, Шейлок принадлежал к этническому меньшинству. К моменту его выхода на сцену евреи уже почти сто лет как предоставляли кредиты венецианским коммерсантам. Средоточием их активности служила площадка перед зданием, прежде известным как Банко Россо; евреи сидели на скамейках (по-итальянски – hanchi) за столами, где и вели свои дела. Район на самой окраине города, где располагался Банко Россо, напоминал пчелиный улей.

Нуждавшиеся в кредите венецианские купцы имели существенный резон не гнушаться захудалым еврейским гетто: для христианина ссудить деньги под процент значило согрешить. На Третьем Латеранском соборе в 1179 году всех ростовщиков отлучили от церкви. Ну а отказавшихся считать ростовщичество греховным просто-напросто объявили еретиками на Венском соборе 1311–1312 годов. Редкие ростовщики-христиане могли быть похоронены на освященном кладбище лишь после списания своих доходов в пользу церкви. Особенно рьяно преследовали ростовщиков монахи францисканского и доминиканского орденов, основанных в 1206 и 1216 годах соответственно – почти сразу после выхода “Книги вычислений” Фибоначчи. И пусть ко времени написания “Венецианского купца” запрет на кредитную деятельность несколько ослаб, недооценивать его силу не стоит²³.

На одной из фресок, что украшают стены флорентийского собора Дуомо, художник Доменико ди Микелино запечатлел великого горожанина, поэта Данте Алигьери, с изданием его “Божественной комедии” в руках. Опираясь на богатое воображение, в XVII песни Данте живописует ту часть седьмого круга ада, что предназначена исключительно для ростовщиков:

По правде сказать, евреям тоже не рекомендовалось ссужать деньги под процент, но тут пригодилась ветхозаветная книга Второзакония: “…иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост” (23:20). Они могли на законных основаниях одалживать деньги христианам, но ни в коем случае не взимать проценты с соплеменников. Цена вопроса оказалась высока: евреи стали изгоями.

Печально известное изгнание евреев из Испании произошло в 1492 году. Как позднее и многие португальские converses – евреи, вынужденные перейти в христианство под давлением декрета 1497 года, – они попытались найти убежище в Османской империи. Именно оттуда, из Константинополя и других портов, налаживали они торговые отношения с Венецией. Роль в жизни итальянского порта они начинают играть с 1509 года, когда жившие в Местре евреи избрали именно Венецию в качестве укрытия от войны между городами Камбрайской лиги. Поначалу городские власти не горели желанием приютить беженцев, но затем смягчились: новоприбывшие ростовщики могли не только оказывать услуги финансового рода, но и платить – отныне они становились налогоплательщиками²⁴. В 1516-м указом правительства часть города вокруг бывшего чугунолитейного цеха, мгновенно обретшая известность под именем ghetto nuovo[9] (ghetto по-итальянски – “отливка”), была объявлена местом проживания евреев. Они обязывались не покидать пределов гетто с наступлением ночи и во время христианских праздников. Желтая буква “О” на спине или желтый (позднее алый) тюрбан входили в гардероб всех, кто задерживался в городе дольше двух недель²⁵. Право проживания в гетто давалось на основании пересматривавшихся раз в пять лет грамот²⁶. В 1541 году похожие договоренности были достигнуты с румынскими евреями, получившими возможность поселиться в ghetto vecchio[10]. Спустя полвека в Венеции насчитывалось более двух с половиной тысяч евреев. Чтобы справиться с таким наплывом, в гетто возводили семиэтажные здания.

Весь XVI век положение венецианских евреев оставалось шатким. В 1537-м грянула война с Османской империей, и венецианский сенат отдал приказ об изъятии собственности “турков, евреев и других турецких подданных”. Другой вооруженный конфликт шел с 1570 по 1573 год и привел к поголовному аресту всех евреев с конфискацией имущества; впрочем, по заключении мира людей освободили и вернули отнятое²⁷. Желая избежать подобной участи в будущем, евреи потребовали у правителей Венеции гарантий свободы в случае войны. На их счастье, права инородцев взялся защищать Даниэль Родрига – еврейский купец испанского происхождения и превосходный переговорщик в одном лице. В 1589 году его самоотверженные старания увенчались хартией, даровавшей всем евреям статус подданных Венеции и весьма ценную возможность участвовать в левантийской торговле и, кроме того, разрешавшей им открыто исповедовать свою религию. До полного избавления от ограничений было еще далеко. Евреи не могли становиться членами гильдий и розничными торговцами – по-видимому, так была предрешена их участь пионеров финансового дела, – а для лишения их с трудом добытых привилегий хватало заблаговременного (за 18 месяцев) оповещения. Но теперь евреи были горожанами и обращались в венецианские суды с куда большей надеждой на успех, чем незадачливый Шейлок. Так, в 1623 году Леон Вольтера в судебном порядке преследовал итальянца Антонио далла Донна – тот поручился за рыцаря, должника Вольтеры, который скрылся от своего кредитора. В 1636–1637 годах разразился скандал с судьями-взяточниками. Когда выяснилось, что в деле были замешаны несколько евреев, угроза изгнания вновь обрела реальные очертания²⁸.

Вымышленная история Шейлока вполне могла протекать на улицах невыдуманной Венеции. А шекспировская пьеса могла бы послужить доходчивой иллюстрацией к трем принципам современного кредитования на ранней стадии его развития: во-первых, зародышевое состояние кредитного рынка позволяет ростовщикам драть грабительские ставки; во-вторых, суды чрезвычайно важны, поскольку при разрешении денежных дрязг обходятся без физического насилия; в-третьих, и совсем не в последнюю очередь, кредиторы – представители этнических меньшинств – легкая мишень для обозленных заемщиков из местного населения. Конец Шейлока печален. Суд признает за ним право требовать возврата обязательства – куска плоти, – закон же запрещает пролитие крови Антонио. Ну а поскольку Шейлок – чужак, закон также требует казнить с отчуждением собственности того, кто посягнул на жизнь христианина. Единственный выход – креститься. После этого все живут долго и счастливо, все – кроме Шейлока.

“Венецианский купец” – богатейший источник важных сведений, касающихся не только антисемитизма, но и экономики. Почему заемщики не всегда отказываются платить своим кредиторам, особенно когда те принадлежат к презираемым национальным меньшинствам? Почему Шейлоки мира сего не всегда остаются в минусе?

Среда обитания акул-ростовщиков, как и их бедных жертв, – весь мир. Например, ими просто-таки кишит Восточная Африка. Но для изучения примитивных рынков кредитования вовсе не обязательно отправляться в развивающиеся страны. Согласно опубликованному в 2007 году докладу Министерства торговли и промышленности Великобритании, к услугам нелегальных ростовщиков прибегают около 165 тысяч домохозяйств. В совокупности они одалживают вплоть до 40 миллионов фунтов стерлингов в год, а возврат этого займа с процентами обходится им чуть ли не втрое дороже. Хотите узнать, почему ростовщики-одиночки редко пользуются расположением населения вне зависимости от национальной принадлежности? Добро пожаловать на мою родину – в Глазго. Запущенные микрорайоны на востоке города уже давно как магнитом притягивают акул-ростовщиков. В Шеттлстоне, где жили мои бабушка с дедушкой, стальные ставни на окнах пустующих зданий – обычное дело, а стены автобусного парка испещрены граффити враждующих группировок. Когда-то жизнь здесь вращалась вокруг чугунолитейного завода Бойда, сегодня жалкое существование в районе влачат безработные, получающие подаяние от государственных щедрот. Шестьдесят четыре года – средняя продолжительность жизни местных мужчин, это примерно на уровне Пакистана и на тринадцать лет ниже показателя по Великобритании. Рожденному здесь мальчику не стоит рассчитывать, что он доживет до пенсии.

Какое раздолье для ростовщиков! Двадцать лет Джерард Лоу был хищником номер один в водах Хиллингтона – еще одного трущобного района Глазго. Офисом этого трезвенника, где он проводил почти все время, служил паб “Аргоси” на Пейсли-Роуд-Уэст. Для работы с клиентами Лоу использовал крайне незамысловатую систему. Будущие заемщики вручали ему документы на получение пособия или выдаваемые для этих же целей карточки для банкоматов – и получали в обмен ссуду, условия обслуживания которой без промедления заносились в учетную книгу. Когда подходило время выплаты пособий, Лоу возвращал должнику карточку и с нетерпением ожидал поступления процентов. Учетная книга была устроена до неприличия просто: следующие друг за другом без видимой закономерности и регулярно повторяющиеся два-три десятка имен и кличек сопровождались указанием на варьирующиеся суммы кредита: “Ал-бородач – 15”, “Упрямец – 100”, “Бернадетта – 150”, “Крошка Каффи – 1210” – и так далее. От стандартной ставки глаза на лоб лезут – она равнялась 25 %. Взяв десятку, через неделю бедолаги вроде бородатого Ала возвращали двенадцать с полтиной (основной капитал плюс процент). Очень часто клиенты Лоу не могли внести очередную порцию денег – не забывайте, что мы говорим о клочке суши, где многие сводят концы с концами, тратя меньше шести фунтов в день. Тогда они занимали еще. И еще. И еще. Скоро счет долгов шел на сотни и тысячи фунтов. Удивительно, пожалуй, лишь то, что люди не проваливались в долговую яму еще быстрее. Формула сложного процента неумолима: 25 % в неделю – это больше и миллионов процентов годовых.

В долгом периоде европейские процентные ставки демонстрируют неуклонное стремление к снижению. Так почему же в XXI веке граждане Великобритании ради ничтожных сумм отдаются на милость дерущих восьмизначные процентные ставки мошенников? Кажется, такие обязательства могут чтить только дураки. Некоторые из клиентов Лоу и в самом деле были умственно неполноценными. Но вменяемое большинство знало: нужно в лепешку расшибиться, но обязательно выплатить эти дикие проценты. О причинах такой убежденности писала газета Scotsman: “Многие из жертв Лоу, прекрасно осведомленные о его репутации, приходили в ужас от одной мысли о просроченном платеже” (прибегал ли Лоу к насилию на самом деле, доподлинно неизвестно) ²⁹.

Акула попалась в сети: Джерарда Лоу уводят сотрудники отдела по борьбе с незаконным кредитованием полиции Глазго.

Общение с ростовщиком – и Шейлок прекрасный тому пример – неразрывно связано с угрозами, пусть изначально и скрытыми.

Нам не составит труда осудить акул-ростовщиков – их поступки не только безнравственны, но и незаконны. За свои деяния Джерард Лоу получил десять месяцев тюрьмы. Но было бы неверно завершить разговор, даже не попытавшись понять тех объективных экономических причин, что обусловили поведение этого человека. Во-первых, Лоу воспользовался тем, что шеттлстонские безработные не могли получить кредит ни в одном из уважаемых финансовых учреждений. Во-вторых, Лоу был жадным и безжалостным в своей жадности ровно потому, что отлично понимал: вероятность отказа возвращать выданные им кредиты очень велика. Вот квинтэссенция проблемы индивидуального ростовщичества: скромный масштаб этого занятия вкупе с его рискованностью неизбежно ведут к высоким ставкам, а значит, обеспечить бесперебойный возврат кредитов можно лишь запугиванием. В какой-то момент перед ростовщиками возникла дилемма: проявления мягкости урезали прибыль, а жестокие реалисты вроде Джерарда Лоу рано или поздно попадали в руки полиции.

Решение проблемы было таким: ростовщики стали крупнее – и сильнее.

Шейлок не единственным из ростовщиков на своей шкуре ощутил шаткость положения кредитора, особенно иностранца. Еще в начале XIV века почти все финансовые операции в Италии проходили через один из трех флорентийских банковских домов – Барди, Перуцци или Аччайуоли. Но стоило двум важным клиентам – английскому королю Эдуарду III и неаполитанскому королю Роберто – отказаться от данных слов, и три прославленные семьи исчезли с финансовой сцены так быстро, словно никогда на ней и не появлялись. История их падения – словно притча о том, что неуязвимых кредиторов не бывает. Но в таком случае история семьи Медичи – это сказка о несметных богатствах и власти, поджидающих самых успешных ростовщиков.

Роль Медичи в эпоху Возрождения не знает параллелей в мировой истории. Двое Медичи взошли на папский престол (Лев X и Клемент VII); две женщины из этого рода, Екатерина и Мария, стали королевами Франции. Еще трое были герцогами – Флорентийским, Немурским и Тосканским. Само собой разумеется, и роль летописца знаменитой фамилии досталась не случайному прохожему, а известному и по сей день политическому мыслителю Никколо Макиавелли. Их покровительство распространялось на многих гениев того времени, включая Микеланджело и Голилея. Ну а блеск их архитектурного наследия и по сей день ослепляет прибывающих во Флоренцию туристов: вилла Кафаджиоло и монастырь Сан-Марко, базилика Сан-Лоренцо и выстроенные в середине XVI века грандиозные дворцы-резиденции герцога Козимо де Медичи: бывший дворец Питти, отреставрированный Палаццо Веккьо и здания городской управы (Уффици) со спускающимися к реке Арно дворами³⁰. Откуда все это великолепие? Где они взяли столько денег, чтобы заплатить среди прочего за удивительную картину Сандро Боттичелли “Рождение Венеры”? Вкратце ответ таков: Медичи проводили операции с валютой и входили в гильдию менял (Arte del Cambio). Они стали известны как “банкиры”: подобно венецианским евреям, Медичи сидели на лавках (отсюда – banchieri) за выставленными на улицу столами. Первый банк, а лучше сказать прилавок, Медичи располагался на пересечении нынешних виа Порта Росса и виа Арте делла Лана, неподалеку от дворца Кавальканти и главного в городе рынка шерсти.

Говоря, что вплоть до последнего десятилетия XIV века они были скорее бандитами, чем банкирами, мы ничуть не клевещем на уважаемое семейство: среди множества себе подобных оно выделялось разве что самыми низменными проявлениями жестокости, а никак не высоким мастерством финансистов. За какие-то семнадцать лет – с 1343 по 1360 год – не менее пяти Медичи за совершенные ими преступления были приговорены к смертной казни³¹. Кто знает, может, ничего и не изменилось бы, не появись на арене Джованни ди Биччи де Медичи, решивший сделать из членов своей семьи добропорядочных граждан. Ему это удалось, а слагаемые успеха были просты: упорный труд, трезвый образ жизни и умение хорошо считать.

В 1385 году Джованни досталась роль управляющего римским отделением банка, находившегося под начальством флорентийского менялы и его родственника Вьери ди Камбио де Медичи. Вскоре он заработал репутацию хорошего торговца валютой. Одним из наиболее прибыльных для Джованни клиентов был Ватикан, что неудивительно, если учитывать количество проходивших через папскую казну разнообразных валют. Как мы уже знаем, то была эпоха разнообразия денежных систем, и важную роль играли не только золото и серебро, но и неблагородные металлы. Чтобы провернуть даже самую простую сделку, разделенные сотнями километров партнеры должны были установить курс обмена между соответствующими валютами; то же касалось и уплаты налогов. Вернувшийся из Флоренции в 1397-м Джованни считал свой родной город землей самых удивительных возможностей. Человек неуемной энергии, к моменту передачи дел старшему сыну Козимо в 1420 году он успел открыть отделение банка в Венеции; уже потом добавились филиалы в Женеве, Пизе, Лондоне и Авиньоне. Джованни также приобрел доли в двух шерстяных производствах во Флоренции.

Банкир на скамейке: Квентин Массейс. Банкир (1514).

На первом этапе огромную роль в делах Медичи играли векселя (cambium per literas), использовавшиеся для облегчения торговли еще в Средневековье³². Если задолженность одного купца перед другим не могла быть погашена до завершения сделки – возможно, через несколько месяцев, – кредитор был вправе потребовать у должника вексель, а затем использовать его как платежное средство либо обменять на наличность по выгодному курсу у согласного выступить брокером банкира. Взимание процентной ставки квалифицировалось церковью как ростовщичество, но ничто не мешало хитроумному дельцу получать прибыль со сделок с векселями. Медичи поняли это лучше других. Они обходились без чеков: инструкции выдавались в устной форме, а затем заносились в одну из банковских книг. Не было и процентов; в качестве вознаграждения рисковавшие своими деньгами вкладчики получали так называемые платежи discrezione (прямо зависевшие от ежегодных прибылей предприятия) ³³.

Libro segreto – “секретная книга” Джованни ди Биччи де Медичи – удивительный документ, позволяющий понять очень многое о практически молниеносном обогащении его семьи³⁴. Отчасти оно объяснялось тщательнейшим подходом к ведению счетов. Да, сегодняшние бухгалтеры нашли бы, к чему прикопаться: Медичи не были знакомы с известным генуэзцам с 1340-х принципом двойной бухгалтерии³⁵. При всем при этом аккуратность и упорядоченность записей не могут не вызвать уважения и у современного исследователя. В архивах нетрудно отыскать и ранние примеры финансовой отчетности банка Медичи; как и полагается, банковские резервы и вклады, складывающиеся в обязательства, или vostro, там располагаются на одной стороне, оставляя другую для активов, или nostro[11] в виде ссуд клиентам и векселей. Эти и другие приемы были изобретены гораздо раньше, но важно не это: до Медичи Флоренция не видела столь амбициозного их использования. Оговорка необходима и здесь, ведь главное преимущество Медичи лежало вовсе не в масштабе, а, как сказали бы мы сегодня, в диверсификации их деятельности. Прежде главные игроки на зарождавшемся рынке банковских услуг в Италии были настолько погружены в определенную область, что один отказ платить по счетам вполне мог их прикончить; банк Медичи представлял собой совокупность подчинявшихся особым и независимым друг от друга уставам товариществ. Управляющие местными отделениями банка были не наемными сотрудниками, но младшими компаньонами, и в награду за труды они получали часть прибылей. Децентрализация – вот ключ к поразительной успешности банкиров по фамилии Медичи. В 1402 году они обладали штатом в 17 человек и капиталом в 20 тысяч флоринов. А за период с 1397 по 1420 год прибыль составила 151 820 флоринов, или 6326 флоринов в год – это 32 % годовых! Вскоре после открытия римское отделение рапортовало о более чем 30 % прибыли³⁶. Еще одно наглядное свидетельство успешности этой деловой модели содержится в налоговых архивах Флоренции: список принадлежащих Джованни ди Биччи активов на сумму в 91 тысячу флоринов занимает десятки страниц³⁷.

В 1429 году лежавший на смертном одре Джованни нашел в себе силы на последний завет наследникам: держать поставленную им планку. Двадцать шесть мужчин по фамилии Медичи пришли отдать последние почести главе семейства, своими делами добившегося уважения многих тысяч людей. Его первенец Козимо к моменту восшествия на папский престол в 1458 году Пия II не просто повелевал Флоренцией: город и человек были неразделимы. С этим не спорил и сам Папа: “У него дома решаются политические вопросы. Все посты заняты его ставленниками… По его велению война и мир сменяют друг друга, переписываются законы… Не называясь таковым, он обладает всеми привилегиями короля”. Иностранным лидерам советовали не терять время на пустые разговоры с кем-либо еще и обращаться непосредственно к Козимо. По словам флорентийского историка Франческо Гуиччардини, “таким авторитетом не обладало ни одно частное лицо со времен падения Рима”. Портрет прекрасного юноши – один из самых известных у Боттичелли – задумывался как посвящение покойному банкиру. На медали помещено лицо Козимо де Медичи, а чуть ниже – подпись: pater patriae, отец отечества. К 1469-му, когда руководство банком перешло к внуку Козимо Лоренцо Великолепному, недавние Сопрано окончательно преобразились в Корлеоне и не думали останавливаться на достигнутом. Благодаря банку прежде немыслимое стало реальностью.

Фрагмент учетной книги банка Медичи.

Пожалуй, “Поклонение волхвов” кисти того же Боттичелли как нельзя лучше схватывает трансформацию финансового дела под влиянием Медичи. Присмотритесь повнимательнее, и вы увидите, что трое мудрецов – это трое Медичи: омывающий ножки Иисуса старик написан с Козимо-старшего, а чуть справа и внизу изображены два его сына, Пьеро – в красном и Джованни – в белом. На картине также присутствуют одетый в светло-голубое Лоренцо и сжимающий свой меч Джулиано. Полотно Боттичелли было заказано главой гильдии банкиров в знак уважения к влиятельной семье. По совести, его следовало назвать “Поклонение Медичи”. Еще не так давно банкиров проклинали – теперь их только что не причисляли к лику святых.

Не всем нравилось, что Флорентийская республика оказалась в безраздельной власти семейства сказочно богатых банкиров. К октябрю 1433 года обстановка накалилась настолько, что Козимо со своими сторонниками был вынужден бежать в Венецию, где провел почти год. А в 1478-м жестокая попытка клана Пацци пресечь гегемонию Медичи закончилась убийством Джулиано, брата Лоренцо Великолепного. Ощутимый ущерб банку наносил и повышенный интерес Лоренцо к политике. Управляющие на местах вроде Франческо Сассетти в Авиньоне и Томмазо Портинари в Брюгге обрели уверенность в себе и перестали неукоснительно следовать указаниям из центра. Со временем зависимость банка от привлечения вкладов лишь усиливалась, а прибыль с торговли и обмена валют становилась все менее предсказуемой. Одна за одной делались дорогостоящие ошибки: ни Карл Смелый, герцог Бургундии, ни английский король Эдуард IV так до конца и не выплатили выданные им в Брюгге и Лондоне соответственно ссуды. Когда жизнеспособность фирмы оказалась под угрозой, Лоренцо не остановился перед разграблением Monte delle Dote – своего рода паевого фонда, источника приданого флорентийских невест³⁸. В панике, сопутствовавшей французскому вторжению 1494 года, семья была выслана из города, а все ее имущество изъято и уничтожено. Проповедник-доминиканец Джироламо Савонарола во всех бедах города винил именно Медичи, и его призывы к очистительному “костру тщеславия” были услышаны мгновенно: обезумевшая толпа ворвалась во дворец Медичи и спалила все, включая банковские книги (на уцелевших листах хорошо видны следы огня). Лоренцо словно предвидел будущее в сочиненной им за два десятилетия до того песне:

“Хотите быть счастливым – будьте, ведь неизвестно, что ждет нас завтра”.

Попав в зависимость от подстрекателя и толпы простолюдинов, богатые жители Флоренции очень скоро затосковали по временам господства некогда всесильного клана. В 1537 году Козимо I Медичи попросили вернуться, а в 1569-м герцог Флорентийский стал великим герцогом Тосканским. Медичи передавали герцогский титул из поколения в поколение до 1743 года. О своем происхождении они не забывали: все это время отличительной особенностью их фамильного герба оставались походившие на монеты шары.

Медичи удалось то, чего так долго старались достичь многие банкиры: финансовое благополучие они обратили в твердую валюту наследственной власти и могущества. Они преуспели потому, что выучили главный урок: малое в финансах – враг хорошего. Их банк был крупнее, а спектр предоставляемых услуг – шире, чем у предшественников, что позволило разумнее распределить риски. Интерес к торговле валютой наравне с кредитованием сделал их менее уязвимыми перед лицом невыплат.

Именно итальянской банковской моделью вдохновлялись североевропейские народы, достигшие наивысшего уровня финансового развития в последующие века, – голландцы, англичане и в меньшей степени шведы. Амстердам, Лондон и Стокгольм стали полигонами для финансовых экспериментов и инноваций нового поколения, городами, где появились первые прототипы современных центральных банков. В XVII веке там были основаны три новаторских финансовых учреждения, так или иначе совмещавших частные и общественные функции. Первым – в 1609 году – открылся Амстердамский расчетный банк (Wisselbank), призванный помочь коммерсантам в решении насущной проблемы: на территории Объединенных провинций имели хождение не менее 14 различных валют, не считая большого количества иностранных монет. Расчетный банк ввел в обращение систему чеков и прямых взносов, или переводов, которые кажутся нам чем-то самоочевидным, а тогда возвестили о настоящем прорыве, позволив купцам открывать счета в единой, стандартизованной валюте. Все большее число сделок обходились без наличного расчета. Теперь для совершения платежа было достаточно попросить банк снять соответствующую сумму с вашего счета и перевести ее на счет другой стороны в сделке³⁹. Единственным ограничительным фактором в этой системе было почти полное покрытие вкладов резервами из драгоценных металлов и монет. Так, в 1760 году на 19 миллионов флоринов депозитов приходилось более 16 миллионов флоринов резервов. Банковская паника была практически исключена: даже если бы все вкладчики разом потребовали вернуть деньги, банк без труда удовлетворил бы их требования. Будучи сверхнадежным, такой банк не мог выполнять функцию, без которой мы не можем представить его сегодня: создание кредита.

Этот барьер был взят спустя почти полвека с открытием в Стокгольме Банка Швеции, или Riksbank. Предоставляя все те же услуги, что и голландский Wisselbank, Riksbank также задумывался как кредитный, то есть мог служить не только посредником при проведении сделок, но и кредитором. Его руководители помещали в резерв лишь часть депозитов, а остальное выдавали нуждающимся, таким образом первыми в мире применяя на практике технику “частичного резервирования”: сделанные одними вклады обращались в прибыльные ссуды другим. В Riksbank рассудили, что вероятность массового наплыва вкладчиков за деньгами мала и в резерве достаточно оставлять лишь небольшую долю всех депозитов. В результате обязательства банка состояли из депозитов (по ним банк платил проценты) и резервов (их банк не мог отдать под процент), а его активами были выданные (под процент) ссуды.

Третье, и последнее важное событие произошло в Лондоне: в 1694 году там был учрежден Банк Англии. Его основатели думали прежде всего о том, как профинансировать военные амбиции островного государства (в итоге часть государственного долга обменяли на пакет акций банка), которое в свою очередь наделило банк немалыми привилегиями. С 1709 года он единственным среди всех получил право функционировать как акционерное общество (об этом поговорим в третьей главе), а в 1742-м ему удалось установить частичную монополию на выпуск банкнот – особой формы беспроцентных долговых обязательств, призванной упростить расчет в отсутствие банковских счетов у обеих сторон.

Чтобы осознать всю мощь этих трех инноваций, студентам программы MBA Гарвардской школы бизнеса предлагают поучаствовать в несложной денежной игре. Сначала воображаемый центральный банк от имени правительства выплачивает профессору 100 долларов за оказанные тем (не слишком дорогостоящие) консультационные услуги. Осчастливленный таким образом профессор вкладывает полученные купюры в воображаемый банк одного из студентов и получает квитанцию о сделанном вкладе. Предположим для простоты, что студент-банкир работает с нормой резервирования в 10 % (то есть помещает в резерв 10 центов с каждого доллара депозитов); в таком случае он отдает в центральный банк эти самые 10 % – 10 долларов, – а оставшиеся 90 долларов ссужает одному из клиентов. Пока клиент обдумывает, на что употребить полученный кредит, он кладет деньги в другой банк. Банк работает с такой же нормой резервирования и складывает в центральный банк 9 долларов, выдавая другому клиенту свободные деньги – 81 доллар. Спустя несколько ходов профессор предлагает студентам подсчитать, насколько выросло предложение денег в экономике, а заодно и вводит две важнейшие концепции современной денежной теории, денежные агрегаты М0 (“эм ноль”) и M1. М0 (другие названия – “денежная база” и “деньги повышенной мощности”) включает все обязательства центрального банка, то есть наличность и резервы частных банков, помещенные в центральный в качестве депозитов. M1 (“узкие деньги”) – это наличные деньги вкупе с депозитами до востребования. Когда деньги оказываются помещены в три банка, воображаемый М0 равен скромным 100 долларам, а вот Mi составляет уже 271 доллар (100 + 90 + 81). И хотя упрощения налицо, едва ли найдется более наглядное доказательство того, как важна современная система частичного резервирования для создания кредита и денег как таковых.

Затем наступает время неожиданностей: профессор просит первого студента вернуть вложенную сотню. Резервов не хватает, и тот вынужден потребовать у заемщика выданную ссуду, а дальнейшее понятно и без пространных описаний. Повинуясь эффекту домино, M1 сокращается так же быстро и легко, как расширялся за десять минут до того. А студенты начинают проникаться возможными последствиями банковской паники. У первого банка был один-единственный клиент, и для удовлетворения сиюминутного каприза последнего потребовалась сумма, в десять раз превышающая наличные резервы. Судьба первого банкира зависит от его способности выбить заем из клиента, уже поместившего и теперь пытающегося вынуть деньги из второго банка, чья судьба зависит… В общем, вы поняли. Прежде чем выдавать ссуды налево и направо, банкирам стоило бы задуматься о том, насколько ликвидны выданные ими кредиты – насколько легко, когда потребуется, их можно будет обратить в живые деньги.

Стоит сразу добавить, что определения предложения денег могли бы быть и поточнее. Альтернативный подход к Mi предлагает включать в него и дорожные чеки. Следующий, более широкий агрегат М2 также учитывает средства на сберегательных счетах, депозитные счета на денежных рынках и депозитные сертификаты. М3 прибавляет евро-долларовые депозиты на офшорных рынках и договоры о перепокупке между банками и другими финансовыми посредниками. Но дело не в частностях. Важно понять, что распространение в западном мире безналичного внутрибанковского и межбанковского расчета с одной стороны, системы частичного резервирования с другой и монополии центральных банков на выпуск банкнот с третьей привело к глубинным изменениям в самой природе денег. В прошлое отправилось погубившее испанскую империю представление о деньгах как переплавленном в монеты драгоценном металле. Новые деньги – это совокупность определенных видов банковских обязательств, а именно депозитов и резервов. А кредит есть не что иное, как сумма активов банков, то есть выданных ими займов. До сих пор воплощением части этих денег служили кусочки ценных металлов, но отныне они не путешествовали по миру, а ждали своего часа в банковских хранилищах. В основном же функции денег исполняли не имевшие внутренней стоимости, но признаваемые в качестве платежного средства банкноты и монетки, а также и вовсе невидимые силы, единственным физическим отражением которых были строчки в распечатках по банковским счетам. На гребне финансовой инновации лежавшее без дела в шахтах Потоси серебро стало фундаментом современной денежной системы, где отношения между кредитором и заемщиком помогали налаживать все более и более многочисленные учреждения под названием банки. Главными задачами их были сбор информации и рассудительное управление рисками. Прибыль получалась путем максимального увеличения разницы между издержками по обслуживанию обязательств и доходами с активов и благодаря внимательному отношению к резервам: опустись они слишком низко, и банк станет легкой добычей паники среди собственных вкладчиков. За потерей уверенности в платежеспособности последует волна изъятий средств, а затем и банкротство; так, в буквальном смысле этих слов, срывают банк.

Вот что интересно: пока новые центры на севере континента усиленно перенимали и улучшали разработанные итальянцами приемы ведения дел, одна страна выглядела совершенно чужой на празднике финансовой жизни. Изобилие драгоценных металлов сыграло с прежде грозной Испанией злую шутку. Она не построила отвечающую запросам времени финансовую систему и в поисках наличности обращалась к купцам из Антверпена, обещая расплатиться по приходе следующей партии серебра. Жители Мадрида так толком и не поняли, что настоящие деньги – там, где кончается металл и начинается кредит, и жестоко поплатились за это: с 1557 по 1696 год испанская монархия по меньшей мере четырнадцать раз полностью или частично отказывалась рассчитываться со своими кредиторами. С таким отношением к делу и всего серебра Потоси было недостаточно, чтобы исправить репутацию ненадежного заемщика. В новом мире власть принадлежала банкирам, а не банкротам.

Специалисты по истории вопроса расходятся в оценке влияния взрывного развития финансов начиная с XVII века на ускорение роста всей экономики, начавшегося в Великобритании в конце XVIII века, а затем распространившегося на Западную Европу и крупные европейские поселения в Северной Америке и Австралии⁴⁰. Ни один человек в здравом уме не будет спорить с тем, что финансовая революция предшествовала революции промышленной. Решающие шаги в текстильной промышленности и металлургии – а именно эти отрасли находились в авангарде революции – были сделаны практически без помощи банков, это правда⁴¹. Но роль последних в развитии событий на континенте была гораздо больше, чем в Англии. Не стоит расходовать время на тщетный поиск железной причинно-следственной связи, вроде “усложнение кредитных отношений подтолкнуло экономику к росту” или “экономический рост повлек за собой скачок в финансовом мастерстве”. Скорее всего, процессы развивались независимо друг от друга и черпали силы из своих внутренних источников. И там и там налицо были основные признаки эволюционного процесса: непрерывные мутации (в виде технологических прорывов), умножение видов (создание фирм все новых типов) и проколотые равновесия (кризисы, отделявшие выживающие фирмы от вымирающих).

Сам Адам Смит отзывался о финансистах с одобрением: “Благоразумные банковские операции, заменяя бумажными деньгами значительную часть этого золота и серебра… [создают], если позволено употребить такую метафору, своего рода воздушный путь, дают стране возможность как бы превращать большую часть ее дорог в хорошие пастбища и хлебные поля и таким образом весьма значительно увеличивать годовой продукт ее земли и труда” [12]. Столетие после публикации, в 1776-м, его “Богатства народов” – период расцвета в Европе и Северной Америке банков самых разных типов. Дольше других были известны дисконтные банки, помогавшие внутренней и международной торговле благодаря операциям с векселями. В эпоху Смита в Лондоне уже обосновались известные и очень успешные компании вроде банка братьев Беринг, что специализировался, говоря современным языком, на межатлантических коммерческих операциях. Законодательство располагало к тому, что почти все английские банки функционировали в форме частных товариществ; одни сосредоточили свои усилия на квадратной миле Сити, коммерческом и финансовом центре Лондона с многовековым стажем, другие уделяли свое внимание в основном состоятельным землевладельцам. Вот почему “деревенские банки” расцветали вместе с сельским хозяйством своей страны – и вместе с ним падали вниз.

Главное отличие природной эволюции от эволюции финансовой – в той роли, которая играется “разумным замыслом”, пусть во втором случае речь и идет о человеческом, а никак не божественном вмешательстве. Шаг за шагом, никуда не торопясь, Банк Англии, чья монополия на печать банкнот была вновь подкреплена в 1826 году, принимал на себя все больше общественных обязательств, открывал отделения вдали от крупных городов и брал под свой контроль выпуск бумаг деревенских банков”[13]. Постепенно банк вживался в роль главного посредника между частными кредитными учреждениями. Все большая часть взаимных расчетов проходила через его штаб-квартиру в грандиозном комплексе на Треднидл-стрит. Его действия сковывали лишь законы о ростовщичестве, устанавливавшие верхний предел ставки по векселям, но в 1833 году были упразднены и они, что позволило крупнейшему банку в Сити полноценным образом использовать свое положение. Чем дальше, тем с большим единодушием участники денежного рынка считали учетную ставку Банка Англии самой низкой ставкой по краткосрочным займам посредством дисконтирования векселей.

Вопрос о разумном соотношении между резервами Банка Англии и количеством банкнот в обращении ожидал решения долгие сорок лет. Дж. Хорсли Палмер, председатель банка в 1840-х, говорил, что объем резервов должен определяться масштабом дисконтной деятельности банка, при условии, что треть его в любом случае будет обеспечиваться золотой монетой или слитками. Премьер-министр сэр Роберт Пиль был настроен скептически: его воображение рисовало избыточную печать банкнот и следующую за этим инфляцию. Доверившись инстинкту, в 1844 году он провел через парламент банковский акт, разделивший Банк на две части. Отныне коммерческие интересы Банка блюл его банковский отдел; эмиссионный отдел получил от своих создателей ценных бумаг на 14 миллионов фунтов, а также золото в монетах и слитках для обеспечения торгового баланса с внешним миром. Совокупный номинал банкнот в обращении не мог превышать суммы золотых резервов и ценных бумаг банка. Потрясшие экономику в 1847, 1857 и 1866 годах кризисы дали понять, что в смирительной рубашке могущественный банк был не в силах противостоять оттоку ликвидности, и действие закона было временно приостановлено[14]. Банковская паника отправила на дно прежде неуязвимый банк Overend Gurney, заставив редактора уважаемого журнала “Экономист” Уолтера Бейджгота переопределить роль банка в кризисных ситуациях в качестве “кредитора последней инстанции” с полномочиями на свободную раздачу (дорогостоящих) кредитов нуждающимся в ликвидных активах компаниям⁴².

Давайте скажем сразу: Бейджгот так и не решил главную денежную проблему Викторианской эпохи. Ни ему, ни великим экономическим мыслителям xix века не удалось поколебать принцип, заложенный Исааком Ньютоном в бытность его смотрителем монетного двора: фунт стерлингов должен по первому желанию обмениваться на золото в точно установленном отношении, а именно 3 фунта 17 шиллингов и десять с половиной пенсов за одну унцию металла. Почитайте записи бушевавших тогда споров о золотом стандарте и убедитесь: в своем почтении, если не трепете, к драгоценному металлу просвещенные викторианские джентльмены недалеко ушли от грубых конкистадоров XVI века. Один из грандов лондонского Сити, барон Оверстоун, выразил распространенную точку зрения: “Драгоценные металлы – единственные истинные деньги. Бумажные обещания только потому и принимаются в качестве денег, что они являют собой воплощение денег металлических. В противном случае они лишь лживые самозванцы. На металл свои бумажки могут обменять один, два, несколько вкладчиков, но никак не все, а значит, это именно бумажки, но не деньги” ⁴³. Если бы предложение денег в экономике так и осталось намертво привязанным к количеству монет и золотых слитков в хранилищах Банка Англии, то, даже принимая во внимание открытие новых запасов металла в xix веке, ни о каком экономическом росте не было бы речи. Банк настолько осторожничал с выпуском денег, что с конца девяностых годов вплоть до начала Первой мировой войны стоимость всех банкнот в обращении уступала его золотым запасам! Ситуацию спасло появление и ускоренное размножение новых видов банков, в особенности тех, что работали с вкладами населения. Снятие в 1858 году ограничений на работу акционерных банков привело к преображению в коммерческих гигантов сразу нескольких скромных предприятий вроде основанного в 1833 году Банка Лондона и Вестминстера, Национального Провинциального банка (1834), Банка Бирмингема и Центральных графств (1836), к которым позднее присоединились банки Lloyds и Barclays – в 1884 и 1896 годах соответственно. После крушения Overend Gurney Британия не перестала быть благоприятной площадкой для промышленных инвестиционных банков, таких как бельгийский Societe General, французский Credit Mohilier или немецкий Дармштадтский банк. Без банков – инвесторов в промышленные предприятия еще можно было обойтись: настоящей редкостью были учреждения, нацеленные на привлечение сбережений в качестве депозитов, а по сути – неиссякаемого источника все новых ссуд и все новых процентов по этим ссудам.

Особенно важную роль в этом процессе сыграли бурно развивавшиеся на рубеже столетий новые сберегательные банки. К 1913 году на их счетах лежало 256 миллионов фунтов – четверть всех вкладов в британские банки. Активы немецких сберегательных банков примерно в 2,5 раза превышали активы более известных на родине “больших банков” – Дармштадтского, Deutsche, Dresdner и Disconto-Gesellschaft. К началу Первой мировой войны вклады населения в британские банки составляли 1,2 миллиарда фунтов при том, что в обращении находилось банкнот всего на 45,5 миллиона. На уме, но не на виду – таким было положение громадной массы лежащих в банках денег.

Все страны с развитыми экономиками одна за другой, пусть и с небольшими расхождениями, последовали примеру Британии: выпуск банкнот был отдан на откуп центральному банку и золотому стандарту, а большинство вкладов сконцентрировалось в нескольких крупных банках. Банк Франции был основан в 1800 году, немецкий Рейхсбанк – в 1875-м, Банк Японии – в 1882-м и Швейцарский национальный банк – в 1907-м. На континенте и в Британии одними банками жертвовали ради увеличения размера других: если в 1809 году деревенских банков насчитывалось более семи с половиной сотен, то к 1913-му их осталось семнадцать.

Эволюция финансов в США пошла по несколько иной траектории. Тамошним законодателям была не по нутру концентрация финансовой власти в одной точке, и они дважды еще в зародыше губили проекты центрального банка (речь идет о первом и втором Банке США); провозгласивший создание Федеральной резервной системы (ФРС) акт был принят лишь в 1913 году. А до этого США были уникальной лабораторией для опытов с совершенно свободной банковской системой. Банковский акт 1864 года заметно снизил преграды на пути к регистрации частного банка, а требования к капиталу по европейским меркам были почти смешными. Впрочем, основать банк для работы сразу в нескольких штатах было уже гораздо сложнее. Эффект был ожидаемым: с 12 тысяч в 1899 году до 30 тысяч в 1922-м взмыло число банков с лицензией на уровне всего государства или отдельного штата. Но куча голодных до капитала банков – это надежная гарантия финансовой нестабильности, о чем очень скоро узнали граждане США. Ярче всего это проявилось в годы Великой депрессии, всеохватного банковского кризиса, когда совсем юная на тот момент ФРС не только не победила экономическую хворь, но и заметно усугубила ее развитие. Подверженность американских банков набегам вкладчиков оставалась серьезной проблемой до 1933-го, когда широко распространилось страхование депозитов. Раздробленная в соответствии с границами штатов система просуществовала до 1976 года; первыми разрешение на межштатную деятельность выписали законодатели штата Мэн. Лишь в 1993 году в результате коллапса Savings and Loans количество банков национального масштаба впервые за столетие упало ниже 3600.

Город Мемфис, что в штате Теннесси, славится своими туфлями синей замши, барбекю и банкротствами. Если вы желаете понять, как ненадежные должники создают кредитные риски, а последователи Медичи, банкиры нашего времени, с ними разбираются, – вам сюда.

Ежегодно в Соединенных Штатах оформляется от миллиона до двух миллионов случаев банкротств; как правило, люди предпочитают такой исход тщетным попыткам выполнить невыполнимые обязательства. Неестественно высокая доля банкротств регистрируется на территории Теннесси. Процесс это на удивление щадящий, особенно если держать в уме Венецию XVI века или районы сегодняшнего Глазго. Списать свой долг частично или полностью, избежав при этом общественного порицания и физической расправы, – обычное для Мемфиса дело. Как вышло, что экономика самой успешной капиталистической страны держится на возможности безболезненного краха?

Впервые очутившись в Мемфисе ранним летом 2007 года, я был потрясен: чтобы получить кредит или избавиться от долга, надо было только протянуть руку. Точнее – пройтись по любой из центральных улиц. Прежде всего моим глазам открылись торговые центры и сетевые закусочные, где оседает значительная часть заработков местных жителей. Неподалеку располагался “налоговый консультант”, помогающий оказавшимся на мели горожанам получить от государства налоговые послабления. Одна витрина сулила займы под залог автомобилей, другая – ссуду на покупку второго дома. Рядом с лавкой, где обналичивали чеки в счет будущих заработков (под 200 % годовых), устроился ломбард размером с универмаг. Ну а если вы уже заложили все, что могли и не могли, – ничего страшного, в пяти метрах отсюда открыл свои двери прокатный пункт, предлагавший своим клиентам дешевую мебель и телевизоры. Чем манила соседняя витрина? Правильно – Центр сдачи плазмы обещал 55 долларов за порцию крови. Добро пожаловать в Мемфис – город, где слова “истечь кровью до последней капли” звучат пугающе реалистично. Наверное, пол-литра крови пожертвовать куда легче, чем полкило собственной плоти, но сравнение напрашивается.

Как я уже говорил, банкрот в Мемфисе чувствует себя куда вольготнее, чем Антонио, для которого отказ платить по долгам был смерти подобен. Изучив расценки на донорскую кровь, я отправился в офис Джорджа Стивенсона. Как и многие юристы, он зарабатывает на жизнь советами банкротам, готовящимся предстать перед судом по делам о банкротствах Западного округа Теннесси. В тот год в одном только Мемфисе было 10 тысяч новоиспеченных банкротов, и я ничуть не изумился, увидев забитое под завязку здание суда. Я застал за работой отлаженный механизм. Объявившие о своей несостоятельности одиночки и семейные пары по очереди беседовали с адвокатами – посредниками между ними и недовольными кредиторами. Было даже специальное окошечко для тех, кому не терпится пройти процедуру поскорее. При этом полное взаимопонимание между должниками и кредиторами – необходимое условие банкротства – достигается лишь в 60 % случаев.

Возможность стряхнуть с себя заведомо мертвые долги и начать сначала – одна из причуд американского капитализма, такого непохожего на все остальные. В начале XIX века многие незадачливые должники-англичане отсиживали нешуточные сроки, а в Америке не было даже понятия “долговая тюрьма”. С 1898 года соответствующий кодекс дает каждому американцу право инициировать процедуру банкротства в соответствии с главой VII (ликвидация) или главой XIII (добровольная реорганизация). Богатые и бедные считают банкротство своим неотчуждаемым правом – как права на “жизнь, свободу и стремление к счастью”. Принято считать, что американские законы писались для поощрения предпринимателей и создания теми все новых компаний. Отсюда и решение не бить по рукам тех, кто ошибается, пусть и дважды, таким образом позволяя прирожденным искателям приключений набивать шишки и учитывать собственные ошибки на пути к заветному миллиону. Кто знает, сколько гениальных и успешных бизнесменов выйдет из сегодняшних банкротов?

Вроде бы теория с успехом подтверждается практикой. Король кетчупа Джон Генри Хайнц, цирковых дел мастер Финеас Барнум, автомобильный гигант Генри Форд – вот лишь три имени из длинного списка великих американцев, чья карьера началась с провалов. В конечно счете все они купались в деньгах лишь благодаря тому, что могли пробовать, ошибаться и пробовать снова. Внимательное рассмотрение показывает, что в Теннесси все не так солнечно. На лавках мемфисского суда по делам несостоятельных должников ждут своей участи не бизнесмены, а обычные люди, не способные платить по счетам – например, по огромным счетам за медицинские услуги, поджидающим любого заболевшего американца без частного страхового полиса. Наверное, законы действительно благоволят творческой энергии предпринимателей, но 98 из 100 случаев банкротств в США не имеют с бизнесом ничего общего. Их провоцирует колоссальная задолженность американских домохозяйств, в 2007 году взявшая планку в 2,5 триллиона долларов. За полвека объем задолженности вырос с 16 до 24 % располагаемого личного дохода”[15]. Разобраться в причинах резкого увеличения задолженности, оценить возможные последствия грядущих банкротств в штатах вроде Теннесси для экономики всей страны – вот главные задачи для любого, кто претендует на звание серьезного финансового историка.

Прежде чем мы сможем хотя бы подступиться к ответу на эти вопросы, необходимо изучить другие ключевые компоненты финансовой системы: рынок облигаций, рынок акций, рынок страхования и рынок недвижимости, а также не упустить из виду поразительную глобализацию рынков, произошедшую за каких-то двадцать лет. Если деньги – корень всех зол, то эволюция денег и главной их составляющей, банковских обязательств, – точка отсчета всех попыток докопаться до сути современных финансов. Против фактов не пойдешь: возможность создавать деньги без оглядки на запасы ценных металлов породила беспрецедентное увеличение денежной массы, а с ним и безумный, не виданный прежде рост кредитования. Если измерять ликвидность отношением “широких денег” к валовому внутреннему продукту страны”[16], тенденция налицо: с 1970-х показатель неуклонно повышался – в случае развитых экономик с 0,7 перед закрытием золотого “окна” до более чем 1 в 2005 году⁴⁴. Еще более бурные темпы демонстрировала еврозона: с 0,6 в 1990 году до почти 0,9 сегодня. С обеспеченностью банков капиталом картина почти обратная. Капитал европейских банков сейчас равен немногим более одной десятой активов – против четверти в начале ХХ века⁴⁵

Банки принимают все больше вкладов, оставляют все меньше резервов, фактически минимизируя свою капитальную базу, и обращают все остальное в ссуды. На данный момент банковские активы (ссуды) ведущих экономических держав в сумме примерно в полтора раза превышают их же ВВП⁴⁶. Согласно Банку международных расчетов, по состоянию на декабрь 2006 года банковские активы по всему миру находились на уровне 29 триллионов долларов. Это 63 % ВВП земного шара⁴⁷.

После этого стоит ли удивляться, что в эпоху золотого стандарта деньги куда лучше сохраняли свою покупательную способность? Купюра в один доллар со знакомым нам оформлением появилась в 1957 году и с тех пор потеряла в весе (он измеряется с помощью индекса потребительских цен) более 87 %. Почти полстолетия цены росли в среднем на 4 % в год, вдвое опережая темпы инфляции в период так называемой “революции цен”, набравшей ход после открытия рудников Потоси. Если бы человек 1970 года просунул тысячу долларов в еще открытое окно, он стал бы обладателям всего около 26,6 унции золота. Окно давно исчезло, но менять золото на деньги никто не запрещает. В день написания этих строк скромное количество желтого металла принесло бы счастливому инвестору 26 596 долларов.

Жизнь в мире без денег была бы гораздо, гораздо хуже, чем сейчас. Шекспировский Антонио в числе прочих заблуждался, считая всех ростовщиков кровожадными пиявками на теле несчастных должников. Да, есть среди них и такие, но со времен Медичи банки проделали большой путь именно затем, как лаконично заметил третий лорд Ротшильд, “чтобы обеспечить движение денег из точки А, где они есть, в точку Б, где в них нуждаются. Правится вам это или нет, развитие кредитно-долговых отношений стало залогом обогащения населяющих Землю народов в ничуть не меньшей степени, чем, скажем, горное дело, промышленность или мобильная телефония. И наоборот, у нищеты всегда есть причины помимо козней ненасытных финансистов. Как правило, виноваты не банки, а отсутствие таковых. Только доступ к разветвленным кредитным сетям может высвободить жителей восточного Глазго и им подобных из объятий акул-ростовщиков. Только надежные банки – такие, куда люди могут приносить свои сбережения без боязни их потерять, – обеспечат перетекание средств от праздных к работящим.

Итак, эволюция банковского дела стала первым шагом на нелегком пути восхождения денег к завоеванным ими вершинам. Разразившийся в августе 2007-го финансовый кризис был практически не связан ни с банками в традиционном понимании, ни даже с банкротствами, число которых в том году в результате законодательных изменений снизилось по сравнению с предыдущим. Его главную причину следует искать в возникновении феномена “секьюритизованных займов”, которые позволили банкам не только выдавать ссуды, но и продавать причудливые их комбинации заинтересованным лицам, а на деле имели эффект бомбы с часовым механизмом. Ничего этого не было бы, не последуй за ростом банков строительство другого столпа современных финансов – рынка облигаций.

Команда Билла Клинтона только устраивалась на новом месте, а руководитель его предвыборной кампании Джеймс Карвилл уже успел прославиться. “Раньше, задумываясь о реинкарнации, я видел себя в новой жизни президентом, папой римским или великим бейсболистом, – откровенничал он в интервью Wall Street Journal, – но теперь я мечтаю стать рынком облигаций”. На фоне устойчивого роста цен на облигации с ноября прошлого года – он и вдохновил знаменитое теперь изречение Карвилла – новый президент пообещал снизить дефицит федерального бюджета. “Инвесторы не из тех ребят, кто делают поблажки, – заметил министр финансов Ллойд Бентсен. – Поверят ли они в серьезность намерений президента? Будет ли новая администрация упорствовать в достижении своей цели? Похоже, что пока они верят”. Если рынок облигаций продолжит подъем, уверял председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, “то лучшего стимула для экономики и представить нельзя”¹. Чем объяснить почтительность и трепет этих опытных высокопоставленных чиновников перед лицом рынка, где покупаются и продаются государственные долговые расписки?

Если возникновение банковского кредита мы считаем первой в цепи великих революций на пути восхождения денег, то рождение облигации, без всяких сомнений, – это революция под номером два. Государства и крупные корпорации, если они нуждаются в займах, выпускают облигации в надежде привлечь средства широкого круга людей и учреждений, а не только банков. Взять хотя бы облигацию правительства Японии с десятилетним сроком погашения номиналом в 100 тысяч иен и фиксированной “купонной” выплатой в 1,5 %. Она лишь песчинка в громадной горе государственного долга островной державы, с конца 1980-х годов накопившей обязательств на 838 триллионов иен. Облигация – закрепленное на бумаге обещание правительства Японии выплачивать ее держателю, кем бы он ни был, 1,5 % от 100 тысяч иен каждый год в течение ближайших десяти лет. Вдобавок владелец облигации волен продать ее кому угодно по рыночной цене на момент заключения сделки. Сегодня, к примеру, она составляет ровно 102 333 иены. Почему? Так повелел рынок облигаций.

Облигации правительства Японии сроком на 10 лет и прилагающиеся к ним купоны.

Взяв начало в городах-государствах на севере Италии почти восемь веков назад, в наши дни рынок облигаций приобрел поистине колоссальные размеры. Совокупный объем облигаций, торгующихся на международном рынке, примерно равен 18 триллионам долларов, а аналогичный показатель для облигаций на внутренних рынках (вроде японских облигаций в руках японских же инвесторов) – 50 триллионам! Хотим мы того или нет (в подавляющем большинстве случаев мы об этом просто-напросто не знаем), рынок облигаций касается каждого по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, именно туда вкладывается значительная часть тех средств, что мы копим в надежде на безбедную старость. Во-вторых, правительства крупных стран считаются самыми надежными должниками, а рынок облигаций огромен, и в итоге именно он диктует экономике долгосрочные ставки процента. Они взлетают вверх, чуть только цены на облигации опускаются, и изрядно расстраивают миллионы заемщиков.

А дело происходит так. Предположим, кто-то располагает 100 тысячами иен и думает, куда бы поместить свои сбережения. Покупка государственной облигации гарантирует не только сохранность основной суммы, но и стабильный доход в течение нескольких лет. Если точнее, держатель облигации получает заранее зафиксированный процентный доход, или “ купонную выплату” в 1,5 %, то есть полторы тысячи иен на облигацию с номиналом в сто тысяч. А вот рыночная ставка процента, или текущая доходность, находится делением купонной выплаты на рыночную цену облигации, в нашем случае 102 333 иены. Итого: 1500 ÷ 102333 = 0,0147 = 1,47 %[17]. Теперь представьте, что участники рынка облигаций испугались огромного объема государственного долга Японии. Может, инвесторы засомневались в платежеспособности Японии. Или их насторожило состояние национальной валюты (купленные ими облигации деноминированы в иенах, и в иенах же по ним начисляются проценты). Или еще что-нибудь. В любом случае они постараются поскорее избавиться от жгущих руки облигаций, и цена последних снизится. Обеспокоенные возросшей возможностью отказа Японии от своих обязательств и удешевления иены покупатели уже не будут готовы платить первоначальную цену. Для простоты допустим, что цена облигации зависнет на отметке 80 тысяч иен. Тогда доход окажется равным 1500 ÷ 80000 = 1,88 %. Вот так, словно по мановению волшебной палочки, долгосрочные процентные ставки в экономике Японии подскочат более чем на 0,4 процентных пункта, с 1,47 % до 1,88 %. Те, кто вложил свои сбережения в облигации в расчете на безбедную старость, потеряют примерно 22 % – именно на столько упала цена облигаций. Те же, кто собирался взять кредит, сделают неприятное открытие: после описываемых событий его стоимость вырастет на 0,41 % годовых в абсолютном выражении, или, как говорят бывалые игроки, на 41 базисный пункт. По словам Билла Гросса, управляющего самым большим в мире фондом облигаций Pacific Investment Management Company (или PIMCO), “рынок облигаций настолько могуществен именно потому, что на него так или иначе опираются все другие рынки. Стоимость кредита – ставка процента (по стандартной облигации) – определяет цену акций, недвижимости, а в конечном счете и всех остальных классов активов”.

Рынок облигаций – чуткий прибор, ежедневно демонстрирующий миру степень доверия к экономическим действиям того или иного правительства, и поэтому он играет в судьбах политиков значительную роль. Кнут здесь важнее пряника, и безответственные руководители страны могут не рассчитывать на пощаду. Подъем ставки процента всего на 50 базисных пунктов, а следовательно, и рост затрат на обслуживание обязательств – огромная палка в колеса погрязшего в долгах правительства. Хуже того, вокруг правительственной шеи тут же начинает затягиваться петля обратной связи, без которой невозможно представить современный финансовый мир. Связь такая: увеличение выплат по долгу ведет к дальнейшему росту дефицита бюджета. Залезшие на лоб брови рынка облигаций продолжают подъем. Люди сбрасывают облигации. Ставка процента растет. И так далее. Весьма скоро правительство встает перед невеселым выбором. Вариант первый: отказаться от части обязательств и таким образом подтвердить худшие подозрения рынка. Вариант второй: снизить расходы в других секторах экономики и умиротворить держателей облигаций ценой гнева электората и лоббистов. Вариант третий, и последний: залатать дыру в бюджете, увеличив налоги. Четвертого не дано. И если изначально рынок облигаций помогал правительству, это вовсе не означает, что в куда более тяжелые времена он не будет диктовать условия экономической политики.

Как же вышло, что эти “бонды”, как их называют люди практики, в своем могуществе сравнялись, а затем и обогнали знаменитого мистера Бонда из книг Яна Флеминга? Кто, если уж на то пошло, выдал им лицензию на убийство?

Древнегреческий философ Гераклит утверждал, что война – мать всех вещей. Всех не всех, но что война породила рынок облигаций – факт неоспоримый. На замечательной гравюре Питера ван дер Хейдена под названием “Битва за деньги” чего только не увидишь: увешанные мечами, ножами и копьями копилки, мешки с деньгами, бочки с монетами и сундуки с золотом атакуют друг друга, а сам автор комментирует происходящее в стихах на голландском языке: “Только за деньги и товары мы лезем в стычки, склоки, свары”. Он мог бы выразиться и иначе: “Начнете тут же воевать, как деньги сможете собрать”. Светлая идея финансировать войны с помощью рынка государственных обязательств, как и многие другие идеи, описанные на страницах этой книги, – продукт богатого на выдумки итальянского Возрождения.

В XIV и XV веках редким был год, когда Флоренция, Пиза и Сиена, города-государства в итальянской Тоскане, находились в мире между собой и не докучали соседям. Деньги участвовали в боевых действиях наравне с людьми. Не желая вешать грязную работу по защите родины на своих подданных, каждый город нанимал подрядчиков (condottieri), а те уже снаряжали армии для разграбления и присоединения нужных земель. На протяжении двух десятилетий начиная с 1360-х годов один человек выделялся на фоне всех остальных кондотьеров. В знак благодарности и уважения к “несравненным качествам вожака” горожане заказали и оплатили создание его портрета в полный рост – грозная фигура и по сей день взирает на посетителей со стены флорентийского Дуомо. Король итальянских наемников родился и вырос – угадайте где? – в местечке Сибл-Хэдингем на территории английского графства Эссекс. В своем деле сэр Джон Хоквуд достиг таких высот, что жители Аппенин прозвали его Джон-Остриё. Кастелло ди Монтекьо близ Флоренции – лишь один из шикарных замков, полученных Хоквудом за верную службу городу и его людям. Впрочем, слово “верная” тут лишнее; наш герой был наемником и не гнушался предложениями из Милана, Падуи, Пизы и даже от папы римского. В 1364 году Хоквуд руководил войском Пизы – их столковение с флорентийцами запечатлено на поразительных фресках в Палаццо Веккьо. Пятнадцать лет спустя он перешел на сторону Флоренции и больше своего выбора не менял. Почему? Очень просто: флорентийцы платили намного лучше всех остальных.

Питер ван дер Хейден (подражание Питеру Брейгелю-старшему). Битва за деньги (после 1570). Внизу – стихотворные строчки: “Только за деньги и товары мы лезем в стычки, склоки, свары”.

Беспрерывная вражда тяжелым бременем ложилась на финансы городов-государств. Даже в мирные годы расходы вдвое превышали налоговые сборы. Чтобы оплачивать услуги Хоквуда, Флоренция все глубже залезала в долги. Тосканские исторические архивы не дадут соврать: долговая нагрузка на город за век с небольшим выросла в сто раз, с 50 тысяч флоринов в начале XIV столетия до 5 миллионов в 1427 году². Речь шла о безумных деньгах, и с тех пор в итальянском языке закрепилось выражение monte commune – буквально “общая гора”³. К началу XV века займы составляли 70 % поступлений в городскую казну. “Гора” разрослась так, что по размеру соответствовала половине годового выпуска флорентийской экономики.

У кого флорентийцы умудрились занять такую кучу денег? У самих себя. Вместо того чтобы платить налог на собственность, состоятельные горожане в обязательном порядке ссужали деньги своему правительству. По этим недобровольным кредитам (prestame) они получали процент. Выдача ссуд не зависела от их желаний, а значит, богатые флорентийцы не занимались ростовщичеством (оно до сих пор было запрещено церковными властями); в этом контексте процентная выплата квалифицировалась как компенсация в счет реальных или предполагаемых издержек принудительного вложения средств, в терминологии канонического права – damnum emergens (“положительный ущерб”). Гостиенсис (Энрико ди Суза) так писал об этом около 1270 года:

Если купец привык заниматься торговлей, и часто посещает ярмарки, и извлекает из того и другого выгоду, и был так щедр, и одолжил мне деньги, в которых я так отчаянно нуждаюсь и которые он мог бы пустить в оборот, я остаюсь обязан ему и учту его интересы [обратите внимание на это раннее использование слова interesse, столь близкое английскому interest, то есть “процент” – прим, автора]…

Отличительной особенностью механизма была возможность перепродажи подобных ссуд другим горожанам за живые деньги: первые облигации – не более чем строчки в тяжеленной книге в кожаном переплете – были весьма ликвидными активами.

Флоренции удалось сделать своих жителей крупнейшими инвесторами в свою же собственную экономику. К началу XIV века в финансировании правительственного долга поучаствовали более двух третей домохозяйств, хотя основная масса средств поступала от тысячи-другой влиятельных персон⁵. Частота упоминаний семейства Медичи в учетной книге недобровольных ссуд – Ruolo delle prestanze – лишний раз подчеркивает их богатство, а также показывает, как сильно городские финансы зависели от их приношений. Система потому и работала так гладко, что Медичи и несколько других могущественных кланов подмяли под себя руководство городом и распоряжались его казной. Олигархическая система правления стала надежным политическим фундаментом для строительства рынка облигаций. С наследного монарха спрос был невелик, не многого стоили и его уверения в грядущей выплате кредитов; основные покупатели и продавцы облигаций во Флоренции находились друг с другом в теснейшей связи. Естественно, и те и другие следили за своевременной уплатой процентов.

С помощью займов можно было профинансировать лишь известное количество войн. Долги итальянских городов увеличивались, рос поток облигаций, а чем больше облигаций – тем выше риск отказа от платежей. Венеция начала наращивать государственный долг еще раньше Флоренции, в конце хи века. Уже в xiv веке “старая гора” (monte vecchio) венецианских займов дала городу возможность беспрестанно сражаться с генуэзцами и прочими недругами. Затяжной конфликт с турками во второй половине следующего столетия привел к лавинообразному росту “новой горы” долга (monte nuovo)⁶. Кредиторы получали свои 5 % двумя долями в течение года из разнообразных акцизных сборов, вроде налога на соль. Как и флорентийские prestanze, prestiti были вынужденными ссудами, но здесь никто не препятствовал их продаже на вторичном рынке за наличные деньги⁷. Увы, череда военных неудач конца xv века существенно ослабила спрос на prestiti. Если в 1497 году цена долговых обязательств держалась на отметке 80 пунктов (то есть они торговались на 20 % дешевле номинала), то к 1500-му кусочки “новой горы” шли по 52 пункта. Затем начался подъем – до 75 пунктов через два года и дальше, пока цена не достигла 102 пунктов. К 1509 году начался обвал, и бумаги продавались вполцены или дешевле. В свои худшие годы – с 1509 по 1529-й – старые и новые обязательства стоили 3 и 10 пунктов соответственно⁸.

Конечно, если за окном бушует война, покупатель государственных обязательств здорово рискует не получить причитающиеся ему проценты. При этом не стоит забывать, что процент начисляется на номинальную цену облигации, и если вам удастся купить облигацию с купонной выплатой 5 % за десятую часть первоначальной цены, то на деле доход составит 50 %. Если вы рискуете, то будете щедро вознаграждены в случае успеха. А вознаграждение на рынке облигаций, как мы знаем, влияет на ставки процента в масштабах страны. Если само государство раскошеливается на 50 %, то даже надежным частным заемщикам придется последовать его примеру. Нечто похожее случилось в 1499 году. Венеция сражалась на два фронта: с Ломбардией на суше и с Османской империей на море, финансовое здоровье города дало слабину, и облигации рухнули, а ставки процента подскочили вверх⁹. Да и крах рынка облигаций в 1509 году был предопределен поражением венецианских армий при Аньяделло. Примеры разные, результат один: деловая жизнь общества со скрежетом останавливается.

Развитию рынка облигаций способствовали не только итальянские города. На севере Европы тоже гадали, как заткнуть дыру в бюджете и не вызвать гнев церкви. Здесь нашли остроумный выход из положения. Законы о ростовщичестве запрещали взимать процент с выданного займа, но не касались известной со Средних веков сделки под названием census, когда одна сторона приобретала у другой поток ежегодных выплат. В XIII веке такие сделки были распространены во французских городах вроде Дуэ и Кале и фламандских городах, например Генте. В одном варианте контракта потоки рентных поступлений переходили в вечное пользование покупателя и могли быть переданы по наследству (по-французски они назывались rentes héritables, а по-фламандски – erfelijkrenten), а rentes viagères[18], или lijfrenten, выплачивались лишь при жизни клиента. В отличие от покупателя, продавец имел право возместить тому основную сумму средств и прекратить ежегодные отчисления. К середине XVI века такие аннуитеты обеспечивали 7 % поступлений в казну Голландской провинции¹⁰.

Французские и испанские короли решили, что они тоже не прочь получать деньги подобным образом, но им пришлось прибегнуть к посредничеству городов. Для французов старалась мэрия Парижа, а испанские облигации juros продвигались с помощью частного генуэзского синдиката Каса ди Сан-Джорджо, фактически приватизировавшего сбор налогов в родном городе, и антверпенской beurs – предвестницы современных фондовых бирж. Покупка королевских долгов таила в себе опасности. Города-олигархи занимали у местных жителей и редко отказывались платить по счетам, абсолютные монархи вели себя иначе. Мы уже видели, как в результате полных или частичных отказов от долгов в 1557, 1560, 1575, 1596, 1607, 1627, 1647, 1652 и 1662 годах испанский королевский дом навсегда приобрел репутацию никудышного заемщика¹¹.

Испания долго и тщетно упорствовала в далеко не бесплатных попытках приручить неопокорную область на севере Нидерландов и отчасти поэтому и села в финансовую лужу. Восстание этого региона против испанского господства стало вехой в политической и финансовой истории мира. По своему устройству Объединенные провинции были республикой и умело использовали преимущества городов-государств в масштабе целой страны. Войны требовали денег: в Амстердаме торговали не только рентными платежами, пожизненными и вечными, но и ссудами лотерейного типа (инвесторам предлагалось купить небольшой шанс крупного выигрыша). Голландский рантье вкладывал свой капитал в эти три инструмента и делом поддерживал родину в изнурительной борьбе за независимость; к 1650-му поголовье этого класса достигло 65 тысяч. Самооборона сменилась имперской экспансией, и национальный долг был вынужден соответствовать растущим амбициям: с 50 миллионов гульденов в 1632 году он увеличился до 250 миллионов в 1752-м. Доход на голландские облигации постоянно снижался, и в 1747 году купонная выплата была равна всего 2,5 % от цены: обилие в Объединенных провинциях свободного капитала подкреплялось доверием инвесторов к правительству¹².

В 1688-м Славная революция сбросила с английского трона католика Якова II, усадила на его место голландского протестанта принца Вильгельма Оранского и помогла финансовым нововведениям переправиться на другой берег Ла-Манша – в Лондон. Устройство государственных финансов в Англии уже тогда заметно отличалось от континентального. Корона здесь раньше других отдала многие земли в частные руки, и парламент получил контроль над монаршими расходами, о чем представительные органы в Испании, Франции и Германии и помыслить не могли. Англия начала двигаться к профессиональной государственной службе, куда чиновников привлекало жалованье, а не лицензия на казнокрадство. Славная революция только усилила наметившиеся различия. Английские политические круги фактически исключили отказ от долгов из своего арсенала (многие лондонские инвесторы помнили об “остановке казны” в 1672-м, когда увязшая в обещаниях монархия в лице Карла II приостановила выплаты по своим обязательствам). Никто не заикался о снижении доли металла в монете, тем более после принятия в 1717 году золотого стандарта, а парламент с пристрастием изучал предполагаемые расходы королевского двора. Наконец в результате неимоверных усилий все долги династии Стюартов удалось собрать в одном месте: в 1749 году сэр Генри Пелэм учредил знаменитый консолидированный фонд (Consolidated Fund)[19]¹³. Во Франции все было почти наоборот: отказам платить никто не удивлялся; поступления от продажи государственной недвижимости шли не на оклады новым чиновникам, а в карман старым; сбор налогов передавался на откуп частным компаниям или не производился вовсе; Генеральные Штаты – дитя французской попытки создания работающего парламента – бездействовали; государственные контролеры предлагали инвесторам государственные ценные бумаги на все более выгодных условиях, но те воротили нос и от рент, и от так называемых tontines – эти платежи прекращались со смертью последнего из группы покупателей¹⁴. Вскоре после возникновения консолидированного фонда консоли стали исполнять главную партию на лондонском рынке ценных бумаг; высоколиквидные частички долга английской монархии пользовались устойчивым спросом у иностранных инвесторов, особенно голландцев¹⁵. Парижу в этом смысле похвастаться было нечем. Траектории финансового развития двух стран разошлись окончательно, и политические последствия не заставили себя ждать.

Британская консоль с купоном в 5 %, приобретенная Анной Хоуэс в июле 1796 года.

Давайте приглядимся повнимательнее к знаменитой британской консоли, ведь говорят, что успешнее облигации мир не видел. К концу XVIII века она существовала в двух видах, купонные выплаты по которым составляли 3 % и 5 % соответственно. В остальном они совпадали: срока погашения не было – мы говорим о бессрочных облигациях, – а государство могло выкупить их только при рыночной цене не ниже номинальной. На иллюстрации вы видите одну из таких бумаг: частично напечатанная, частично заполненная от руки, она содержит указание на сумму вклада, номинальную цену облигации, имя инвестора и день заключения сделки:

22-го дня января 1796 года от миссис Анны Хоуэс получен сто один фунт стерлингов в счет уплаты за ежегодные выплаты стоимостью в сто фунтов с обещанием начисления пяти процентов в год, каковые обязательства были консолидированы 6-го дня июля 1785 года… с возможностью передачи в Банке Англии…

Заплатив 101 фунт за стофунтовую консоль, Анна Хоуэс, казалось бы, гарантировала себе ежегодный доход в 4,95 %. Вот только сделан этот вклад был совсем не вовремя. В апреле у Монтенотте одержала первую победу французская армия под командованием молодого корсиканца Наполеона Бонапарта. Уже через месяц он выиграл битву под Лоди. Целых два десятка лет этот человек воплощал в себе угрозу безопасности и благополучию Британской империи, а с ней и всей Европы – Габсбургов и Бурбонов жители континента будут вспоминать чуть ли не с умилением. На память о победе над ним европейцам осталась чудовищных размеров гора долга. Гора росла – цены консолей падали, пока в какой-то момент они не растеряли 30 % своей стоимости.

В 1796 году никому, и тем более несчастной миссис Анне Хоуэс, не было дано предугадать, что невзрачный уроженец Корсики преобразится в императора французов, а затем и повелителя всего континента. Но даже взлет Наполеона меркнет на фоне чуда социальной мобильности, удивительного еще и тем, что его последствия мы ощущаем до сих пор. Через несколько лет после окончательного крушения Наполеоновых надежд при Ватерлоо финансовый мир обрел своего Бонапарта, которому школой жизни послужили трущобы в еврейском гетто Франкфурта. Поговаривали, что он заправлял не только рынком облигаций, но и европейской политикой. Звали его Натан Ротшильд.

Так говорил в 1828 году известный своими радикальными взглядами депутат английского парламента Томас Данском. Слова Данскома сочатся ненавистью и уважением к Натану Мейеру Ротшильду, основателю лондонского отделения банка и полноправному владыке банковского мира XIX столетия¹⁷. Семейство Ротшильдов сколотило свое состояние на рынке облигаций. На эти деньги они построили – а пра-праправнук Натана, четвертый лорд Ротшильд, отреставрировал – грандиозный Уоддесдон-мэнор в английском графстве Бакингемшир, а также четыре десятка дворцов по всей Европе (домами их не назовешь). О прославленном предке лорд Ротшильд отзывался без лишнего почтения: “Толстяк, коротышка, фанатик, дьявольски умный и дьявольски же сосредоточенный… вряд ли он был приятен в общении”. Эвелин де Ротшильд согласен с кузеном. Словно желая убедиться в собственной правоте, он кидает взгляд на портрет Натана Ротшильда в зале заседаний совета директоров банка “Н.М. Ротшильд”, что в лондонском переулке Святого Свитина. “Думаю, он был крайне амбициозным и упертым человеком. Не сомневайтесь – дураков он на дух не переносил”.

Ротшильды непрерывно обменивались новостями, ощущениями, мнениями, хотя писем Натана к братьям осталось совсем немного. Но и одной из сохранившихся страниц хватит, чтобы понять, что это был за человек. Как и вся их корреспонденция, она написана, а лучше сказать закодирована, с помощью Judendeutschy причудливого наложения немецких слов и грамматики на буквы иврита. В этих строчках – весь Натан Ротшильд, еврей в жизни и в бизнесе, вечно недовольный своими менее ловкими родственниками:

Понятно, почему братья называли Натана не иначе как генералом. Они уставали от него, и в 1815 году Соломон сорвался: “От тебя только и слышишь: заплати этому, заплати тому, отправь это и еще вон то”¹⁹. Фантастическая твердость в достижении цели в сочетании с природным дарованием и сделали Натана великим финансистом, превратив обитателя франкфуртского гетто в короля лондонского рынка облигаций. И снова движущей силой финансовых инноваций выступила война.

Ватерлоо, Бельгия, 18 июня 1815 года. Союзная армия под командованием герцога Веллингтона готовится к встрече с войсками императора французов, Наполеона Бонапарта. Британских, голландских и немецких солдат насчитывается 67 тысяч – примерно столько же, сколько их противников. Этот день поставил точку в конфликте между Англией и Францией, будоражившем Европу почти два десятка лет. Но для убедительной победы над врагом одной воинской храбрости и умения было мало. Между собой сражались и две принципиально разные финансовые системы: Наполеон полагался на разграбление захваченных территорий, англичане же предпочитали брать в долг.

Никогда прежде война не требовала выпуска облигаций в таком масштабе. С 1793 по 1815 год британский долг утроился – до 745 миллионов фунтов – и вдвое превосходил ежегодный выпуск экономики страны. Лавинообразное увеличение количества облигаций не прошло незамеченным в Лондоне. Если в феврале 1792-го за консоль номиналом 100 фунтов с купоном в 3 % можно было выручить 96 фунтов, то накануне сражения при Ватерлоо цена упала ниже 60 фунтов, а в крайне неудачном для Англии 1797-м она и вовсе стоила меньше половины номинала. Миссис Анна Хоуэс могла лишь мечтать, чтобы не было хуже.

Только ленивый не знает, что свои первые миллионы Ротшильды заработали благодаря прозорливости Натана – тот правильно оценил влияние исхода ключевого сражения на цену английских облигаций. Так вот, это неправда. В другом изложении миф звучит иначе: поняв, к чему идет дело, Натан прямо с поля битвы бросился в ближайший порт, пересек бушующий Ла-Манш и успел купить облигации прежде, чем известие о победе Веллингтона достигло Англии и взвинтило их цены до небес; хитрый финансист заработал по разным оценкам от 20 до 135 миллионов фунтов. Нацисты в Германии изо всех сил старались приукрасить и без того знаменитую легенду. В 1940 году Йозеф Геббельс лично дал добро на выход в прокат картины “Ротшильды”: в воображении ее создателей Натан, весьма скользкий тип, подкупает французского генерала и тем обеспечивает победу Веллингтона, затем намеренно вводит в заблуждение финансовый мир Лондона, добивается падения цен и наконец скупает все по дешевке. События развивались совсем иначе²⁰. После Ватерлоо Ротшильды не то что не озолотились – они чуть было не пошли по миру. Их состояние было нажито не благодаря торжеству англичан, но вопреки ему.

А было так. После серии неудачных вылазок в августе 1808 года будущий герцог Веллингтон, а тогда генерал-лейтенант сэр Артур Уэлсли повел экспедиционные войска в Португалию, занятую противником в предыдущем году. На долгих шесть лет Пиренейский полуостров стал ареной изнурительных боевых действий; потребность в свежих силах и провизии была постоянной. Английское правительство в совершенстве овладело техникой получения денег с помощью облигаций, но на таком отдалении от дома банковские билеты становились не более чем фантиками. Чтобы сохранить боеспособную армию и поддерживать на плаву союзников Британии, Веллингтону требовалась валюта как можно более широкого хождения. Вырученные на рынке облигаций средства надо было не только обменять на золотую монету, но и доставить в нужное место. Посылать груженные металлом корабли из Лондона в Лиссабон было очень рискованно. Но отказ португальских купцов принять у Веллингтона векселя не оставил ему выбора.

Сын скромного торговца антиквариатом и брокера из Франкфурта, Натан Ротшильд ступил на английскую землю всего за несколько лет до описываемых событий, в 1799 году, и провел около десяти лет в колыбели промышленной революции на севере страны, где покупал и отсылал в Германию ткани. В банковских кругах Лондона он не появлялся вплоть до 1811 года. Так почему же в час великой нужды британское правительство обратилось именно к этому человеку? Главным аргументом в пользу Натана стал его бесценный опыт контрабандиста: в годы навязанной Наполеоном экономической блокады Англии он без устали переправлял на континент партии золота (верные идеям меркантилистов французские власти наивно полагали, что отток металла ослабит военную мощь врага, и не чинили препятствий). В январе 1814-го министр финансов уполномочил начальника военно-торговой службы Джона Чарльза Херриса “в строгом секрете нанять этого господина, дабы тот в течение двух месяцев разыскал в Германии, Франции и Голландии столько французских монет, сколько сможет, общей стоимостью не более чем 600 тысяч в фунтовом эквиваленте”. Вырученные деньги следовало погрузить на британские суда в голландском порту Гельвет-слайс, а оттуда переправить во Францию – Веллингтон боролся с врагом на его территории. Успех предприятия полностью зависел от надежности перекинутых через пролив кредитных мостов и способности братьев оперировать значительными объемами золотых слитков. Они справились с задачей блестяще, и в письме Веллингтон не скрывал своей благодарности за “столь щедрое… снабжение денежными средствами”. Херрис тоже был приятно удивлен: “Этот Ротшильд выполнил данное ему поручение просто великолепно, и мы очень рассчитываем на его услуги, пусть он и еврей (! – Прим, автора)”. К маю Натан достал для правительства почти 1 200 000 фунтов, вдвое превысив изначальные запросы.

Ясно, что даже в тылу такое количество золота таило в себе огромную опасность. Но Ротшильды прекрасно знали, чем рисковали и зачем: за свои труды они получили более чем солидное вознаграждение. Братья замечательно подходили на роль исполнителей, ведь их семья представляла собой самую настоящую банковскую сеть: Натан обосновался в Лондоне, Амшель – во Франкфурте, младший брат Яков облюбовал Париж, Карл – Амстердам, а Соломон находился там, куда его направлял “генерал”. Пятеро Ротшильдов чувствовали пульс всей Европы и могли лучше других извлекать выгоду из малейших расхождений континентальных рынков в ценах или обменных курсах; иными словами, они были идеально приспособлены для занятий арбитражем. Если, к примеру, золото дорожало в Париже по сравнению с Лондоном, Яков тут же обменивал слитки на векселя и посылал Натану в Лондон, где на эти же бумажки можно было купить большее количество металла. Исполняя заказ Херриса, они лишь усиливали различия в ценах и не оставались внакладе. К тому же через Ротшильдов проходила значительная часть отчислений англичан в пользу союзников на континенте. По подсчетам самого Херриса, к июню 1814 года сумма этих платежей достигла 12 600 000 франков. А премьер-министр лорд Ливерпуль признался, что с недавних пор стал “очень дорожить дружбой мистера Ротшильда”. Высказанная им в беседе с министром иностранных дел лордом Каслри мысль – “я не знаю, что бы мы делали без него” – наверняка приходила в голову не одному только Ливерпулю. А братья уже в открытую называли Натана повелителем лондонской фондовой биржи.

В апреле того же года Наполеон отрекся от престола и был изгнан на крошечный остров Эльба, немедленно ставший его новой, утешительной империей. Долго это продолжаться не могло. В первый день весны 1815 года короли и министры – участники Венского конгресса по установлению послевоенного (а на самом деле прежнего) порядка в Европе получили неприятное известие: Наполеон уже во Франции и полон решимости вернуть потерянное. Под его знамена тут же встали ветераны грозной французской армии. Услыхав “досадную новость”, Натан с удвоенной энергией бросился скупать золото и успокоился, только когда братья приобрели все доступные им слитки и монеты; по заведенному обычаю, Херрис получил металл для скорейшей отправки Веллингтону. Всего Ротшильды собрали золотых монет на сумму более чем в 2 миллиона фунтов, для транспортировки которых понадобилось 884 коробки и 55 бочонков. Заодно Натан вызвался помочь с передачей новых партий денег союзникам, так что в 1815 году суммарный объем заключенных по поручению Херриса сделок поднялся до 9,8 миллиона фунтов. Если учесть, что комиссионный сбор Ротшильдов варьировался от 2 % до 6 %, возвращение Наполеона сулило им светлое будущее. Но тут Натана подвело чутье. Скупая золото в гигантских объемах, он рассчитывал, что, как и все войны с Наполеоном, эта будет затяжной. Просчет едва не стал роковым.

“За свою жизнь я не видел состязания более равных друг другу противников”, – как-то заметил Веллингтон о битве при Ватерлоо. Весь день прошел в яростных атаках и контратаках, но оборона обеих сторон была на высоте, и исход сражения предрешило лишь несколько запоздалое появление прусской армии. Веллингтон одержал свою великую победу и вошел в историю. Ротшильдам в этот день было не до смеха. Разумеется, Натан был рад получить от своих гонцов весть о разгроме Наполеона почти за двое суток до официального рапорта майора Генри Перси кабинету министров. Но в жизни бывают случаи, когда предупрежден вовсе не значит вооружен. Он был просто-напросто не готов к столь быстрому развитию событий. Братья фактически сидели на куче предназначенных для финансирования уже завершившейся войны денег. С заключением мира великие армии – победительницы Наполеона могут быть расформированы, а коалиция союзников распадется. А значит, не будет больше никаких жалований солдатам и подачек друзьям Англии на континенте. Военный рост цены золота с неизбежностью обернется падением в мирное время. Приготовившийся получить баснословные прибыли и стать живой легендой Натан теперь думал, что делать с огромными – и растущими с каждым днем – убытками.

Ротшильды могли рискнуть и вложить все свое золото в облигации, и при отсутствии других приемлемых вариантов они так и поступили. В вечернем выпуске лондонского “Курьера” за 10 июля 1815 года сообщалось, что Натан приобрел “огромное количество бумаг” – обязательств британского правительства. Он уповал на победу при Ватерлоо: заключив мир, правительство не будет больше влезать в долги и рынок отреагирует повышением цены государственных облигаций. За новой покупкой последовал долгожданный рост, и теперь Натана было уже не остановить. Братья умоляли его не увлекаться и получить прибыль, пока это возможно, – но тщетно. Натану хватило самообладания, чтобы более года продержать облигации на руках. Он продал их только в ноябре 1817 года, когда те поднялись более чем на 40 %. Если учесть инфляцию и экономический рост последних двух столетий, прибыль Натана Ротшильда составила около 600 миллионов фунтов в сегодняшних ценах. Ему удалось провернуть одну из самых смелых и амбициозных сделок в истории финансов и мастерски обратить поражение Наполеона в собственный триумф. От внимания современников не ускользнуло сходство между победителем и побежденным. Это касалось и злейших конкурентов Ротшильда из банка “Братья Беринг”: “Должен сказать откровенно, у меня бы на такое не хватило духу. Его действия всегда продуманы до мельчайших подробностей, а природные ловкость и ум гарантируют идеальное проведение замыслов в жизнь. Недаром в мире денег и финансов его положение сравнимо лишь с ролью Наполеона в военной истории”²¹. Помощник австрийского канцлера князя Меттерниха называл Ротшильдов – и эта игра слов не нуждается в переводе – die Finanzbonaparten²². Иные шли еще дальше, не теряя при этом чувства юмора. “Деньги – наш бог, – объявил немецкий поэт-романтик Генрих Гейне в марте 1841 года, – и Ротшильд пророк их”²³.

* * *

Полвека после Ватерлоо Ротшильды безраздельно господствовали в мире финансов – и вряд ли кто сравняется с ними в наше время или в будущем. Похоже, их достижения в буквальном смысле поражали воображение современников: те нередко объясняли успех Ротшильдов вмешательством сверхъестественных сил. Пожелавший остаться неизвестным автор в 1830-х годах утверждал, что своим богатством Ротшильды обязаны таинственному “еврейскому амулету” – именно он позволил Натану стать “левиафаном денежных рынков Европы”²⁴. Различные варианты этой истории гуляли по российской черте оседлости (где в царскую эпоху были вынуждены селиться евреи) вплоть до конца XIX века²⁵. Нацисты, как мы видели, уверяли себя и всех вокруг, что Ротшильды добились своего за счет манипуляций новостями и других столь же приличных приемов. И сегодня мировая лига конспирологов не дремлет. Сон Хонбин, автор вышедшей в Китае в 2007 году и сразу полюбившейся читателям книги “Валютные войны”, свято убежден: Ротшильды и по сей день контролируют мировую финансовую систему при помощи своих марионеток из Федеральной резервной системы США²⁶.

Увы, в действительности все было несколько скучнее: череда удач на закате эпохи Наполеоновских войн позволила дому Ротшильдов закрепить за собой звание крупнейшего игрока на главном рынке облигаций в мире – лондонском. Надежная опора на собственные средства и разветвленная сеть контактов – вот слагаемые победы Ротшильдов над своими главными соперниками Берингами. Подсчитано, что в период с 1815 по 1859 год лондонское отделение банка выпустило 14 различных типов суверенных облигаций на общую сумму 43 миллиона фунтов, оставив позади все остальные лондонские банки вместе взятые²⁷. Наибольшим спросом у инвесторов, как и всегда, пользовались облигации британского правительства, а еще в продаже были облигации французские, прусские, русские, австрийские, неаполитанские и бразильские. Не говоря уже о том, что начиная с 1830 года Ротшильды фактически завладели монополией на выпуск облигаций правительства Бельгии. Все шло по стандартной схеме: Ротшильды выкупали очередной блок ценных бумаг непосредственно у выпустившего их правительства, а затем за вознаграждение распространяли их по опутавшей всю Европу паутине брокеров и потенциальных инвесторов, причем государство получало деньги не раньше, чем облигации находили покупателей. Ну и, понятное дело, брались облигации по одной цене, а продавались совсем по другой (так что простор для “накрутки” оставался и после первоначального предложения бумаг). Крупномасштабные международные заимствования случались и раньше, достаточно вспомнить Геную, Антверпен и Амстердам²⁹. Лондонский рынок облигаций в эпоху Ротшильдов – после 1815 года – отличался от предшественников жесткими требованиями к основной массе заемщиков: те должны были устанавливать номинал облигаций в фунтах стерлингов, пренебрегая валютой своей страны, и непременно выплачивать проценты в Лондоне или любом другом городе с представительством банка Ротшильдов. В 1818-м в результате долгих и напряженных переговоров [20] облигации правительства Пруссии с доходностью 5 % были одновременно размещены на рынках в Лондоне, Франкфурте, Берлине, Гамбурге и Амстердаме – и правила игры вновь оказались переписаны³⁰. Немецкий правовед Иоганн Генрих Бендер видел в этом едва ли не главный пример новаторства Ротшильдов в области финансов, о чем в 1825 году писал на страницах трактата “О движении государственных облигаций”: “Каждый держатель государственных облигаций… может без помех получить деньги в наиболее удобном для него месте”³¹. Справедливости ради стоит сказать, что у Ротшильдов был миллион других дел помимо выпуска облигаций: они торговали этими самыми облигациями и золотыми слитками, занимались валютным арбитражем и предоставляли банковские услуги частным лицам, а также инвестировали в страховые компании, рудники и железные дороги. Но рынок облигаций был превыше всего. Ротшильды гордились тем, что, в отличие от своих конкурентов, они имеют дело лишь с самыми надежными ценными бумагами (сейчас их называют “ценными бумагами инвестиционного уровня”). К 1829 году не было зафиксировано ни одного случая отказа по выпущенным за предыдущую декаду облигациям Натана и его братьев – и это на фоне разразившегося в Латинской Америке долгового кризиса (первого, но далеко не последнего).

Семья опережала всех конкурентов – и сказочно богатела. Натан умер в 1836 году, когда его личное состояние достигло 0,62 % национального дохода страны. За три с лишним десятка лет, с 1818 по 1852 год, суммарный капитал пяти домов Ротшильдов (во Франкфурте, Лондоне, Неаполе, Париже и Вене) вырос более чем в пять раз, с 1,8 до 9,5 миллиона фунтов. Уже в 1825-м этот показатель превышал достижения “Братьев Беринг” и Банка Франции в девять раз. К 1899 году он увеличился до 41 миллиона и превысил совокупный капитал пятерки крупнейших в Германии акционерных банков. Со временем фирма все сильнее погружалась в управление международными активами ближайших родственников своих основателей и руководителей. С каждым новым поколением число родственников росло, и семейная целостность держалась на двух столпах: регулярно обновляемых соглашениях между пятью домами и не менее регулярных бракосочетаниях кузенов с кузинами и племянниц с дядями. С 1824 по 1877 год сыграли двадцать одну свадьбу с участием потомков отца Натана, Мейера Амшеля Ротшильда, и только в шести случаях хотя бы один новобрачный не принадлежал к дружному семейству. В эпоху, когда евреи часто отрекались от своей веры или вступали в смешанные браки, Ротшильды остались верны своим корням; их сплотила общая миссия “еврейской королевской фамилии”.

Старик Мейер Амшель непрестанно наставлял своих отпрысков: “Не можете сделать так, чтобы вас любили, – пусть хотя бы боятся”. Те предпочли второй вариант: у этих выскочек, оседлавших рынок облигаций, а с ним и весь мир финансов XIX столетия, было мало поклонников. Реакционеры правого толка причитали по поводу новых форм богатства, куда более прибыльных и ликвидных, чем поместья европейской аристократии. Уже упоминавшийся Генрих Гейне понимал глубину тех изменений в экономической жизни, что произошли благодаря Ротшильдам:

Система, основанная на ценных бумагах… освобождает человека: он селится там, где хочет жить; люди бросают работу и обеспечивают себя процентными выплатами по облигациям, и если эти люди решают собраться в одном месте, наши города расцветают – а облигации покорно следуют за людьми. Мы прекрасно знаем, чего можно ждать от мирного сосуществования столь разнообразно одаренных личностей, от удивительной концентрации интеллектуального и общественного влияния.

По мнению Гейне, Ротшильд заслужил право упоминаться наравне с Ришелье и Робеспьером в ряду “трех грозных палачей, обрекших старую аристократию на медленную смерть”. Ришелье лишил ее власти, Робеспьер обезглавил ее жалкие останки. Ротшильд же наделил европейское общество новой элитой, ведь он облек эту новую систему государственных обязательств верховной властью… и сообщил деньгам те привилегии, что прежде принадлежали земле. Так родилась новая аристократия, но фудамент ее вовсе не так надежен… деньги утекают быстрее, чем вода, а опереться на них не легче, чем на воздух³².

Левые радикалы выступали против новой силы, которая, по сути, контролировала государственные финансы, а с ними и всю политику. После удачного выпуска государственных облигаций Австрии, Пруссии и России Натан подвергся насмешкам как помощник “презренного союза” в деле защиты Европы от очагов политического либерализма³³. В 1821 году он даже получил письмо с угрозой расправы за “связи с зарубежными странами и тем более за услуги правительству Австрии, пожелавшему расправиться со свободным духом Европы”³⁴. А вот дневниковая запись историка либеральных взглядов Жюля Мишле за 1842 год: “Господину Ротшильду знакомы все князья и биржевые брокеры. Он досконально изучил их счета и может вести деловые переговоры, не сверяясь с книгами. Часто переговоры кончаются так:

“Назначение этого министра создаст на вашем счете задолженность”³⁵. Ясное дело, еврейское происхождение Ротшильдов пришлось весьма кстати многочисленным антисемитам. Ротшильды не успели толком освоиться на американской земле, а губернатор Миссисипи уже уличал “барона Ротшильда” в том, что в “жилах его течет кровь Шейлока и Иуды, и он сочетает в себе лучшие качества своих соплеменников”. Позже популярный американский очеркист Харви по прозвищу Монета живописал банк Ротшильдов в образе гигантского черного осьминога, запустившего свои щупальца во все уголки земного шара³⁶.

Казалось, будто Ротшильды вольны начинать и останавливать войны, и именно это вызывало наибольшее возмущение публики. В 1828 году князь Пюклер-Мускау говорил о Ротшильде, что без его “благословения ни одна сила в Европе не смеет начать войну”³⁷. А уже в начале следующего столетия один писатель[21]вопрошал:

Неужели хоть кто-то всерьез думает, что в Европе начнется великая война, что хоть одна великая держава сможет выпустить новую порцию облигаций, если Ротшильды и их подельники будут против?³⁸

Стоит признать: Ротшильды и вправду нуждались в войнах. Войны с Наполеоном принесли Натану крупнейшую сделку его жизни. В условиях вечного мира государствам было бы просто-напросто незачем занимать деньги. Не забывайте при этом, что с началом очередной войны появлялась вероятность финансовых и территориальных потерь, а значит, возрастал риск отказа выплат по уже выпущенным облигациям (как это произошло с Венецией в XVI веке) и снижались их курсы. К середине века Ротшильды из торговцев превратились в осмотрительных денежных управляющих, занятых главным образом своим собственным портфелем облигаций разных стран. Нажитые на войне миллионы были в большей безопасности в мирное время. Так, Ротшильды последовательно противились попыткам объединения итальянских и немецких земель в национальные государства. И по этой же причине они с опаской поглядывали на разворачивавшуюся в Америке братоубийственную бойню. Полвека назад Ротшильды встали на защиту интересов Британии – и поражение Франции стало делом нескольких лет. Исход Гражданской войны в США также зависел от их решения. На сей раз Ротшильды предпочли наблюдать за происходящим со стороны.

В мае 1863 года генерал-майор Улисс Грант захватил столицу штата Миссисипи город Джексон, оттеснив войска южан под командованием генерал-лейтенанта Джона Пембертона к Виксбургу, что на берегу знаменитой реки. Начинался третий год страшной Гражданской войны. Солдаты Конфедерации отбили две атаки противника под аккомпанемент беспрерывных обстрелов с канонерок северного Союза, но сопротивляться длительной осаде уже не могли – помирали от голода. Наконец 4 июля, в День независимости США, Пембертон капитулировал. Штат перешел в руки северян, а Юг оказался разрезан надвое.

Сдача Виксбурга традиционно считается одним из важнейших поворотных моментов в ходе войны. И вновь история, как мы ее понимаем, противоречит истории финансовой, и вновь она вынуждена уступить. На деле ключевое событие произошло почти за год до того в двух сотнях миль вниз по течению Миссисипи, где река впадает в Мексиканский залив. В самом конце апреля 1862 года командующий силами фортов Джексон и Сент-Филипп Дэвид Фаррагут приказал своим солдатам захватить Новый Орлеан. И хотя дело решилось куда быстрее и с меньшими людскими потерями, чем в Виксбурге, последствия для Юга были по-настоящему катастрофическими.

Экономическая биография Конфедерации – чуть ли не самый богатый материал в американской истории для спекуляций на тему “а что, если бы?..”³⁹. Южанам не хватило солдат и промышленной мощи, но денежные затруднения, конкретно – недостаток наличности, сыграли в их судьбе огромную роль. К началу войны практика централизованного налогообложения еще не была налажена, так что в спешке созданное казначейство Конфедерации для оснащения армии выпустило облигации и продало их местному населению – в два захода, на 15 и 100 миллионов долларов соответственно. Юг страны в те годы был наполнен множеством сравнительно мелких городов и самостоятельных фермерских хозяйств, не способных предложить большие объемы ликвидных средств. По возникшей впоследствии версии, отчаявшиеся конфедераты обратились к Ротшильдам в надежде, что с помощью великой династии финансистов Север будет повержен столь же убедительно, как Наполеон при Ватерлоо.

Эти подозрения не были беспочвенны. Представитель Ротшильдов в Нью-Йорке Огаст Бельмонт с ужасом наблюдал, как Америка погружалась в пучину Гражданской войны. Председатель национального комитета Демократической партии, он был главным сторонником Стивена Дугласа, соперника Авраама Линкольна на президентских выборах 1860 года. Бельмонт неустанно критиковал Линкольна за “разрушительную политику изъятий и принудительного освобождения”⁴⁰. Да и третий сын Якова Соломон де Ротшильд в письмах домой незадолго до начала войны признавался в симпатиях к Югу⁴¹. Наблюдатели на Севере трубили тревогу: Ротшильды решили поддержать южан! “Бельмонт, Ротшильды и все их племя… начали скупать облигации конфедератов”, – стращала своих читателей газета Chicago Tribune в 1864 году. Один союзник Линкольна так вообще был убежден, что “евреи, Джефф Дэвис [президент Конфедерации] и дьявол” – несвятая троица, объединившаяся для победы над Севером⁴². Да и сам Бельмонт во время своего визита в Лондон в 1863 году уверял Лионеля де Ротшильда, что “с Севером скоро будет покончено”. (Злая ирония судьбы и подарок любителям конспирологии одновременно: чтобы заручиться ее поддержкой, в Британию направился министр иностранных дел Конфедерации, еврей по имени Иуда Беньямин.)

Трудно сказать, где здесь правда, вот только Ротшильды в конечном счете решили Югу не помогать. Почему? Кто знает, может, они искренне презирали саму идею человека как собственности другого человека. Но скорее всего они просто посчитали предприятие слишком рискованным (не кто иной, как уже упомянутый Джефферсон Дэвис, в бытность свою сенатором открыто призывал к отказу от выплаты государственного долга). В Европе недоверие Ротшильдов разделяли очень многие. Первая попытка конфедератов продать континентальным инвесторам свои облигации обернулась провалом. Но в их рукаве крылся еще один туз, и, как и собственно рукав, он был сделан из хлопка – главной опоры экономики южных штатов и крупнейшей статьи их экспорта. Идея была проста: использовать урожай этой культуры не только для продажи, но и в качестве гарантии выплат по “хлопковым” облигациям – и она сработала. Стоило никому не известной французской фирме “Эмиль Эрлангер и компания” приступить к выпуску новых ценных бумаг от имени Юга, как инвесторы в Лондоне и Амстердаме заметно оживились. Главное, что привлекало внимание в этих фунтовых облигациях с 7-процентным купоном и сроком погашения двадцать лет, – возможность их обмена на хлопок по довоенной цене 6 пенсов за фунт. Несмотря на череду неудач армии южан, облигации сохраняли высокий курс почти до самого окончания конфликта: возрастающая потребность экономики в хлопке в годы войны привела к его удорожанию, и предвоенные цены стали настоящим магнитом для инвесторов. Войска Конфедерации были биты при Геттисберге и Виксбурге, но хлопок шел вверх, а за ним устремлялись и облигации: с декабря 1863-го по сентябрь 1864-го их цена увеличилась вдвое⁴³. А если и этого было мало, дельцы с Юга могли искусственно сократить предложение хлопка и взвинтить цену.

Перенесемся в Англию. В 1860 году основная часть хлопка, импортируемого для нужд английского текстильного производства – флагмана промышленной революции, поступала в страну через порт Ливерпуля. Более 80 % объемов драгоценного сырья прибывало из южных американских штатов. Руководители Конфедерации решили, что не мытьем, так катаньем, но добьются благосклонности великой державы. Желая продемонстрировать всю серьезность своих намерений, они установили запрет на экспорт хлопка в Ливерпуль. Эффект превзошел все ожидания. Цены немедленно подскочили с 6¹/₄ до 27¹/₄ пенса за фунт хлопка. А импорт обвалился: если в 1860-м в страну ввезли 2 600 000 кип хлопка, то в 1862-м – менее 72 тысяч. В местечке Стайал к югу от Манчестера сохранилась типичная для своего времени ткацкая фабрика на 400 рабочих мест, но то была лишь капля в море Владыки Хлопка, кормившего около 300 тысяч человек в одном только графстве Ланкашир. А больше им и заняться-то было нечем. К концу 1862 года ткачи уволили примерно половину своих работников, и четверть населения графства выживала исключительно благодаря пособиям по бедности⁴⁴. Теперь люди жаловались, что хлопок морит их голодом. Они заблуждались: голодом их морили такие же люди, как и они сами, и в какой-то момент показалось, что шантажисты достигнут своего. Безработица, недоедание и бунты захлестнули север Англии, а дефицитный хлопок настолько вырос в цене, что “хлопковые” облигации южан стали еще привлекательнее, чем прежде. Перед соблазном не могла устоять даже политическая элита страны: среди покупателей были будущий премьер-министр Уильям Юарт Гладстон и главный редактор газеты “Таймс” Джон Делейн⁴⁵.

Хлопковая облигация конфедератов – кто-то успел “состричь” лишь четыре купона.

Южане хлопали в ладоши от радости, но в их построениях обнаружился один важный недочет: стоит инвесторам потерять возможность физического доступа к хлопку, как исчезнет и гарантия выплат по облигациям, утянув за собой спрос на ненадежные бумажки. В самом деле, подкреплять свои обещания залогом имеет смысл только в том случае, если невыплата процентов повлечет за собой передачу этого залога кредитору. Ровно поэтому сдачу Нового Орлеана в конце апреля 1862 года следует считать отправной точкой заката Конфедерации. Главный порт южан оказался в руках врага, и теперь ради положенного ему хлопка инвестор должен был прорвать морскую блокаду, причем дважды – по пути туда и обратно. Поговаривали, что северяне крайне сильны на воде, и нашлось очень мало желающих на собственной шкуре проверить справедливость этого суждения.

Задержись они в Новом Орлеане хотя бы до отправки урожая хлопка в Европу, южане могли бы выручить еще около 3 миллионов фунтов. И тогда, чем черт не шутит, даже вечно осторожничающие Ротшильды могли бы пойти им навстречу. Но судьба распорядилась иначе; знаменитые финансисты не прельстились облигациями Эрлангера, ведь “их чрезвычайная рискованность, как и ожидалось, привлекла спекулянтов самого худшего сорта… мы не знаем ни одного приличного человека, который участвовал бы в этой афере”⁴⁶. Конфедерация переоценила свои возможности. Перекрыв доступ хлопка в Англию, она не сумела возобновить его, когда это снова стало необходимо. Ткачи из Ланкашира уже через пару лет преспокойно ввозили хлопок из Китая, Египта и Индии. Инвесторы же быстро разочаровались в модных еще вчера “хлопковых” облигациях. Такого удара экономика южных штатов не выдержала.

“Серый”: пятидолларовая купюра, выпущенная в южном штате Луизиана.

От бурного потока иностранных займов вскоре остались лишь два жалких ручейка, возможности внутреннего рынка заимствований были давно исчерпаны, и правительству Юга ничего не оставалось, как включить печатный станок: ничем не обеспеченные бумажные деньги использовались для оплаты военных расходов и прочих нужд. Общая сумма выпуска составила около 1,7 миллиарда долларов. Скажут, что в военные годы и северяне печатали деньги, и будут правы. Но только к концу кровавой четырехлетки за “серую” бумажку южан давали 1 цент в золотом эквиваленте против 50 центов за “зеленый” доллар северян, и положение не исправила даже денежная реформа 1864 года⁴⁷. Очень некстати для Конфедерации южные штаты и органы местной власти имели право множить собственные деньги, а несложные по исполнению банкноты Юга стали легкой добычей фальшивомонетчиков. Объем денежной массы рос, товары за ним не поспевали, и предсказуемым итогом стала неуправляемая инфляция. За годы Гражданской войны цены на юге поднялись в среднем на 4000 %, а на Севере – всего на 60 %⁴⁸. Основные силы конфедератов сдались на милость противника лишь в апреле 1865 года, но пусть это не создает ни у кого иллюзий: экономика региона пала жертвой гиперинфляции, и окончательная капитуляция была делом месяцев.

Время подтвердило правоту Ротшильдов. Торжествующий Север не стал принимать на себя долги поверженного врага, и вложения в “хлопковые” облигации в одночасье превратились в пыль. Юг был обречен покрывать свои затраты выпуском денег. В первый и, увы, не последний раз в истории попытка подчинить себе рынок облигаций привела к гибельной инфляции и унизительному военному краху.

Покупатели конфедератских облигаций остались с носом – точно так же, как очень многие инвесторы в xix веке. Да чего уж там, и среди стран обеих Америк Конфедерация была лишь самой северной, но далеко не единственной, кто нарушил данное слово. К югу от Рио-Гранде отказом платить по счетам и обесценением национальной валюты можно было удивить разве что приезжих. Опыт Латинской Америки в середине того столетия высветил многие проблемы, проявившиеся почти повсеместно в XX веке. Отчасти потому, что прослойка потенциальных инвесторов там была тоньше и слабее, чем в других местах, а значит, мало кто был готов настаивать на своевременной выплате процентов, да еще в твердой валюте. Страны Латинской Америки также одними из первых обнаружили, что отказ от своих обязательств – процесс практически безболезненный, если держатели облигаций почти сплошь иностранцы. Не случайно первый из цепочки великих южноамериканских кризисов грянул уже в 1826–1829 годах, когда Перу, Колумбия, Чили, Мексика, Гватемала и Аргентина дружно приостановили выплаты по облигациям, размещенным на лондонском рынке всего за несколько лет до того⁴⁹.

Рынок облигаций был могучей силой и вынуждал других с этим считаться. К концу века Ротшильдов страны-неплательщицы не просто рисковали навлечь на себя экономические санкции и подпустить чужаков к управлению своей финансовой системой – по крайней мере в пяти случаях за отказом следовало вмешательство в дело вооруженных сил⁵⁰. В 1882 году власти Египта в жесткой форме намекнули европейским обладателям облигаций, в том числе английскому премьер-министру Гладстону, что собираются нарушить данные прежде обещания. Трудно поверить, что случившееся затем вторжение войск ее величества в Египет ну совсем никак не было с этим связано. Если инвесторы беспокоились по поводу политической стабильности того или иного “развивающегося рынка”, Британская империя просто присоединяла его к себе⁵¹. Ненадежные заемщики не чувствовали себя в безопасности и за пределами империи, и в 1902 году Венесуэла выяснила это опытным путем: совместная экспедиция британских, немецких и итальянских канонерок привела к временной блокаде ее портов. Соединенные Штаты не жалея сил защищали интересы владельцев облигаций стран Центральной Америки и Карибского бассейна и весьма в этом преуспели⁵².

Но и у рынка облигаций было слабое место. Инвесторы в лондонском Сити – признанном центре мировых финансов XIX века – были крайне состоятельны, но немногочисленны. В начале столетия число британских держателей облигаций не превышало и 250 тысяч – менее двух процентов населения. Их совокупное богатство при этом вдвое превосходило ежегодный доход всей страны, а что касается самого дохода, то на их долю выпадало 7 %. В 1822 году поступления в их карманы – по сути, проценты по государственному долгу – достигали почти половины совокупных трат государства, при этом более двух третей своих доходов казна получала в виде косвенных налогов на потребление. Даже полвека спустя, в 1870-м, треть правительственных средств пускали на обслуживание долга, а более половины сборов приходило от покупателей. Надо постараться, чтобы изобрести еще более регрессивную политику налогообложения – когда процентные платежи единицам финансировались бы отказом большинства от товаров первой необходимости. Понятно, почему радикалы вроде Уильяма Коббетта были вне себя от гнева. В своих "'Сельских прогулках” (1830) он негодовал: "Когда страна живет в долг, она собирает налоги и садится за игорный стол, лишь бы получить новую порцию займа, и пронырливые одиночки наживаются за счет всех остальных, а иначе и быть не может”⁵³. Он предупреждал, что без политической реформы вся страна окажется в лапах "тех, кто занимает у других деньги на поддержание этого монстра… ростовщиков, спекулянтов… евреев и других дармоедов, прожирающих наши налоги”⁵⁴.

Коббетт мог ругаться сколько его душе было угодно: подобные тирады ничуть не ослабляли положения класса, членов которого французы называли рантье – те жили на проценты по государственным облигациям вроде французской rente. Напротив, десятилетия после 1830 года можно смело назвать золотым веком европейских рантье. Невыплаты случались все реже и реже. Благодаря золотому стандарту национальные валюты становились надежнее⁵⁵. В выборах участвовали все более широкие массы людей, но рантье и это было нипочем. Появились сберегательные банки, чьими основными активами зачастую были те самые государственные обязательства, и многие люди неожиданно, пусть и опосредованно, открыли для себя прелести рынка облигаций. Но на глубинном уровне в ряды рантье принимали лишь Ротшильдов, Берингов и Гладстонов этого мира, а пропуском служили общественные и политические, но прежде всего экономические связи. В конце концов элита Европы собственноручно вырыла себе яму, и ни демократия, ни социализм были тут ни при чем: рантье погубила великая фискальная и монетарная катастрофа начала века – Первая мировая война.

''Инфляция всегда и везде является чисто монетарным феноменом, то есть ей обязательно предшествует период, когда количество денег увеличивается быстрее, чем растет физический выпуск”. История стран-соперниц в этой страшной войне – печальное подтверждение правоты Милтона Фридмана. Инфляционный процесс распадался на пять составных частей.

Из-за войны многие товары оказывались в дефиците.

2. Правительство брало краткосрочные займы у центрального банка.

3. Фактически долг немедленно обращался в наличность, и предложение денег в экономике расширялось.

4. В обществе возрастали инфляционные ожидания, тем самым все меньше наличности держалось на руках.

5. По этой же причине росли цены на товары[22].

Но только лишь денежной теорией не объяснишь, почему в одних странах инфляция протекает стремительнее и забирается выше, чем в других. Чем вызваны различия в ее последствиях? Одного взгляда на расходы воюющих держав хватит, чтобы увидеть: Британия потратила больше, чем Германия, а Франция опередила Россию. В долларовом исчислении государственный долг Британии, Франции и Соединенных Штатов с апреля 1914-го по март 1918-го рос быстрее, чем обязательства Германии⁵⁶. Ну хорошо, количество банкнот в Германии с 1913-го по 1918-й увеличилось на 1040 % против 708 % в Британии и 386 % во Франции, но как же быть с Болгарией (1116 %) и Румынией (961 %)?⁵⁷ А рост оптовых цен за этот период в тех же Британии и Франции, да и в Италии, опережал немецкий показатель. В 1918 году прожиточный минимум в Берлине был в 2,3 раза выше, чем до войны, но ведь и Лондон не отставал (2,1 раза)⁵⁸. Почему же именно Германия стала жертвой беспощадной гиперинфляции, а грозная немецкая марка годилась разве что на роль плохоньких обоев? Ваши подозрения верны: огромную роль и в военное время, и в восстановлении разрушенных экономик сыграл рынок облигаций.

Каждый патриот своего отечества просто обязан приобрести облигации государственного военного займа, даже если это в первый раз, даже если придется потратить последние сбережения – пропагандисты всех враждующих стран были единодушны. Вот только путь на международные рынки Германии, в отличие от Британии, Франции, Италии и России, был заказан (еще до войны немцы дали понять, что рынок в Нью-Йорке их не интересует, затем опомнились, но поздно). И пока государства Антанты преспокойно распространяли свои облигации в США или кишевшей инвесторами Англии, агрессоры (Германия, Австро-Венгрия и Турция) собирали в кулак внутренние силы. Берлин и Вена – важные города на тогдашней карте мира финансов, но не чета Лондону, Парижу или Нью-Йорку. Даже патриотически настроенные инвесторы постепенно насыщались, и продажа очередного выпуска облигаций давалась немцам и их союзникам все сложнее. Очень скоро властям Германии и Австрии пришлось обратиться к центральным банкам за дополнительными средствами; позже и в гораздо более скромных объемах это сделали и британцы. Накопление в центральном банке страны значительных запасов казначейских облигаций – верный признак грядущей инфляции, ведь взамен банк передает правительству свежевыпущенные банкноты и тем увеличивает предложение денег. К концу войны почти что треть долга рейха состояла из наспех размещенных и, как правило, ничем не обеспеченных займов. В экономике образовался самый настоящий денежный навес, и лишь ценовые ограничения военного времени уберегали страну от его обрушения и всплеска инфляции.

Поражение в войне дорого обошлось Германии. Разумеется, власти всех стран уверяли налогоплательщиков и держателей облигаций в том, что с ними рассчитаются враги. В Берлине наступили дни платы по счетам. Вообразите, что банкротом стала не одна фирма или человек, а целое государство, и вы лучше поймете природу немецкой гиперинфляции. Покупка государственного долга в этом контексте сродни декларации уверенности в победе; проигрыш и сопровождавшее его брожение общества заставили Германию расписаться в своей несостоятельности, и участь кредиторов великой державы была незавидной. Словно военного фиаско было мало, революционные события зимы 1918–1919 годов здорово расстроили инвесторов. А добила их печально известная Версальская мирная конференция, обложившая хилую Веймарскую республику неясного размера репарациями. С суммой определились только к 1921 году: 132 миллиарда “золотых” (довоенных) марок, втрое больше национального дохода страны, – таков был номинальный объем нового куска внешнего долга Германии. И то хорошо, что обслуживание части репараций можно было отложить на потом, но и запланированные на 1921–1922 годы выплаты составляли свыше трети всех расходов рейха. Будущее не сулило ничего хорошего, серьезные инвесторы избегали Германию, в ее экономику капал лишь спекулятивный капитал, да и тот моментально испарился при появлении проблем.

Гиперинфляция 1923 года не вытекала с необходимостью из положений Версальского мирного договора. Немцы хотели думать иначе. Репарации обусловили хронический дефицит счета текущих операций[23], доказывали они, деваться было некуда, и правительство без устали печатало марки, валюта ослабевала, и вот это уже напрямую привело к инфляции. Объяснение не полное: в нем не нашлось места политическим предпосылкам денежных затруднений. Собираемость налогов в Веймаре была никудышной во многом из-за низкого авторитета нового режима в глазах наиболее обеспеченных граждан. Общественные деньги при этом тратились без счета, особенно щедро одаривались профсоюзы работников общественного сектора. Не в Германии придумали, что сочетание недобора налогов с небрежными тратами проделывает огромные дыры в бюджете страны (в 1919 и 1920 годах победители еще не успели составить план выплат, а дефицит уже превышал 10 % чистого продукта страны). К 1923-му, когда Германия отказалась от наложенных на нее репараций, дыра успела увеличиться. К тому же денежные власти не видели смысла возвращаться к сбалансированной экономической политике и упустили предоставленный судьбой в середине 1920 года шанс⁵⁹. Высшие финансовые круги страны понимали, что свободное падение марки повлечет за собой резкое удешевление немецких экспортных товаров по сравнению с зарубежными, и предполагали, что это заставит страны-союзницы пересмотреть объем репарационных требований. Правильно понимали: падение марки и вправду подстегнуло экспорт. Но где немецкие финансисты предполагали – там экономические обстоятельства располагали. Инфляция 1920–1922 годов оживила домашнюю экономику на фоне спада производства в США и Великобритании, и импорт товаров резко увеличился, перечеркнув все усилия по стимулированию экспорта. В сущности, к гиперинфляции привел элементарный просчет. Как только французы догадались, что немцы, вопреки официальным заверениям, вовсе не собираются выполнять свои обязательства, им оставалось лишь применить силу и ввести войска в славную своей промышленностью Рурскую область. Ответом стала всеобщая забастовка (“пассивное сопротивление”) – и печатный станок вновь зашумел. Теперь гиперинфляцию было уже не остановить.

Цена гиперинфляции: немецкий банковский билет номиналом в триллион марок, выпущенный 1 ноября 1923 года.

Милтон Фридман был прав, инфляция – действительно монетарный феномен. Гиперинфляция же всегда и везде есть феномен политический, ведь наблюдалась она только в тех странах, политическая экономия которых давала серьезный сбой. Национального дохода Германии явно не хватало, чтобы умиротворить кредиторов дома и за рубежом, но поистине кошмарного исхода можно было бы избежать. Увы, гордость слишком многих немцев не позволила тем признать поражение своей империи, и упорство перед лицом остального мира наложилось на внутренние трудности, приведя к худшему – крушению национальной валюты, а вместе с ней и всей экономики. К концу 1923 года в обращении находились банкноты на сумму примерно 497 000 000 000 000 000 000 марок. Не редкостью были купюры достоинством в 20 миллиардов марок. Инфляция достигала 182 000 000 000 % (прописью: сто восемьдесят два миллиарда процентов) в год. В среднем уровень цен с 1913 года вырос в 1,26 триллиона раз. У всего есть хорошие стороны. Напуганные инфляцией люди тратили свои сбережения, и вплоть до последних месяцев 1922 года выпуск и занятость в экономике росли. Удешевление марки, как уже было отмечено, благотворно сказалось на экспорте. Но трагедия 1923 года была тем ужаснее, что ее оттягивали всеми возможными силами. Промышленное производство рухнуло до половины уровня 1913 года. На улицы был вышвырнут каждый четвертый член профсоюза, а еще четверть работали неполную неделю. Общество получило тяжелейшую психологическую травму. Элиас Канетти провел свои юные годы в стонавшем от инфляции Франкфурте, о чем потом писал, словно предвосхищая Фридмана:

Инфляция – это феномен толпы, и точнее не скажешь, как ни пытайся. Люди вступают со своими деньгами в опасную близость, и все закручивается в ведьминском хороводе. Люди и деньги становятся тождественны, люди “обесцениваются” вместе с деньгами, опускаясь все ниже и ниже. И те и другие отдаются на волю ведьм, понимая, что сами ничего не стоят⁶⁰.

Точно подмечено. Никчемность – вот главное наследие гиперинфляции. Бесполезными стали не только банкноты как таковые, но и все проявления богатства, все виды доходов, так или иначе выраженные в деньгах. И облигации тоже. Гиперинфляция не могла повлиять на внешний долг, ведь тот исчислялся в довоенных марках. Гору долга внутреннего она стерла в порошок и развеяла по ветру. В результате стихийного бедствия громадный одноразовый налог пал не только на держателей облигаций, но и на любого, кто получал фиксированный доход в немецкой валюте. Землетрясение затронуло в основном богатых людей – рантье, важных государственных чиновников, людей престижных профессий – и почти буквально сровняло высшие классы общества с землей. Обезопасить себя смогли лишь предприниматели, которые повышали цены, сгребали доллары, вкладывались в “реальные” активы (например, здания и заводы) и возвращали долги обесценившимися деньгами. Чисто экономические последствия гиперинфляции были ужасны: одряхлевшая банковская система и патологически высокие проценте ставки (только так можно было хоть немного защитить покупательную способность денег). Еще печальнее были ее последствия для жизни общественной и политической. В 1923 году английский экономист Джон Мейнард Кейнс заключил, что инфляция и вытекающее из нее “милосердное умерщвление рантье как класса” лучше, чем дефляция и повсеместная безработица⁶¹. Но еще за четыре года до того Кейнс весьма ярко изобразил опасности инфляции:

Непрерывно производя выпуски все новых кредитных билетов, правительство может тайно и незаметно конфисковать значительную часть богатств своих подданных. Посредством такого приема оно не только конфискует, но конфискует произвольно; и между тем как этот процесс многих доводит до нищеты, он также обогащает некоторых. Зрелище такого произвольного перераспределения богатств подрывает не только обеспеченность порядка, но и веру в справедливость существующего распределения богатств. Те, кому эта система приносит неожиданную прибыль… превращаются в спекулянтов, которые становятся предметом ненависти буржуазии, разоренной ростом бумажного обращения, равно как и пролетариата. По мере того как увеличивается количество бумажных денег… все постоянные отношения между должником и кредитором, которые образуют в конечном счете основу капитализма, приходят в такое внутреннее расстройство, что теряют почти всякий смысл…[24] ⁶²

Замечание о том, что “наилучшим средством, чтобы расстроить капиталистическую систему, является расстройство денежного обращения”, Кейнс приписывал Ленину. Свидетельствами в пользу этого мы не располагаем, но точно знаем, что соратник Ленина Евгений Преображенский сравнивал печатный станок Наркомфина с “пулеметом, который обстреливал буржуазный строй по тылам его денежной системы”[25]⁶³.

Кстати, Германия была не одинока – жертвой инфляции стала и изможденная войной Россия. В 1917–1924 годах Австрия и теперь уже независимые Польша и Венгрия беспомощно следили за крушением своих валют. В России инфляция наступила, когда большевики ничтоже сумняшеся отказались от всех царских долгов. Похожая участь ждала держателей облигаций после Второй мировой войны – с обвалом валют и рынков облигаций в Германии, Венгрии и Греции[26].

Разбирать феномен гиперинфляции было бы куда проще, если бы поражение в мировой войне являлось единственной возможной его причиной. Но все не так просто. В последние годы многие страны пошли на отказ от своих долгов (либо прямо заявив о неспособности расплатиться, либо сознательно обесценив свою валюту, а с ней и весь долг) в куда менее трагичных обстоятельствах. Как вышло, что о третьей мировой мы всерьез не думаем, а призрак гиперинфляции свободно разгуливает по миру?

В начале своей карьеры глава PIMCO Билл Гросс пытался зарабатывать деньги игрой в “двадцать одно” в казино Лас-Вегаса. И сейчас он уверен, что облигации покупают азартные люди. Инвесторы ставят деньги на то, что инфляцию удержат в рамках приличия и она не съест причитающиеся им процентные выплаты. Гросс констатирует очевидное: “Если инфляция выходит на 10 %, а купонная выплата – всего 5 %, то разница в 5 % поступает из кармана инвестора”. Он подтверждает наши наблюдения: растущая инфляция снижает до минимума покупательную способность первоначального вклада и процентов по нему. Стоит рынку почуять приближение инфляции, как цены облигаций немедленно рушатся. В 1970-х под влиянием нефтяных игр цены ушли в стратосферу, и завсегдатаи игорных заведений Невады на фоне держателей облигаций казались воплощением благоразумия. В апреле 1980 года инфляция в США достигла 15 % в годовом исчислении, и воспоминания не отпускают Гросса до сих пор: “Облигациям это было не по нутру, и в итоге мы получили… величайшую не только на моей памяти, но и в истории атаку медведей на рынок”. Чтобы было понятнее: реальный доход по государственным облигациям в 1970-х равнялся минус 3 %, как в худшие военные годы. Сегодня с двузначной инфляцией сражаются лишь несколько стран, а гиперинфляция сосредоточилась на своей одинокой жертве – Зимбабве" [27]. Не так давно, в 1979 году, инфляция в 50 % и выше наблюдалась в семи странах и еще в шести десятках государств, в том числе Британии и США, она превышала 10 %. Страдали многие, но мелкие неурядицы большинства меркнут на фоне судьбы Аргентины.

Сейчас трудно в это поверить, но раньше слова “аргентинский” и “процветающий” были синонимами. В имени страны явственно слышится звон серебра – аргентума из таблицы Менделеева. Столичный Буэнос-Айрес был основан на берегах Рио-де-ла-Платы, “серебряной реки”, названной так не из-за грязно-бурого цвета ее вод, но в честь предполагаемых залежей серебра выше по течению. По современным оценкам, в 1913 году Аргентина входила в десятку богатейших стран. За пределами англоговорящего мира ее ВВП на душу населения уступал только Швейцарии, Бельгии, Нидераландам и Дании. А темпы роста аргентинской экономики с 1870 по 1913 год заставляли американцев и немцев краснеть и завидовать. Приток иностранного капитала если и отставал от показателя Канады, то ненамного. Знаменитый на весь мир лондонский универмаг Harrods даже обзавелся братом на авениде Флорида в центре Буэнос-Айреса. Если Аргентина желала взять на себя роль Британии или даже США Южного полушария, у нее на то были все основания. В феврале 1946 года только что избранный президентом генерал Хуан Доминго Перон посетил здание центрального банка в столице и был потрясен увиденным. “Золота там столько, – восхищенно рассказывал он, – что оно лежит даже в коридорах”.

Экономическая история Аргентины в XX веке – печальная притча о том, что все сырье мира бессильно перед лицом бездарности своего обладателя. Страна хандрила все столетие, а во второй его половине постоянно пасовала перед соседями да и всем миром, когда речь шла об экономическом росте и других важных вещах. Кошмарные 1960-е и 1970-е привели к тому, что средний аргентинец в 1988 году был столь же богат (или беден), что и его родители в 1959-м. В далеком 1913-м ВВП на душу населения – почти три четверти американского, в 1998-м – чуть больше трети; аргентинцев обскакали среди прочих не только Сингапур, Япония, Тайвань и Южная Корея – это еще можно было вынести, – но и извечная соседка-соперница Чили. Что же стряслось? Главный подозреваемый – инфляция, которая выражалась двузначным показателем в 1945–1952, 1956–1968 и 1970–1974 годах. Потом начался самый настоящий кошмар: с 1975 по 1990-й она не опускалась ниже 100 % годовых, а часто не мелочилась и переходила в тысячи; в 1989 году рост цен составил 5000 %. Подельником инфляции был отказ платить по долгам: Аргентина подводила своих зарубежных кредиторов в 1982, 1989, 2002 и 2004 годах. Но даже эти матерые преступники не могли осуществить злодеяние без чужой помощи. В золотую эпоху с 1870 по 1914 год насчитывалось по меньшей мере восемь лет, когда инфляция разгуливалась до двузначных величин, да и по долгам аргентинцы не платили уж два-то раза точно. Вспомните, что инфляция – феномен не только денежный, но и политический, и причины заката Аргентины прояснятся.

В начале века олигархическая верхушка землевладельцев поставила экономическую жизнь родины в зависимость от экспорта сельскохозяйственной продукции в англоговорящие страны, и в годы Великой депрессии это решение влетело стране в копеечку. В отличие от Северной Америки, здесь не было достаточно плодородных земель, и хлынувшие в Аргентину иммигранты стекались в города, где и без того слишком многочисленный рабочий класс внимательно смотрел в рот любому демагогу. С 1930 года, когда переворот привел к власти Хосе Урибуру, участие военных в политической жизни стало обычным делом, и в 1946-м президентом стал генерал Перон, повадками до боли напоминавший европейских фашистов: рабочим он сулил деньги и лучшие условия труда, промышленникам – защиту от конкуренции. В 1955 году Перона отстранили от руководства страной. Победители испытывали меньше пиетета перед рабочим классом и в попытке обеспечить гармоничное развитие сельского хозяйства и промышленности делали ставку на удешевление национальной валюты. Очередной военный переворот в 1966-м проходил под лозунгом технической модернизации, на деле же обесценение валюты и инфляция продолжились как ни в чем не бывало. Перон вернулся, но выбрал очень неудачный момент: в 1973 году весь мир страдал от роста цен в результате первого нефтяного кризиса. Годовая инфляция превысила 444 %. Через год Перон умер, и генералы начали наступление на собственный народ. В “процессе национальной реорганизации” тысячи аргентинцев были арестованы по надуманным обвинениям, тысячи пропали без вести. Экономически хунта была беспомощна, и Аргентина быстрее и быстрее наращивала внешний долг, так что к 1984 году он равнялся более 60 % ВВП (следует отметить, что это вдвое ниже предыдущей рекордной высоты, взятой в 1900-х). Заметную роль в инфляционном кризисе сыграла война на два фронта, врагами в которой были предполагаемые мятежники в своем отечестве и Британия, не желавшая отдавать Фолклендские острова. Инфляция списывала аргентинские долги, это правда, но истинные ее причины надо искать в другом месте. Не война привела к потере контроля над ценами – в преступлении поучаствовало все общество: олигархи и вояки-каудильо, алчные предприниматели и упрямые профсоюзы, не говоря уже о нищих descamisados – “безрубашечных” поклонниках Перона. Стабильные цены оказались попросту никому не нужны. Магнатов капитала влекли дефицит платежного баланса и обесценение валюты, работники же привыкли жить по спирали: когда поднимается оплата труда, растет и инфляция, стирая выигрыш и заставляя их просить о новых увеличениях, и так далее. Постепенно финансирование бюджетного дефицита стало проводиться за пределами страны, где и собрались главные держатели облигаций⁶⁴. Вот на каком фоне раз за разом проваливались попытки стабилизации национальной валюты.

Величайший писатель Аргентины Хорхе Луис Борхес в своем рассказе “Сад расходящихся тропок” повествует о воображаемом китайском мудреце Цюй Пэне:

Такой окольный путь и предпочел уклончивый Цюй Пэн на каждом повороте своего нескончаемого романа. Я… перевел книгу целиком – и убедился: слово «время» не встречается в ней ни разу Отгадка очевидна: “Сад расходящихся тропок” – это недоконченный, но и не искаженный образ мира, каким его видел Цюй Пэн. <…> Ваш предок не верил в единое, абсолютное время. Он верил в бесчисленность временных рядов, в растущую, головокружительную сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен[28].

Аргентина последних десятилетий словно сошла со страниц романа Цюй Пэна. Бернардо Гринспун хлопотал об отсрочке выплаты и соблюдал заветы Кейнса относительно управления спросом, а Хуан Суррувиль не моргнув глазом брался за реформу валюты и вводил ограничения цен и оплаты труда. Тропки в самом деле расходились, но те, кто мог вытащить свою страну из передряг, предпочитали стоять на распутье. Траты казны упорно превосходили налоговые сборы, ограничения отменили раньше, чем следовало, а инфляция, словно дразнясь, замерла, отдышалась и продолжила путь наверх. Дорожки как следует попетляли, прежде чем предательски сойтись. Год 1989-й вошел в историю как год чудес в Восточной Европе. Он же стал и годом кошмаров на аргентинской улице.

Февраль 1989 года. Палящее солнце истязает аргентинцев, и метеорологи силятся вспомнить, когда еще такое было. Система электроснабжения Буэнос-Айреса трещит по швам. Люди по пять часов сидят без электричества. Надеясь предотвратить крах валюты, правительство приказывает закрыть все банки и обменные пункты. Но поздно: курс аустраля к доллару начинает свободное падение и находится в нем целый месяц. Параллельно Всемирный банк замораживает ссуды Аргентине, власти которой даже и не попробовали заткнуть брешь в своих финансах. От частных кредиторов помощи ждать тоже не стоит. Кому нужны облигации, если со дня на день инфляция превратит их в труху? Вдруг начинают ползти слухи: золотовалютные резервы центрального банка на исходе – и курсы облигаций срываются с отвесной скалы. Правительство охватывает отчаяние, разум уступает чувствам, включается печатный станок. Не спасает и это. Двадцать восьмого апреля страна в буквальном смысле этих слов остается без денег. На встрече с журналистами вице-президент центрального банка Роберто Эйльбаум поясняет: природа проблемы – физическая. На монетном дворе кончилась бумага. Да и какая разница? Ведь его сотрудники объявили забастовку. Эйльбаум говорит начистоту: “Не знаю уж как, но к понедельнику мы обязаны достать деньги”.

К июню цены росли на 100 % в месяц, и терпение граждан было на пределе. Еще в апреле покупатели разгромили супермаркет в Буэнос-Айресе, после того как по громкой связи передали объявление о немедленном подорожании всех товаров на 30 %. Злость и отчаяние били через край; в июне толпа жителей Росарио, второго по величине города в стране, двое суток крушила и грабила все, что попадалось ей под руку, оставив на своем пути как минимум четырнадцать трупов. Впрочем, как и в Веймаре, главными жертвами гиперинфляции становились не обычные люди (рабочие могли рассчитывать на повышение оплаты труда с учетом динамики цен), а государственные служащие и профессура с их установленным по контракту жалованьем, а также живущие на проценты со сбережений пенсионеры – иными словами, все те, чьи доходы были зафиксированы в местной валюте. И, как и шесть десятков лет назад в Германии, невзгоды одних были манной небесной для других – инфляция мгновенно избавила крупных должников от обязательств. Не внакладе осталось и правительство, наделавшее кучу долгов в теперь уже никому не нужных аустралях.

Ах, если бы все долги исчезали с такой же легкостью! Не тут-то было: к 1983 году внешняя долларовая задолженность страны достигла 46 миллиардов в американской валюте, то есть 40 % ВВП Аргентины. Аустраль мог вытворять все, что ему вздумается, – сумма обязательств от этого не менялась. Хотя нет, менялась: мелькавшие одно за другим правительства не могли сделать ничего, кроме новых долгов. К 1989-му страна задолжала миру 65 миллиардов долларов. А еще через десять лет – 155 миллиардов. Хорошо еще, что инфляция обыграла внутренних кредиторов в наперстки, и эта головная боль правительству не докучала. Что до кредиторов внешних, тут выбора не было: о возврате долга можно было забыть. Уж кто-кто, а Аргентина знала, как это делается. В 1890 году правительство страны отказалось возвращать внешнюю задолженность, и банк “Братья Беринг” едва удержался на краю пропасти (его чуть-чуть не доконало провальное размещение облигаций компании, заправлявшей водопроводом и канализацией столицы). Спасительные 17 миллионов фунтов были собраны лишь после вмешательства Ротшильдов; поскольку крах Берингов “нанес бы чудовищный ущерб британским коммерческим интересам по всему миру”⁶⁶, на миллион раскошелились и власти Британии. Для проведения в отбившейся от рук Аргентине необходимых реформ созвали специальную комиссию банкиров с первым лордом Ротшильдом во главе. Тогда, чтобы получить доступ к займам, аргентинцы обязались привязать песо к доллару с помощью жесткого механизма валютного администрирования⁶⁷. Сто лет спустя Аргентина волновала Ротшильдов лишь постольку, поскольку она была родиной прекрасного вина. Предотвращать банкротство жемчужины Южной Америки (или сглаживать его последствия) теперь был призван Международный валютный фонд (МВФ). И вновь было принято решение о валютном администрировании, на сей раз с привязкой к доллару.

В 1991 году министр финансов Доминго Кавальо представил публике новую – шестую за сто лет – национальную денежную единицу Аргентины – песо (peso convertible – конвертируемый песо). Зря старался. Да, надо признать, что к 1996-му инфляцию удалось снизить почти до нуля, а в 1999-м она вообще ушла в минус и началась дефляция. Но безработица сокращаться не собиралась, а, наоборот, выросла до 15 %, и неравенство в аргентинском обществе было лишь немногим меньше, чем в Нигерии. Денежная политика становилась все строже, а вот с налоговой дела обстояли хуже: государственный долг вырос с 35 % ВВП на конец 1994 года до 64 % семью годами позже, а начальники в центре и на местах не спешили балансировать свои бюджеты, предпочитая доить международный рынок облигаций. Кавальо закрепил валюту и усмирил инфляцию, за что честь ему и хвала, но не сумел искоренить въевшиеся в ткань общества дурные привычки – институты, лежавшие в основе многих кризисов минувших десятилетий. Настало время нового банкротства и новой валюты. Дважды, в январе и мае, МВФ смягчился и выдал займы в 15 и 8 миллиардов долларов соответственно, но на том уступки кончились. За 2001 год ВВП на душу населения рухнул на 12 %, и 23 декабря правительство объявило о полном моратории на выплату внешнего долга, включая облигации на сумму порядка 81 миллиарда долларов. Такие суммы не отказывался выплачивать никто и никогда.

Сквозь призму аргентинского кошмара видно, насколько уязвим внешне столь могучий рынок облигаций. В 1880-х доходность аргентинских и британских облигаций различалась на 295 базисных пунктов – скромная награда за риски, которым подвергались инвесторы вроде братьев Беринг. Разница в среднем в 664 базисных пункта в 1998–2000 годах тоже давала неверное представление о вероятности крушения здания архитектора Кавальо. Отказ Аргентины взвинтил разницу до 5500 пунктов, а к маю следующего года она превышала 7000 пунктов. После тяжелейших переговоров – долг Аргентины составляли 152 вида бумаг в шести различных валютах в восьми юрисдикциях – большинство кредиторов (всего их было около 500 тысяч) пошли на беспрецедентный шаг и согласились принять к оплате новые облигации, почти втрое урезав свои требования⁶⁸. Аргентина справедливо считала, что провернула очень удачную сделку (в последние годы экономика устойчиво растет, а разница не выходит за пределы 300–500 пунктов), а экономисты и по сей день недоумевают, почему вообще находятся страны, трепетно относящиеся к своим обязательствам перед иностранными кредиторами⁶⁹.

В 1920-х годах Кейнс, предвидя всплеск инфляции и превращение в пыль богатства всех тех, кто связал свое благополучие с государственными облигациями, предрекал рантье мирную смерть во сне. Мы же стали свидетелями воскрешения рантье. Во многих странах из числа жертв “великой инфляции” 1970-х годов сегодня рост цен выражается всего одной цифрой⁷⁰. (И в Аргентине инфляция официально опустилась ниже 10 %, хотя, по проведенным в провинциях Мендоса и Сан-Луис подсчетам, она как минимум вдвое больше.) Уверенность в ценах завтрашнего дня стала залогом взрывного роста рынка облигаций. Ни катастрофа в Аргентине, ни отказ правительства России в 1998 году от своего долга не помешали доходности по облигациям развивающихся стран снизиться и в 2007 году достичь уровня, не виданного с начала века, – инвесторы были уверены в счастливом будущем. Слухи о смерти мистера “бонда” оказались сильно преувеличены.

Инфляция пошла вниз отчасти потому, что технологический прогресс в сочетании с дешевизной рабочей силы в Азии позволили сократить издержки производства многих товаров, от одежды до персональных компьютеров. Изменился и подход к денежной политике, причем в два приема: в конце 1970-х и 1980-х под влиянием идеологов и практиков монетаризма Банк Англии и ФРС повысили ставки по краткосрочному кредитованию, а уже в 1990-х стали ориентироваться в своей работе на заранее поставленные цели (например, на определенный уровень инфляции). Как показывает случай Аргентины, ослабели и структурные предпосылки высокой инфляции. Растеряли былое могущество профсоюзы. Убыточные отрасли были переданы в руки частных предпринимателей. Все это так, но вот что важнее всего: существенно выросла доля граждан, заинтересованных в получении стабильного дохода с облигаций. Все большая и большая часть богатства жителей развитых странах помещается в частные пенсионные фонды и иные сберегательные учреждения, а те держат значительную часть своих средств в государственных облигациях и других ценных бумагах с фиксированной доходностью. Исследование пенсионных фондов в одиннадцати странах-лидерах экономического мира показало: в 2007-м более четверти их активов приходилось на облигации, и пусть это меньше, чем двадцать лет назад, но все равно очень много⁷¹. С каждым годом пенсионеров становится больше и в относительном измерении, а значит, растет доля населения, рассчитывающая на подобные фонды.

Самое время заглянуть в Италию – на родину рынка облигаций как такового. В далеком 1965-м, на пороге Великой инфляции, лишь один из десяти итальянцев был старше шестидесяти пяти лет. За сорок лет их доля удвоилась, и в клуб пожилых входит каждый пятый. Если верить прогнозам ООН, к 2050 году их будет и вовсе треть населения. Стареющее общество как никакое другое нуждается в бумагах с фиксированной доходностью и в низкой инфляции для сохранения покупательной способности купонных выплат. Люди постоянно покидают ряды рабочей силы – выходят на пенсию, – провоцируя дефициты бюджета и размещение все новых облигаций. Ну а поскольку денежными делами на континенте теперь ведает Европейский центральный банк, итальянские политики больше не смогут напечатать деньги и раскрутить инфляционную спираль.

Не факт, что сегодня Джеймс Карвилл подписался бы под своей крылатой фразой. После Клинтона руководство страной перешло к Джорджу Бушу-младшему, и рынок облигаций уже не демонстрировал так полюбившейся Карвиллу железной воли. За несколько месяцев до избрания Буша президентом, 7 сентября 2000 года, временно вышел из строя расположенный на нью-йоркской Таймс-сквер Счетчик государственного долга США. Его последними словами были: “Наш общий долг: 5 676 989 904 887 долларов. Доля вашей семьи: 73 733 доллара”. Уже три года бюджет сводился с профицитом, и оба главных кандидата уверяли, что избавление от долга вполне реально. Телекомпания CNN сообщала с места событий:

Впоследствии выяснилось, что молчание советников Буша было красноречивее тысячи слов. За восемь лет его пребывания в Белом доме бездефицитный бюджет принимался лишь однажды. Федеральная задолженность достигла 9 триллионов долларов. Бюджетный комитет Конгресса США полагает, что долговое бремя продолжит расти и к 2017 году преодолеет отметку в 12 триллионов долларов. Ужасающая расточительность – в этом сходятся все, кроме рынка облигаций. Доходность казначейских облигаций сроком на десять лет, в декабре 2000-го составлявшая 5,24 %, к ноябрю 2008-го как ни в чем не бывало опустилась до 3,53 %.

“Головоломкой” нарек безразличие доходности облигаций к повышениям краткосрочной ставки процента великий и ужасный Алан Гринспен⁷³, и для решения этой задачки одного рынка облигаций не хватит. Движимые жаждой истины, теперь мы должны обратить свое внимание на юного и куда более подвижного члена семейства – рынок долей в акционерном капитале компаний. Проще говоря, наш путь лежит на фондовую биржу.

Шесть с половиной тысяч километров тянутся вдоль западного побережья Южной Америки Анды – кривой, скошенный набок позвоночник целого континента. Почти сто миллионов лет назад тектоническая платформа Назка начала медленно, но верно въезжать в плиту, впоследствии ставшую Южной Америкой, и на их стыке образовалась знаменитая горная цепь; высшая точка ее – гора Аконкагуа в Аргентине – на 6700 метров поднимается над уровнем моря. Младшие братья Аконкагуа живут в Чили и, словно охрана в только что начищенных и блистающих латах, оберегают покой столицы – Сантьяго. Если же вы и вправду желаете проникнуться величием Анд, то мой вам совет – отправляйтесь в высокогорную Боливию. Когда на пути из Ла-Паса к озеру Титикака небо заволакивают дождевые облака, оно уходит на второй план, оставляя линию горизонта в распоряжении горных вершин, подобных зубьям ручной пилы.

Глядя на Анды, не верится, что человеку удалось преодолеть эту громадину, подчинить ее себе. Но одна американская компания боялась горных гигантов не сильнее, чем лежащих к востоку тропических лесов Амазонки. Компания эта вознамерилась построить два газопровода: один простирался бы от Боливии до атлантического побережья Бразилии, другой – самый длинный в мире – соединял бы южную оконечность Патагонии и аргентинскую столицу Буэнос-Айрес.

Амбиции капитализма нового образца и их воплощение в умопомрачительных проектах вроде этого стали осуществимы лишь после изобретения того, что стало столпом современной цивилизации, – акционерной компании. Благодаря таким компаниям тысячи незнакомых людей складываются и пускаются в рискованные и дорогостоящие авантюры, требующие огромных затрат капитала здесь и сейчас и лишь потом дающие (или не дающие) прибыль. Восхождение денег продолжается: наступила эпохи банков, родилась облигация, а теперь мы проследим, как возникли и развивались акционерные корпорации с ограниченной ответственностью. “Акционерные”, потому что капитал компании принадлежит великому множеству отдельных вкладчиков, а те наслаждаются "ограниченной ответственностью” – компания обладает своим юридическим “лицом”, и в случае провала затеи инвесторы не рисковали всем своим имуществом. На кону стоит лишь та часть средств, что ушла на покупку доли в компании. Для множества мелких предприятий наиболее разумной формой ведения дел остается товарищество. Завоевание континентов было бы немыслимо без компаний¹.

Компании преобразили мировую экономику не без чужой помощи. В теории зоркие владельцы долей исправно посещают ежегодные собрания акционеров и прямо или косвенно проводят свои пожелания в жизнь с помощью членов правления и таким образом заставляют управляющих компанией отвечать за свои поступки. На практике же компании, да и их управляющих, куда больше заботит реакция фондового рынка, где ежедневно покупаются и продаются тысячи крошечных кусочков предприятия (выбирайте, как их называть – акциями или долями). По сути, цена акции сегодня говорит об ожиданиях относительно прибыльности фирмы в будущем. Каждый день, каждую минуту на фондовых биржах мира проходят голосования: публика деньгами выражает свое мнение по поводу мастерства управляющих, сообщает, насколько привлекательны те или иные товары и чего стоит ждать от главных рынков распространения, – словом, выносит всестороннее суждение о перспективах того или иного предприятия.

Фондовые рынки существуют в отдельном мире. Разные люди по-разному оценивают грядущую прибыльность фирм, а по-другому и быть не может, ведь будущее в принципе непредсказуемо. Будь мы вычислительными машинами и учти мы все доступные сведения, наверное, мы пришли бы к единому заключению. Но мы люди, и кое-что человеческое нам не чуждо: мы близоруки и всегда готовы поддаться истерике. Бывает, что инвесторов – всех сразу – накрывает блаженное чувство эйфории, и рынки как по команде взмывают вверх – это и есть “необоснованное воодушевление” из знаменитого выступления бывшего председателя ФРС Алана Гринспена². Как заметил Кейнс, людьми правит животное чутье, и мыльный пузырь наших ожиданий лопается в ту секунду, когда жадное возбуждение сменяется страхом. Современный фондовый рынок нельзя представить без биологических аналогий. Оптимистично настроенных покупателей называют быками, мрачных продавцов – медведями. Нынешние инвесторы, говорят, напоминают стадо скота эпохи новых технологий – сейчас они пощипывают сочные процентные выплаты, но уже через секунду вполне могут понестись в стойла, сметая все на своем пути. И дело, разумеется, не в аналогиях – в фондовом рынке, как в зеркале, отражается душа человечества. Рынки, как и homo sapiens, подвержены депрессии. Часто у них случается самый настоящий нервный срыв. Рано или поздно надежда (или потеря памяти) торжествует, и все плохое забывается.

Первый обмен акций на деньги произошел четыре века назад, и лишь немногим позже лопнул первый в череде мыльных пузырей на фондовых рынках. Снова и снова котировки акций берут немыслимые и неоправданно высокие планки, но не могут удержаться и падают вниз. Снова и снова, пока курсы летят вниз, обладатели сокровенного знания облапошивают наивных новичков. И каждый раз события развиваются по привычному сценарию.

С пузырями на фондовом рынке во все времена были неразрывно связаны три явления. Во-первых, это, как говорят экономисты, “асимметрия информации”. Управляющие неожиданно пошедших в гору компаний лучше осведомлены о положении дел, чем рядовые вкладчики, и пользуются этим в личных целях. Одни всегда знают больше, чем другие, и это нормально, но когда пузырь растет, многие знающие люди вдобавок еще и мошенничают⁴. Во-вторых – финансовые потоки, не скованные границами государств. Опыт показывает: чем свободнее движется капитал, тем легче надуться пузырю. Матерый делец из крупного финансового центра может не обладать подлинно сокровенным знанием, доступным только посвященным. И все равно он скорее, чем желторотый новичок, правильно выберет время покупки и сбросит акции раньше, чем пузырь лопнет. Пузырь ширится, словно огромное солнце, но слепит не всех, и среди возбужденных охотников за легкой наживой всегда найдутся более и менее разумные. Наконец, что важнее всего, настоящий пузырь просто немыслим без легкого доступа к новым деньгам. Часто зачинщиком выступает центральный банк, и не важно, грешит он деятельно или просто попустительствует чужой безответственности.

История, и история пузырей на фондовых рынках в частности, карает, но почти ничему не учит. Попробуйте посмотреть на мир глазами читателей журнала Business Week – дважды, с разницей в два десятка лет. Обложку номера от 13 августа 1979 года украшала мятая акция в форме потерпевшего крушение бумажного самолетика, а заголовок гласил: “Смерть акций. Инфляция уничтожает фондовый рынок”. Читатель вряд ли мог усомниться в серьезности происходившего:

Индекс Доу-Джонса для акций промышленных компаний, старожил среди американских фондовых показателей, в тот день закрылся на отметке 875 пунктов; он лишь на самую малость опередил свое значение десятилетней давности и на 17 % отставал от наивысшей точки в 1052 пункта, покоренной в январе 1973 года. После пятнадцати лет разочарований будущее и не могло видеться иначе как в мрачном свете. Но акции не собирались умирать во сне – несколько лет они готовились к наступлению, одному из величайших в истории рынка. Падение Доу-Джонса длилось до августа 1982-го; индекс просел до 777 пунктов, набрал воздуху и начал головокружительное восхождение. Пяти лет не прошло, как он утроился, к лету 1987-го Доу-Джонс – на 2700 пунктах, чего раньше не бывало. Не помешала и мгновенная паника в октябре того же года: подъем очень скоро возобновился. А с 1995-го его темпы заметно возросли. Почти что 10 395 пунктов по состоянию на 27 сентября 1999 года: за какие-то двадцать лет цена средней американской компании увеличилась без малого в 12 раз. В тот день захлебывающиеся от счастья читатели Business Week узнали, что

Меньше чем через четыре месяца после выхода статьи, когда стало ясно, что ожидания относительно прибыльности высокотехнологичных компаний – “дот-комов” – явно завышены, мыльный пузырь лопнул. К октябрю 2002 года Доу-Джонс упал до 7286 пунктов, откатившись на рубежи 1997 года. С тех пор он существенно вырос, но и в апреле 2008-го, когда я писал эти строки, не составлял даже трети от предсказанного Глассманом и Хассетом уровня.

Если мы сравним общую доходность всех акций (предположив при этом, что дивиденды снова вкладываются в ценные бумаги) с доходностью других активов, например государственных облигаций и коммерческих или казначейских векселей – а по последним можно судить и об очень широкой группе краткосрочных инструментов вроде фондов денежного рынка или вкладов до востребования, – то получим наилучшее представление об истинных успехах американского фондового рынка. Давайте начнем с 1964-го – года рождения автора этой книги. В семьдесят раз – вот во сколько к 2007 году вырос бы вклад моих родителей, если бы тогда они имели возможность его сделать, а затем реинвестировали бы все полученные дивиденды. Только подумайте: 10 тысяч долларов превратились бы в 700 тысяч! Иные ценные бумаги принесли бы им куда меньше. Стоимость разумно подобранного портфеля облигаций возросла бы всего в 23 раза (даже чуть меньше), а векселя и вовсе подорожали всего в 12 раз. И это без учета постоянного увеличения стоимости жизни – она за истекшие четыре с половиной декады поднялась едва ли не в 7 раз. В реальном выражении акции показали рост в 10,3 раза, облигации и векселя – в 3,4 и 1,8 раза соответственно. А вот если бы родители ошиблись и оставили пресловутые 10 тысяч долларов под подушкой, то 85 % заначки для их любимого сына были бы съедены инфляцией.

Вот уже много десятков лет американский фондовый рынок с завидным постоянством обгоняет все остальные. По некоторым оценкам, за семьдесят лет с 1920-х годов его среднегодовая доходность (за вычетом инфляции) составила 4,73 %. Серебро досталось Швеции (3,71 %), за ней финишировала Швейцария с результатом 3,03 %, а Великобритания с ее 2,28 % чудом уцепилась за место в десятке. Шесть из двадцати семи изученных рынков хотя бы по разу уходили в глубокий минус, обычно на фоне войны или революции. При этом в десяти странах, включая Венесуэлу, Перу и Колумбию, отрицательной (в реальном выражении) была и долгосрочная доходность, а замыкала список Аргентина, чей фондовый рынок в среднем проседал на 5,36 % в год⁷. “Думаешь вперед – бери акции”: кое-где такой подход может и сработать, но далеко не везде⁸. У нас нет надежных сведений обо всех странах, но и имеющиеся данные красноречиво свидетельствуют о приблизительно пятикратном превосходстве акций над облигациями в течение XX века⁹. Удивляться тут нечему. В предыдущей главе мы видели, что облигации суть не более чем обещания государства выплачивать проценты на протяжении оговоренного срока, а затем вернуть и основную сумму. Далеко не все чтили свои обязательства – одни обесценивали их вместе со своей национальной валютой, другие просто отказывались платить по счетам. Иное дело – акция, доля в капитале заточенной на получение прибыли корпорации. Успех дела сулит акционерам не только дивидендные поступления, но и (скорее всего) рост первоначального капитала. Не обходится и без рисков. Доходность акций куда менее предсказуема и более своенравна, чем проценты по облигациям и векселям. Независимые государства исчезают с лица земли нечасто, а вот в мире компаний такое случается сплошь и рядом. Если корпорация банкротится, держатели облигаций и других долговых расписок получат свои средства в первую очередь, а акционеры часто остаются с носом. Экономисты говорят, что высокая доходность акций обусловлена дополнительной “премией за рискованность”, пусть часто этот риск очень даже оправдан.

Десятки тысяч путешественников каждый год посещают церковь Сан-Муазе в Венеции. Десятки тысяч окидывают взором ее вычурный барочный фасад и входят внутрь. И лишь немногие, сделав несколько шагов, замечают у себя под ногами прелюбопытную надпись:

HONORI ET MEMORIAL JOANNIS LAW EDINBURGENSES REGII GALLIARUM AERARII PREFECTI CLARISSIMA

“Чтим и помним Джона Ло из Эдинбурга, самого выдающегося распорядителя королевской казны Франции”. Под тем камнем покоится не простой человек, а первопроходец. Джон Ло первым среди смертных участников фондового рынка придумал, как надуть мыльный пузырь.

Упрямый и самоуверенный шотландец, осужденный на смерть убийца, азартный игрок, финансовый гений с червоточинкой, стоявший у истоков не виданного до того взлета и падения цен, – все это Джон Ло, но не только это. С треском провалив последнюю возможность качественной перестройки старорежимных денежных отношений, он, сам того не подозревая, приблизил час Французской революции. История Ло потрясает и читается на одном дыхании, как приключенческий роман, – и тем печальнее, что мы не извлекли из нее урока. Сейчас самое время ее рассказать.

Ло родился в 1671 году в Эдинбурге в семье состоятельного ювелира, владельца прекрасного замка Лористон на берегу залива Ферт-оф-Форт. В 1692 году юноша прибыл в Лондон, где чередовал заходы в игорные дома со столь же безумными деловыми авантюрами; папашино наследство стремительно шло на убыль. Два года спустя сосед Ло не пожелал долее жить под одной крышей с распутником и его любовницей, и Ло убил обидчика на дуэли. Его арестовали, судили и приговорили к смерти; сбежав из тюрьмы, он направился прямиком в Амстердам.

Если он хотел залечь на дно, то лучшего места было не найти. К 1690-му Амстердам – признанная столица финансовых новшеств. Мы уже знаем, что в конце XVI века в разгар борьбы за независимость от испанской короны нуждавшиеся в деньгах голландцы усовершенствовали итальянский подход к государственному долгу (например, ссуды лотерейного типа привлекали в ряды держателей государственных обязательств азартных людей). Здесь возник Амстердамский обменный банк (Wisselbank) – как теперь считается, первый в мире центральный банк, и с его помощью голландцам удалось преобразовать денежное обращение: проблему порчи монеты они решили, перейдя на надежные банковские билеты (подробнее об этом мы говорили в первой главе). Но если вы попросите назвать самое выдающееся изобретение этого народа, я отвечу: акционерная компания.

История ее начинается за сто лет до прибытия Ло. Голландские купцы ломали голову, как нарушить безраздельное господство испанцев и португальцев в торговле восточными пряностями, которая приносила тем огромные барыши. Корица, гвоздичное масло, мускатный орех, перец были замечательными приправами, вдобавок позволяя еде храниться дольше, и европейцы прекрасно это понимали. Веками груженные товарами караваны не в убыток себе шли по Великому шелковому пути из Азии в Европу. Но тут португальцы открыли водную дорогу в Ост-Индию с проходом через мыс Доброй Надежды, и перевозка стала еще привлекательнее. В историческом музее Амстердама хранится множество полотен, изображающих голландские судна на пути в Ост-Индию и обратно. На одном из самых ранних можно разглядеть подпись: “Четыре корабля пустились в плавание в Бантам, добыли пряности и основали там наш порт. Со своим ценным грузом они вернулись… в Амстердам. Отправились 1 мая 1598 года, вернулись 19 июля 1599 года”. Четырнадцать месяцев в открытом море – внушительный срок, но обычно моряков ждало даже более длительное испытание. И очень опасное: из двадцати двух покинувших в 1598 году голландские порты кораблей лишь дюжина пристали к родным берегам в целости и сохранности. Понятно, что купцы охотно объединяли усилия. К 1600-му едва оперившиеся Ост-Индские компании числом шесть освоили все главные голландские порты. Но вот загвоздка: в заранее оговоренный срок, часто после возвращения кораблей, каждая из них прекращала свою деятельность и выплачивала вкладчикам их капитал и проценты¹⁰. Если бы дела шли так и дальше, то нечего было бы и думать о постройке укрепленных опорных пунктов, столь необходимых для победы над ненавистными португальцами и их испанскими прихвостнями[30]. Теперь не скажешь наверняка, политическая прозорливость или простая жадность вырвала из спячки депутатов Генеральных штатов (парламент Объединенных провинций) и побудила их сделать из шести имевшихся компаний одну большую. Так в 1602 году на свет появилась Голландская Ост-Индская компания (ГОК), или, если быть точным, Объединенная голландская его королевского величества указом созданная Ост-Индская компания (Vereenigde Nederlandsche Geoctroyeerde Oostindische Compagnie), при рождении получившая монополию на торговлю на всем пространстве к востоку от мыса Доброй Надежды и к западу от пролива Магеллана¹¹.

В самом устройстве ГОК было много нового и необычного. Ей был отпущен ровным счетом двадцать один год жизни, а, согласно пункту 7 устава компании, вкладчики могли забрать свои средства уже через десять лет, после первого, промежуточного, подведения итогов, – но на этом сходства с предшественницами заканчивались. По масштабу замысла новое предприятие не имело себе равных. Подписаться на акции мог любой гражданин Провинций, а устав компании нисколько не ограничивал ее совокупный капитал. Купцы, ремесленники, даже слуги – все ринулись скупать заветные бумажки, и скоро в одном Амстердаме набиралось 1143 подписчика, причем только 80 человек из их числа внесли более 10 тысяч гульденов, а 445 – почти половина – ограничились тысячей гульденов или более скромной суммой. Всего удалось собрать 6,45 миллиона гульденов, и ГОК в мгновение ока стала крупнейшей компаний своего времени. Общий капитал главного соперника, учрежденной за два года до того английской Ост-Индской компании, составлял жалкие 68 373 фунта, или примерно 820 тысяч гульденов, поступивших от 219 подписчиков¹². Главным покровителем ГОК выступило правительство, всеми силами пытавшееся погасить вражду между различными провинциями, прежде всего между богатой Голландией и менее благополучной Зеландией. Пусть и не поровну, капитал компании все же был поделен между шестью отделениями на местах (одна отвечала за всю Зеландию, а остальные располагались в городах – Амстердаме, Энкхейзене, Делфте, Хоорне и Роттердаме). По палатам распределялись и семь десятков управляющих, по совместительству – крупных вкладчиков. В числе прочего, они должны были выбирать семнадцать человек, Семнадцать лордов (Heeren XVII) в своеобразный “совет директоров компании”. И хотя на Амстердам приходилось больше половины – 57,4 % – всего капитала, город мог выдвигать лишь восемь из Семнадцати лордов. Предприимчивый отец семейства Дирк Бас был основателем и одним из первых управляющих предприятием. Судя по известному портрету, глаза у него от вида собственного огромного состояния не разбегались¹³.

Таким образом, компания была разрублена на крошечные части (partijen) или доли (actieri), причем голландское слово actien по смыслу совпадает со своим английским кузеном из выражения a piece of the action (“доля в какой-либо деятельности”). Планировалось, что плата за акции пройдет в четыре этапа – в 1603, 1605, 1606 и 1607 годах. Строго говоря, взамен внесенных денег вкладчикам выдавались не сами акции, а скорее свидетельства о получении средств, чеки; ключевым документом в юридическом отношении являлся реестр акционеров ГОК, куда сразу по совершении сделки заносились их имена¹⁴. ГОК воплощала в жизнь принцип ограниченной ответственности – в случае краха компании те рисковали лишь своими вкладами¹⁵. Впрочем, о непременных выплатах речи тоже не шло. Пункт 17 устава ГОК осторожно сообщал, что инвесторы будут вознаграждены, как только компания получит прибыль в размере 5 % от начального капитала.

Сказать по правде, коммерческий успех пришел к ГОК не сразу. Без прочных торговых связей, отлаженного метода работы и готовых к использованию портов об этом нечего было и думать. В 1603-м в Азию ушло первое судно, и за четыре года его путь повторил еще 21 корабль; на это ушло чуть меньше 3,7 миллиона гульденов. Прежде всего было необходимо основать заводы (селитровое производство, текстильные фабрики со складами), продукцию которых затем можно было бы обменивать на пряности. Вскоре голландцам удалось закрепиться в порту Масулипатам на берегу Бенгальского залива и захватить остров Амбойне (ныне Амбон) Молуккского архипелага. Но в 1606 году адмирал Корнелий Мательеф не смог подчинить себе город Малакка на юге Малайского полуострова, а испанцы легко отбили его атаку на другой молуккский остров – Макиан.

Мать всех акций – доля в капитале Голландской Ост-Индской компании под номером 6 (строго говоря, никакая это не акция, а расписка в получении частичной уплаты за долю в компании, выданная отделением в Амстердаме 27 сентября 1606 года, за подписями Арента тен Гротенхойса и Дирка ван Оса).

Голландцы решили построить форт на острове Банданейра, главном в “мускатном” архипелаге Банда, но и тут их подстерегала неудача¹⁶. К 1608 году, когда воюющие стороны подписали перемирие сроком на двенадцать лет, торговая деятельность принесла ГОК меньше прибыли, чем разграбление кораблей противника¹⁷. Склочность компании нравилась не всем, и в 1605-м она лишилась Питера Лейнтьенса, меннонита по вероисповеданию и едва ли не крупнейшего своего вкладчика. Исаак Лемэр, также бывший с компанией в годы ее становления, посчитал, что управляющие наносят вред предприятию, и последовал примеру Лейнтьенса¹⁸.

Как повлиял на компанию уход двух серьезных вкладчиков? Да никак. Управляющие попросили у правительства разрешения не обнародовать в 1612 году отчет за прошедшие десять лет – и получили согласие, а вместе с бумагами на полку были положены причитавшиеся желающим деньги. В 1610-м, на радость измученным вкладчикам, Семнадцать лордов, так уж и быть, согласились на выплату дивидендов через год – но, увы, пряностями, так как денег у компании не было. В 1612-м выяснилось, что в указанные в ее уставе сроки ГОК ликвидирована не будет. Теперь инвесторы могли получить деньги одним-единственным способом: продажей своих акции¹⁹.

Получается, рождение акционерной компании и фондового рынка разделили всего несколько лет. Первое в истории акционерное общество с широким владением акциями едва успело провести первое в истории первичное публичное размещение акций и встать на ноги, как вдруг откуда ни возьмись возник вторичный рынок для купли-продажи этих акций. Жизнь на нем просто-таки бурлила. Акции ГОК шли нарасхват, и уже к 1607-му каждая третья успела сменить владельца²⁰. Ну а поскольку компания не слишком-то торопилась отмечать проведенные сделки и делала это раз в месяц, а то и в три, множество сделок по акциям ГОК были срочными и позволяли приобретать бумаги сейчас с их поставкой в будущем. Сперва подобные соглашения заключались прямо на улице Вармус или рядом со знаменитой готической церковью Уде-Керк. Но церковь церковью, а места явно не хватало, и в 1608 году было решено возвести на улице Рокин, неподалеку от городской ратуши, крытую биржу (Beurs). Прямоугольный двор, колонны по периметру, башня с часами – внешне первая в мире биржа больше всего походила на выстроенный в Средние века оксфордский колледж. Ни одному колледжу, впрочем, и не снилось то, что происходило в этом здании в центре Амстердама каждый день с полудня до двух часов. А происходила там самая настоящая революция. Такой она увиделась современнику, зашедшему на биржу незадолго до окончания торгов: “Они пожимают друг другу руки, кричат, оскорбляют, поносят, пихают и толкают друг друга”. Уже тогда быки (liefhebbers) сражались с медведями (contremines). Охваченные волнением игроки “грызли ногти, теребили пальцы, нервно смаргивали, мерили пространство шагами и останавливались каждые четыре шага, чтобы поговорить с собой о важном, прикладывали руку к щеке, словно мучились зубной болью, да к тому же кашляли без видимых причин”²¹.

Понятно, почему примерно в то же время, в 1609 году, был учрежден Амстердамский обменный банк: без надежного денежного обращения не бывать и фондовому рынку. Голландские купцы недолго посомневались – и начали выдавать ссуды под залог акций ГОК, скрепив своей печатью союз фондового рынка с предложением кредитных средств. Как только банки начали ссужать деньги, акции, по сути, стало можно приобрести в кредит. Компания, биржа, банк – вот три чуда, три вершины треугольника в основании новой экономики.

Какое-то время казалось, что новые правила игры позволят недовольным действиями ГОК вкладчикам во главе с обидчивым Лемэром прижать управляющих компанией к стене. Чтобы достигнуть своей цели, Лемэр с единомышленниками сообща начали играть на понижение акций в будущем, но объявление о дивиденде в 1611 году выбило почву у них из-под ног²². Акционеры получили живые деньги также в 1612, 1613 и 1618 годах²³. Ненавистники компании не думали униматься. Неизвестный автор брошюры “Обязательные рассуждения” (Nootwendich Discours) жаловался, что управление компанией весьма запутанно и играет на руку “некоторым своекорыстным управляющим”, а те стараются, чтобы “ничего не выходило наружу”: “Можно только предположить, что учетную книгу обтерли свининкой и бросили голодным собакам”²⁴. Отступники настаивали на том, что надо ограничить срок службы управляющих и позволить самым крупным вкладчикам назначать своих представителей в руководящий орган компании.

Люди требовали пересмотра принципов, как бы мы назвали это сегодня, “корпоративного управления” ГОК и добились своего. В декабре 1622 года свет увидело очередное, на сей раз существенно исправленное и дополненное, издание устава компании. Отныне прежде несменяемые управляющие избирались на трехлетние сроки. А так называемые “важные люди” (акционеры, чья доля в капитале компании не уступала доле управляющих) получили право выдвигать из своего числа Девять мужей для совещания с Семнадцатью лордами по “важным и неотложным делам”; мужи могли следить за отчетностью шести палат и совместно с лордами рекомендовать кандидатов в управляющие. В марте 1623 года к правам Девяти мужей была добавлена возможность присутствовать на встречах Семнадцати лордов (пусть и без права голоса), а при желании они могли даже изучать ежегодные отчеты о закупках. Во власти “важных людей” было назначать проверяющих для отлова ошибок в поданных в Генеральные штаты ведомостях²⁵. Дорога к сердцам самых взыскательных вкладчиков была проложена в 1632 году: теперь дивиденд составлял 12,5 %, при том что компания занимала деньги по вдвое более низкой ставке"[31].

В итоге чистая прибыль компании почти без остатка распределялась между акционерами²⁶. К тому же последние могли больше не опасаться размывания своих долей. Необходимые средства ГОК неизменно добывала одним, хорошо проверенным способом²⁷. Потребность в капитале утолялась не выпуском акций, а раздачей все новых долговых обязательств, обычно облигаций. Компания пользовалась практически безграничным доверием, и в 1670-х именно она выступила посредником при выдаче провинциям Голландии и Зеландии ссуды в 2 миллиона гульденов.

Без выхода в плюс в середине XVII века ничего этого не было бы. А выхода в плюс скорее всего не было бы без Яна Питерсона Куна, воинственного юнца без предрассудков, ради достижения желаемого не гнушавшегося и насилием. Кун подтверждал дела и словами: “Нет ни войны без торговли, ни торговли без войны”²⁸. С соперниками он не церемонился – казнил представителей британской Ост-Индской компании на Амбойне и очистил Бандские острова от местных жителей. Ему словно на роду было написано быть строителем империй: в мае 1619 года Кун захватил крошечный порт Джакарта на острове Ява, дал городу новое имя – Батавия и стал – в нежном возрасте тридцати лет – первым генерал-губернатором Голландской Ост-Индии. Кун, а затем и его преемник Антони ван Димен последовательно расширяли голландское влияние в регионе: британцы оставили Бандские острова, Испания уступила Тернате и Тидоре, а потом и Малакка вышла из-под португальского владычества. К 1657-му за голландцами числился почти весь остров Цейлон (ныне Шри-Ланка), а еще через десять лет они продвинулись вглубь области Малабар на юге сегодняшней Индии и укрепились на острове Целебес (теперь Сулавеси). Голландские поселения все плотнее и плотнее усеивали Коромандельский берег²⁹. Товары пересекали океаны под охраной огневой мощи кораблей вроде “Батавии” (великолепно выполненная ее копия сохранилась в приморском городке Лелистад в Голландии).

Голландцы вели себя агрессивно – и хорошо зарабатывали. К середине 1650-х ГОК крепко держала в руках не только монополию на экспорт гвоздики и муската (разбросанное по многим местам производство перца ей не подчинилось), но и торговлю индийскими тканями с Коромандельского берега³⁰ – и баснословно богатела. Без нее не обходилась и торговля внутри Азии; японские серебро и медь обменивались на ткани из Индии, золото и шелк из Китая. Затем индийский текстиль отбывал на острова в Тихом океане, а оттуда шли перец и пряности, в обмен на которые на Ближнем Востоке можно было приобрести драгоценные металлы³¹. Осмелев, компания стала предоставлять различные услуги жившим в Азии европейцам вроде Роберта Клайва – взяв Бенгал, он сколотил завидное состояние и отправил его на кораблях ГОК в Лондон с остановками в Батавии и Амстердаме³². На правах первой в мире современной корпорации ГОК умела с выгодой для себя сочетать крупный масштаб с пониженными издержками при заключении сделок и “эффектами сети”, в переводе с экономического – преимуществами, связанными со свободным обменом информацией между множеством лиц³³. С британской соперницей ГОК разделяла одну головную боль: представители на местах норовили вести дела от своего имени, упускать выгодные сделки или просто-напросто приворовывать – иными словами, решения требовала знакомая любому студенту-экономисту проблема взаимоотношения начальника и подчиненного. Помогла крайне необычно устроенная система вознаграждений, которая поощряла инвестиции и продажи и заставляла людей думать прежде всего о выручке, а не чистой прибыли³⁴. Дела шли в гору. Если в 1620-х с товарами из Азии вернулись 50 кораблей, то в 1690-х – уже 156³⁵. Голландские грузоперевозки в обход мыса Доброй Надежды в 1750-м вдвое перекрыли свой уровень полувековой давности, а десять лет спустя в три раза превосходили достижения британцев³⁶.

Подъемы и падения ГОК на пути к вершине экономического и политического Олимпа незамедлительно отражались на цене акций. А в Амстердаме иначе и быть не могло; поведение тамошних дельцов, жадно впитывавших любые слухи о войне, мире и кораблекрушениях, живо и точно описал на страницах своей книги с говорящим названием “Заблуждения заблудших” (1688) сефардский еврей Иосиф Пенсо де ла Вега. Не сомневайтесь: век с лишком после рождения компании был ее веком. С 1602 по 1733 год акции ГОК выросли с номинала в 100 пунктов до 786 пунктов (правда, выше они уже не поднимались), как будто с 1652-го и до Славной революции 1688-го компания и не страдала от ожесточенной конкуренции с британцами³⁷. Уверенный рост капитала сопровождался частыми выплатами дивидендов, а цены вели себя спокойно, так что крупные вкладчики вроде Дирка Баса становились лишь еще крупнее [32]. Уже к 1650-му совокупные выплаты в восемь раз обогнали первоначальные взносы, и выходило, что акционеры получали нешуточные 27 % годовых³⁸. А главное – в безудержном росте Голландской Ост-Индской компании не было ничего дутого. Если знаменитая тюльпаномания 1636–1637 годов – всем пузырям пузырь, то на диво плавное восхождение ГОК растянулось на столетие с хвостиком, да и падение продолжалось целых шестьдесят лет, и только в декабре 1794-го акции откатились на скромную отметку в 120 пунктов. Нечто похожее происходило и с голландской колониальной империей. А вот акции других компаний-монополистов во внешней торговле, так походивших на ГОК, вели себя совсем иначе – взлеты и крушения сменяли друг друга помесячно, если не чаще. И тут самое время вернуться к Джону Ло.

Голландские деньги словно помогли шотландскому отщепенцу прозреть. Хитросплетение связей между Ост-Индской компанией, Обменным банком и биржей не давало Ло спать по ночам. Прирожденный игрок, амстердамскую биржу он предпочитал самому роскошному казино. Дивился проделкам тех, кто играет на понижение, и мастеров торговли ветром (windhandel) – первые в надежде сбить цену на акции ГОК распускали неприятные для нее слухи, вторые и вовсе зарабатывали на том, чего сами не имели (отсюда и несколько издевательское прозвище). Везде, куда ни глянь, пышным цветом распускались все новые финансовые диковинки. Не оставался в стороне и Ло – он изобрел сложную схему, которая страховала участников национальной лотереи от проигрыша.

При всем при этом ему казалось, что в голландской системе чего-то недостает. Было непонятно, зачем, коли они так полюбились рынку, искусственно ограничивалось число акций Ост-Индской компании. Озадачивала Ло и излишняя, на его вкус, сдержанность Амстердамского обменного банка. “Банковские деньги” хоть и были успешны, но так и оставались лишь пометками на полях учетных книг. Если не считать тех чековых расписок, что купцы выдавали в обмен на помещенные в банк монеты из драгоценного металла, деньги не существовали; их просто-напросто не было. В черепной коробке Ло уже роились мысли о принципиальной перестройке всех денежных отношений: в его мечтах ведающий выпуском банкнот государственный банк вроде Банка Англии облекался всеми привилегиями торгового монополиста вроде ГОК. Великому хулигану не терпелось найти достаточно доверчивые народ и страну, чтобы воплотить свои фантазии в жизнь. Кого же выбрать?

Все началось с Генуи, где Ло приторговывал иностранными валютами и ценными бумагами. Следующая остановка – Венеция, дни на бирже, ночи в игорных домах. На паях с графом Айлским он приобрел немало бумаг на лондонской бирже. (Надо думать, Ло пользовался хорошими связями в высшем свете. Тем более странным выглядит его поведение. Так, леди Кэтрин Нолз, дочь графа Бэнбери, считалась супругой Ло и родила ему двоих детей, все это время оставаясь законной женой другого человека.) Наконец, в 1705 году он отправил в парламент Шотландии предложение о создании нового банка – позднее оно появилось в печати под названием “Размышления о деньгах и торговле”. По замыслу будущего Джона из Эдинбурга, банк должен был выпускать бумаги с процентными выплатами и таким образом лишить монеты роли денег. Обсуждение и осуждение идей Ло стало прощальным вздохом независимого шотландского парламента перед тем, как в 1707 году был подписан Акт о союзе Англии и Шотландии³⁹. Не найдя понимания на родине, Ло начал осаду Турина и в 1711 году добился аудиенции у герцога Савойского Виктора Амадея II. В “Пьемонтских записках” Ло вновь изложил доводы в пользу бумажных денег. По его убеждению, всеобщим деньгам достаточно пользоваться всеобщим доверием, и если оно есть, то бумага ничем не хуже монет. “Я открыл тайну философского камня, – признавался он другу, – и теперь могу превращать бумагу в золото”⁴⁰. Герцог был иного мнения: “Я не настолько богат, чтобы разориться”.

Почему же алхимик от финансов Джон Ло в конце концов остановил свой выбор на Франции? Французы отлично знали, с кем имеют дело: еще в 1708 году маркиз де Торси, министр иностранных дел Людовика XIV, охарактеризовал Ло словом joueur, то есть “игрок” (прибавив: профессиональный), и подозревал того в шпионаже. Но так уж получилось, что немедленного решения требовала проблема государственных финансов Франции. Потомкам на память о себе и своих войнах Людовик XIV оставил огромную дыру в казне, и теперь правительство стояло на пороге третьего за без малого век банкротства. Пересмотр уже набранных долгов привел к невыплате одних и частичному списанию других и по сути мог быть приравнен к отказу от выполнения обязательств. И все равно только для покрытия текущей недостачи было выпущено 250 миллионов так называемых billets d'etat, которые, в свою очередь, обещали владельцам все новые процентные выплаты. Кто-то додумался спасти ситуацию, размыв долю золота и серебра в монетах, и экономика страны сорвалась с обрыва⁴¹. Ну как тут было не поверить Ло, сулившему скорое избавление от всех недугов?

Первая попытка – в октябре 1715 года – убедить королевский совет в том, что стране необходим государственный банк с исключительным правом выпуска банкнот, провалилась: против смелого предложения Ло наделить банк полномочиями королевской кассы, куда так или иначе поступали бы все налоги, возражал герцог Ноальский. Когда Ло повел разговор о частном банке, счастье улыбнулось ему. Рождение Частного общественного банка под его руководством датируется маем 1716 года. Банку разрешался выпуск векселей к оплате монетой (золотой или серебряной) на срок двадцать лет. Собственный капитал устанавливался в размере 6000 миллионов ливров (1200 долей ПО 5 тысяч ливров каждая) и на три четверти состоял из резко упавших в цене billets d'etat, так что на деле банк мог рассчитывать в лучшем случае на 2 850 000 ливров⁴². По всем признакам предприятие выходило скромное, но Ло не привык мелочиться и намеревался склонить на свою сторону герцога Орлеанского – регента при малолетнем Людовике XV. В 1717 году правительство обязало граждан платить налоги билетами Общественного банка, и Ло ликовал – к недовольству его многочисленых противников.

В своем стремлении возродить доверие к экономике Франции Джон Ло опирался на голландский опыт, с тем лишь отличием, что новый банк мог выпускать бумажные деньги. В банк вкладывались значительные средства, и правительство получило возможность выплатить накопившиеся долги. В то же самое время бумажные деньги должны были вернуть к жизни французскую торговлю и вернуть стране былое экономическое могущество. “Банк не единственный плод моих мыслей, и даже не самый крупный, – уверял Ло регента. – Я собираюсь снова поразить Европу и осчастливить Францию, и поверьте, мое изобретение затмит открытие Ост-Индии…”⁴³

И то правда, сам Ло постигал финансовое дело в республиканской Голландии, но с самого начала именно Франция с монархом во главе казалась ему наилучшей средой для возведения Системы Джона Ло, как ее назовут потом. “Мне думается, – писал он, – что сосредоточенная в умелых руках абсолютная власть позволит получить больше средств и по более низкой ставке, чем когда она ограничена”⁴⁴. Ло выступал с позиций финансового абсолютизма и не просто верил, что “в управлении деньгами, равно как и на войне и в делах законодательных, верховная власть должна безраздельно принадлежать одному человеку”, но и подкреплял свои убеждения делами. Перво-наперво было необходимо привести в порядок королевскую казну и расстаться с прошлым, когда корона занимала деньги лишь затем, чтобы тут же потратить их на обмундирование и ружья. По замыслу Ло, монарх отдавал кредитную деятельность в ведение особой “торговой компании, куда один за другим поступали бы все товары королевства”. Тогда, уверял Ло, “весь народ станет народом торговцев, а королевский банк будет снабжать их наличными деньгами и станет вместилищем всей коммерции, торговли и денежного обращения”⁴⁵.

Ло досконально изучил голландский пример, и империя занимала особое место в его мировидении. Он считал, например, что Франция уделяет недостаточно внимания собственным заморским владениям. И что исправить недочет можно – надо только поручить лично ему заняться торговлей Франции с Луизианой, огромным, но совершенно неразвитым краем, что пересекал американский Средний Запад с юга на север, практически повторяя течение великой Миссисипи и занимая почти четверть площади нынешних Соединенных Штатов. В 1717 году Западная компания (Compagnie d’Occident) получила двадцатипятилетнюю монополию на торговые связи с Луизианой, по сути означавшую переход колонии в ее ведение. Капитал компании составил неслыханные для Франции 100 миллионов ливров. К подписке на акции ценой 500 ливров каждая привлекался и стар и млад, вне зависимости от положения в обществе и национальности. К оплате в несколько приемов принимались злосчастные billets d'etat, чей земной путь на этом заканчивался, уступая дорогу бессрочным рентам (rentes) под 4 % годовых. Список управляющих венчало имя Джона Ло.

Не все приняли Систему Ло с распростертыми объятиями. Прозорливый герцог Сен-Симон заметил:

В начале 1718 года парижские парламентарии, словно желая проверить справедливость замечания герцога, повели наступление на новоиспеченного министра финансов Рене Даржансона, а заодно и на банк Ло. Даржансон повелел снизить содержание ценных металлов в монете на 40 % и тем самым, клялись парижане, вверг страну в “пучину беспорядка столь беспросветную, что не сразу понятно, как нам из нее выбраться”⁴⁷. К тому же братья Пари в пику Ло основали свою компанию и привлекли многих вкладчиков. Но регент уже успел почувствовать вкус абсолютной власти и немедленно вступился за своего союзника – к радости и обогащению последнего. (Ло не скрывал удовлетворения: “Как прекрасна, как важна власть деспота в самом начале пути учреждения, уже успевшего застать людей врасплох и превратиться в мишень для их лютой ненависти!”⁴⁸) Мало того: уже в 1718 году правительство в расчете на удорожание акций сделало Западной компании первое и далеко не последнее послабление. К августу ей принадлежали все налоговые поступления, связанные с табаком. Декабрь ознаменовался для нее получением доли в Сенегальской компании. В гору шли и дела самого Ло: в декабре 1718-го Общественный банк приобрел статус Королевского банка, по сути первого центрального банка Франции, что стало высочайшей похвалой его руководителю. Векселя банка отныне могли быть обменены на банковские экю (ecus de banque, чья стоимость в серебре была неизменна) или на имевшие более широкое распространение турские ливры (limes tournois – с плавающим относительно золота и серебра курсом). Но уже в июле выпуск новых экю прекратился, старые были изъяты из обращения⁴⁹, а в соответствии с королевским указом от 22 апреля 1719 года привычное для серебра периодическое “уменьшение” (цены) перестало касаться банкнот⁵⁰. Франция начала переход от монет к бумажным деньгам.

Казалось, предела для роста Западной компании не существует. В мае 1719-го она поглотила Ост-Индскую и Китайскую компании – детище нарекли Индийской компанией (Compagnie des Indes), но прославилось оно как компания Миссисипская. В июле Ло получил право распоряжаться королевским монетным двором в течение девяти лет. В августе отвоевал у соперника возможность собирать косвенные налоги, которой тот наслаждался всего год. В сентябре компания ссудила короне 1,2 миллиарда ливров на погашение всех остальных долгов. А уже месяц спустя Ло заправлял сбором всех налогов, прямых и косвенных.

Творец гордился своим созданием. До него существовала лишь привычка выдавать расписки и делать выплаты (так писал сам Ло). Теперь же, уверял изобретатель, “каждое звено цепи опирается на идею и на звенья вокруг и каждое прямо-таки светится заложенным в его основание принципом”⁵¹. Говоря сегодняшним, не вполне изящным, языком, Ло задумал провести “рефляцию” французской экономики. Еще в 1716 году страна вступила в полосу спада и отчаянно нуждалась в помощи, и решение Ло расширить предложение денег за счет банковских билетов было очень кстати⁵². Корона не уделяла достаточного внимания накопленным долгам, а те в ответ здорово досаждали ей, пока мудрый Ло не решил положить этому конец, передав всю их совокупность в управление огромной частной компании с монополией на торговлю и сбор налогов⁵³. В случае успеха королевский дом Франции мог выбросить свои денежные невзгоды из головы.

Жаль, что Ло не умел вовремя останавливаться. Да и зачем? Главный акционер теперь уже гигантской корпорации, он больше других был заинтересован в непрерывном росте ее котировок на бирже, к каковому итогу, пусть и на время, с необходимостью приводил дополнительный выпуск билетов Банка. Чтобы было понятнее, вообразите, что пятью сотнями крупнейших американских фирм, Министерством финансов и Федеральной резервной системой управляет один человек. Как вы думаете, будет ли он, рискуя собственным благополучием, повышать налог на корпорации и ставку процента? Хуже того: внутренняя логика самой Системы заставляла Ло надуть пузырь или смириться с поражением. Не прибыль компании, а доход от выпуска все новых акций позволял ему одну за другой приобретать более мелкие фирмы и выкупать право сбора налогов. В июне 1719 года, семнадцатого числа, Миссисипская компания выпустила еще 50 тысяч своих акций по цене 550 ливров каждая (при том что номинал их, как и во времена Западной компании, равнялся 500 ливрам). Желая помочь успеху дела, Ло взял новый выпуск под свою личную ответственность и рисковал при этом так, что потом целую ночь не мог сомкнуть глаз. Он также наделил акционеров Западной компании исключительным правом выкупа новых акций (их немедленно окрестили “дочками” напечатанных ранее “матерей”) – чтобы потом не говорили, что удорожание озолотило только его⁵⁴. Третий заход состоялся уже в июле: 50 тысяч свежеоттиснутых “внучек” продавались по 1000 ливров – Ло кровь из носу надо было найти 50 миллионов, чтобы и дальше распоряжаться монетным двором. Казалось бы, каждый новый выпуск должен идти дешевле старого, ведь лишние акции размывают стоимость компании между большим количеством частей. Почему же в действительности цена возросла, да еще в два раза?

Объект желания и спекуляции: одна десятая доли в Compagnie des Indes (проще говоря – в Миссисипской компании).

В роли “сдвига” выступило известие о грядущих прибылях от луизианской торговли – именно так всем объясняли удорожание акций. Джон Ло, ясное дело, живописал колонию как истинный рай на земле: населяющие ее дикари прямо-таки распахивают свои объятия навстречу чужакам и готовы доверху завалить уходившие во Францию корабли самыми необычайными и ценными товарами. Дабы помочь зарождающейся торговле, в устье Миссисипи был заложен великолепный Новый Орлеан, названный так в честь падкого на лесть регента. Теперь-то мы знаем, что в словах Ло было разумное зерно, но тогда об этом можно было только догадываться. Пара тысяч нищих обитателей долины Рейна, Швейцарии и Эльзаса не долго думая согласились на роль колонистов. Незадачливые иммигранты едва ли понимали, что на гостеприимной земле их встретит только зной и кишащее насекомыми болото. Год новой жизни выдержал лишь каждый пятый – остальные умирали кто от голода, а кто от желтой лихорадки и других тропических болезней[33].

Джон Ло срочно нуждался в новом Подвиге” для оправдания дивидендов в 40 %. Спасение явилось к финансисту в обличье бумажных денег. С лета 1719 года желавшие заполучить в собственность “дочек” и “внучек” вкладчики Королевского банка обрели доступ к ссудам под залог долей в самом банке, а на полученные деньги покупали дополнительные акции. Их цены взлетали до небес. Если 1 августа акции “материнского” выпуска продавались за 2750 ливров, то 30-го они стоили уже 4100, а 4 сентября – 5 тысяч ливров. Ло не дремал и выбросил на рынок еще 100 тысяч акций, затем проделал то же самое 28 сентября и 2 октября, а два дня спустя ограничился скромным выпуском 24 тысяч акций (их обычным гражданам никто не предлагал). Осенью цена акций покорила отметку в 9 тысяч ливров, а 2 декабря доля в компании стоила невиданные прежде 10 025 ливров. На стихийно возникшем рынке одна акция с поставкой в марте 1720 года оценивалась в 12 500 ливров. Эйфория на глазах уступала место мании⁵⁵.

Кое-кто почуял неладное раньше других. “Вы все в своем Париже с ума посходили, не иначе, – гневался Вольтер в письме к своему другу де Женонвилю в 1719 году. – Это же уму непостижимо…”⁵⁶ Ирландский банкир и экономист Ричард Кантильон настолько уверился в итоговом провале Ло, что продал все и покинул столицу в начале августа 1719-го⁵⁷. Сидевший в Лондоне Даниель Дефо удостаивал лишь легким презрением французов, которые “возвели прекрасный замок из воздуха”. Тем, кто хочет добиться чего-то в этой жизни, ерничал Дефо, надо лишь повторять за Джоном Ло:

Непременно вооружитесь мечом, убейте красавчика, а лучше двух, загремите в Ньюгейтскую тюрьму, выслушайте приговор, но не сидите там в ожидании виселицы, а сбегите [Обратите внимание на эти слова! – Прим, автора], если сможете, в какую-нибудь необычную страну, заделайтесь биржевым мошенником, сколотите что-нибудь Миссисипское, надуйте целый народ, и в конце вас ждет подлинное величие, но лишь в том случае, если вы удивительный везунчик…⁵⁸

Ло удалось околдовать значительную часть парижских богачей. Он легко расставался с заработанными деньгами, предлагая обеспечить безбедную старость или оплатить прегрешения молодости, и быстро заслужил любовь праздного класса. В сентябре 1719 года крошечная улочка Кенкампуа частенько становилась местом столпотворения: там, в узком проходе между улицами Сен-Мартен и Сен-Дени, толкались желающие купить свежеотпечатанные акции Компании. Писарь из британского посольства свидетельствовал: с утра и до самого вечера на улице “толпятся принцы и принцессы, герцоги, герцогини и другие знатные люди – словом, все те, кто составляет гордость Франции. Они готовы продавать усадьбы и закладывать фамильные драгоценности, только бы не остаться без акций Миссисипи”⁵⁹. В том году леди Мери Уортли Монтегю посетила Париж и была “чрезвычайно рада… встретить там мистера Ло, чистокровного англичанина (по крайней мере, британца-то точно), который относится к тамошним герцогам и дворянам как к грязи под своими ногами; те все сносят и прямо-таки источают уважение. Бедные, бедные!”⁶⁰. Те безрассудные дни обогатили язык словом “миллионер”. (Миллионер, millionaire, равно как и предприниматель, entrepreneur, – французское изобретение.)

Доступ к государственным постам получали только католики, и уже 10 декабря Джон Ло впервые пришел на мессу. Ему было за что вознести хвалу Создателю. Через месяц на картину был нанесен последний штрих: Ло назначили министром финансов. К тому моменту шотландец ведал:

во-первых, сбором всех косвенных налогов;

во-вторых, государственным долгом Франции;

в-третьих, двадцатью шестью монетными дворами, где чеканились золотые и серебряные монеты;

в-четвертых, Луизианской колонией;

в-пятых, делами Миссисипской компании, облеченной монополией на импорт и продажу табака;

в-шестых, торговлей мехом с Канадой

и, наконец, в-седьмых, он заправлял всей французской торговлей с Африкой, Азией и Ост-Индией.

Уже как частному лицу Ло принадлежали:

знаменитый “Отель де Невер” на улице Ришелье (ныне в нем размещена часть собрания Национальной бибиотеки Франции);

дворец кардинала Мазарини, где располагалась и сама Компания;

более трети зданий на Вандомской площади (тогда площади Людовика Великого);

не менее двенадцати загородных поместий;

несколько плантаций в Луизиане и

акции Миссисипской компании стоимостью в 100 миллионов ливров⁶¹.

Людовик XIV говорил: “L’état, c’est moi” – “Государство – это я”. Джон Ло с не меньшим основанием мог бы сказать: “L’économie, c’est moi””– “Экономика – это я”.

Финал спектакля на рю Кенкампуа (1719). Гравюра из цикла “Великое помешательство”, увидевшая свет год спустя в Амстердаме.

Исправно посещая мессы, азартный игрок Джон Ло мог обмануть всех, но не самого себя. В марте 1719 года он побился об заклад с герцогом Бурбонским, что зима и весна обойдутся безо льда, и проиграл тысячу луидоров. В другой раз поставил 10 тысяч против одного, что знакомый не выкинет оговоренное число одновременно на шести костях (надо думать, тут Ло торжествовал: его друга могло выручить лишь одно из 46 656 равновероятных сочетаний). Главную свою ставку Ло сделал на собственную Систему. “И дня не проходит, – говорил в августе 1719 года встревоженный британский дипломат, – чтобы Ло не сообщал кому-нибудь о своем намерении вознести Францию на неизведанные прежде высоты, с которых она будет повелевать всей Европой; о том, что торгаши из Англии и Голландии останутся без денег, стоит ему щелкнуть пальцами; что так же легко он расправится с нашим Банком и со всей нашей Ост-Индской компанией”⁶². Ло не занимался пустой болтовней и поспорил с Томасом Питтом, графом Лондондерри и дядей будущего премьер-министра Уильяма Питта-младшего, что за год цена английских акций упадет. Играя на понижение, Ло обязался поставить акции Ост-Индской компании общим номиналом в 100 тысяч фунтов 25 августа 1720 года в обмен на 180 тысяч фунтов (то есть на 80 % выше номинала)⁶³. В конце августа 1719-го они продавались по 194 фунта, так что Ло ожидал падения по меньшей мере на 14 фунтов.

Ло излучал уверенность в себе, но его конец был близок. Проявления “тревоги”, четвертой стадии жизни мыльного пузыря, стали очевидны даже раньше, чем он занял кресло министра финансов. Когда в декабре 1719-го акции Миссисипской компании устремились вниз – в середине месяца они шли по 7930 ливров за штуку, – Ло быстро соорудил для них подпорку, пообещав скупить у всех желающих их доли по 9 тысяч ливров, и открыл для этого специальное отделение в Королевском банке. Чтобы граждане не слишком путались, 22 февраля 1720 года было объявлено о поглощении Компанией Королевского банка. За умеренную плату в тысячу ливров Ло предлагал своим клиентам приобрести право выкупа (prime) доли в 10 тысяч ливров в течение ближайшего полугода (полная цена, таким образом, равнялась 11 тысячам – на 900 ливров больше рекордного значения в 10 100 ливров, достигнутого 8 января). Рынок умиротворился, и до середины января курс акций не опускался ниже 9 тысяч ливров (введение ценового “пола” в 9 тысяч оставило в дураках владельцев права выкупа по 10 тысяч, и щедрый Ло позволил им произвести обмен в расчете десять prime за одну акцию).

За пределами фондового рынка тем временем бушевала инфляция. Цены подскочили так, что в сентябре 1720-го жизнь в Париже обходилась вдвое дороже, чем за два года до того, причем в основном удорожание происходило в последние одиннадцать месяцев. А все потому, что Ло многократно увеличил количество банкнот в обращении. Вполне удовлетворявшие до того все нужды Франции золотые и серебряные монеты в ливровом эквиваленте составляли жалкую четверть от совокупного предложения денег в мае 1720 года (оно включало в себя не только банкноты, но и акции на руках у населения, которые в любую минуту можно было обменять на наличность)⁶⁴. Снижение покупательной способности банкнот было не за горами, и люди стали переходить на оплату золотом и серебром. Абсолютист до мозга костей, Ло ответил принуждением. Банкноты стали единственным законным средством платежа. В силу вступил запрет на экспорт драгоценных металлов, производство и продажу изделий из серебра и золота. Постановление от 27 февраля 1720 года ставило вне закона любого, кто хранил монеты на сумму свыше 500 ливров. А власти получили право обыскивать подозрительные с их точки зрения дома. Вольтер полагал, что “более нечестного приказа история не знала”, и называл его “последним измышлением забывшегося в бреду тирана”⁶⁵.

Ло между тем как одержимый возился с курсами обмена банковских билетов на металлы; официальная цена золота за четырнадцать месяцев претерпела 28 изменений, а серебра – по меньшей мере 35, хотя могла и все 135, лишь бы публика проявила интерес к бумажным деньгам. Люди убеждались, что правила игры отныне защищают только и без того всесильное государство, и тонули в море противоречивых законов. Как позднее вспоминал очевидец событий, “повинуясь магическим заклинаниям, слова составлялись в непригодные для чтения указы, а воздух полнился невнятными идеями и прочей нечистью”⁶⁶. Сегодня золото и серебро свободно поступали в страну, назавтра выходил запрет на экспорт. Сегодня печатный станок работал не переставая, а завтра предложение банкнот ограничивалось 1 200 000 ливров. Сегодня доли в Миссисипской компании скупались по 9 тысяч ливров, а назавтра пол исчез. И тогда, а точнее 22 февраля, акции рухнули. К концу месяца за них давали 7825 ливров. Пятого марта Ло поддался на уговоры регента и пошел на попятный: пол вернулся на место, и люди повалили сдавать акции. Никого не заботило, что тем же указом банкнота объявлялась “защищенной от удешевления”, забыли и о потолке в 1 200 000 ливров – джинн предложения денег покинул свою бутылку⁶⁷. Те из вкладчиков, кто посообразительнее, уже тогда были счастливы получить за каждую из своих акций по 9 тысяч живыми деньгами. С февраля по май 1720 года объем банковских билетов на руках у населения увеличился на 94 %. При этом покупателя нашла лишь каждая третья акция. Было ясно: очень скоро терпение публики лопнет и эта треть также вернется в Компанию, а экономика захлебнется в потоке новых банкнот и вызванной ими инфляции.

Ло знал, что дело дрянь, но не терял надежды выкрутиться, а посему выкручивал руки регенту. Тот 21 мая в приказном порядке снизил цену акций компании с 9 до 5 тысяч (в несколько шагов с разницей в месяц) и вдвое урезал количество банкнот в обращении. Вопреки обещанному, была снижена и сама стоимость банкнот. В основании Системы Ло лежала абсолютная власть короля, и те дни ярко показали, что фундамент это шаткий. Уже через шесть дней разъяренные граждане вынудили правительство отменить нововведения, и вера в Систему была поколеблена, теперь уже навсегда. После некоторого затишья цена акций начала падать, с 9005 ливров 16 мая до 4200 ливров две недели спустя. Пятачок у здания Банка стал местом встречи разгневанных толп: банкнот на всех не хватало. Камни летели в окна, окна осыпались с жалобным звоном. “Самый тяжелый удар пришелся по жителям этой страны, вне зависимости от их положения в обществе, – писал один британский современник. – Нет возможности описать, как велико, как всеобъемлюще охватившее их отчаяние; особы благородных кровей и самые важные люди возмущены наравне со всеми”⁶⁸. По такому случаю парламент собрался вне очереди и всесторонне осудил прегрешения Ло. Регент отменил указ от 21 мая, после чего скрылся от посторонних глаз. Ло подал было прошение об отставке, но до отставки дело не дошло: 29 мая его выгнали взашей. Многие мечтали видеть Ло в Бастилии, но удовлетворились домашним арестом. Джону Ло опять светила тюрьма, а то и смертная казнь (созванная наспех комиссия без труда установила его вину в выпуске банкнот сверх оговоренного количества, что было подсудным делом). Двери Королевского банка закрылись на засов.

Ло выбирался из передряг с той же легкостью, с какой одурачивал публику. Было ясно как день, что если кто и мог спасти стремительно гибнущую Систему, то только ее создатель. Рынок радостно приветствовал возвращение Джона Ло (в скромной роли одного из подручных министра финансов), и день 6 июня акции Миссисипской компании завершили на отметке 6350 ливров. То было лишь временное облегчение. В середине октября властям пришлось вернуться к свободному хождению золота и серебра на территории страны. Дела компании были плохи: бумаги упали до г тысяч ливров в сентябре и уже в свободном падении в декабре пробили пол в тысячу ливров. Крушение стало неотвратимо. Это понял и Ло и решил покинуть страну, чьи жители осыпали его бранью, а газеты осмеивали. Зато он “очень тепло простился” с герцогом Орлеанским. “Мой господин, – сказал Ло при их последней встрече, – я признаю за собой страшные ошибки. Я совершил их потому, что я человек, а людям свойственно заблуждаться. Но, я уверяю вас, в моих действиях не было злого умысла, и рано или поздно потомки поймут, что моя совесть чиста”⁶⁹. Слова не убеждали: пока Ло находился под следствием, его жена и дочь не могли выехать из страны.

Воздушный шар миссисипских акций сдулся, будто проколотый мечом, и вся Европа слышала, как зловеще шипел выходивший наружу воздух. Один обманутый голландский вкладчик завелся не на шутку и на память заказал китайским мастерам фарфоровые тарелочки. Надпись на одной гласила: “Гляди, Боже, я раздет догола!” Ей вторила другая: “Купил дерьмовых акций, торгую испорченным воздухом”. Амстердамские инвесторы искренне верили, что, в отличие от Голландской Ост-Индской компании, чьи пряности и ткани были у всех на виду, ничем более существенным Ло и не промышлял. Один сотрудник сатирического журнала излил свои мысли в стихах:

Знакомьтесь, чудный миссисипский край, прославленный бумажками своими: обманывай, запутав – обирай, сокровищами лакомься чужими. Здесь доли покупаются за звонкую монету, но, кроме дыма, ничего в них нету

На свет появился целый набор потешных, исполненных скрытого смысла гравюр под общим названием “Великое помешательство”. На картинах голозадые биржевые дельцы пожирали монеты и выделяли акции Миссисипской компании, тронувшиеся рассудком вкладчики метались по улице Кенкампуа, прежде чем отправиться в психушку, хилые галльские петушки из последних сил тянули повозку с Джоном Ло, а тот как ни в чем не бывало осматривал выстроенные им самим воздушные замки⁷⁰.

В руках брокеров монета превращается вначале в акции Миссисипской компании, а затем в дурной воздух (еще одна сцена из “Великого помешательства”, 1720).

На сей раз авантюристу не удалось выйти сухим из воды. Из Франции он сбежал почти без гроша в кармане и наверняка проклинал тот день, когда его угораздило поспорить с Лондондерри насчет акций английской Ост-Индской компании. Они и не думали падать до заветных 180 фунтов; напуганные парижские инвесторы решили переждать непогоду в Лондоне (город тогда переживал крах Компании Южных морей), так что к апрелю цена преодолела отметку в 235 фунтов и не собиралась останавливаться. Достигнув 420 фунтов в июне, к августу акции снизились до 345 фунтов – тут-то и пришел черед Ло платить по счетам. Попытавшийся сохранить остатки чести своего клиента лондонский банкир Джордж Мидлтон разорился. А вот потери Франции деньгами не ограничились. Пузырь Ло надулся до немыслимых размеров, а лопнув, отбросил страну далеко назад в ее финансовом развитии: многие поколения французов и слышать не хотели ни о каких бумажных деньгах и биржах. Королевский дом так и не привел свои финансы в порядок и вплоть до конца правления Людовика XVI влачил жалкое существование на фоне провала многочисленных реформ, пока окончательное разложение казны не привело к революции. Пожалуй, Бернар Пикар, как никто другой, уловил всю тяжесть создавшегося положения и оставил после себя “Памятник в назидание потомкам” (1721). В левой части этого замысловатого творения нищие голландские вкладчики угрюмо и слаженно двигаются в сторону больницы, богадельни и приюта для умалишенных – кто куда. Но это еще ничего: правая сторона гравюры показывает сцены парижской жизни. Люди толпами валят из узенькой улицы Кенкампуа, а нагая Фортуна посыпает их головы акциями Миссисипской компании, словно пеплом; индусы катят повозку, и огромное колесо фортуны (и тут она!) давит бедолагу счетовода, а неподалеку двое мужчин мутузят друг друга по причинам, о которых нам остается только догадываться⁷¹.

Бернар Пикар. Памятник в назидание потомкам (1721).

Британия в те годы старательно надувала собственный пузырь, но закат Компании Южных морей разорил лишь немногих: ее руководители не пользовались той властью над Банком Англии, что накликала беду на Джона Ло и Королевский банк Франции. Духовно близкий Ло Джон Блант предложил учредить новую компанию для торговли с владениями испанской короны в Южной Америке, а капитал для нее имелся – достаточно было преобразовать накопленный правительством главным образом в годы Войны за испанское наследство долг. Оценку стоимости ежегодных рент провели быстро, оставалось так же быстро и высоко оценить акции компании, и тогда по итогам обмена управляющие остались бы с лишними акциями для продажи и верными деньгами в кармане⁷². Парижские ухищрения Ло пользовались успехом и в Лондоне. Всего акции предлагались на продажу четыре раза, и их цена выросла с 300 фунтов в апреле 1720 года до тысячи фунтов в июне. Хотите платить в рассрочку – пожалуйста. Взять ссуду под залог новоприобретенных акций – разумеется. И конечно, конечно мы выплатим солидные дивиденды.

Эйфория с готовностью перетекла в манию; как выразился поэт Александр Поуп, “постыдно было в эти дни надежды и гор златых отсиживаться в стороне”⁷³.

Блант и его приспешники отличались от Ло уже тем, что соперничали с Банком Англии, а тот задирал ставки сам и вынуждал их улучшать условия аннуитетов. В отличие от Ло, они столкнулись с политическим противодействием своим планам со стороны парламентской партии вигов, что вынуждало их давать все более крупные взятки (один заместитель министра финансов наварил на своих акциях 249 тысяч фунтов). Наконец, в отличие от Ло, англичанам не удалось полностью подчинить себе фондовый рынок и рынок кредитов. Куда уж там – только в 1720-м число компаний, учрежденных в поисках капитала, перевалило за 190, и струхнувшие управляющие Южными морями упросили своих союзников в парламенте принять закон, ныне известный как Акт о пузырях, сильно усложнивший жизнь новым предприятиям [34]. Когда Компания Южных морей размещала третий выпуск своих акций, денежный рынок не сумел удовлетворить возникший спрос на наличность, и управляющие были бессильны, а 24 сентября ознаменовалось закрытием обслуживавшего нужды компании Банка Клинка (чьи билеты не были узаконенным средством платежа, опять-таки в отличие от Банка Англии и Королевского банка). Мания начала лета перетекла в тревожную, чуткую спячку в июле (большинство знающих людей и заморских вкладчиков забрали деньги уже тогда), а в августе начался настоящий исход инвесторов с рынка. “Многие понимали, что так случится, – причитал несчастный и заметно обедневший Джонатан Свифт, – но никто не был готов, никто не подозревал, что конец подкрадется, словно ночной вор, а именно так к нам приходит смерть”⁷⁴.

Пузырь лопнул, но англичане страдали куда меньше своих континентальных друзей-соперников. Высшая цена долей в Компании Южных морей превышала номинал всего в 9,5 раза, тогда как акции Миссисипской компании выросли в 19,6 раза. Удорожание других акций (Банка Англии и Ост-Индской компании) и вообще было куда скромнее. В Лондоне акции опустились с небес на землю, но земля осталась цела, если не считать вмятины от Акта о пузырях (он надолго осложнил жизнь акционерным компаниям). Спаслась и Компания Южных морей – ее акции не вернулись долговым камнем на шею государству, а иностранные вкладчики любили английские ценные бумаги почти как прежде⁷⁵. Ло спустил инфляцию с поводка, и она поглотила всю Францию без остатка, в английских же деревнях и не слышали ни о какой Компании Южных морей⁷⁶. В этой повести о двух пузырях самое жестокое испытание выпало на долю Франции.

“Котировки поднялись, так сказать, на широкое горное плато” – так 16 октября 1929 года профессор экономики Йельского университета Ирвинг Фишер описывал состояние американского фондового рынка⁷⁷. Через восемь дней наступил Черный четверг: индекс Доу-Джонса снизился на 2 %. Обычно именно отсюда ведется отсчет трагедии Уолл-стрит, хотя на деле рынок пошел вниз уже в конце сентября, а 23 октября он опустился на 6 %. В Черный понедельник, 28 октября 1929 года, акции рухнули на 13 %, во вторник – на 12 %. За три ужасных года – низшая точка пришлась на июль 1932-го – фондовый рынок США потерял 89 % своей стоимости. Лишь в 1954 году индекс сумел восстановить достигнутое в 1929-м рекордное значение. Хуже, что падение котировок промышленных компаний совпало – как многие уверены и по сей день, не случайно – с началом самого тяжелого экономического спада в нашей истории. Выпуск экономики Соединенных Штатов сжался на треть. В худшие месяцы без работы сидел каждый четвертый, а то и каждый третий (если пользоваться современным подходом). Несчастье захлестнуло весь мир, везде снижались цены и объемы производства, хотя никто, кроме Германии, не пострадал так же сильно, как США. Втрое сократилась международная торговля: отчаявшиеся правительства тщетно силились уберечь экономики своих стран за стенами тарифов и импортных квот. Частные фирмы и правительства отказывались от своих долгов, движение капитала ограничивалось, резко дешевели валюты, и мировая финансовая система не выдержала, погибла в этом водовороте событий. Сухим из воды выбрался только СССР с его плановой, отгороженной от остального мира экономикой. Что же произошло и почему?

Причины некоторых финансовых катастроф лежат на поверхности. Чуть ли не более плачевно для фондовых рынков кончился июль 1914 года – главные биржи мира, и в их числе Нью-йоркская, стали, по сути, первыми жертвами мировой войны и закрыли свои двери. Да так, что вернулись к привычной жизни только в последние дни уходившего года⁷⁸. Но оно и понятно, настолько неожиданным и поэтому болезненным для рынков было объявление войны⁷⁹. Крах октября 1929-го так просто не объяснить. Первая полоса “Нью-Йорк тайме” накануне Черного четверга буднично рассказывала, что Аристид Бриан в который уже раз покинул кресло премьер-министра Франции, а в сенате США обсуждались пошлины на иностранные химикалии. Неразбериха с германскими репарациями после Первой мировой войны и усилившийся протекционизм США часто называют среди непосредственных причин Великой депрессии. Штормовые ветра так потрепали восточное побережье страны, что в тот день удостоились аж четырех упоминаний на первой полосе газеты⁸⁰. Влияние плохой погоды на погоду экономическую еще только предстоит как следует изучить. (Сама постановка вопроса не так бессмысленна, как кажется. Спросите бывалых работников лондонского Сити – их Черный понедельник 19 октября 1987 года грянул после того, как в пятницу на юго-восток Англии обрушился взявшийся непонятно откуда мощнейший ураган.)

От современников не укрылась психологическая сторона кризиса. В своей первой президентской речи Франклин Делано Рузвельт сказал, что американцам нечего страшиться, кроме “самого страха”. Джон Мейнард Кейнс сетовал на “ошибки неосязаемых уголков разума”. Оба сходились в том, что имела место и финансовая безалаберность. Рузвельт проехался по “нечистоплотным менялам” с Уолл-стрит, Кейнс же в своей “Общей теории” и вовсе приравнял фондовый рынок к казино.

Есть рациональное зерно в версии о связи Великой депрессии с нарушениями в мировой экономике после кризиса 1914 года. Пока шла война, процветали сельское хозяйство и промышленность неевропейских стран. Когда она закончилась, европейцы подняли голову, но построенные загодя заводы простаивали, и задолго до 1929-го цены на основные сырьевые товары ринулись вниз. Удешевление усложнило жизнь стран-должниц (и прежде всего обложенной репарациями Германии), которые изо всех сил пытались расплатиться с выручавшими их в годы войны иностранными кредиторами. Практически везде усилилось положение профессиональных трудовых союзов, и в ответ на понижение цен наниматели уже не могли с прежней легкостью урезать оклады. Заработки росли в реальном выражении, вгрызаясь в чистую прибыль фирм, вынуждая те идти на сокращения или готовиться к худшему. Все это так, но давайте держаться фактов: Соединенные Штаты находились в самом пекле кризиса, однако завершали 1920-е на высокой ноте. Нейлоновые изделия фирмы Du Pont, стиральный порошок Procter and Gamble, косметика Revlon, радиоприемники RCA, счетные машины IBM – все это и многое другое появилось в промежуток между мировыми войнами – время технологических прорывов, расширявших границы возможного. “Мы, американцы, думали, что заработаем еще больше в будущем потому, – считал Ирвинг Фишер, – что никогда еще наша промышленность не пользовалась так полно плодами деятельности ученых и изобретаталей”⁸¹. Ну а люди вроде Альфреда Слоуна из General Motors перевели управление компаниями на совершенно новые рельсы.

Как знать, может, целый ворох успехов и привел к сдвигу – верному знаку зарождения пузыря на фондовом рынке. Фишер и другие наблюдатели свято верили, что наступил золотой век, а миллионы американских граждан теперь могли приобретать в рассрочку автомобили и другие товары длительного потребления и вряд ли думали иначе. Акции RCA, жемчужины среди высокотехнологичных компаний того времени, с 1925 по 1929 год выросли на головокружительные 939 %, а показатель “цена-прибыль” в какой-то момент равнялся 73⁸². На фоне всеобщей эйфории рынок захлестнула волна первичных публичных размещений; в 1929 году было выпущено акций на 6 миллиардов долларов, из них на миллиард – в одном только сентябре. Фондовый рынок рос и рос, и невиданные прежде “инвестиционные тресты” были созданы как раз затем, чтобы снимать с него сливки. (Своими планами 8 августа поделился и Goldman Sachs, недавно учредивший одноименную торговую компанию; когда бы не полная независимость двух компаний, ее последующее крушение подписало бы смертный приговор и самому GS.) Куча крошечных инвесторов (и в их числе Ирвинг Фишер) тем временем много и с удовольствием покупала акции с помощью брокерских ссуд (они чаще всего выдавались не банками, а корпорациями), таким образом выплачивая лишь малую долю стоимости собственными деньгами и раздувая свое присутствие на рынке до недостижимых ранее объемов. Как и в 1719-м, в 1929-м не обошлось без хорошо осведомленных и нечистых на руку людей – взять хотя бы Чарльза Э. Митчелла из National City Bank или Уильяма Крапо Дюрана из General Motors – и наивных новичков (на ум приходит Граучо Маркс)⁸³. Как и в 1719-м, шальные деньги молниеносно перемещались между финансовыми рынками, и мелкие неурядицы одних мгновенно становились мучительной головной болью для других. И, точно как и в 1719-м, пузырь надувался до тех пор, пока это позволяли денежные власти, и они же ответственны за оставшуюся на его месте лужу, в которую села Америка, а с ней и весь мир.

Милтон Фридман и Анна Шварц считали, что кризис 1929 года приобрел масштабы Великой депрессии при попустительстве Федеральной резервной системы, и привели свои доводы на страницах едва ли не самой значимой работы по экономической истории США⁸⁴. В их изложении ФРС не виновата в самом пузыре, и председатель Федерального резервного банка Нью-Йорка Бенджамин Стронг нащупал разумный компромисс между обязательствами США перед другими странами золотого стандарта и необходимостью поддерживать постоянный уровень цен на внутреннем рынке. Пузырь мог быть еще больше, но ФРС не позволила поступающему из-за рубежа золоту попасть в экономику и увеличить и без того зашкаливавшее предложение денег. Нью-Йорк также здорово ответил на панические настроения в октябре 1929-го: благодаря крупномасштабным операциям на открытом рынке (эти закупки ценных бумаг у компаний финансового сектора проводились без благословения центральных властей) экономика получила недостающую ликвидность. Но в октябре 1928 года горевший на работе Бенджамин Стронг догорел, умер от туберкулеза, и заседавший в Вашингтоне Совет управляющих ФРС оттеснил Нью-Йорк от руководства денежной политикой – с чудовищными последствиями. Во-первых, после краха сразу нескольких банков экономика осталась без достаточного количества кредитных средств, но ФРС как будто не слишком это беспокоило. Что неприятностей не избежать, стало понятно давно, за несколько месяцев до обвала рынка, когда выплаты прекратили коммерческие банки, вклады в каждый из которых превышали 80 миллионов долларов. Точка невозврата была преодолена в ноябре-декабре 1930-го: 608 разорившихся банков держали на своих счетах 550 миллионов долларов, причем треть этих средств лежала в одном Банке Соединенных Штатов. Переговоры о его спасении велись, но окончились ничем, вполне возможно, лишив Америку последнего шанса на спасение⁸⁵. Во-вторых, случись подобное в эпоху до учреждения ФРС, то есть до 1913 года, и ограничения на перевод банковских вкладов не заставили бы себя ждать. На деле же в канун нового 1931 года управляющие ФРС, словно заправские самоубийцы, потребовали от банков снизить объемы невыплаченных кредитов. Лихорадочно стараясь добыть требуемые средства, те бросились продавать все, что только могли, – облигации обесценились, а общее положение изменилось явно не в лучшую сторону. В феврале-августе 1931-го прошла очередная волна банкротств, вклады в коммерческих банках сократились на 2,7 миллиарда долларов, или 9 %⁸⁶. В-третьих, когда в сентябре 1931 года Великобритания покинула золотой стандарт и банки по всему миру бросились переводить свои долларовые накопления в золото, ФРС ответила подъемом учетной ставки (в два приема) до 3,5 %. Это помогло доллару и приблизило кончину многих дышавших на ладан банков: с августа 1931-го по январь 1932 года закрылись 1860 кредитных учреждений с общими вкладами на сумму 1,45 миллиарда долларов⁸⁷. Но даже тогда ФРС почти что купалась в золоте. Накануне британского демарша золотой запас США составлял рекордные 4,7 миллиарда долларов – 40 % мирового. По закону ФРС обязывалась держать определенное количество металла для покрытия банковских вкладов, но и в ужасном октябре ужасного года свободным оставалось золото стоимостью примерно миллиард в долларовом эквиваленте⁸⁸. В-четвертых, ФРС впервые попыталась провести операции на открытом рынке только в апреле 1932 года, причем сделала это под давлением властей и с видимой неохотой, хотя по сути то был первый серьезный шаг по борьбе с кризисом ликвидности. Поздно – в последние месяцы года по стране прокатилась заключительная волна банкротств, и власти объявили о начале “банковских каникул”, когда все двери временно закрывались перед не на шутку разнервничавшимися вкладчиками⁸⁹. В-пятых, на слухи о намерении администрации заступающего на пост президента Рузвельта снизить курс доллара – с гарантированным отказом инвесторов дома и за границей от “зеленого” в пользу желтого металла – ФРС откликнулась очередным повышением учетной ставки, и находившийся в должности лишь двое суток Рузвельт едва ли полностью по своей воле объявил 6 марта 1933 года об общенациональных банковских каникулах. Для двух тысяч банков эти каникулы стали бессрочными⁹⁰.

ФРС не удалось спасти около десяти тысяч банков, что неприятно потрясло не только вкладчиков и акционеров этих самых банков, но и всю систему: сжалось предложение денег, высох кредит. Объемы наличности под подушкой с 1929 по 1933 год подскочили на 31 %, резервы коммерческих банков почти не изменились (оставшиеся в живых держали в запасе даже больше, чем требовалось), а вот положение с вкладами и ссудами было аховым – те сократились на 37 % и 47 % соответственно. Но проценты не дают всей картины – убийственная логика “великого сжатия” куда лучше прослеживается на абсолютных показателях. Так, на руках у граждан оказались дополнительные 1,2 миллиарда долларов, банки же приняли на 15,6 миллиарда долларов меньше вкладов, чем четырьмя годами раньше, ссудные книги похудели без малого на 20 миллиардов долларов, то есть на 19 % ВВП США за 1929 год⁹¹.

Когда-то давным-давно ученые-историки стеснялись утверждать, что история – хороший учитель. То ли дело экономисты: уже два их поколения пытаются докопаться до причин Великой депрессии, и если труды увенчаются успехом, думают они, трагедия точно не повторится. Пока все усилия тщетны. Совместный труд сотен исследователей дал много плодов, но важнее всего вот что: неумелая или даже недостаточно гибкая денежная политика в условиях падения цен на самые широкие классы активов способна обратить сжатие в спад, а спад – в полновесную депрессию. Фридман и Шварц убеждены: ФРС была обязана уже с 1929 года закачивать в истекавшую кровью банковскую систему дополнительную ликвидность – с помощью крупномасштабных операций на открытом рынке – и увеличивать, а никак не снижать кредитование коммерческих банков через дисконтное окно. Они также полагают, что отток золота из страны не привлек к себе должного внимания. И в наше время многие винят золотой стандарт в том, что в промежутке между двумя войнами он разносил финансовую заразу по всему миру (например, во время европейского банковского и валютного кризиса в 1931 году)⁹². Вот вам и второй урок: прочность обменного курса не так желанна сама по себе, чтобы оправдать потери от дефляции. Нам есть чему поучиться у истории, а любому, кто в этом сомневается, я предлагаю сверить действия нынешнего председателя Федеральной резервной системы с содержанием его научных статен⁹³.

Бывает, что важнейшие с точки зрения истории события становятся таковыми просто потому, что не происходят в действительности. Эту мысль прекрасно выразил экономист Хайман Мински: “Самое значительное явление эпохи после Второй мировой войны осталось за кадром: мир не подвергся глубокой и продолжительной депрессии”⁹⁴. Это тем более удивительно потому, что “черных” дней за это время было предостаточно.

Если бы движения индексов фондового рынка подчинялись тому же статистическому распределению, что и, скажем, рост разных людей, то мы обошлись бы и без таких дней. Тогда чаще всего мы бы наблюдали чуть заметные отклонения и лишь изредка – скачки вверх или вниз. Сами посудите, мало кто из нас ниже метра двадцати или выше двух сорока. Если разбить отрезок от тех же но до 240 сантиметров на, например, десятисантиметровые промежутки, а затем измерить рост всех юношей, посещающих мой курс по финансовой истории, и отметить крестиком попадание в соответствующую группу, то на листе бумаги появится знаменитая колоколообразная кривая, и я не глядя скажу, что почти все мои ученики очутятся в пределах 12–13 сантиметров слева или справа от среднестатистического роста американского мужчины (примерно 178 сантиметров). Финансовых рынков это не касается. Попробуйте перенести на бумагу ежемесячные движения Доу-Джонса – они не скучатся в середине, не обнаружится и недостатка в значительных подъемах и падениях (в статистике говорят о “тяжелых хвостах” распределения). Если бы фондовый рынок, как и человеческий рост, следовал “нормальному распределению” с его напоминающей колокол кривой, то годовой обвал на 10 % или больше случался бы только раз в пятьсот лет, а Доу-Джонс выкидывает подобные фортели каждые пять⁹⁵. О падениях на 20 %, казалось бы, и говорить нечего – много вы видели людей ростом ниже 30 сантиметров? – но за истекшее столетие Доу-Джонс целых девять раз терял одну пятую своего веса.

За всю свою историю индекс терял более 10 % в день лишь четыре раза, в том числе в Черный понедельник 19 октября 1987 года, когда он рухнул на 23 %. На следующий день “Нью-Йорк тайме” крайне лаконично вопрошала: “1987 = 1929 – да или нет?” Пока рынок не угомонился, он успел упасть почти на треть, американским акционерам это обошлось без малого в миллиард долларов. Все ломали голову – как же так вышло? Вспоминали, что за месяц до трагедии ФРС подняла учетную ставку с 5,5 до 6 %. Провести расследование поручили рабочей группе под руководством Николаса Брэди, и вот ее выводы: крах произошел во многом из-за того, что “несколько [мелких] институциональных инвесторов, страхуя портфель собственных активов, действовали механически, не оглядываясь на цену, отдельные паевые инвестиционые фонды излишне резко отвечали на погашение тех акций, куда они вложили деньги”, а “агрессивно настроенные торговые посредники [пытались] продавать акции в ожидании дальнейшего снижения рынка”. Весьма не вовремя отказала автоматизированная система совершения сделок на Нью-йоркской фондовой бирже, а отсутствие “автоматических выключателей”, которые останавливали бы работу рынка при слишком резком изменении цен, не позволило предотвратить обвал на рынке фьючерсов и опционов⁹⁶. Но самое главное было впереди, вернее сказать – ничего особенного впереди не было. Дурные предчувствия лорда Рис-Могга и других не оправдались: последняя декада XX века не познала ужасов Великой депрессии⁹⁷. Экономический выпуск даже не сократился в 1988 году по сравнению с предыдущим (хотя небольшой спад наблюдался в 1990–1991 годах). И года не миновало с Черного понедельника, как Доу-Джонс вернул себе былые завоевания. Стоит воздать должную хвалу сотрудникам ФРС и лично Алану Гринспену, за каких-то два месяца до описываемых событий сменившему Пола Волкера на посту председателя. Незамедлительно ответив на понедельничное крушение, он обеспечил своей затее успех. Уже во вторник он опубликовал заявление, где подтверждал “готовность ФРС снабжать экономическую и финансовую систему недостающей ликвидностью” – эти сухие слова были важным знаком для банкиров, и в особенности для банкиров из Нью-Йорка: при самом плохом развитии сюжета им будет на кого положиться. Сказано – сделано; ФРС тут же начала скупать государственные облигации на открытом рынке, и ликвидность потекла в изголодавшуюся без нее систему: за шестнадцать дней ставка по кредитам ФРС опустилась на целых два процента. Уолл-стрит могла отдышаться. То, что Хайман Мински величал не иначе как “Оно”, не произошло.

Однажды сдержав готовую разразиться бурю, Гринспен гадал, стоит ли ему идти на упреждающие меры и гасить панику в зародыше. В середине 1990-х на американском фондовом рынке надулся настоящий пузырь – и вопрос встал ребром. Встреча персональных компьютеров с интернетом привела к взрывному росту изобретений в области высоких технологий и программного обеспечения – он и стал хрестоматийным “сдвигом” в начале очередного мыльного цикла. Редкий пузырь набирает объем без попустительства денежных властей. Целевая ставка по федеральным фондам[35] спустилась с 6 % в июне 1995 года до 5,25 % в январе 1996-го и оставалась там ни много ни мало тринадцать месяцев. В марте 1997-го ее было подняли до 5,5 %, но череда снижений в сентябре-ноябре 1998 года позволила банкам занимать друг у друга под 4,75 % – такое положение вещей сохранялось вплоть до мая 1999 года, а Доу-Джонс к тому времени уже взял отметку в 10 000 пунктов и уверенно двигался дальше. В следующий раз ставку подняли только в июне 1999-го.

Почему же ФРС в 1990-х позволила эйфории овладеть умами? Сам Гринспен еще 5 декабря 1996 года счел правильным предупредить об опасности “необоснованного воодушевления” на фондовом рынке – тому как раз покорилась высота в 6000 пунктов над землей[36]. Вот только “воодушевленные” инвесторы едва ли смутились, когда в марте 1997-го ставка была повышена на жалкие четверть процента. Отчасти дело было в том, что Гринспен и его коллеги несколько недооценили потенциал высокотехнологичного пузыря. Вскоре после того, как индекс преодолел рубеж 5000 пунктов, члены Федерального комитета по открытому рынку предположили, что рынок близок к своей высшей точке". Важно и другое: Гринспен считал, что ФРС должна бороться лишь с потребительской инфляцией, а вздутие цен на активы технологичных фирм, коли оно сопровождается блестящими усовершенствованиями производительности, станет в этой борьбе союзником¹⁰⁰. В-третьих, как это часто бывает, отчаянное положение дел в мировой экономике после дефолта России в августе 1998 года толкало ФРС в строго противоположную сторону¹⁰¹. Наконец, Гринспен с коллегами считал, что ФРС не должна “вырывать кувшины с пуншем из рук подвыпивших гостей”, как выразился Уильям Макчесни Мартин-младший, который в генеалогии председателей ФРС играет роль прапрадедушки Гринспена¹⁰². Следует признать, что своей “неотложной монетарной политикой” Алан Гринспен предотвратил крах фондового рынка. Страна не вернулась в 1930-е и не повторила печальный опыт Японии: тамошний центральный банк осознанно проколол пузырь на фондовом рынке, в результате чего тот рухнул на 80 %, а экономика еще долгие десять лет не могла прийти в чувство. Но любое решение требует жертв. И теперь, как не один и не два раза в истории финансов, полость мыльного пузыря стала питательной средой для безрассудного воодушевления одних и хладнокровных злодеяний других.

Людям с чувством истории девяностые до боли напоминали “ревущие двадцатые”, и динамика развития фондового рынка лишь подтверждала их опасения. Было в них что-то и от других двадцатых – 1720-х. Джон Ло, Миссисипская компания-пузырь – так начался XVIII век, и примерно так же завершился век двадцатый. Компания, о которой поведем речь мы, обещала своим акционерам обогатить их сверх самых смелых ожиданий. Она как будто заново изобрела, переосмыслила всю финансовую систему. Сполна воспользовавшись надежными связями в политических кругах, она оседлала волну подъема на рынке и пришла к финишу первой. Шесть лет подряд (1996–2001) эта компания удерживала звание Самой изобретательной компании Америки по версии журнала Fortune; имя ей – Enron.

В ноябре 2001 года Алан Гринспен вслед за Михаилом Горбачевым, Колином Пауэллом и Нельсоном Манделой стал обладателем очень почетной награды: приза компании Enron за выдающуюся службу на благо общества. Гринспена явно похвалили не зря. С 1995 по 1999 год он лишь однажды поднимал ставку процента. Жители биржи уже начали поговаривать о “путе Гринспена” – пока тот находился во главе ФРС, торговцы словно обладали опционом типа “пут” в отношении фондового рынка (то есть могли, но не обязывались продавать свои акции по хорошей цене в будущем). Веселье не затянулось: в январе 2000-го рынок пошел вниз, и многие вспомнили, как давным-давно Гринспен предупреждал об опасностях “необоснованного воодушевления”. У первого кризиса нового века не было одного Черного дня. Ну а когда к августу 2001 года ФРС довела ставку до 3,5 % с былых 6,5 %, все решили, что мягкая посадка экономике обеспечена и в худшем случае их ждет умеренный спад. Но обычный белый день стал для Нью-Йорка Черным, и виной тому послужил не рыночный крах, но злоумышленное крушение двух самолетов. Поползли слухи о грядущей войне, об остановке рынка, совсем как в 1914-м, и Гринспен вновь срезал ставки – с 3,5 % до 3 %, а затем еще и еще, пока в июне 2003-го они не достигли исторического минимума в 1 %. После и сентября ФРС исторгала больше ликвидности, чем все пожарные машины Манхэттена – воды. Но Enron было уже не спасти. Гринспен получил свою награду очень вовремя: через две недели, 2 декабря 2001 года, компания заявила о своем банкротстве.

Сказать, что сходство между Джоном Ло, творцом миссисипского пузыря, и Кеннетом Леем, исполнительным директором Enron, поразительно, – не сказать почти ничего. Ло овладел тайной философского камня и мог “превращать бумагу в золото”. Если Кен Лей и отставал, то не сильно – он изготовлял золото из газа. Ло намеревался перевернуть с ног на голову финансы королевского дома Франции, Лей – мировую энергетическую отрасль. По сложившейся традиции в ней господствовали гигантские энергоснабжающие компании, которые одновременно производили энергию – качали газ, генерировали электричество – и продавали ее конечному потребителю. Консультант из McKinsey Джеффри К. Скиллинг подкинул Лею идею, и тот зажегся: задуманный им Банк энергии должен был служить посредником между поставщиками и потребителями¹⁰³. Как и Ло, Лей происходил из скромной семьи – в Миссури его отец проповедовал учение Христа, – и то же касается Enron, начинавшего как крохотная газовая компания в Омахе, штат Небраска. Переименовав фирму[37], Лей перенес ее штаб-квартиру в крупнейший город Техаса Хьюстон. Как и Ло, Лей водил дружбу с влиятельными людьми. Давнишний поборник интересов техасской энергетики, в 1992 году президент Джордж Буш-старший поддержал законопроект, освобождавший отрасль от государственного регулирования, в том числе ценовых ограничений. Всего на взносы в поддержку политических объединений Enron пустил 6,6 миллиона долларов, причем три четверти этой суммы ушли в казну Республиканской партии, а сам Лей и его жена пожертвовали 355 тысяч на первую президентскую кампанию Буша-младшего. В 1996 году лишь один политик получил больше денег из рук Enron, чем убежденный сторонник независимости калифорнийской энергетики сенатор Фил Грэм.

В новый 2001 год Enron вступал четвертой по величине компанией Америки с штатом в и тысячу человек. Под колпаком у него находилась четверть всего природного газа в США. Приватизация компаний энергетического сектора стала чем-то вроде мировой моды, и Enron как следует отоварился на начавшейся распродаже. Только в Южной Америке компания приобрела активы в Колумбии, Эквадоре, Перу и Боливии, куда через весь континент шел газопровод из Бразилии. Стоило близкому другу Лея Джорджу Бушу-младшему вмешаться, как поддалась и Аргентина: Enron достался контрольный пакет акций в крупнейшей сети трубопроводов природного газа. Теперь компания промышляла не только энергией, но и всем известными с глубокой древности элементами: землей, водой, огнем и даже воздухом. И даже интернетом – так она говорила. Изумленные банкиры бороздили просторы липовых торговых площадок, а сидевшие там сотрудники старательно изображали продажу контрактов жаждущим этого клиентам – сцена так и просилась в фильм “Афера”. Как будто и не прошло трех столетий с краха Миссисипской компании.

Алан Гринспен и Кеннет Лей.

Матерым инвесторам сулили баснословные доходы, и те, словно в 1719 году, были рады обманываться. Акции Enron подорожали чуть ли не впятеро за три года: в 1997-м они недотягивали до 20 долларов, а в 2000-м перевалили за 90. Ну а управляющие – те вообще были “простимулированы” опционами на акции компании и чувствовали себя прекрасно. В последний год жизни Enron 140 ведущим сотрудникам досталось примерно по 5,3 миллиона долларов. Шикарных автомобилей в салонах не хватало на всех. Не хватало и домов в Ривер-Оукс, самом недосягаемом районе Хьюстона. “Я много думал, – делился сокровенными мыслями Скиллинг, с 1997-го главный операционный директор корпорации, – и пришел к выводу, что все дело в деньгах… Есть деньги – будет и преданность. Зачем сюсюкать с людьми, если в итоге все упирается в наличность? Только она и гонит вас вперед”¹⁰⁴. “В Enron люди получали сразу по несколько базовых ставок, – рассказала мне Шерон Уоткинс, когда мы встретились у ныне пустующей штаб-квартиры Enron в Хьюстоне. – Проценты, даже если это 75 % от ставки, вызывали косые взгляды. Ах, вы получаете проценты, складываете… А надо-то – умножать. Вдвое, втрое, вчетверо больше вашей среднегодовой ставки – вот каким должно быть вознаграждение по итогам года”¹⁰⁵. Дошло до того, что в апреле 1999-го бейсбольная команда “Хьюстон Астрос” переименовала свой домашний стадион в “Поле Энрон”.

Увы, подобно Системе Джона Ло, Система Энрон была всего-навсего изощренной уловкой, работавшей благодаря подтасовкам на рынке и поддельным отчетностям. В 2004 году достоянием общественности стали записи телефонных разговоров: трейдеры Enron предлагали сотрудникам энергетической компании El Paso приостановить производство, чтобы не дать ценам упасть. В другой раз стороны обсуждали “все бабки, что вы, ребята, сперли у несчастных калифорнийских старушек”. Мошенники не только добивались заветных завышенных цен – тысячи людей оставались без электричества. За полгода после вступления в силу закона о дерегулировании энергетической отрасли штата электричество принудительно отключали по меньшей мере 38 раз. (Еще одна пленка запечатлела такую сцену: лесные пожары бушуют, разрушая линии электропередач, а сгрудившиеся у экранов телевизоров сотрудники Enron подбадривают: “Гори, детка, гори!”) Одного подлога было мало – перечень активов компании и ее прибыльность постоянно завышались, а ее долги и убытки скрывались в дебрях так называемых “проектных компаний”, чьи показатели не включались в сводную финансовую отчетность Enron. До поры до времени директора компании пускали пыль в глаза всем заинтересованным лицам, постоянно увеличивая дозу пыли, и убытки как будто оборачивались шикарными прибылями. Новейшие финансовые идеи вроде переоценки бумаг по их текущим котировкам (mark-to-market) и секьюритизации долгов позволили Скиллингу подняться на самый верх. Даже финансовый директор Эндрю Фастоу и тот не мог вечно делать хорошую мину при плохой игре, тем более что с недавних пор и он регулярно использовал проектную компанию с говорящим названием “Жуйко инвестментс” для собственного обогащения и на радость другим директорам. Международное отделение Enron к середине 1990-х работало в убыток, особенно после того, как сорвался многообещающий проект по поставке электричества в индийский штат Махараштра. Enron Online, первая в мире система торговли сырьевыми товарами на основе интернет-технологии, хвалилась большим оборотом, но как насчет прибыли? Тревога потихоньку закрадывалась в головы, вытесняя царившую в Хьюстоне эйфорию. Фастоу давал своим проектным компаниям все более зловещие имена: за “Хищником-1” (Raptor I) последовал “Коготь” (Talon). Он и другие комбинаторы втихаря сбросили с рук акции компании на 924 миллиона долларов – пока это еще было прибыльно.

Вкладчиков уверяли, что скоро, очень скоро акции Enron пробьют потолок в 100 долларов. Но вместо этого они обвалились до 40, когда 14 августа 2001 года Скиллинг неожиданно подал в отставку (понятное дело, “по причинам личного характера”). Шерон Уоткинс уже тогда предупреждала Кеннета Лея, что Enron “подорвется на мине бухгалтерских скандалов”. Так и произошло. Свежий отчет был обнародован 16 октября: 618 миллионов долларов убытка за третий квартал и падение капитализации на 1,2 миллиарда. Восемь дней спустя, не дожидаясь итогов разбирательства Комиссии по ценным бумагам и биржам, покинул свой пост Фастоу. Компании пришлось пересмотреть показатели прибыли за предыдущие пять лет: 8 ноября выяснилось, что результат завысили на 567 миллионов долларов. Ну а когда 2 декабря Enron подавал документы для начала процедуры банкротства, открылось, что проверенная аудиторами отчетность не включала долгосрочные обязательства на 25 миллиардов долларов, и 13 миллиардов долгов превратились в 38. Тревожиться было поздно – публика оцепенела, а там было недалеко и до паники. К концу 2001 года за акции Enron давали 30 центов.

В мае 2006 Кеннет Лей – ему вменялся, среди прочего, преступный заговор, дача ложных показаний, мошенничество с ценными бумагами и мошенничество в банке – был признан виновным по всем десяти пунктам. Скиллинга осудили по 18 из 27 пунктов. Лей поехал отдыхать в Эспен, штат Колорадо, и там умер, не дождавшись приговора. Скиллинга приговорили к 24 годам и 4 месяцам заключения, потребовав выплатить 26 миллионов долларов в пенсионный фонд сотрудников Enron; его апелляция рассматривается судом. В сухом остатке 16 человек признали себя виновными в связи с крушением Enron, а вина еще пяти (пока пяти) была доказана в суде. Прекратила свое существования фирма Arthur Andersen, занимавшаяся ревизией отчетности Enron. Больше всех пострадали рядовые сотрудники и акционеры: пламя поглотило их сбережения, а пепел был развеян по ветру – тому самому, что без малого три века назад унес миллионы ливров у вкладчиков Миссисипской компании.

Акционерное общество с ограниченной ответственностью и фондовый рынок, где покупают и продают доли в компаниях, – уже четыре века эти чудесные изобретения сопровождают человека в его странствиях. Финансовая история знает немало случаев жульничества, а рынки не всегда ведут себя разумно. Как правило, одно связано с другим – чем сильнее, громче и задорнее бьют копытами быки, тем скорее обычные люди решат прокатиться на аттракционе, и в итоге их “прокатят”. Многое зависит от того, сумеют ли – захотят ли – центральные банки усмирить разбушевавшихся парнокопытных. Без опоры на Королевский банк Джон Ло был бы совсем другим человеком. А Кен Лей и Джефф Скиллинг ни за что не взвинтили бы цену на акции Enron до 90 долларов, будь денежная политика ФРС в 1990-е хоть чуточку построже. При этом Великая депрессия – печальный урок того, что будет, если слишком туго затянуть монетарные гайки на фоне обвала фондового рынка. Многие уверены: предотвращение новой Великой депрессии – та самая цель, для которой все средства хороши. Но вспомните Голландскую Ост-Индскую компанию, первую в своем роде, и взвешенные действия Амстердамского обменного банка, и вы поймете: не любой рост рынка на поверку оказывается пузырем.

Путь финансовых рынков всегда более извилист, чем нам бы хотелось, и с этим ничего не сделаешь. Покуда одни люди глядят в будущее сквозь розовые очки, а глаза других заволакивает мрак, покуда оборотной стороной жадности будет страх, цены акций будут вычерчивать весьма неровную линию, чем-то напоминающую зубастый силуэт Анд. Как инвестору вам остается лишь надеяться, что спускаться с вершины эйфории вы будете по пологому склону и уж в любом случае не упадете с отвесной скалы.

Неужели нам никак не защититься от падений в прямом и переносном смысле слова? В следующей главе мы увидим, как в XVIII веке зародилось страхование; его эволюция дала на наш вопрос сразу несколько ответов, каждый из которых предлагает хоть какую-то защиту от обрывов и “тяжелых хвостов” финансового мира.

Инстинкт самосохранения в финансовом мире – это инстинкт сбережения на будущее, ведь никто не знает, что оно несет. Прожить жизнь – значит пройти полный опасностей путь. Мало кому удается одолеть его, ни разу не оступившись. Кто-то падает и встает лишь затем, чтобы снова упасть. Просто потому, что оказался в гиблом месте в гиблое время – например, в дельте Миссисипи в августе 2005 года, когда ураган «Катрина» не ограничился одним ударом. Сперва жутко завывающий ветер на скорости 225 километров в час пропорол город насквозь, оторвав от бетонных фундаментов чуть ли не все деревянные постройки. А два часа спустя нагнанная штормом десятиметровая волна прорвала три дамбы, укрывавшие Новый Орлеан от озера Поншартрен и злополучной Миссисипи, – и в город хлынула вода, миллионы литров воды. Неудачное место, неудачное время. Как Всемирный торговый центр и сентября 2001 года. Как Багдад – выбирайте любой день после вторжения американских войск. Как Сан-Франциско в тот день – а рано или поздно он наступит, – когда сокрушительной силы землетрясение случится на месте разлома Сан-Андреаса.

Отвечая на вопрос журналиста о чудовищном мародерстве, захлестнувшем Багдад после свержения Саддама Хусейна, незабвенный Дональд Рамсфелд бросил: “Бывает и так”.

Бытует мнение, что сегодня так бывает чаще, чем раньше, – в силу ли климатических изменений, усиления террористов или просто потому, что американская внешняя политика, подобно бумерангу, всегда возвращается назад, чтобы ударить нас по голове. Неизменна постановка вопроса: как нам совладать с риском и неопределенностью, связанными с будущим? Ложится ли бремя ответственности на каждого человека? Или в черный день нам стоит ожидать помощи от других людей? А может, государство или, если называть вещи своими именами, налогоплательщики нехотя подставят нам плечо, когда в дверь постучится беда?

История управления рисками – это история о том, как самоуверенные люди желали стать финансово защищенными, – ну, скажем, как шотландская вдова, – но раз за разом убеждались: у “будущего” нет единственного числа. Будущих много, они неповторимы и едва ли когда перестанут застигать нас врасплох.

В детстве я любил фильмы про ковбоев, особенно меня завораживали городки-призраки, опустевшие раньше, чем они успели расцвести, – так быстро раздвигались американские границы. Уже взрослым человеком, побывав в Новом Орлеане после нашествия “Катрины”, я впервые в своей жизни столкнулся с настоящим городом-призраком. Или мне это привиделось?

Я плохо помнил “Большого гуляку”, но помнил только хорошее. Выпорхнув из школы, я жаждал наполнить воздухом свободы свои семнадцатилетние легкие – целиком – и обрел здесь едва ли не единственное в стране место, где наливали пиво недорослям, так что звуки, издаваемые в местном клубе ветеранами первой джазовой войны, стали для моих юных ушей пением райских птиц. Четверть века спустя я вернулся, но за два года до того город навестила безжалостная “Катрина”, и меня встречало лишь жалкое его подобие. Приходу Сен-Бернар досталось чуть ли не больше всех. Из примерно 26 тысяч домов вода пощадила пять построек. Жертвами «Катрины» стали 1836 американцев, главным образом жителей Луизианы. С жизнью расстались 47 обитателей Сен-Бернара. Если приглядеться, дверь каждого брошенного дома скажет, находили ли в нем тела погибших. Похожие отметины оставляла на жилищах средневековых англичан черная смерть – чума.

В июне 2007 года я вернулся; Джоуи Дифатта и другие члены муниципального совета ходили на работу в автоприцеп – потоп выпотрошил здание совета. Во время бури Дифатта не покидал рабочее место, а когда вода начала подниматься – отступил на крышу. Оттуда он вместе со своими сослуживцами мог лишь наблюдать, как дорогие сердцу дома скрываются под массой грязной бурой воды. Разозленные неспособностью Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям совладать с этой самой чрезвычайной из всех ситуаций, они поклялись вернуть все, что было потеряно. Они тосковали по дружному сообществу, каковым был Сен-Бернар до катастрофы, и немедленно принялись за работу (многие, как Дифатта, ведут свой род от поселенцев, прибывших в Луизиану с Канарских островов). Но для тысяч беженцев вернуться оказалось куда сложнее, чем бросить свой дом; спустя два года после визита непрошеной гостьи население прихода составляет треть от прежнего. Оказывается, многим путь назад перекрывает страхование. Сегодня застраховать дом в Сен-Бернаре или любом другом низко расположенном округе почти не представляется возможным. А если имущество не застраховано, то ждать ипотечный кредит на его покупку – зря тратить время.

Новый Орлеан после “Катрины”: их никто не застраховал.

Почти каждый, кто ушел от “Катрины” живым, стал бездомным – ураган разрушил три четверти городского жилищного фонда. Свыше 1,75 миллиона страховых требований, касающихся собственности и просто несчастных случаев, – и “Катрина” обрела титул самой дорогостоящей катастрофы в новейшей истории Америки: совокупная выплата по всем требованиям составляла свыше 41 миллиарда долларов¹. “Катрина” потопила не только Новый Орлеан. В столкновении с ней проступили все недостатки системы страхования, созданной в 1965 году после нашествия урагана “Бетси”: ответственность делилась между частными страховыми компаниями, что предлагали возместить нанесенный ветром ущерб, и федеральным правительством, которое бралось защитить граждан от затопления. Тысячи и тысячи оценщиков из частных фирм облепили побережье Луизианы и Миссисипи в первые дни после трагедии 2005-го. Местные скоро поняли: те пришли не помочь им, а свалить все на государство, доказав, что ущерб собственности нанесен водой, а не ветром [38]. Страховые компании просчитались: в ряды держателей их полисов затесался бывший пилот ВМС США и знаменитый юрист Ричард Ф. Скраггс – Король Деликта.

Впервые Дики Скраггс заявил о себе в конце 1980-х – он представлял в суде рабочих судостроительного завода, получивших хронические заболевания легких из-за того, что им постоянно приходилось иметь дело с асбестом, и добился, чтобы им выплатили 50 миллионов долларов. Но то были семечки по сравнению с 200 миллиардами, которые табачные компании обязались распределить между Миссисипи и сорока пятью другими штатами в качестве возмещения медицинских расходов на связанные с табакокурением заболевания. Скраггс проснулся богатым, а затем, благодаря фильму “Свой человек”, стал и знаменитым. За свои услуги он, точнее его фирма, получил 1,4 миллиарда долларов, или около 22 500 долларов за каждый рабочий час. На эти деньги он приобрел роскошный особняк на берегу моря в Паскагуле, неподалеку от города Оксфорд, Миссисипи, где располагался офис, – неподалеку, если летишь на частном самолете. Но прошла “Катрина” – и от дома остался лишь бетонный фундамент да обломки пары стен – на снос. Ему-то страховая компания (благоразумно) выплатила все до цента, но Скраггс не мог спокойно слушать рассказы о мытарствах других жертв стихии и страховщиков. Он вызвался помочь среди прочих собственному

и исключения, вроде таких: “Мы не страхуем… от потерь, не случившихся бы в отсутствие одного из нижеперечисленных исключительных событий”: например, сюда подходит “урон, нанесенный водой, то есть… наводнение, поверхностная вода, волны, воды прилива, цунами, сейш (колебание уровня воды в водоеме), разлив того или иного водоема и любые брызги, вне зависимости от наличия ветра”. Читаем дальше: “Мы не предоставляем страховку в указанных случаях вне зависимости от а) причины исключительного события; б) иных причин понесенного ущерба и в) без оглядки на то, воздействовали ли иные причины одновременно с исключительным событием или до или после него; наконец, 2) вне зависимости от того, наступает ли указанное событие моментально или постепенно…” Это – классический пример того, как страховщик старается сбросить с себя ответственность так, чтобы держатель страхового полиса не мог ничего разглядеть, а разглядев – не смог бы понять.

свояку Тренту Лотту, бывшему руководителю республиканского большинства в Сенате, и конгрессмену от штата Миссисипи Джину Тейлору – оба почтенных мужа отдали урагану свои дома, и теперь об них только что не вытирали ноги страховщики². Скраггс представлял потерпевших сразу в нескольких исках, утверждая, что страховщики (прежде всего компании State Farm и All State) пытались увильнуть от своих законных обязательств³. Сколоченная на ходу Scruggs Katrina Group проделала подробнейшие метеорологические исследования, призванные показать, что основной урон городам вроде Паскагулы нанес ветер, а вовсе не добравшиеся сюда лишь несколько часов спустя волны. В какой-то момент к Скраггсу в гости пожаловали двое оценщиков размера страхового убытка, пожелавшие разоблачить своих сотрудников – те в попытке обвинить во всем потоп не остановились и перед подтасовками в отчетах. Ну а новость о рекордных прибылях страховой отрасли в 2005 и 2006 годах лишь разожгла аппетит Скраггса [39]. Когда мы встретились на пустыре, где раньше стоял его дом, он сказал: “Пятьдесят лет я жил здесь [в этом городе], здесь женился и вырастил детей и гордился этим. Теперь я гляжу по сторонам и с трудом сдерживаю чувства”. К тому моменту State Farm уже удовлетворила 640 исков Скраггса от имени отверженных страхователей и согласилась не только расстаться с 80 миллионами долларов, но и пересмотреть еще 36 тысяч решений⁴. Казалось, страховщики стали отступать. Казалось до ноября 2007 года, когда Скраггса с сыном Закари и еще тремя подельниками признали виновными в попытке подкупа суда штата по делу об адвокатском вознаграждении, связанном с “Катриной” [40]. Скраггсу светит до пяти лет тюрьмы⁵.

Может статься, ничего тут такого и нет и перед нами лишь еще один пример нравственной расхлябанности южан или доказательство незыблемой истины “кто деликтом живет, от деликта погибнет”. Скраггс проделал путь от славного парня до ужасного уголовника, но факт остается фактом: State Farm и All State единодушно объявили большую часть побережья залива “зоной, свободной от страхования”. Зачем портить себе нервы, если стихийные бедствия там случаются через два года на третий и сопровождаются извержениями людей-вулканов вроде Дики Скраггса? Если развивать эту мысль, частным компаниям вообще незачем связываться с обитателями Паскагулы и Сен-Бернара и им подобными. Вот только вовсе не факт, что американские законодатели захотят и дальше увеличивать роль государства в страховании граждан. Совокупные незастрахованные убытки от ураганов в 2005 году и так висят на его шее: 109 миллиардов помощи пострадавшим плюс 8 миллиардов налоговых льгот – всего примерно втрое против предполагаемых потерь страховщиков⁶. А что еще ожидать от недееспособного “капитализма катастроф”, вопрошает Наоми Кляйн, что сказочно одаривает избранных и заставляет налогоплательщиков разгребать завалы за свой счет?⁷ И как поступить, если предъявленный счет непомерно велик? Когда страховщики не справляются, есть ли еще варианты, кроме как национализировать все природные бедствия и поставить государство перед практически бездонным ящиком с обязательствами?

“Кроме нас, во всем мире это знает еще только один человек – Дик, – убеждал судью красноречивый Бальдуччи. – Мы, ээ, ну в общем, никто не знает, только три человека… два из них сейчас сидят в этой комнате, а третий – это, мм, Скраггс… Мы с ним… мм., как бы это… за пять или шесть лет там схоронили много народу, и мы с Диком знаем, где они лежат”. Первого ноября 2007 г. Бальдуччи по телефону сообщил Скраггсу, что судья “чуток поближе познакомился с обстоятельствами дела” и попросил товарища “еще немного напрячься, ну кусков еще десять, наверное”. Скраггс обещал “заняться этим”.

Не будем забывать, что испокон веков человеческая жизнь была полна опасностей. Бушевали ураганы; люди воевали, голодали и умирали от чумы. Одно несчастье оказывается исключительно личным делом, другое – трагедией всего общества. Каждый день люди заболевают или получают травмы, теряя способность работать. Каждый из нас рано или поздно состарится и не сможет больше зарабатывать на хлеб насущный. Есть и бедняги, которые рождаются неспособными к труду. Рано или поздно мы умираем, зачастую оставляя после себя беззащитных родственников, которым нужно на что-то жить. Тут надо понимать, что беда не приходит случайно. Ураганы навещают нас с определенной закономерностью, подчиняются ей и болезни, и даже сама смерть. В каждое десятилетие начиная с 1850-х на США обрушивалось от одного до десяти ураганов большой разрушительной силы (в эту категорию попадают штормы со скоростью ветра свыше 177 километров в час и штормовым нагоном воды от 8 метров). Скоро мы узнаем, обновит ли текущее десятилетие печальное достижение 1940-х годов, когда страну истязал десяток подобных ураганов⁸. Данные охватывают полтора века и вполне позволяют прикинуть вероятность появления урагана и оценить его возможную силу. По оценкам Инженерного корпуса армии США, ураган “Катрина” был из разряда “1 на 396”, иными словами, они считают, что ураган должен достигать такой мощи в 0,25 % случаев⁹. Эксперты компании Risk Management Solutions придерживались иного мнения: за несколько недель до трагедии они уверенно сообщили, что такие ураганы проходят раз в сорок лет¹⁰. Уважаемые люди выносят совершенно различные суждения, и, может статься, уже одного этого достаточно, чтобы прекратить разговоры о риске появления урагана (землетрясения, войны) и признаться, что здесь мы имеем дело с полной неопределенностью[41]. Каждый день люди сталкиваются с массой рисков, и именно в силу их частоты мы можем разглядеть какую-никакую статистическую закономерность и провести более точный подсчет вероятностей. К примеру, вероятность гибели среднестатистического американца после столкновения с силами природы, включая все возможные виды бедствий, составляет 1 из 3288. Аналогичный показатель для смерти в результате пожара в помещении – 1 из 1358. Смерть от огнестрельного ранения – 1 из 314. Но куда вероятнее, что наш мистер Смит наложит на себя руки (1 из 119), погибнет в автомобильной аварии (1 из 79), а вернее всего – скончается от рака (1 из 5)¹¹.

Ранние общества всецело зависели от прихотей урожая, и продолжительность жизни соответствовала окружающим условиям – люди погибали от недоедания и болезней, не говоря уже о гибели на войне. Наши предки не умели предупреждать заболевания так, как это делаем мы. А посему старались умиротворить богов или Бога, которые – так они думали – и решали, послать ли на землю голод, чуму или, на худой конец, войну. Очень постепенно люди стали замечать своеобразный порядок там, где подозревали умысел божеств, – в погодных явлениях, урожайности злаков и инфекционных заболеваниях. И уж совсем недавно – в XVIII–XIX веках – начали записывать наблюдения за осадками, урожаями и смертностью, проложив путь для статистического анализа этих и иных феноменов. Но еще раньше человечество познало прелести бережливости, на собственной шкуре почувствовав, почему хорошо откладывать деньги на тот самый черный – а в сельском хозяйстве дождливый – день. Большинство первобытных обществ старательно сберегали еду при любой возможности – чтобы выжить, когда станет туго. Наши сородичи сбивались в племена, спинным мозгом чуя, что им стоит объединять усилия, что безопаснее жить сообща. Они вечно страдали от самых разных недугов, и неудивительно, что впервые эта склонность к взаимопомощи проявилась в похоронных обществах, которые собирали средства, чтобы достойно проводить соплеменников в последний путь. (В особенно бедных областях на востоке Африки эти общества и по сей день являются единственными в своем роде финансовыми учреждениями.) Основной закон страхования – “сбереги сегодня, чтобы выбраться из передряги завтра” – с тех пор не изменился, и не важно, идет речь о смерти, тяготах преклонного возраста, болезни или несчастном случае. Главное – знать, сколько отложить и куда, чтобы не оказаться в положении жителей Нового Орлеана, беззащитных перед лицом “Катрины” и страховых компаний. Одной житейской смекалки тут не хватит. Кажется, страхование зародилось там, где только и могло появиться на свет. Где же еще, как не в упитанной, осторожной Шотландии?

Говорят, мы, шотландцы, – мрачный народец. Может, дело в погоде, в тянущихся целую вечность унылых, дождливых днях. Может – в хронической неспособности выиграть хоть какой-нибудь спортивный трофей. А может – кто знает, – все от того, что мои предки и другие уроженцы Шотландской низменности в эпоху Реформации приняли учение Жана Кальвина близко к сердцу. Конечно, разумно предположить, что коли Бог есть, он знает, кому из нас суждено вознестись в Рай (их так и называют – “богоизбранные”), а кому – отправиться в ад (число этих безнадежных грешников безнадежно велико), но при всем при этом предначертанность земного пути едва ли побуждает людей радоваться жизни. Так или иначе, у истоков первого страхового фонда, созданного более двух с половиной столетий назад, в 1744 году, стояли два священника Церкви Шотландии.

Трудно спорить с тем, что страхование как таковое появилось задолго до того. Первый бодмерейный договор – он позволял капитану брать заем под залог корпуса своего торгового судна – сделал страхование одним из видов коммерческой деятельности. Считается, что первые договоры страхования были заключены в Италии в начале XIV века – они то и дело попадали в деловые бумаги в виде платежей за securitas (это латинское слово обозначает состояние “душевного спокойствия”). И все же такие договоры по сути своей являлись займами на определенных условиях – например, они могли быть отменены в случае неудачи предприятия, – но не страховыми полисами в нынешнем понимании¹²; Антонио из “Венецианского купца” как будто нарочно не страхует свою флотилию и становится легкой добычей кровожадного Шейлока. Долгожданная премьера состоялась в 1350-х: сначала премия составляла от 15 % до 20 % страховой суммы и лишь к концу столетия снизилась до 10 %. Типичный полис из архивов купца Франческо Датини (ок. 1335–1410) оговаривал, что страховщики соглашаются принять на себя риски, связанные с “богом, морем, враждующими армиями, огнем, выбросом груза за борт, задержанием страхователя государями, городами или любыми иными людьми, с репрессалиями, заключением под стражу, с любого рода потерями, опасностями, несчастьями, помехами и кознями, что могут встать на его пути, исключая затруднения на таможне и при упаковке груза”, до тех пор пока груз в целости и сохранности не будет выгружен в порту назначения¹³. Шаг за шагом контракты эти приобретали все более стандартный вид и просуществовали так несколько веков, пока наконец не были включены в торговое законодательство (lex mercatoria). Страхование как отдельное ремесло еще не оформилось – купцы занимались им в свободное от основных забот время.

Лишь в последние десятилетия XVII века ростки настоящего рынка страхования начали пробиваться сквозь лондонскую почву. Думать могли еще долго, если бы не Великий пожар 1666 года, в котором исчезло более 13 тысяч домов[42]. Четырнадцать лет спустя Николас Барбон первым принялся страховать горожан от пожара. Примерно тогда же кофейню Эдварда Ллойда на Тауэр-стрит облюбовали участники зарождавшегося рынка морского страхования (позднее они перебрались на Ломбард-стрит). В 1730-1760-е годы встречи и обмен сведениями у Ллойда стали привычным делом, и в 1774-м в здании Королевской биржи было учреждено Общество Ллойда, изначально получившее по 15 фунтов взноса от каждого из 79 пожизненных членов. Будучи свободным объединением участников рынка, Lloyd's выглядел простовато в сравнении с торговыми монополиями былых эпох. Ответственность андеррайтеров – они ставили свои имена под договорами страхования (от англ, underwrite – “подписаться под чем-либо”) и стали известны как “Имена Ллойда” – была ограниченной. Общество жило, как сказали бы мы сегодня, по принципу “предоплаты” – в его задачи входил сбор средств в объеме, достаточном, чтобы расплатиться с обязательствами текущего года и оставить немножечко себе. В 1710 году компания Sun встала на защиту англичан от пожаров и обогатила мир страхования идеей ограниченной ответственности, а спустя еще десятилетие, когда пузырь Компании Южных морей раздулся до предела, ее почин поддержали Страховая компания Королевской биржи и Лондонская страховая компания, сосредоточившие свое внимание на страховании жизни и морских приключений. Ни одна из них не смогла уйти от “предоплатного” образа жизни – одной рукой они засовывали в рот то, что собирали другой. По данным Лондонской страховой, в сумме премии почти всегда превышали страховые выплаты, а в годы войн с Францией и те и другие многократно возрастали. (До 1793 года французские купцы запросто страховали свое имущество в Лондоне¹⁴. В мирное время эта практика возобновилась: накануне Первой мировой войны большинство немецких торговых судов были застрахованы Lloyd's¹⁵.)

Страхование жизни также получило известность еще в Средние века. Учетные книги флорентийского купца Бернардо Камби упоминают договоры о страховании жизни папы римского (Николая V), венецианского дожа Франческо Фоскари и Альфонсо V, короля Арагона. Похоже, то были лишь рискованные пари вроде тех, что Камби заключал на скачках¹⁶. И то правда, в период становления страховое дело даже в своих наиболее развитых проявлениях (таких, как страхование кораблей) до боли напоминало игорный бизнес. Первопроходцы обходились без сносного теоретического обоснования рисков. И вдруг людей как будто озарило: первый камень желанного фундамента заложили в 1660 году, и после этого работа шла на удивление споро. Важнейшие открытия тех лет состоялись в шести областях:

1. Вероятность. Французский математик Блез Паскаль признавал: обитатели монастыря Пор-Рояль первыми поняли, что “страх перед несчастьем должен быть соразмерен не только тяжести ущерба, но и вероятности неблагоприятного исхода” (в каковом виде эта догадка перекочевала на страницы трактата “Логика, или Искусство мыслить” Антуана Арно и Пьера Николя, 1662). Паскаль многие годы обсуждал увлекательные задачи теории вероятностей со своим другом Пьером Ферма, но именно этот прорыв стал ключевым для дальнейшего развития страхования.

2. Ожидаемая продолжительность жизни. В год выхода “Искусства мыслить” лондонский галантерейщик Джон Гронт опубликовал свой труд “Естественные и политические замечания по поводу таблиц смертности”, где попытался оценить вероятность смерти от разных причин на основе официальных данных по Лондону. Увы, сводки Гронта не отмечали возраст усопших, заведомо связывая руки статистикам будущего. Довершить дело соотечественника выпало члену Королевского научного общества астроному Эдмунду Галлею, который опирался на данные, поступившие в Общество из прусского города Бреслау (ныне Вроцлав в Польше). Галлеева таблица смертности свела воедино сведения о 1238 рождениях и 1174 смертях и шансы человека избежать смерти в каждый отдельный год: “Сто против одного, если это мужчина двадцати лет, и всего 38 против 1, если ему исполнилось пятьдесят…” Так зародился математический аппарат страхового дела¹⁷.

3. Определенность. В 1705 году Яков Бернулли предположил, что “в схожих условиях то или иное событие будет происходить (или не происходить) с той же частотой, что была установлена ранее”. Его Закон больших чисел позволил, среди прочего, делать заданной наперед точности выводы о содержимом большой банки с шарами двух разных цветов по небольшой выборке. Отсюда растут ноги понятия “статистическая значимость” и современные способы оценки вероятностей в пределах доверительных интервалов (утверждение “доверительный интервал 95 % для доли белых шаров в банке – от 35 % до 45 %” означает, что истинное значение с вероятностью 95 % попадет в указанный промежуток).

4. Нормальное распределение. Аврааму де Муавру удалось нащупать закон, которому подчиняются исходы многократно повторяемого опыта, и он открыл миру кривую, отражающую распределение этих исходов вокруг среднего значения. “Случай порождает беспорядок, – писал де Муавр в 1733 году, – и все же почти наверняка с течением времени эти неровности будут значить все меньше и меньше на фоне порядка, каковой следует из первоначальных установлений”. Колоколообразная кривая из третьей главы – графическое отображение нормально распределенной случайной величины, при этом 68,2 % всех наблюдений за такой величиной находятся в пределах одного стандартного отклонения вверх или вниз от среднего значения.

5. Полезность. “Стоимость предмета должна задаваться не его ценой, но той полезностью, что он доставляет” – так говорил в 1738 году швейцарский математик Даниил Бернулли и добавлял: “Полезность от увеличения богатства находится в обратной зависимости от богатства уже имеющегося”, иными словами, 100 долларов больше пригодятся кому-нибудь со средней зарплатой, чем управляющему хедж-фондом.

6. Выводы из данных. В своей “Попытке разрешить одну задачу о случае” (увидевшую свет в 1764 году, уже после смерти автора) Томас Байес задался следующим вопросом: “Допустим, что дано количество опытов, когда неизвестное событие случилось, и число попыток, когда оно не произошло; требуется сказать, во скольких случаях вероятность его будет лежать между двумя наперед заданными числами”. Его ответ предвосхитил современную формулировку, согласно которой ожидаемая полезность того или иного события равна произведению его вероятности на количественный исход (выигрыш или убыток)¹⁸.

Истинными прародителями страхования были не купцы, а математики. Чтобы претворить теоретические построения в действительность, не хватило и математиков – понадобились священники.

На холме в самом сердце Эдинбурга расположилось кладбище Грейфраерз; сегодня оно не забыто лишь благодаря Бобби из Грейфраерз – верному скай-терьеру, не желавшему покидать могилу хозяина, да “похитителям трупов”, которые в начале XIX века навещали святое место в поисках материала для исследований студентов-медиков столичного университета. Исключительная важность Грейфраерз для развития финансов объясняется тем, что священник Роберт Уоллес в юности увлекался математикой и кое-чего в ней достиг, а потом повстречал здесь своего друга Александра Вебстера, начальника эдинбургской таможни. Объединив усилия с профессором математики Колином Маклореном, мужчины создали первый современный страховой фонд и не уповали на милость игральной кости, а основывались на разумных соображениях актуарного и финансового рода.

Святой дух страхования: Александр Вебстер проповедует эдинбуржцам.

Обитатели Старого Вонючки – тогдашнее прозвище было совершенно заслужено пахучей шотландской столицей – Уоллес и Вебстер лучше других чувствовали всю хрупкость человеческого существования. Сами они пожили вволю – семьдесят четыре и семьдесят пять лет соответственно. Маклорену повезло меньше: в 1745 году, спасаясь бегством от сторонников Якова II, он упал с лошади и умер от переохлаждения в возрасте сорока восьми лет. В середине XVIII века с эдинбуржцами случались вещи и пострашнее нашествия папистов с высокогорья. Дела здесь вряд ли обстояли лучше, чем в Англии, – тамошние новорожденные вплоть до начала нового века могли рассчитывать в среднем на тридцать семь лет жизни. А новоиспеченные лондонцы – на двадцать три года, и не факт, что Эдинбург с его отвратительными санитарными условиями дотягивал и до этого уровня¹⁹. Уоллес и Вебстер почувствовали, что скоропостижная смерть ранит одну категорию населения куда больнее, чем всех остальных. По закону, изданному королевой Анной в 1672 году, вдовы и дети скончавшихся священников Церкви Шотландии в год смерти отца семейства получали половину его жалованья. Затем нужда раскрывала им свои объятья. В 1711 году стараниями епископа Эдинбургского они начали получать небольшое вспомоществование, но хватало его лишь на самое необходимое. Уоллес и Вебстер решили, что так это оставлять просто нельзя.

Мы привыкли думать о шотландских священниках как о самом благоразумии и бережливости – как о людях, что вечно осторожничают, ни на миг не забывая о божественной каре за малейший проступок. Так вот, Роберт Уоллес не только был математиком от бога, но и тяжело пил и был не прочь поддать кларету в окружении своих дружков-алкашей из Клуба ранкенианцев, почтенные члены которого собирались в бывшем трактире Ранкена[43]. Александр Вебстер прославился как “большой добряк”; поговаривали, что “спиртное не властно над доктором Вебстером”. Этот человек трезвее всех подходил к подсчету продолжительности жизни. Поистине остроумная задумка Уоллеса и Вебстера могла зародиться разве что в головах шотландцев, вслед за кальвинистской Реформацией переживших расцвет своего собственного шотландского Просвещения. Спокойную жизнь вдове и детям после смерти кормильца обеспечивали сделанные взносы, но не только они, – изобретатели намеревались прибыльно использовать полученные страховые премии. Вдовам и сиротам, рассуждали они, не просто вернутся премии, но и достанутся доходы от сделанных вложений. Чтобы все заработало, предстояло прикинуть, сколько примерно удастся выручить денег, и спрогнозировать количество нуждающихся. Точность вычислений Вебстера и Уоллеса и по сей день поражает знатоков страхового дела²⁰. “Лишь опыт да подсчет покажут, какого количества средств вдове следует ожидать после смерти супруга, – писал Уоллес в самом начале предприятия, – но для начала предположим, что это сумма, втрое превышающая [ежегодные] взносы покойного в течение его жизни…” Вместе с Вебстером они собрали данные по пресвитериям во всей стране – в них-то Уоллес и углубился. Выяснилось, что в среднем каждый год было около 930 священников.

…Исследование двух десятилетий показало, что в год умирает 27 [из 930] священников, 18 оставляют после себя вдов, 5 – только детей, причем двое из 18 оставляют вдов и детей в возрасте до 16 лет от другого брака, а из всего числа вдов – получателей дохода трое умрут или выйдут замуж, оставив несовершеннолетних детей.

Первоначально Уоллес рассчитывал, что одновременно будет жить не более 279 вдов, но Маклорен поправил его, заметив, что смертность не следует предполагать постоянной, поскольку женщины могут быть самых разных возрастов. Прибегнув к помощи таблиц Галлея, он получил новое, несколько увеличенное значение²¹.

Верховным судьей всех их замыслов было время. В итоговом раскладе от каждого священника требовался ежегодный взнос от 2 фунтов 12 шиллингов и 6 пенсов до 6 фунтов и шиллингов и 3 пенсов (на выбор предлагались четыре уровня страхования). Средства из фонда выгодно вкладывались (как правило, они шли на ссуды молодым священникам), так что новоиспеченные вдовы могли рассчитывать в зависимости от размера взносов на суму от 10 до 25 фунтов; не внакладе оставались и управляющие.

Подсчеты для самого первого Фонда вдов священников Церкви Шотландии (два фрагмента).

Фонд обеспечения вдов и детей священников Церкви Шотландии первым из страховых учреждений взял на вооружение “принцип максимума”: капитал копили с тем, чтобы взносы и процентные поступления покрывали максимально возможные ежегодные выплаты и прочие расходы. Разойдись действительность с прогнозами, и фонд либо обеспечивал нужные деньги с избытком, либо, что хуже, оказывался в минусе. По меньше мере пять раз Уоллес и Вебстер пытались оценить будущие темпы роста фонда, прежде чем решили, что с первоначальных 18 620 фунтов (в 1748 году) он увеличится до 58 348 фунтов в 1765-м. Один фунт – они промахнулись на один-единственный фунт. В 1765 году объявили, что свободный капитал предприятия равен 58 347 фунтам. И Уоллес и Вебстер дожили до этого знаменательного события.

В 1930 году Альфред Майес из Германии, знаток страхования, дал такое определение своему предмету:

Экономический институт, который основан на принципе взаимности и учреждается для снабжения фонда, необходимость в каковом возникает по факту происшествий с поддающейся оценке вероятностью²².

Фонд вдов шотландских священников был первым в своем роде, и его создание следует считать важнейшей вехой в истории финансов. Светлые головы двух приятелей отныне работали не только на местных священников, но и на любого, желающего хоть как-то защитить близких в случае своей внезапной кончины. Фонд не успел толком встать на ноги, а университеты Эдинбурга, Глазго и Сент-Эндрюса уже пожелали в нем участвовать. За два десятилетия подобные фонды, как грибы после дождя, облепили весь англоговорящий мир – взять хотя бы Фонд пресвитерианских священников Филадельфии (1761), Английское товарищество справедливости (1762) или Общество часовни Святой Марии (1768), помогавшее вдовам шотландских ремесленников.

Полис страхования жизни сэра Вальтера Скотта.

К 1815 году идея страхования распространилась так широко, что захватила и солдат, сражавшихся против Наполеона. Считалось, что на полях при Ватерлоо погибнет каждый четвертый. Застрахованному солдату и жить было легче: останься он сам лежать в высокой траве, его жена и дети избавлялись от ужасов трущоб (когда страховка “покрывала” людей, они и вправду могли под ней “укрыться” – так новые идеи вошли в повседневную речь). К середине XIX столетия приобретение страховки было для уважающего себя гражданина делом столь же очевидным, что и посещение церкви по воскресеньям. От своих соотечественников не отставали и обычно не слишком благоразумные романисты. В 1826 году свою жизнь застраховал сэр Вальтер Скотт²³, чем весьма обнадежил орды кредиторов – теперь они в любом случае не оставались в проигрыше [44]. Постепенно, шаг за шагом, крошечный фонд, призванный помочь вдовам пары сотен священников, вырос в целую индустрию – сегодня “Шотландские вдовы” занимаются страховками и пенсиями. Да, теперь это лишь один из множества поставщиков финансовых услуг (в 1999 году фирму купил банк Lloyds), но и по сей день “Шотландские вдовы” воплощают в себе кальвинистскую бережливость – так думают очень многие люди, не в последнюю очередь благодаря одной из наиболее успешных рекламных кампаний в истории финансов [45].

Кто мог подумать в 1740-х годах, что страховые компании и их близкие родственники – пенсионные фонды, постоянно наращивая численность своих подписчиков, в один прекрасный день достигнут уровня самых крупных мировых вкладчиков – так называемых “институциональных инвесторов”, задающих настроение на мировых финансовых рынках? Когда после Второй мировой войны страховым компаниям разрешили помещать свои средства в фондовый рынок, те сполна воспользовались открывшейся возможностью и к середине 1950-х владели почти третью крупнейших предприятий Великобритании²⁴. На текущий момент в управлении одних только “Шотландских вдов” находится более 100 миллиардов фунтов. Накануне Первой мировой войны страховые взносы равнялись жалким 2 % ВВП стран с развитой экономикой, а не сегодня так завтра им покорится отметка в 10 %.

Уже больше двух с половиной веков назад Роберт Уоллес почувствовал, что в страховании “размер имеет значение” – чем многочисленнее подписчики фонда, тем легче, опираясь на закон больших чисел, предсказать объем выплат в данном году. Уоллес, его друг Вебстер и Маклорен первыми применили на практике приемы, позволяющие актуариям дня сегодняшнего с удивительной точностью прикидывать ожидаемую продолжительность жизни большой группы людей, пусть смерть каждого в отдельности предвидеть и невозможно. Но мало знать, кто сколько проживет, – надо еще понимать, сколько принесут вложенные страховые премии. Как поступить со взносами страхователей? Поместить в относительно надежные облигации, как завещал корифей викторианского страхования, главный актуарий Лондонской страховой корпорации Артур X. Бейли? Или рискнуть, соблазнившись более высокой доходностью? Можно сказать так: страхование сводит вместе риски и неопределенность жизни повседневной с рисками и неопределенностью финансового толка. Специалисты кое-что понимают в актуарном деле и подготовлены к встрече лучше клиентов. Пока современной теории вероятности не существовало, страховщики походили на игроков в рулетку, сегодня они – владельцы казино. Незадолго до своего заката Дик Скраггс утверждал, что страхователям (жертвам) лучше не переступать порог этого игорного заведения – там их надуют и даже не подумают извиниться. Но экономист Кеннет Эрроу уже давно подметил, что большинство предпочтет вариант с гарантированной скромной потерей (как ежегодная страховая премия) и маловероятным, но крупным выигрышем (как страховая выплата после бедствия) обратному – стопроцентному маленькому приобретению (оставить себе премию) в паре с неизвестно насколько вероятной огромной потерей (разбираться с катастрофой самому). Гитарист 'Толлинг стоунз” Кит Ричардс и певица Тина Тернер могут этого и не знать, но первый застраховал свои пальцы, а вторая – ноги. Издавна страховые компании слывут воплощением шотландской осмотрительности, и покуда почти все клиенты получают то, что им причитается, страховщиков едва ли начнут упрекать в скупости и недобросовестности.

Остается разобраться с одной загадкой. На страховые премии у британцев уходит 12 % ВВП, в полтора раза больше, чем у американцев, и вдвое больше, чем у немцев²⁵; изобретатели страхового дела в его нынешнем виде – самый застрахованный народ в мире, и это понятно. Секундочку! Кому и почему это понятно? Это США, а не Великобритания, бесконечно страдают от капризов природы; на моей памяти с американскими ураганами мог тягаться разве что шторм октября 1987-го. Ни один британский город не сидит на разломе, как Сан-Франциско. Что до Германии, то на ее фоне история Британии с момента основания “Шотландских вдов” – эталон политического спокойствия. Внимание, вопрос: почему же мы, британцы, приобретаем так много страховок?

Ответ связан с историей взлета и падения альтернативной формы защиты населения от жизненных невзгод, имя которой – государство всеобщего благосостояния.

Многие люди были столь нищими и беспомощными, что никакие “Шотландские вдовы” или другие частные страховщики просто не могли поддержать их в трудную минуту. Приходилось либо полагаться на милость отдельных филантропов, либо привыкать к почти военному распорядку работного дома – выбор незавидный. В худшие времена работный дом на Нортумберленд-стрит в лондонском районе Мэрилебон содержал девятнадцать сотен “бедняков – увечных, слабых, старых и слепых”. Когда работы не было, на еду денег не хватало, а погода не позволяла спать на улице, мужчины и женщины становились “временными работниками” – а по сути заключенными в тюрьме. Вот что увидел своими глазами журналист “Иллюстрированного лондонского вестника” в 1867 году:

“Временным работникам, – заключал автор отчета, – не на что жаловаться… Так их приняли бы разве что мифические добрые самаритяне”²⁶. Добрые викторианцы же к концу века призадумались: обитатели дна, казалось им, заслуживают лучшей жизни. В землю упали первые семена нового, радикального подхода к риску, и именно из них годы спустя взошла идея “государства всеобщего благоденствия”. Государственная система довела до логического завершения концепцию экономии от масштаба – отныне каждый гражданин прибывал в этот мир защищенным и оставался таковым до последнего вздоха.

Две сцены из жизни лондонских работных домов (1902). Женщины щиплют паклю, выбирая из старых пеньковых канатов волокна, которые затем пригодятся при строительстве кораблей.

Социальное государство – британская затея, уверены мы. Мы также привыкли думать, что изобрели его социалисты, ну или по крайней мере люди либеральных убеждений. Как бы не так! Первыми начали страховать свое здоровье в обязательном порядке и получать пособия по старости немцы, а британцы последовали их примеру более двадцати лет спустя. Левые политики были совершенно ни при чем, и это еще мягко сказано. В 1880 году Отто фон Бисмарк признался: принимая закон о социальном страховании, он желал “наделить огромные массы неимущих правом на пенсию и таким образом сделать из них добропорядочных консерваторов”. По мнению железного Отто, “человек с пенсией разительно отличается от своего собрата без оной… им куда легче управлять”. Бисмарк открыто признавал, что идея эта – идея “государственного социализма! Все вместе мы должны протянуть руку помощи неимущим”. Только не думайте, что он страдал человеколюбием. “Каждый, кто поднимет эту политику на свое знамя, – замечал канцлер, – будет обласкан властью”²⁷. В 1908 году министр финансов Великобритании Дэвид Ллойд Джордж, представитель Либеральной партии, наконец-таки ввел скромные пособия для тех нуждающихся, кому за семьдесят. Закон о государственном страховании вступил в силу в 1911-м. Сторонник левых взглядов, Ллойд Джордж, как и Бисмарк, понимал, что вновь обретшие право голоса граждане с удовольствием вернут своему благодетелю долг – бюллетенем с галочкой в нужном месте. А бедняки многочисленнее богачей. Чтобы сбалансировать прохудившийся из-за пенсионных расходов бюджет 1909 года, министр поднял прямые налоги и очень гордился результатом: бюджет вошел в историю как “народный”.

Дитя политиков, социальное государство мужало на полях сражений Первой мировой войны. В те годы правительство обнаруживало свое присутствие в прежде неизведанных сферах жизни общества. Немецкие подлодки с немецкой обязательностью отправляли на дно тонны английских товаров – всего по меньшей мере 7 759 000 длинных тонн, – и никакие частные страховщики совладать с этим не смогли бы. Тем более что еще в 1898 году типовой договор страхования от Lloyd's был изменен и уже не покрывал “последствий военных действий и иных боевых столкновений” (нововведения содержались в так называемой секции “КЗА” – “кроме захвата и ареста”). Кто-то подсуетился и вычеркнул этот пункт из своего договора, однако война пустила на дно не только подлодки, но и страховки²⁸. Американское правительство только что не национализировало торговое судоходство²⁹, не отставали и другие, позволив страховым компаниям – вот сюрприз! – списать все потери в 1914–1918 годах на войну³⁰. А когда война кончилась, тысячи и тысячи выживших потекли на родину, и уже в 1920 году в Британии действовала программа страхования по безработице³¹. В годы Второй мировой ситуация повторилась. Социальное законодательство в его британском варианте существенно расширилось в соответствии с рекомендациями межведомственной комиссии по социальному страхованию и сопутствующим услугам: в 1942 году эксперты под председательством экономиста Уильяма Бевериджа предложили начать широкое наступление на “нужду, болезни, невежество, запустение и праздность” посредством разнообразных государственных инициатив. Выступая по радио в марте 1943-го, Черчилль уточнил, о чем именно шла речь: “обязательное всеобщее страхование всех классов от всех напастей с пеленок и до могилы”, упразднение безработицы как таковой благодаря политике государства, призванной “придерживать экономическое развитие или подстегивать его, смотря по обстоятельствам”, “увеличение доли государства в экономике и выход его на первые роли”, постройка доступного жилья, реформы государственного образования, увеличение объема предоставляемых услуг в сфере здравоохранения и помощи гражданам³².

Государственное страхование вводилось не только в целях повышения равенства в обществе. Во-первых, государство смело пошло бы туда, куда частные фирмы идти поостереглись. Во-вторых, всеобщее, а зачастую и принудительное участие в страховании позволяло обойтись без дорогостоящей рекламы и кампаний по сбыту. В-третьих, как заметил один знаток дела в 1930-х, “чем больше людей участвует, тем надежнее основание для вывода о средних статистических показателях”³³. Если короче – страхование, как никакая другая отрасль экономики, выигрывала с ростом масштаба, а раз так, то почему бы не довести эту мысль до конца? Доклад Бевериджа получил единодушное одобрение не только на родине, но и во всем мире – вот почему и по сей день на каждом социальном государстве нам мерещится ярлык “сделано в Британии”.

Мужская трапеза в работном доме в Мэрилебоне. В отличие от обитателей дома, стены излучают уверенность в справедливости Бога и его доброте.

Первой же по-настоящему великой державой всеобщего благоденствия стала вовсе не Британия, а Япония. Опыт японского социального государства наглядно демонстрирует, сколь тесно сплетены понятия социального государства и государства агрессивного.

Катастрофа за катастрофой накатывали на японские берега в первой половине XX столетия. Кошмарной силы землетрясение обрушилось 1 сентября 1923 года на регион Канто, опустошив города Токио и Иокогама. С землей сровнялись более 128 тысяч домов, еще столько же превратились в развалины, 900 построек унесло море, к тому же беда пришла не одна: начавшиеся вскоре пожары поглотили еще примерно 450 тысяч домов³⁴. Японский народ был защищен, или так ему казалось, – еле-еле вставшая на ноги отрасль с 1879 года развивалась очень бурно и к началу мировой войны вырвалась в авангард местной экономики; страховали от разгула водной стихии, смерти, пожаров, призыва в армию, дорожных происшествий и краж – японцы могли выбирать из тринадцати различных договоров и идти за ними в любую из более чем тридцати компаний. Только в год землетрясения, к примеру, жизнь островитян была застрахована на 699 634 000 иен (328 миллионов долларов), то есть в среднем по 1280 иен (600 долларов) на человека³⁵. И все бы ничего, вот только ущерб составил около 4,6 миллиарда долларов. Еще через шесть лет Великая депрессия поставила сельские районы страны на грань голодной смерти (в сельском хозяйстве тогда было занято 70 % населения, и 70 % этих работников, то есть фактически половина японцев, обрабатывали в среднем по полтора акра земли)³⁶. В 1937-м страна начала дорогостоящую и, как потом выяснилось, бестолковую войну с Китаем. Как будто этого было мало, в декабре 1941 года Япония вступила в борьбу с экономическим гигантом того времени, Соединенными Штатами, за что потом дорого заплатили обитатели Хиросимы и Нагасаки. Проваленная попытка стать империей обошлась Японии в три миллиона жизней, а заодно американские бомбардировщики камня на камне не оставили от местного фондового рынка. Согласно подготовленному в США Отчету о стратегических бомбардировках, в более чем 60 японских городах было уничтожено от 40 % зданий в зоне застройки; 2,5 миллиона домов исчезли, выбросив на улицу 8,3 миллиона человек³⁷. Уцелеть, отделаться легкими ушибами удалось лишь Киото, бывшей столице империи, воплотившей в себе дух довоенной Японии с ее старомодными деревянными особнячками, частично дожившими и до наших дней. Просторные, хрупкие конструкции с раздвижными дверями и бумажными ширмами, изящными балками и соломенными циновками – понятно, почему японские дома и города становились такой легкой добычей для голодного огня.

Япония и другие воюющие державы твердо усвоили полученный урок: в нашем безумном мире полагаться на частные страховые компании – верный признак безумия. (Даже в США федеральное правительство в лице специально созданной для этого корпорации приняло на себя 90 % рисков, связанных с ущербом от войны, и здорово заработало – по той простой причине, что американская земля ничуть от войны не пострадала³⁸.) Железной воли и дисциплины не хватало, чтобы застраховать людей от налета американских военно-воздушных сил. Решение напрашивалось – почти во всем мире риск по сути национализировали, передав в ведение правительств. Японцы приступили к проектированию своей системы в 1949 году, и консультативный совет по социальному страхованию охотно признавал свой долг перед британцами. Активный поборник идеи всеобщего страхования Бундзи Кондо уверял, что пришло время “Бевериджа для Японии”³⁹. В действительности японцы оставили своего британского вдохновителя далеко позади. Целью реформы, говорилось в докладе консультативного совета,

является создание системы мер, направленных на обеспечение и экономическую поддержку людей, когда те оказываются в затруднительном положении “из-за пожилого возраста, болезней, травм, рождения детей, инвалидности, смерти близких, безработцы, а также на помощь многодетным семьям – посредством… государственных выплат… всенародная помощь гарантирует нуждающимся достойное проживание⁴⁰.

Так социальное государство стало укрывать своих граждан от превратностей бытия. Если они рождались больными – государство платило. Если не имели денег на образование – государство платило. Если не могли найти работу – государство платило. Оно платило даже тогда, когда люди не выходили на работу по болезни. Ну и разумеется, государство платило, когда люди уходили на покой. А когда они умирали, государство платило тем, кто материально зависел от покойных. “От феодальной экономики – к экономике социальной”⁴¹; японцы делом поддерживали девиз американских оккупационных властей. И неверно думать, хотя после войны это было модно, что социальное государство в Японии “насадила чужая держава”⁴². Японцы сделали это сами, причем начали задолго до окончания войны. И не всеобщий альтруизм привел к преобразованиям – это сделало ненасытное государство середины века, которое требовало все больше здоровеньких юнцов, солдат и рабочих. По меткому выражению американского политолога Горольда Ласвелла, в 1930-х годах Япония стала “казарменным государством”⁴³, оттуда недалеко было и до “государства всеобщего противостояния-благосостояния”, чьи граждане жертвовали собой в боях за родину – в обмен на социальную защиту.

Социальное страхование зародилось в Японии раньше 1930-х годов в форме защиты от производственных травм и страхования здоровья (на фабриках – с 1927 года). Оно охватывало, впрочем, лишь 40 % промышленных рабочих⁴⁴. Верховное правительство Японии, что любопытно, одобрило проект Министерства социальной защиты населения 9 июля 1937 года, уже после начала очередной войны с Китаем⁴⁵. Первый шаг – введение новой системы страхования здоровья всех граждан, а не только фабричных рабочих. Число застрахованных выросло почти в сто раз за какие-то шесть лет, с 500 тысяч в конце 1938 года до более чем 40 миллионов в конце 1944-го. Цель никто не скрывал: если население хорошо себя чувствует, вооруженные силы его величества будут процветать. Клич военного времени – “все люди – солдаты” – демобилизовался, уступил мирному “все люди должны иметь страховку”. Ради благого дела государство подмяло под себя фармацевтику и медицину⁴⁶. Еще не завершилась война, как вступили в силу обязательные пенсии для моряков и рабочих: десятую часть расходов обеспечивало правительство, а предприятия и сами работники подкидывали по 5,5 % от заработной платы последних. Невиданный прежде размах обрело государственное жилищное строительство. После войны Япония лишь развивала уже заданную тему. Теперь “все люди должны были получать пенсию”. Страхование по безработице заменило покровительственные подачки фирм в тяжелые времена. Реформы эти подняли на знамя японские националисты, что и понятно: как еще возвеличить свою страну в мирное время? Подготовленный под сильным влиянием британцев доклад 1950 года положили на полку. Он провел там добрых десять лет и воплотился в жизнь лишь в 1961-м, когда американцы уже ушли из страны. К концу следующего десятилетия японский политик Яцухиро Накагава с полным правом мог заявлять, что он живет в “не имеющей себе равных державе всеобщего благоденствия”, – настолько азиатская модель отличалась (по его мнению, в лучшую сторону) от западных примеров⁴⁷.

В самом устройстве японской системы не было ничего исключительного. Охват всего населения с колыбели до гроба ставили своей целью многие страны. Японии удалось затмить остальной мир эффективностью предпринятых мер. Нигде люди не жили так долго. Нигде они не были столь образованными. В середине 70-х годов прошлого века без среднего образования оставались свыше двух третей англичан – против одного из десяти японцев. Из западных государств лишь Швеция могла соперничать с Японией по части равенства в обществе. А с размером пенсионного фонда не мог поспорить уже никто: отправляясь на заслуженный покой (как правило, впереди лежала долгая и счастливая старость), каждый японец рассчитывал, в дополнение к постоянному доходу, на щедрое разовое вознаграждение. Сверхдержава благоденствия служила также эталоном расчетливости на грани чуда. В 1975-м на нужды социальной защиты уходило 9 % национального дохода против 31 % в Швеции⁴⁹. Налоги и социальное обеспечение ложились вдвое более тяжелым бременем на экономику Англии. Это социальное государство, казалось, было вне критики. Япония одновременно защищала всех своих жителей, а по сути рисковала вместо них, и безудержно развивалась, так что в 1968 году ее экономика вышла на второе место в мире. За год до того знаменитый футуролог Герман Каи заявил, что по показателю ВВП на душу населения Япония опередит Америку к 2000 году. Вторя ему, уже упоминавшийся Яцухиро Накагава предлагал учесть дополнительные льготы и убедиться: ''истинный доход японского работника уже минимум втрое превосходит получку американца”⁵⁰. Где внешняя политика провалилась, политика социальная выводила страну в мировые лидеры. Домашняя "страховочная сетка” на поверку оказывалась куда надежнее заморских владений⁵¹.

Архитекторы послевоенных социальных программ собственноручно уподобили свои детища бомбам с часовым механизмом. В Японии семидесятых обошлось без взрывов. Чего не скажешь о странах Запада. Оставим в стороне внешние сходства в топографии и истории (обе страны располагаются на архипелагах у берегов Евразии и знамениты своим имперским прошлым и привычкой к крайне сдержанному поведению – но только в трезвом виде) – на культурном уровне у Японии и Великобритании нет почти ничего общего. Сторонним наблюдателям в глаза бросались сходства двух систем: государственные пенсии с опорой на уплату налогов при получении зарплаты, узаконенный пенсионный возраст, всеобщее страхование здоровья, пособия по безработице и рынок труда с массой ограничений. Но одни и те же меры зажили совершенно по-разному в двух разных странах. Уравнительный характер японской политики был одновременно ее краеугольным камнем, а традиционно преобладавший в обществе конформизм способствовал успеху программы. Прославленный индивидуализм англичан породил огромное количество попыток обмана системы. В Японии заметная вспомогательная роль осталась за фирмами и семьями. Наниматели предоставляли льготы помимо общедоступных и редко кого увольняли. И в 1990-х годах две трети японцев старше шестидесяти четырех лет жили вместе со своими детьми⁵². Британские же предприятия не стеснялись сбрасывать рабочих со своего корабля, когда обстоятельства складывались не слишком удачно, а рабочие и все остальные охотно отдавали пожилых родителей в нежные лапы Государственной службы здравоохранения. Социальное государство Япония стало экономической сверхдержавой; в 1970-х социальное государство Великобритания, скажем так, шло противоположным курсом.

Британские консерваторы негодовали: система национального страхования выродилась в сочетание государственных подачек с непомерно высокими налогами, которые нарушали привычные стимулы с ужасными последствиями для экономики. Социальные платежи составляли 2,2 % ВВП Великобритании в 1930 году, 10 % – через тридцать лет, 13 % – в 1970-м и 17 % – спустя десять лет, почти на 6 % больше, чем в Японии⁵³. Здравоохранение, социальное обеспечение и социальное страхование оттягивали на себя втрое большую долю государственных расходов, чем оборона страны. А толку – чуть. Затраты на социальную сферу росли, а экономика – не очень, инфляция опережала средний уровень для развитых стран. Что хуже всего, стараниями несговорчивых британских профсоюзов – примитивной забастовке их вожаки предпочитали тактику “медленной работы” – улиткой полз рост производительности (в 1960–1979 годах британский ВВП на работника увеличивался на 2,8 % в год против японских 8,1 %)⁵⁴. Предельные налоговые ставки по заработкам отдельных людей и доходам от прироста капитала тем временем забрались выше 100 % – бывает и так, – лишив смысла привычные формы инвестирования и сбережения. Британская версия социального государства отменила все кнуты и пряники, без которых капиталистическая экономика становится бледной своей тенью, – упорные теперь не вознаграждались за свой труд, а лентяи не страшились нищеты. Страну поглотила стагфляция – сочетание застоя в экономике с высокой инфляцией. Недалеко ушла и Америка – там расходы на здравоохранение (в том числе в рамках программы Medicare для людей старше шестидесяти пяти лет), гарантии заработка и социальное страхование раздулись с 4 % ВВП в 1959 году до 9 % шестнадцать лет спустя, впервые обогнав оборону. И в Америке хилый рост производительности предвосхитил погружение экономики в пучину стагфляции. Что могло спасти несчастных?

Один человек и его верные ученики считали, что знают ответ. Во многом благодаря им крушение западного социального государства стало ярчайшим экономическим явлением последней четверти века; людей выдернули из спячки и снова поставили перед уже позабытым чудовищем из их ночных кошмаров – риском.

В 1976 году Нобелевская премия по экономике досталась коротышке профессору Чикагского университета. Милтон Фридман подхватил идею о том, что избыточный рост предложения денег, и только он, влечет за собой инфляцию, и переформулировал ее на современный лад, на каковом достижении и зиждилась его профессиональная репутация. Был он и соавтором, пожалуй, самой важной книги по истории денежной политики США, на страницах которой ФРС прямо обвинялась в попустительстве Великой депрессии⁵⁵. К середине семидесятых его волновало другое: что не так с государством всеобщего благоденствия? В поисках ответа Фридман сел на самолет и в марте 1975 года вылетел в Чили.

За полтора года до описываемых событий, в сентябре 1973-го, танки заполонили улицы Сантьяго, возвестив о конце правления президента-коммуниста Сальвадора Альенде – тот вознамерился изменить Чили сообразно своим убеждениям, разрушил экономику и вынудил парламент призвать к военному перевороту. С балкона близлежащего отеля “Карера” противники Альенде с восхищением наблюдали за бомбардировкой президентского дворца “Ла Монеда” и пили шампанское. Во дворце скрытый от посторонних глаз президент без надежды на спасение отстреливался от врагов из АК-47 – подарка своего кумира Фиделя Кастро. Завидев танки, Альенде понял, что все пропало, и покончил с собой.

Милтон Фридман.

Чилийский переворот высветил недостатки послевоенного социального государства как такового и поставил ребром вопрос о пригодности конкурирующих экономических систем. В Чили в систему были заложены всевозможные льготы для всех и каждого и пенсии от государства, и в результате падения производства и всплеска инфляции страна фактически обанкротилась. Недолго думая, Альенде решил сделать свою родину полигоном для испытания марксистских наработок и, подобно старшим советским братьям, прибрал к рукам все ниточки управления экономикой. Мятежным генералам это было совсем не по нутру. Но одной критики не хватало – положение требовало решительных мер. Как вдруг откуда ни возьмись явился Милтон Фридман. Выкроив три четверти часа из своих преподавательских планов, он встретился с новым президентом Аугусто Пиночетом, а затем прислал тому отчет о состоянии экономики страны: причиной распоясавшейся инфляции, которая достигала 900 % в год, Фридман считал дефицит государственного бюджета и советовал немедленно этот дефицит обуздать⁵⁶. Уже через месяц чилийская хунта объявила, что остановит инфляцию “любой ценой”. Расходы урезали на 27 %, а избыточные банкноты сожгли. Свое фирменное лекарство – шоковую терапию денежной политикой – Фридман полагал недостаточным. В письме из Чикаго он уверял Пиночета, что “эти трудности” с инфляцией стали “закономерным итогом социалистических поползновений сорокалетней давности, которые все это время проникали глубже и глубже под кожу экономики и проявились наиболее полно и ужасно в годы правления Альенде”. Потом Фридман вспоминал: “Я исходил из представления о том… что корни тогдашних проблем следовало искать главным образом в сорока годах неуклонного движения в сторону коллективизма, социализма и государства всеобщего благоденствия…”⁵⁷ “Конец эпохи инфляции, – подстегивал он Пиночета, – развяжет руки рынкам капитала; заметно ускорится передача государственной собственности и иных активов частным предпринимателям”⁵⁸.

Американские журналисты за подобные советы Фридмана осудили. И действительно, экономист оказывал услуги военному диктатору, казнившему свыше двух тысяч коммунистов, в том числе мнимых, и замучившему еще тридцать тысяч. “Нью-Йорк тайме” вопрошала: “Если цена проведения чикагской экономической теории в чилийскую жизнь – политические репрессии, не ложится ли ответственность за них на плечи теоретиков?”[46]

Одной поездкой Милтона Фридмана участие Чикагского университета не ограничилось. С начала пятидесятых молодые, жадные до знаний чилийские экономисты целыми стайками отправлялись в Чикаго в рамках академического обмена с Католическим университетом Сантьяго и возвращались домой убежденными сторонниками сбалансированного бюджета, умеренной денежной политики и свободной торговли⁵⁹. В ряду “чикагских мальчиков” из фридмановского десанта были Хорхе Кауас, министр финансов, а затем и “министр всей экономики” в правительстве Пиночета, его преемник на первом посту Серхио де Кастро, Мигель Каст, ставший министром труда, а затем и председателем центрального банка; еще как минимум восемь членов чилийского кабинета в свое время сидели на чикагской студенческой скамье. Свое видение экономических реформ они отразили в толстенном документе по прозвищу “Кирпич”, опубликованном еще при Альенде. Один студент-“католик” отправился в Гарвард, откуда вернулся с самым радикальным подходом к проблеме. Единственный в своем поколении, он вынашивал план сокрушительной силы удара по всей системе социальной защиты. Тэтчер и Рейган пришли потом. Поход на государство всеобщего благоденствия начался в Чили.

Когда к власти пришли военные под предводительством Пиночета, Хосе Пиньере не было и двадцати пяти, и приглашение вернуться на родину поставило молодого человека перед тяжелейшим выбором. Он не испытывал иллюзий касательно нового лидера и режима. Но экономист чувствовал, что вот она – возможность применить на практике идеи, что роились у него в голове с тех пор, как он прибыл в Новую Англию. Как он полагал, просто сдержать инфляцию было мало. Требовалось во что бы то ни стало укрепить ту связь между политическими правами и правами собственности, благодаря которой североамериканский опыт построения капиталистической демократии закончился удачей. Только полномасштабный пересмотр системы социальной защиты гарантировал успех, и начать следовало с устаревшей системы финансирования государственных пенсий и других пособий. Слово Пиньере:

Грандиозная система страхования выродилась в грандиозную систему налогообложения: сегодняшние взносы идут на завтрашние выплаты, не создавая фонда для будущих нужд. Подход “заплатил сегодня – живи завтра”, пожертвовав идеей бережливости, создал у людей ощущение, что им “положено”… [Защитники такого подхода] плохо разбираются в поведении человека. В итоге отдельные люди перестают замечать связь между своими взносами и выплатами. Между усердием и вознаграждением. А когда долгие годы в это вовлечена вся страна, результат окажется очень и очень печальным⁶⁰.

В 1979 году министр труда (а впоследствии и министр горной промышленности) Хосе Пиньера приступил к созданию качественно новой пенсионной системы для Чили, и к 1981-му каждый работник имел право отказаться от государственной пенсии. В таком случае 10 % заработка, раньше уходившие в счет налога на заработную плату, желающие помещали на Персональный пенсионный счет, за право управлять которым боролись частные компании под общим названием Управление пенсионными фондами (Administradora de Fondos de Pensiones – сокращенно AFP)⁶¹. Достигнув пенсионного возраста, работник приобретал на накопленные средства ежегодную ренту или, если хотел, продолжал работать и откладывать деньги. Система также предусматривала премии по страхованию жизни и инвалидности. Так чилийцам давали понять, что в тяжелую минуту они могут рассчитывать на сделанные взносы. Вот как это объясняет помогавший Пинье-ре с новыми законами о социальном страховании Эрнан Бючи, впоследствии проведший в жизнь реформу здравоохранения: “Социальные программы должны поощрять усилия отдельных людей, вознаграждать тех, кто не боится брать ответственность за свою судьбу. Нет ничего хуже социальных программ, порождающих общество дармоедов”⁶².

Пиньера пошел ва-банк. Работники сами выбирали, оставить все как было или перейти на новые индивидуальные счета. И так и эдак обхаживая граждан, он не вылезал из телевизора, обещая “никому не отдавать сбережения вашей бабушки” (лежавшие на государственных счетах). Когда надо, проявлял твердость, удостаивая предложение передать выбор пенсионных фондов в руки профсоюзов лишь недоброй ухмылки. Наконец 4 ноября 1980 года его замысел стал реальностью, и торжествующий Пиньера добился вступления новых мер в силу с 1 мая следующего года, в Международный день трудящихся⁶³. Сограждане восприняли новый закон на ура. К 1990 году более 70 % рабочих обеспечивали свою старость в частном порядке⁶⁴. Каждый новобранец получал красивую книжечку для записи всех взносов и выплат. На 2006 год Персональными пенсионными счетами располагали около 7,7 миллиона чилийцев, из них 2,7 миллиона также голосовали за частное здравоохранение в рамках так называемой “системы ISAPRE”[47], позволявшей работникам переключаться на частных поставщиков медицинских услуг. Я понимаю, это трудно, но поверьте: в совокупности с реформами чикагского разлива преобразования эпохи Пиночета явились самой настоящей революцией, размаху которой марксист Альенде в 1973 году мог бы только позавидовать. Учтите еще, что реформы проводились в особенно трудные времена: страну лихорадило после того, как в 1979 году власти решили, что дракон инфляции издох, и привязали валюту к американскому доллару. Когда вскоре процентные ставки в США подскочили вверх, экономика Чили закрутилась в дефляционной спирали, едва не пустив под откос чикагско-гарвардский экспресс. В одном только 1982-м, на радость левым критикам Фридмановской “шоковой терапии”, ВВП потерял 13 %. Кризис не унимался вплоть до конца 1985 года. Пять лет спустя успешность преобразований стала очевидна: государственные расходы сократились с 34 % до 22 % ВВП, и как минимум наполовину это снижение было прямым итогом деятельности молодых реформаторов.

Стоила ли игра свеч? Стоило ли чикагским и гарвардским юношам заключать сделку с дьяволом во плоти – военным диктатором, который без зазрения совести убивал и мучил своих сограждан? Если вы верите, что дорога к жизнеспособной чилийской демократии была выложена усилиями этих самых мальчиков, то, несомненно, да. В 1980-м, спустя всего семь лет после прихода к власти Пиночета, новая конституция возвестила о возвращении к демократии в течение десяти лет. В 1990 году генерал вынес на референдум вопрос о доверии себе, проиграл и покинул президентское кресло (еще восемь лет он оставался командующим вооруженными силами Чили). Страна вновь стала демократической и продолжает быть таковой и поныне, чему немало способствовало теперь уже знаменитое “чилийское экономическое чудо”. Пенсионная реформа породила новый класс собственников, думающих о выходе на пенсию, но не только. Прививку получила вся экономика: к 1989 году чилийцы сберегали 30 % ВВП – больше, чем любой другой народ Латинской Америки. Поначалу ААР законодательно запрещалось размещать более 6 % (позднее 12 %) новых пенсионных средств за рубежом⁶⁵. Неудивительно, что сбережения граждан стали существенной подпиткой для домашней экономики. В январе 2008 года я побывал в Сантьяго и своими глазами видел, как деловитые служащие Банка Чили вкладывали средства соотечественников в родной фондовый рынок. Те не остались внакладе. Среднегодовая доходность Персональных пенсионных счетов за истекший отрезок времени превысила 10 %, а сами котировки акций с 1987 года поднялись в восемнадцать раз.

И у этой системы есть свои недостатки – кто бы спорил. Говорят, слишком уж дорого обходится само бесперебойное поддержание ее на плаву⁶⁶. Она обделяет вниманием тех, кто так и не обзавелся полноценной работой. Персональные пенсионные счета распределялись без оглядки на работающих не по найму, остались в стороне и обладатели случайных заработков. В итоге значительное число граждан обходится без пенсии как таковой; это касается многих обитателей столичного района Ла-Виктория – очага народного сопротивления режиму Пиночета, где со стен домов до сих пор грозно взирает команданте Че Гевара. С другой стороны, правительство всегда поможет тем, кто отслужил свои двадцать лет, если их сбережения недотягивают до минимального размера пенсии. Ну а для совсем уж обездоленных есть так называемая “стандартная пенсия солидарности”⁶⁷. После реформ “чикагских мальчиков” значительно улучшилось общее самочувствие экономики, и с этим спорить трудно. До визита Фридмана экономика пятнадцать лет росла в среднем на 0,17 % в год. А каждый из последующих пятнадцати лет приносил увеличение на 3,28 % – почти в двадцать раз больше. За чертой бедности ныне живут 15 % чилийцев – это много, но куда меньше, чем раньше, и меньше, чем в Латинской Америке сегодня (40 %)⁶⁸. Сантьяго – истинная жемчужина Анд, самый развитый и привлекательный город всего континента.

Чилийская пенсионная реформа – несомненный успех, иначе она не стала бы образцом для всего континента, да и всего мира. Боливия, Сальвадор и Мексика перенесли ее на свою почву, не изменив ни буковки. Перу и Колумбия ввели частные пенсии как альтернативу государственным⁶⁹. Чилийскому примеру последовал даже Казахстан. Шутка ли – порог кабинета Пиньеры обивали и британские парламентарии. Как это ни странно, южноамериканская страна оказалась куда смелее Америки, этой колыбели свободного рынка. Но рано или поздно реформа социального обеспечения придет и в Америку – никуда она не денется.

“Катрина” обрушилась на Новый Орлеан и обнажила такие черты американского образа жизни, о которых многие предпочитали не догадываться, а догадавшись – не замечать. Страна обладала системой социального обеспечения? Обладала. Система работала? Нет, нет и еще раз нет. Рейган, а позднее и Клинтон приняли казавшиеся тогда крутыми меры: срезали пособия по безработице и сократили их срок. Как бы хороша ни была реформа, она не в силах защитить систему: американцы стареют, а стоимость частных медицинских услуг на глазах переходит в разряд величин астрономических.

Система эта поистине уникальна. Программа “Социальное обеспечение” гарантирует определенную выплату каждому пенсионеру, а благодаря системе Medicare пожилым и нетрудоспособным можно не волноваться по поводу расходов на врачей. Государство поддерживает доходы населения на минимально приемлемом уровне, тратит деньги на их здоровье – в сумме социальное обеспечение занимает около п% ВВП США. А вот медицинское обслуживание граждан – дело в основном частных фирм. Нередко они работают очень хорошо, но почти всегда – очень дорого. А чтобы лечиться до выхода на пенсию, понадобится частная страховка – получить ее могут лишь те, кто находится на постоянной работе, и как следствие ее нет примерно у 47 миллионов американцев. Получается, что система не покрывает всех, не перераспределяет богатство в той же степени, что европейские аналоги, и к тому же ужасно дорого обходится. В 1993 году социальная сфера обогнала оборону и с тех пор своих позиций не сдавала. По государственным расходам на образование как доле ВВП (5,9 %) США опережают Великобританию, Германию и Японию. Расходы на медицину – 7 % ВВП – находятся на британском уровне, а вот частные траты на услуги врачей оставляют англоязычных друзей далеко позади (8,5 % ВВП против нечастных 1,1 % на Альбионе)⁷⁰.

Резкий наплыв желающих получить свое от государства для такой системы смерти подобен. А ничего другого ждать и нельзя, если на пенсию начинают выходить американцы урожая послевоенного “бэби-бума”⁷¹. По подсчетам ООН, мужская продолжительность жизни в США к середине этого века вырастет с нынешних семидесяти пяти до восьмидесяти лет. За четыре десятилетия доля американцев старше шестидесяти пяти – сейчас это 12 % – чуть ли не удвоится, достигнув 21 %. Тем печальнее, что многие завтрашние пенсионеры как следует не позаботились о жизни после ухода на отдых. Вот что исследователям удалось узнать об уверенности американцев в будущем: в 2006 году шесть из десяти человек утверждали, что они откладывают хоть что-то, и лишь четыре из десяти сказали, что знают, сколько средств им понадобится. Те, кто не сберегает достаточно, надеются отыграться за счет более позднего ухода со службы.

Среднестатистический работник планирует трудиться до шестидесяти пяти лет. Правда жизни такова: истинный возраст выхода на пенсию – шестьдесят два года, и около 40 % завязывают с работой раньше, чем собирались⁷². Федеральный бюджет страдает: незадачливые прогнозисты неминуемо становятся камнем на шее налогоплательщиков. Сегодня на среднего пенсионера приходится услуг Социального обеспечения, Medicare и Medicaid на 21 тысячу долларов в год. Умножьте эту сумму на 36 миллионов сегодняшних стариков, и вы поймете, почему в бюджете от этих программ остаются такие огромные дыры. Огромные – и постоянно увеличивающиеся в размерах: численность пенсионеров растет и, ничем не скованные, вдвое быстрее цен поднимаются издержки программ вроде Medicare. Не хватало только, чтобы Medicare покрывал лекарства по рецепту – пожалуйста, с 2003-го упущение исправлено. Один из попечителей Medicare с говорящей фамилией Сейвинг[48] прикинул, что к 2019 году на нужды программы будет уходить 24 % всех федеральных налоговых сборов. А еще данные показывают, что государственные данные раскрывают не все. Так, Главное бюджетно-контрольное управление США оценивает пока незаметные, но ощутимые в будущем расходы по Medicare и социальному обеспечению в 34 триллиона долларов⁷³. По официальным сведениям, это почти вчетверо больше долга федерального правительства.

Судьба щедра на шутки: в мире есть лишь одна-единственная страна, сильнее Америки страдающая от этой головной боли – стареющего населения. И имя этой стране – Япония. “Сверхдержава всеобщего благоденствия” была так успешна, что к 1970-м вышла на первое место в мире по ожидаемой продолжительности жизни. Рождаемость тем временем падала, и очень скоро японское общество стало самым пожилым в мире: уже сегодня каждый пятый здесь – старше шестидесяти пяти лет. По прогнозам независимой исследовательской компании “Накамае”, в 2044 году пожилые по численности догонят работающих⁷⁴. Япония зажата в тиски системного кризиса социальной политики, не рассчитанной ее авторами на так называемое “общество долголетия”⁷⁵. Государство сподобилось лишь поднять пенсионный возраст – задачка реформирования системы пособий остается нерешенной. (Тем прискорбнее, что многие работающие не по найму и студенты – не говоря уже об известных политиках – от обязательных взносов в фонды социального обеспечения воздерживаются.) С середины девяностых годов государственные страховщики не вылезают из минуса⁷⁶. Японские расходы на социальное обеспечение поглощают примерно три четверти всех налоговых поступлений. Дефицит – больше квадриллиона иен, на 70 % больше ВВП страны⁷⁷. У частных компаний дела идут не лучше. Биржевой крах 1990 года подкосил общества по страхованию жизни, и три крупных игрока не дожили до конца десятилетия. В отчаянном положении находятся и пенсионные фонды. В том же направлении двигаются теперь все развитые страны – “превращаясь в японцев”, как пелось в незамысловатой (незамысловатой ли?) песенке начала восьмидесятых. Активы крупнейших пенсионных фондов мира (среди них фонды правительств Японии и Нидерландов и Фонд муниципальных служащих Калифорнии) перевалили за 10 триллионов долларов, только за 2004–2007 годы раздувшись на 60 %⁷⁸. Кто знает, могут ли их обязательства в конечном счете перекрыть имеющиеся средства? Время.

Более длинная жизнь – радость для отдельных людей и головная боль для социального государства и пытающихся реформировать его (с позволения электората) политиков. Есть новости и похуже: жизнь в мире, населенном пенсионерами, может оказаться более опасной, чем раньше⁷⁹.

Представьте, что атаки международных террористов участятся и будут уносить все больше жизней, пока “Аль-Каеда” продолжает свою погоню за оружием массового поражения. Есть серьезные причины думать, что так оно и будет. Последствия атак 2001 года могли бы оказаться и значительнее, а стало быть, у террористов есть повод стремиться к “ядерному и сентября”⁸⁰. Сами они не только не отрицают, а энергично подтверждают правильность этой догадки, во всеуслышание похваляясь намерением “убить 4 миллиона американцев (половина – дети), сделать беженцами вдвое большее количество, ранить и покалечить сотни тысяч”⁸¹. И не думайте, что это пустая бравада. Грэм Элисон из центра Бельфера в Горвардском университет полагает, что “коли США и другие страны продолжат в том же духе, ядерный теракт в 2014 году скорее произойдет, чем нет”. Ричард Горвин, один из отцов водородной бомбы, уверен, что “вероятность такого взрыва в американских и европейских городах в каждом конкретном году уже достигла 20 %”. Двадцать девять из ста, что ядерное нападение случится в ближайшие десять лет, – такую оценку дает сослуживец Элисона Мэтью Бари⁸². Даже обычное ядерное устройство мощностью 12,5 килотонны, будучи сброшено на обычный американский город, отправит на тот свет 80 тысяч; махина силой в одну мегатонну может – в худшем случае – урезать население земли на 1,9 миллиона. Потенциально столь же смертельна и биологическая атака с использованием спор сибирской язвы⁸³.

Представьте, что с глобальным потеплением нас чаще будут навещать стихийные бедствия. Более чем возможный вариант. По мнению экспертов Межправительственной комиссии по изменению климата, спровоцированное человеком потепление “почти повсеместно увеличило частоту выпадения разрушительных осадков”. Наблюдения также “свидетельствуют, что примерно с 1970 года значительно повысилась активность тропических циклонов в районе Северной Атлантики”. Если прогнозы комиссии верны и уровень многих морей поднимется, то впредь ураганы вроде “Катрины” будут затапливать все вокруг себя⁸⁴. Честно говоря, не все ученые согласны, что атлантическое побережье США с каждым днем становится все более подвержено нашествию ураганов (в чем уверяет зрителей фильм Альберта Гора “Неудобная правда”). Это не повод продолжать веселье как ни в чем не бывало, особенно когда жилищное строительство огромными темпами идет в самых что ни на есть уязвимых уголках Земли. Многие государства согнулись под тяжестью социальных обязательств, и более частые и свирепые выходки природы могут стать для них той самой соломинкой, что ломает хребет верблюду. Теракты и сентября обошлись страховщикам и перестраховщикам в 30–58 триллионов долларов (оценки разнятся), то есть примерно так же дорого, как визит “Катрины”⁸⁵. В обоих случаях федеральное правительство США подставляло плечо частным страховым фирмам: сначала чрезвычайной мерой ввело страхование от терроризма, а потом взялось помогать пострадавшим и отстраивать разрушенное побережье Мексиканского залива. Вот главный урок: со времен мировых войн ничего не изменилось, и бессилие частной инициативы вынуждает государство брать игру на себя. Со стихийными бедствиями получается в итоге странная штука. По сути, жители сравнительно спокойных регионов на свои налоги содержат тех, кто решает поселиться в зонах повышенного риска. Чтобы выйти из тупика, можно, например, учредить государственную программу по вторичному страхованию на случай катастроф колоссального масштаба. Тогда страховщики больше не будут рассчитывать на милость всех налогоплательщиков, а потребуют дополнительную премию с тех, кто живет поближе к “ураганным” местам, и перестрахуют взятый на себя риск через государство; потомки “Катрины” уже не будут иметь столь печальных последствий⁸⁶. А можно поступить иначе.

В поисках защиты от грядущих потрясений одни покупают страховку, а многие прячутся под крыло государства, но есть и другие способы. Едва ли не самый разумный из них – хеджирование рисков. Мало кто не слышал о хедж-фондах вроде чикагской “Цитадели” под управлением Кеннета Гриффина. Когда-то он основал одноименную инвестиционную группу – теперь она входит в двадцатку крупнейших в мире, а Гриффин распоряжается активами на сумму около 16 миллиардов долларов. Звездный управляющий не избегает “проблемных” активов, которые он только что не даром покупает у гибнущих компаний вроде Enron. Мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что Кен Гриффин любит риск. Он живет неопределенностью и дышит ею. Начав торговать конвертируемыми облигациями еще в студенческом общежитии Гарварда, он быстро стал благодарным ценителем “тяжелых хвостов”. С 1998-го основной офшорный фонд “Цитадели” выдавал в среднем по 21 % роста в год⁸⁷. А в 2007-м, когда все вокруг несли тяжелейшие убытки, Гриффин только в свой карман положил миллиард долларов. Стены шикарной квартиры с выходом на крышу и видом на чикагскую Норт-Мичиган-авеню – “великолепную милю” – украшают “Фальстарт” Джаспера Джонса, обошедшийся новому хозяину в 80 миллионов долларов, и картина Сезанна, купленная за скромные 60 миллионов. И свадьбу свою он играл не где-нибудь, а в Версале (во дворце французских королей, а не в малюсеньком городишке в штате Иллинойс)⁸⁸. Похоже, в рискованном мире хеджирование – действительно мудрый выбор. Но что же это все-таки значит и как все начиналось?

Когда люди хеджируют риски, они как бы отгораживают себя от неприятностей, да и сама практика зародилась в сельском хозяйстве. Больше прочего в посевную фермера волнует цена, по которой собранный урожай пойдет на рынке. Она может оказаться как выше, так и ниже его ожиданий. Срочный, или, как еще говорят, фьючерсный, контракт позволяет ему переложить риск на торговца: тот обязывается купить урожай по поступлении на рынок по заранее оговоренной цене. Окажись истинная цена ниже указанной в контракте – фермер не пострадает; купец же, ясное дело, желает, чтобы она оказалась выше – и принесла ему прибыль. Когда прежде пустынные американские прерии вспахали и засеяли, когда каналы и железные дороги соединили их с главными промышленными городами на северо-востоке страны, та обрела самую настоящую кормушку. Предложение ее даров и спрос на них скакали туда-сюда, за ними послушно следовали цены. Так, с 55 центов за бушель в январе 1858 года пшеница подорожала до 2 долларов 88 центов в мае 1867-го (свою роль сыграла Гражданская война), а затем за неполных три года упала до 77 центов. Первоначально подпоркой для фермеров служил лишь “форвардный” контракт – двустороннее соглашение между продавцом и покупателем. Фьючерсный контракт отличается тем, что выписывается на фьючерсной бирже и имеет стандартную форму, а значит, им можно торговать. В какой-то момент в обиход вошли контракты на продажу “по прибытии”, а участники рынка изобрели правила мирного урегулирования споров и посадили над собой расчетную палату – так на свет появилась первая настоящая фьючерсная биржа. Произошло знаменательное событие в “городе ветров” – Чикаго. Чикагская биржа сельскохозяйственных товаров открылась в 1874 году, а наследовавшая ей Чикагская товарная биржа здравствует и поныне, продолжая оставаться радушной хозяйкой для всех желающих хеджировать свои позиции на товарных рынках⁸⁹.

Хеджироваться по полной – значит исключить какой бы то ни было риск. Для этого выступающий встречной стороной спекулянт должен взять все на себя. На практике же люди предпочитают оставлять хоть немного свободы и пытаются извлечь выгоду из неминуемого изменения цен в будущем. Несколько смахивает на поведение игрока в казино – так рассудила общественность, и вплоть до 1970-х годов не было и речи о срочных сделках по валютам и ставкам процента; фьючерсные контракты на ценные бумаги ждали своего часа еще долгих восемь лет.

В свою “Цитадель” Гриффин кого только не позвал – и математиков, и физиков, и инженеров, и инвестиционных аналитиков, не говоря уже о специалистах по компьютерным технологиям. Часто их работа проходит на уровне того самого “бинома Ньютона” из наших страхов. Но лежащие в основе всего принципы неизменно просты и понятны. Стоимость фьючерсов зависит от стоимости задействованных в сделке активов, а потому все срочные контракты по своей форме являются контрактами производными, или деривативами (от англ, derivative – производный). Близкие родственники фьючерсов – финансовые контракты под общим названием “опционы”. Устроены они так: покупатель опциона типа “колл” может – но не обязан – приобрести у продавца (“райтера” опциона) условленный актив или товар в оговоренном количестве в оговоренное время (время истечения опциона) по определенной цене (так называемой цене реализации). Естественно, покупатель “колла” заинтересован в повышении цены товара или финансового инструмента, о котором идет речь. Стоит цене преодолеть отметку “цены реализации”, и опцион, а вместе с ним и его прозорливый хозяин, “выходит в деньги”. С опционом “пут” все ровно наоборот: здесь обладатель ценной бумаги имеет право продать условленный товар тому, кто эту бумагу выписал. Есть и третий вид производной ценной бумаги – “своп”, своего рода пари по поводу, например, траектории движения процентных ставок. В рамках обычного процентного свопа две стороны, получающие процентные платежи из других источников, буквально обмениваются потоками своих доходов; так, получатель дохода по плавающей процентной ставке может обменять его на фиксированные поступления – если опасается, что ставка упадет. Ласкающий слух “своп на кредитный дефолт”, со своей стороны, предлагает защиту на случай отказа компании платить по своим обязательствам. Уже интересно – но интереснее всего, пожалуй, деривативы “погодные”, вроде катастрофных облигаций: их выпускают страховые компании (но не только они), избавляясь от последствий зашкаливающих температур и стихийных бедствий, а покупают так называемый “хвостовой риск” хедж-фонды типа Ferma Capital. Покупатель “кат-бондов” одновременно выступает продавцом страховки: случись указанное в договоре несчастье, и ему, под угрозой потери основного капитала, придется расстаться с определенной суммой. Продавец приветствует такую смелость и не скупится на проценты. В 2006 году совокупная стоимость погодных финансовых инструментов оценивалась в 45 миллиардов долларов.

Раньше все, или почти все, похожие деривативы соответствовали жесткому стандарту, а договоры заключались на биржах, в том числе Чикагской товарной бирже, которая и подарила миру идею погодных производных бумаг. Сегодня большинство сделок заключаются без посредника и учитывают особенности каждого участника; большинство деривативов оформляются банками, запрашивающими за свои услуги солидное вознаграждение. По сведениям Банка международных расчетов, к декабрю 2007 года общий объем действительных производных контрактов, заключенных без посредника, составил умопомрачительные 596 триллионов долларов при совокупной рыночной стоимости в 14,5 триллиона [49]. Пусть традиционные инвесторы вроде Уоррена Баффета называют их финансовым эквивалентом оружия массового уничтожения, но в Чикаго уверены, что никогда прежде мировая экономическая система не была так надежно защищена от неожиданностей (а сам Баффет, кстати, деривативами совершенно не брезговал).

Факт остается фактом: великая финансовая революция разделила мир на два лагеря – тех, кто хеджирует свои риски или по крайней мере может это сделать, и всех остальных. Пропуском в клуб служат деньги. Как правило, хедж-фонды хотят иметь дело с семизначными, в худшем случае шестизначными вложениями, просят 2 % за управление вашими средствами сразу (гриффиновская “Цитадель” берет вчетверо больше) и 20 % от прибыли, если таковая будет получена. Большинство крупных корпораций могут застраховаться от внезапных колебаний процентных ставок, обменных курсов и товарных цен. Раз уж на то пошло, могут они защититься и от грядущих ураганов и терактов – надо только купить катастрофные облигации и другие деривативы. Простые смертные не хеджируются, потому что у них нет денег, а если бы и были – не ясно, как это сделать. Нам остается лишь рассчитывать на страховые полисы, несовершенные и тоже дорогие, или уповать на социальное государство, которое спасет нас от всех бед.

Есть и третья, совсем незамысловатая стратегия: как в старые добрые времена, копить на черный день. Или, если хотите, приобретать те активы, что в будущем должны подорожать и избавить вас от головной боли. В последние годы все больше семей в попытке упрочить свое положение покупают дом – эта простая инвестиция, по идее, будет увеличиваться и увеличиваться в стоимости, и кормильцы уйдут на пенсию с чистой совестью. Просчитались с пенсионным планом – ничего страшного. Недостаточно застраховали свое здоровье – не волнуйтесь. У вас в запасе всегда есть дом, милый дом.

Лучше страховки не придумаешь, и все пенсионные планы обзавидуются, но в такой подход заложен один очевидный недочет. По сути, вы ставите все деньги на один-единственный рынок – рынок недвижимости – и отрубаете пути к отступлению. К сожалению, очень часто ваше жилище перестает быть вашей крепостью и обращается в карточный домик – об этом мы и поговорим в следующей главе. Что еще печальнее, в истинности нашего утверждения воочию убеждаются не одни только обитатели Нового Орлеана.

Собственность – любимая экономическая забава англоязычного мира. Как никакой другой аспект финансовой жизни, она будоражит воображение огромных масс людей. Ну какое еще инвестиционное решение породило столько разговоров за обеденным столом? Рынок недвижимости неповторим. Каждый – каждый! – взрослый человек, профессор он или неуч, имеет свое мнение по поводу его перспектив. Малые дети учатся карабкаться по имущественной лестнице, прежде чем получают карманные деньги [50]. Обучение проходит легко и приятно – на примере самой настоящей игры в собственность.

В 1903 году американка Элизабет Филлипс по прозвищу Лиззи, страстная поклонница экономиста радикальных воззрений Генри Джорджа, произвела на свет игру, сегодня известную всему миру как “Монополия”. В утопических грезах Джорджа и его ученицы все налоги заменялись единым налогом на землю. По задумке создательницы, игра должна была изобличить несправедливость уклада, при котором малое число землевладельцев богатело за счет арендных платежей от своих жильцов. “Игра землевладельца” – так назывался прототип “Монополии” – кое в чем походила на свою знаменитую родственницу (непрерывная квадратная лента игрового поля, угол со зловещей надписью “Отправляйтесь в тюрьму”), но была одновременно слишком сложной и нравоучительной, чтобы оказаться успешной. Среди ее преданных почитателей с самого начала выделялись Скот Ниринг из Уортона и Гай Тагвелл из Колумбийского университета: оба профессора использовали игру на своих занятиях, правда в чуть измененном виде. И лишь после того как друзья пригласили Чарльза Дарроу попытать счастья на настольной версии приморского курорта Атлантик-Сити (штат Нью-Джерси), сидевший без работы водопроводчик сумел разглядеть таившиеся в “Монополии” коммерческие возможности. Дарроу перерисовал саму площадку, так что теперь каждая улица отмечалась яркой полосочкой, и выпилил из дерева малюсенькие дома и отели – игроки могли “строить” их на своих клетках. Бывший сантехник обладал не только золотыми руками (при желании он выдавал готовую игру за 8 часов), но и деловой смекалкой, и уже на Рождество 1934 года жители Филадельфии могли приобрести его версию игры в универмаге Джона Уонамейкера и магазине игрушек Ф.А.О. Шварца. Уже очень скоро Дарроу перестал справляться с заказами в одиночку. В 1935 году права на “Монополию” перешли к основанной за полвека до того братьями Паркер фирме, как раз и занимавшейся настольными играми (с “Игрой землевладельца” те в свое время решили не связываться)¹.

Что было заумным тренажером для идейно близких профессоров, постепенно превратилось в необременительное развлечение для мечтающих обзавестись недвижимостью, и в таком виде игра поступила на прилавки в тяжелые годы Великой депрессии. Удивительным образом заведомо фальшивые, кричаще яркие купюры притягивали обедневших американцев. В апреле 1935 года фирма братьев Паркер выступила с объявлением:

Иначе как феноменальным успех “Монополии” назвать трудно. Еще до конца 1935 года разлетелись около четверти миллиона коробок. За четыре года на свет появились британская (лично я начинал с лондонского варианта игрового поля производства фирмы Waddingtons), французская, немецкая, итальянская и австрийская версии, хотя фашистские власти откровенно смущала эта капиталистическая до мозга костей забава³. В отличие от стран – участниц Второй мировой войны, “Монополия” и вправду завоевала весь мир, так что британские разведчики вовсю использовали поставлявшиеся Красным Крестом доски для игры, переправляя пленным в немецкие лагеря географические карты и валюту, короче – помогая тем бежать⁴. “Монополия” не случайно покорила и безработных американцев, и пленных британцев. Если жизнь вас обидела, то “Монополия” сделает уважаемым магнатом. Переча своей изобретательнице, игра словно говорит нам: быть собственником – хорошо. Чем обширнее ваши владения, тем больше вы зарабатываете. Мир, и особенно те его части, где говорят по-английски, затвердил урок на отлично: хотите вложить деньги – берите кирпичи и раствор, стройте дом.

“Как за каменной стеной” – именно эти слова звучат в самых разных уголках планеты в головах миллионов людей, одержимых единым желанием: обзавестись собственным домом. В мире финансов слова эти обладают куда более специфическим смыслом. Вот каким: нет ничего безопаснее, чем давать в долг собственникам. Почему? Если они откажутся платить, вы просто-напросто заберете дом (или дома) себе. В немецкой культуре землю и здания называют “недвижимой” собственностью. И не случайно большинство предпринимателей-дебютантов в США опираются на ссуду, полученную под залог собственного жилища. Банки отбросили последние сомнения и с удовольствием кредитуют желающих приобрести недвижимость – и это понятно. С 1959 года совокупный объем задолженности по ипотеке в США вырос в 75 раз. К концу 2006 года с проживающих в собственных домах американцев причиталась сумма, эквивалентная 99 % ВВП страны, а за полвека до того – лишь 38 %. Благодаря бурному росту кредитования стал возможен и бум инвестиций в жилищное строительство, которое в 2005 году достигло максимального объема за пять лет. Какое-то время даже казалось, что новых домов буквально не хватает на всех. Почти половиной своего увеличения в первом полугодии 2005-го ВВП США обязан строительной отрасли.

Увлечение англосаксов недвижимостью вскоре легло в основу колоссального политического эксперимента: на свет появились первые в своем роде “демократии собственников”, где от 65 до 83 % граждан владели собственными домами [51]. Суть именно в том, что большинство голосующих владеют недвижимостью. Бытует мнение, что такой подход поможет всем странам без исключения. Оно как будто подтверждается фактами: рынок недвижимости в последние годы взлетел вверх не только в “английском мире” (куда входят Австралия, Канада, Ирландия, Соединенное Королевство и США), но и в Китае, Франции, Индии, Италии, России, Южной Корее и Японии. В Организацию экономического сотрудничества и развития входят восемнадцать стран; в 2006 году в восьми из них был зафиксирован рост цен на жилье более чем на 10 %. И США вовсе не стоят особняком – в Норвегии и Нидерландах в 2000–2007 годах надулись пузыри позначительнее⁵.

Значит, нам можно расслабиться – ведь мы за каменной стеной? Или стоит с ужасом ждать, пока шикарный особняк рухнет, словно карточный домик?

Сегодня лишь в самых нищих районах Великобритании и США, вроде рабочих кварталов на востоке Глазго или Детройта, собственник считается редкой птицей. Вообще-то так было всегда и везде: имущий класс существовал в виде тончайшей прослойки внутри аристократической элиты. Усадьбы переходили от отца к сыну вместе с почетными титулами и политическими привилегиями. Простые съемщики – все остальные – платили дворянам за право проживания на их земле. С собственностью – и только с ней – приходило право голоса на выборах. В сельских районах Англии вплоть до 1832 года голосовать могли только те полноправные владельцы, кто получали со своей собственности не менее 40 шиллингов в год, – так велел принятый еще в xv веке закон. А таковых во всей Англии (и Уэльсе в придачу) набиралось в лучшем случае 435 тысяч человек, причем две трети электората были так или иначе привязаны к одному из нескольких крупных землевладельцев. Из 514 членов палаты общин, представлявших Англию и Уэльс в начале xix века, примерно 370 получили назначение благодаря покровительству 180 богатейших помещиков. Примерно пятую часть депутатов нижней палаты парламента составляли сыновья лордов.

С тех пор изменилось многое – но не все. Сегодня 40 из 60 миллионов акров британской земли принадлежат 189 тысячам семей⁶. Герцог Вестминстерский сохраняет за собой третью строчку в списке богатейших людей страны – его состояние оценивают в 7 миллиардов фунтов; также среди британских богатеев – граф Кадоган (2,6 миллиарда) и баронесса Говард де Вальден (1,6 миллиарда). Разница в том, что аристократы уже не заправляют политической жизнью страны. Последним представителем этого сословия на посту премьер-министра был Алек Дуглас-Хьюм, четырнадцатый граф Хьюм, ушедший в отставку в 1964 году (проиграв, как говорил он сам, “четырнадцатому мистеру Вильсону”). По завершении реформы палаты лордов парламент Великобритании наконец избавится от наследственных пэров.

Закат политического господства аристократии как только не объясняли. Но почти все исследователи упустили из виду главную его причину – финансовую. До 1830-х годов судьба благоволила тогдашней элите общества – тридцати семьям, владения каждой из которых приносили ей свыше 60 тысяч фунтов ренты в год. В годы Наполеоновских войн безудержный рост населения и инфляция сообща взвинтили цену пшеницы вдвое, заодно подняв в стоимости и земельные участки. Промышленная революция золотым дождем пролилась на тех, кто вовремя застолбил угольные месторождения и обзавелся недвижимостью в городах; аристократы – самая влиятельная политическая группировка – наслаждались обильными подачками от государства. Иным предводителям дворянства этого было мало, и они набирали долгов сколько было можно. Одни пускали средства на “улучшение” своих поместий – осушали поля и огораживали прежде общинные земли.

Другие не желали отказываться от дорогостоящего образа жизни. Герцоги Девонширские, например, тратили от 40 до 55 % своего годового дохода на выплату процентов – так велики оказались наделанные в XIX веке долги. “К вашим богатствам, – жаловался один из их юристов, – да еще бы толику самообладания”⁷.

Какими бы обширными ни были ваши недвижимые владения, они служат защитой только лишь вашим кредиторам, и в этом беда всех собственников. Как верно замечает мисс Демолайнс из романа Энтони Троллопа “Последняя Барсетширская хроника”, “земля никуда не убежит” [52]. Соглашаясь с ней, многие инвесторы XIX века, включая мелких юристов, частные банки и страховые компании, считали ипотеку беспроигрышным – и безрисковым – вариантом размещения собственных средств. Заемщик же, случись ему расстаться с недвижимостью за долги, останется один на один со своим доходом. Именно дохода процветающие викторианские землевладельцы и лишились, причем очень быстро и неожиданно. Стул под ними начал шататься еще в конце 1840-х: резко пошло вверх мировое производство зерновых, повсеместно снижались транспортные расходы и падали грозные тарифные барьеры – печально известные Хлебные законы потеряли силу в 1846 году. С рекордных 3 долларов за бушель в 1847 году цена на зерновые рухнула до 50 центов в 1894-м, увлекая за собой доходы с сельскохозяйственных угодий. Если в 1845 году загородные поместья приносили 3,65 % дохода, то спустя сорок лет – всего 2,51 %⁸. Журнал “Экономист” констатировал: “Английская земля – ничто не пользовалось настолько безграничным доверием, и мало что оказалось в последнее время в столь плачевном состоянии”. Беды землевладельцев в Ирландии усугубляла накалявшаяся политическая обстановка. В центре нашего рассказа – имение Стоу в графстве Бакингемшир: в закате и падении построившей его семьи как в зеркале отражается судьба целых поколений владетельных дворян.

Сам дворец Стоу великолепен, и отрицать это может лишь слепой. Размашистые колоннады, портик работы Ванбру и замечательный парк, разбитый Ланселотом Брауном по прозвищу Способный, – перед нами один из лучших образцов аристократической архитектуры XVIII века и вдобавок прекрасно сохранившийся. И все же кое-чего в Стоу не хватает, а если быть точным – не хватает очень многого. Сиротливо смотрятся ниши в грандиозном Мраморном зале – раньше в каждой стояло по статуе в романском стиле. Роскошные камины эпохи Георгов, прежде украшавшие парадную комнату, уступили место дешевым викторианским поделкам скромных размеров. Пустуют комнаты, в которых раньше яблоку не удалось бы упасть, не задев изысканной мебели. Но почему? Потому что когда-то Стоу принадлежал Ричарду Плантагенету Темпл-Ньюджент-Бриджес-Чандос-Гренвилю, шестому виконту Кобэму и, по совместительству, второму герцогу Букингемскому.

Имение Стоу – аристократическое великолепие, увязшее в долгах.

Связи в самых высоких политических кругах и продуманный подход к женитьбам позволили его предкам за каких-то 125 лет из баронов стать герцогами, и имение Стоу было лишь частью их обширных владений по всей стране и за ее пределами⁹. Подсчитано, что Ричард Темпл имел 67 тысяч акров земли в Англии, Ирландии и на Ямайке. Казалось, родовитый англичанин мог позволить себе все. Деньги он разбрасывал так усердно, будто боялся, что их отменят: тратился на любовниц и незаконнорожденных детей, преследовал душеприказчиков покойного тестя, подмасливал нужных людей – и становился рыцарем ордена Подвязки, противостоял биллю о реформе и отмене Хлебных законов – короче говоря, герцог ставил интересы земли чуть ли не выше собственных и не скупился, когда убеждения надо было подкрепить звонкой монетой. Он гордился тем, что “боролся со всеми мерами, могущими нанести ущерб сельскому хозяйству, какое бы правительство их ни предлагало”. Когда отменили Хлебные законы, Темпл предпочел сложить с себя полномочия лорда – хранителя малой печати в правительстве сэра Роберта Пиля¹⁰. Так или иначе, к 1845 году – иными словами еще до крушения цен на зерновые – герцог был по уши в долгах. При поступлениях в 72 тысячи фунтов он расходовал 109 140 фунтов в год, а кредиторам причиталось 1 027 282 фунта¹¹. Большая часть дохода герцога уходила на обслуживание долга (ставка по иным кредитам достигала 15 %) и выплаты тем, кто застраховал жизнь Темпла и таким образом подарил надежду его кредиторам¹². Страховка служила лишь ширмой, иллюзией рассудительности – напоследок безумец гульнул на все.

Наконец-то заполучив в гости королеву Викторию и принца Альберта – столь желанный визит назначили на январь 1845-го, – он чуть ли не буквально перевернул свою резиденцию вверх дном. Весь дом был под завязку забит роскошествами по последнему слову моды. В ванной комнате дорогих гостей на полу лежали тигровые шкуры. Язвительная Виктория не смогла сдержаться: “Ни в одном из моих двух дворцов таких богатств нет”. Все только начиналось: герцог за свои средства пригласил целый йоменский полк, и прибытие королевы с супругом было встречено приветственными залпами. Засвидетельствовать свое почтение выстроились четыре сотни жителей имения верхом на лошадях и еще примерно столько же с иголочки одетых чернорабочих, не считая трех духовых оркестров и выписанного из Лондона на один-единственный день полицейского расчета¹³. Такого герцогская казна выдержать не могла. Маркиз Чандос, старший сын виновника, был призван взять дела в свои руки тут же по достижении совершеннолетия, дабы отвести угрозу благополучию всего почтенного семейства. Что он и сделал, не избежав, впрочем, изнурительной судебной тяжбы¹⁴. В августе 1848 года, к ужасу герцога, все содержимое дворца Стоу пошло с молотка. Двери старинного отчего дома распахнулись, впустив внутрь орды охотников за почти что дармовым антиквариатом. Им было чем поживиться: столовое серебро, вино, фарфор, произведения искусства и редчайшие издания отходили всем желающим, и бессердечный “Экономист” замечал, что в своих страданиях герцог походил на “разорившегося торговца керамикой”¹⁵. Принеся жалкие 75 тысяч фунтов, распродажа подвела жирную черту под эпохой заката аристократии.

Три поколения аристократов:

Ричард Гренвилл, 1– й герцог Букингемский (слева вверху);

Ричард Гренвилл, 2– й герцог Букингемский (справа вверху);

Ричард Гренвилл, 3– й герцог Букингемский (справа внизу).

Вдоволь настрадавшись и потеряв всякое терпение, а вместе с ним и весь гардероб, конфискованный властями, от герцога ушла его шотландская жена; бедолага покинул семейное гнездо ради съемного жилища. Все свое время он проводил теперь в лондонском клубе Карлтона, где без остановки строчил не вызывающие доверия воспоминания и приставал к актрисам и замужним женщинам. Лишенный возможности получать деньги по первому требованию, он затаил глубокую обиду на сына – “офицер в моем звании, у которого и особых расходов-то нет, получает больше денег”¹⁶:

В трудную минуту, когда мной пренебрегают, меня забыли, а кто не забыл – преследует, мой сын оставил отца на произвол судьбы… Завладев его имуществом, наперекор соображениям чести и справедливости, он вредил отцу… и наконец стал свидетелем моего упадка и бесчестья¹⁷.

“Я отравлен и ограблен”, – жаловался он каждому члену клуба, кто готов был его слушать¹⁸. В 1861 году смерть застала герцога в оплаченных сыном номерах “Большой западной гостиницы” близ вокзала Паддингтон. Любопытно, что более сметливый отпрыск в этот момент занимал должность председателя Лондонской и Северо-западной железной дороги¹⁹. В современном мире надежная работа ценилась выше унаследованных титулов, сколько бы акров земли они с собой ни несли.

Личная трагедия герцога Букингемского стала еще одним предвестием нового, демократического времени. Реформы избирательного законодательства в 1832, 1867 и 1884 годах избавили шею страны от удавки аристократического самодурства. Уже к концу столетия те, кто платили 10 фунтов ренты, голосовали наравне с теми, кто эту ренту получал. Электорат насчитывал 5,5 миллиона душ, охватывая 40 % взрослых мужчин. В 1918 году пал имущественный ценз, а еще спустя десять лет к урнам были допущены все взрослые граждане страны независимо от пола. Теперь широкие массы людей обладали правом голоса, но не собственностью. Сами посудите: еще в 1938 году своим обитателям принадлежали менее трети домов в Британии. Первой демократии собственников было предначертано зародиться на другой стороне Атлантики. Младенец появился на свет в результате тяжелейшего финансового потрясения в истории человечества.

Дом англичанина – его крепость, как гласит пословица. И американцы согласны: “Нет места лучше дома”. Устами Дороти в “Волшебнике страны Оз” глаголет целый народ, и не важно, что многие дома похожи друг на друга как капли воды. Происхождение англо-американской модели семьи как зажиточного домохозяйства стоит искать не только в культуре, но и в политике двух государств. Классовое общество, где собственниками могли быть лишь избранные единицы, – это очень по-британски; демократию домохозяев для всех нас открыла Америка.

До 1930-х годов в своих собственных домах жили лишь 40 % американцев. Рассчитывать на жилищный кредит могли либо фермеры, либо самые настоящие счастливчики. А те немногие, кому удалось получить деньги в 1920-е годы, наверняка потом пожалели – Великая депрессия лишила миллионы кормильцев по всей стране работы и средств к существованию. Жилищные кредиты выдавались на короткий срок, три-пять лет, и не были “амортизованы”. В переводе на человеческий язык это значит, что заемщики регулярно платили проценты, но сам кредит возвращали лишь по истечении срока ссуды, таким образом сталкиваясь с раздутым до предела итоговым взносом. В 1920-х средняя разница между ставками по ипотеке и первоклассным облигациям крупных корпораций составляла около двух процентных пунктов против половины процентного пункта за предыдущие двадцать лет. Процентные ставки различались и по регионам²⁰. Стоило экономике пойти на спад, как обеспокоенные кредиторы просто-напросто отказались продлевать срок действия ссуд. Людей лишали права выкупа закладной – только в 1932–1933 годах таких случаев насчитывалось свыше полумиллиона. К середине 1933-го число жертв выросло до более чем тысячи в день. Цены на недвижимость похудели на 20 %²¹. Лишь после того как жилищное строительство приказало долго жить, стало ясно, насколько важную роль оно играло в экономике страны (похожая притча будет сопровождать каждый крупный кризис в XX веке)²². Пожалуй, никто не страдал от депрессии так, как сельские жители, – цены на землю теперь не составляли и половины от уровня 1920 года, – но и горожанам приходилось несладко. В затруднении оказались многие квартиросъемщики, подачек от государства на арендную плату не хватало. А жили на подачки многие: автомобильные фирмы Детройта теперь держали вдвое меньше рабочих, чем в 1929 году, и вдвое урезали их оклады. Депрессия ударила по людям с силой, которую сегодня трудно даже вообразить: безработица, ужасающая нищета, убогость бесплатных столовых, отчаянные странствия в поисках несуществующего дела присутствовали в жизни миллионов – стали этой жизнью. В 1932 году терпение обездоленных кончилось.

Седьмого марта пять тысяч рабочих, попавших под сокращение на автомобильном заводе Форда, маршем прошли по центру Детройта, требуя помощи. Когда безоружная толпа дошла до здания фордовского завода в Ривер-Руж, завязалась потасовка. Внезапно из-за распахнувшихся ворот № 4 высыпали полицейские и охранники и открыли огонь по демонстрантам. Пятеро рабочих погибли на месте. Через несколько дней на их похоронах 60 тысяч человек пели “Интернационал”. Газета Коммунистической партии обвинила Эдселя Форда, наследника основателя фирмы Генри, в преступном бездействии: “Покровитель искусств, столп Епископальной церкви, вы стояли на мосту и смотрели, как убивают рабочих Ривер-Руж. Вы и пальцем не пошевелили, чтобы их спасти”.

Можно ли было разрядить обстановку, грозившую самой настоящей революцией? Эдсель Форд принял едва ли не самое мудрое решение: незадолго до того Детройтский институт искусств заказал фреску, изображающую родной город ареной счастливого взаимодействия людей, а не вражды, мексиканцу Диего Ривере – к нему-то и обратился пристыженный промышленник. Выбранный для фрески зал так впечатлил Риверу, что он решил выполнить не два обещанных панно, а все двадцать семь. Форду наброски Риверы понравились, и он согласился профинансировать всю затею, выложив 25 тысяч долларов из собственного кармана. Работа началась в мае 1932-го, спустя считаные недели после столкновений на Ривер-Руж, и заняла всего десять месяцев. Форд не мог не знать, что художник был коммунистом (хоть и неортодоксальным – из мексиканской партии его исключили за симпатию к Троцкому)²³. В мечтах Ривере виделся мир без частной собственности, где средства производства принадлежали всем вместе, но никому в отдельности. Фордовский же завод воплощал все, что Ривера так презирал в капиталистическом обществе, – рабочие здесь трудились, а собственники забирали себе продукт их труда, не прилагая ровным счетом никаких усилий. Мексиканец также задался целью раскрыть расовые противоречия – они бросались в глаза каждому, кто навещал Детройт, – и наделил использующиеся в производстве стали элементы человеческими свойствами. Смысл аллегории лучше всех объяснил он сам:

Голодающие маршируют по Детройту, 1932 год.

Полиция пускает в ход слезоточивый газ.

“Прекратить полицейский террор Форда-Мерфи!”: митинги протеста в ответ на гибель пятерых демонстрантов.

Городские сановники были потрясены, впервые увидев готовые фрески. Одним из таких был обладатель степени доктора философии, президент колледжа Мэригроув Джордж Г. Дерри:

Злую шутку сыграл сеньор Ривера со своим капиталистическим покровителем, Эдселем Фордом. Риверу наняли для того, чтобы он истолковал сущность Детройта; взамен этот коммунист всучил мистеру Форду, а заодно и музею, свой личный “Манифест”. Довольно одного взгляда на центральное панно, что приветствует входящего, и коммунистический мотив, пронизывающий всю композицию и придающий ей цельность, становится ясен. Но обрадуются ли женщины Детройта, согласятся ли узнать себя в мужеподобной тетке с грубыми чертами лица, которая просит помощи и сострадания у своей томной, подчеркнуто чувственной азиатской сестры?²⁴

Другой член городского совета уверял, что закрасить фрески недостаточно, ведь впоследствии их можно будет извлечь из-под слоя белил. Он призывал к полному уничтожению этого “издевательства над духом Детройта”. Надо сказать, что со следующим крупным заказом Риверы ровно это и случилось: Джон Д. Рокфеллер-младший попросил художника украсить стены нью-йоркского Рокфеллер-центра, а тот настоял на использовании в оформлении портрета Ленина вместе с коммунистическими лозунгами вроде “Долой империалистическую войну!”, “Пролетарии – объединяйтесь!” и, что самое страшное, “Деньги – всем и задаром!”. По задумке Риверы, стяги с этими словами должны были пронести по самой Уолл-стрит. Возмущенный Рокфеллер приказал избавить его от творений взбалмошного мексиканца.

Целительная сила искусства хорошо известна. Но и всех гениев Возрождения не хватило бы, чтобы склеить разрезанное Депрессией на две неравные части общество. Многие страны в похожей ситуации поддались искушению тоталитаризма. Не то США – здесь пошли Новым курсом. Первый президентский срок Франклина Делано Рузвельта – время бурного расцвета разнообразных федеральных агентств и инициатив, призванных вдохнуть жизнь в поверженную экономику. В лавине обрушившихся на головы американцев нововведений не просто разглядеть самую успешную рузвельтовскую меру, последствия которой ощущаются и поныне, – новый курс на жилье. Дав миллионам американцев возможность владеть собственными домами, администрация ФДР сделала важнейший шаг по направлению к первой в мире демократии домохозяев. А США раз и навсегда получили прививку от красной революции.

В каком-то смысле Новый курс стал попыткой государства исправить провалы рынка. Некоторые сторонники Рузвельта вдохновлялись примером большинства европейских стран, где жилищное строительство все реже обходилось без участия правительства. И то правда, около 15 % расходов

Управления общественных работ – это сооружение доступных домов и расчистка трущоб. Все так – но куда важнее для американских властей было бросить спасательный круг стремительно тонувшему рынку ипотечного кредитования. Спешно учрежденная Корпорация кредитования домовладельцев взялась продлевать истекавшие ссуды на сроки до пятнадцати лет. Еще в 1932 году Федеральный совет банков жилищного кредита начал одновременно поощрять и держать под наблюдением мелких ипотечных заимодателей на местах – ссудно-сберегательные общества (или “копилки”), ассоциации взаимопомощи на манер британских жилищностроительных кооперативов, которые брали деньги на хранение и выдавали необходимые средства желающим приобрести дом. Рузвельт понял, что раздавленным событиями последних лет банковским вкладчикам требуется поддержка, и создал Федеральную корпорацию по страхованию депозитов. Теперь, полагали авторы законопроекта, вкладываться в ипотечное кредитование будет даже безопаснее, чем покупать сам дом: если заемщики откажуться платить, кредиторов утешит государство²⁵. По крайней мере на бумаге копилки были защищены от набегов, которым подвергалось семейное предприятие “Кредитно-строительное общество Бейли” в знаменитом фильме Фрэнка Капры “Эта прекрасная жизнь” (1946) – роль отчаянно борющегося за жизнь своей фирмы Джорджа Бейли в нем досталась Джеймсу Стюарту. “Знаешь, Джордж, – говорит отец героя, – я так думаю, что правильное мы дело делаем. Удовлетворяем насущную потребность людей. Где-то внутри, в печенках, у каждого сидит желание обзавестись своей крышей, своими стенами и камином в одной из них, а мы сидим в этой обшарпанной комнатенке и помогаем человеку получить то, что он хочет”. Молодой Бейли в конечном счете принимает заветы родителя, а после его смерти пытается перетянуть на сторону добра коварного домовладельца Поттера, загонявшего горожан в трущобы:

[Отец мой] никогда не думал о себе… Зато, мистер Поттер, он помог многим людям выбраться на свет из вашей помойки. Разве это плохо? Разве не стали они после этого добропорядочными гражданами? И какому хозяину теперь не приятнее иметь с ними дело?.. Вы говорили… пусть они подождут, накопят деньжат, а уже потом думают о приличном доме. Подождут? Чего это они подождут? Пока дети вырастут и покинут отчий дом? Пока сами они превратятся в старые развалины и… Да вы хоть знаете, сколько лет нужно честному работяге, чтобы скопить пять тысяч долларов? Поймите же, мистер Поттер, этот сброд, о котором вы говорите… почти все они работают, платят по счетам, живут и умирают здесь, на этих улочках. Неужели это так сложно – сделать так, чтобы они работали, платили, жили и умирали с парой приличных комнат и ванной?

“Эта прекрасная жизнь”: Фрэнк Капра воспел добродетели маленьких ссудно-сберегательных ассоциаций, сняв Джеймса Стюарта в роли неотразимого поставщика жилищных кредитов.

Утверждая в столь радикальной форме прелести владения домом, Джордж Бейли опережал свое время. Делом, а не только словами, американским покупателям недвижимости помогло Федеральное управление жилищного строительства. Предоставляя государственные гарантии ипотечным заимодателям, ведомство удобряло почву для крупных (вплоть до 80 % стоимости недвижимости), длительных (до двадцати лет), полностью амортизованных и недорогих ссуд. В результате рынок ипотеки не просто пришел в себя – он как будто заново родился.

Стараниями властей на свет появились типовой договор долгосрочной ипотеки и всенародная система наблюдения и оценки надежности ссуд, и теперь все было готово для выхода на сцену вторичного рынка ипотеки в масштабах всей страны. Он и вышел – в 1938 году, когда Федеральная национальная ипотечная ассоциация, впоследствии прозванная Фанни Мэй (Fannie Мае)[53], получила право выпуска облигаций с последующим выкупом закладных у региональных ссудно-сберегательных ассоциаций; последние запутались в паутине новых ограничений, географических (клиентами могли быть лишь те, кто проживал в радиусе 80 километров от офиса фирмы) и финансовых (так называемое распоряжение “Q” устанавливало крайне низкий потолок ставки по кредитам). Ну а поскольку новые меры вели к снижению среднего ежемесячного взноса, Управлению жилищного строительства удалось пригласить в ряды потенциальных покупателей недвижимости куда больше американцев, чем прежде считалось возможным. Не будет преувеличением сказать, что тогда родилась новая Америка – Америка однотипных и привлекательных в своей однотипности предместий.

Так начиная с 1930-х годов правительство США стало страховщиком на рынке ипотеки, призывая кредиторов и заемщиков общаться без опаски. Именно поэтому за послевоенные годы доля владельцев жилья взмыла вверх – с 40 % до 60 % в 1960 году; не отставал и совокупный долг новых хозяев жизни. Оставалась только одна маленькая загвоздка. Для довольно значительной части американского общества дверь в лагерь собственников была закрыта.

В 1941 году детройтский район Восьмой мили был разрезан двухметровой кирпичной стеной – ее соорудил местный застройщик, не желавший упускать выгодную ссуду от Федерального управления. Ссуды эти собирались выдавать лишь по одну сторону новой стены – ту, где жили в основном белые. На те же районы города, что населялись черными, федеральная программа не распространялась: афроамериканцев считали некредитоспособными²⁶. Система делала вид, что руководствуется исключительно финансовыми соображениями; так или иначе, на практике город распадался на части по цвету кожи их обитателей. Сегрегация возникла не на пустом месте – она стала прямым последствием политики муниципальных властей. На картах Федерального совета банков жилищного кредита США преимущественно “черные” районы Детройта – Лоуэр-Ист-сайд на востоке, так называемые “колонии” на западе и район Восьмой мили – были отмечены красным цветом и не оставлявшей надежды жирной буквой “D”. “А”, “В” и “С” оставались территорией белых. Неспроста и сегодня, когда целым областям отказывают в доверии (и выдаче кредита), многие говорят, что на них “наносится красная линия”²⁷. Когда настало время оформлять закладные, люди из “D” платили заведомо больше тех, кто удержался под первыми тремя буквами алфавита. В 1950-х каждый пятый человек с черной кожей платил больше 8 % в год по ипотеке, а среди белых почти никто не раскошеливался и на 7 %²⁸. У движения за гражданские права было скрытое, но чрезвычайно важное финансовое измерение.

Детройт полнился успешными негритянскими бизнесменами: именно здесь жил и основал звукозаписывающую студию Motown Берри Горди, первой удачной находкой которого, что символично, стала песня Барре та Стронга "'Деньги – вот что мне надо”. Сохраняли верность своему городу Арета Франклин, Марвин Гей и другие звезды. Может, и зря, ведь все шестидесятые их соплеменникам не давали кредитов под предлогом "неблагонадежности”. Люди злились на такое отношение к себе, и 23 июля 1967 года их гнев выплеснулся на 11-ю улицу Детройта. Все началось с полицейской облавы на "слепую свинью” (так в Америке называют бары, где незаконно торгуют спиртным). Пятидневные столкновения унесли жизни 43 человек, еще 467 были ранены, 7200 – арестованы, а всего ограблено и сожжено было 3000 зданий; на бездушных строениях черные люди вымещали свое неприятие демократии собственников, которая до сих пор людьми их не считала²⁹. Толпа сметала все на своем пути, и пустые проемы на улицах Детройта напоминают о событиях тех дней. Восстание – именно такой статус ему присвоили власти – подавили не раньше, чем на место прибыли части регулярной армии на танках и с пулеметами.

Как и в 1930-х, ответом на жестокость стали политические меры. Вслед за прорывами в гражданских правах в шестидесятых были предприняты попытки расширить число собственников. В 1968-м надвое раскололась Fannie Мае: Государственная национальная ассоциация ипотечного кредита (Ginnie Мае) отвечала за небогатых заемщиков вроде бывших военных, а обновленная Fannie Мае перешла в частные руки, став "предприятием, поддерживаемым государством”, и теперь могла покупать как обыкновенные закладные, так и те, чья надежность гарантировалась государством. Дабы сделать вторичный рынок хоть сколько-нибудь конкурентным, спустя два года на арену был выпущен Freddie Mac – Федеральная корпорация жилищного ипотечного кредита. Эффект был тем же – доступ к вторичному рынку улучшился, упали (в теории) процентные ставки по ипотечным кредитам. Прочерченные твердой рукой расовых предрассудков “красные линии”, понятное дело, не исчезли в ту же секунду, но подобная практика стала подсудной³⁰. Более того, закон о местных реинвестициях 1977 года рекомендовал американским банкам активнее ссужать деньги беднейшим представителям этнических меньшинств. Рынок жилья в США теперь находился под надзором финансовых мамаш и папаш – Фанни, Джинни и Фредди, и политически все располагало к приходу настоящей демократии домохозяев. Управляющие ссудно-сберегательными обществами могли наслаждаться жизнью по правилу “три-шесть-три”: заплати 3 % по вкладам, возьми 6 % за кредит и спеши на поле для гольфа – на три часа у тебя назначена игра.

По другую сторону Атлантического океана развитие отношений собственности не поспевало за политическими переменами. Консерваторы в послевоенной Британии соглашались с лейбористами: государство должно если не дарить, то по крайней мере делать жилье для рабочих классов более доступным. А Гарольд Макмиллан так вообще пытался быть левее лейбористов и призвал строить 300 тысяч (а затем и 400 тысяч) новых домов каждый год. С 1959 по 1964 год примерно треть прироста жилищного фонда обеспечивалась стараниями муниципальных советов, а с переходом власти к Лейбористской партии этот показатель вырос до 50 % в следующие шесть лет. Обе главные партии несут ответственность за едва ли пригодные к проживанию высотки и жилые микрорайоны, что изуродовали почти все крупные города страны. Правых от левых можно было отличить разве что по готовности первых оставить в покое рынок съемного жилья и таким образом подбодрить частных арендодателей – и равному по силе, но противонаправленному желанию вторых вернуться к регулированию арендной платы и искоренить “рахманизм” (эксплуатацию жильцов владельцем), названный так по имени Питера Рахмана, который, прибегая к угрозам, избавлялся от обитателей тех квартир, где арендная плата не могла превышать установленный властями уровень, и заселял на их место готовых платить по рыночным ставкам иммигрантов из Вест-Индии³¹. Даже в 1971 году менее половины британских домов являлись собственностью жильцов.

В США государство никогда сильно не увлекалось строительством, и введенный в 1913 году федеральный подоходный налог обходил стороной выплаты по ипотечным кредитам³². Позднее в целесообразности подобного исключения начали сомневаться, но Рональд Рейган усмирил критиков: скидка с процента по закладной, уверял он, была “частью американской мечты”[54]. В британской жизни она играла незначительную роль до 1983 года, когда решительно настроенное правительство консерваторов во главе с Маргарет Тэтчер ввело скидку с процента по закладной у источника для первых 30 000 тысяч фунтов из тех ссуд, что удовлетворяли необходимым требованиям. Стоило министру финансов Норману Ламонту заикнуться о сокращении вычета, как он уткнулся в “кирпичную стену – настолько страстно Маргарет [Тэтчер] была предана идее защитить каждую каплю помощи по закладным”³³. Увеличение числа частных домохозяев достигалось и другими способами. Около полутора миллионов рабочих семей по дешевке заполучили квартиры в муниципальных домах – Тэтчер стремилась сделать максимально возможное число соотечественников владельцами своего жилья. Второго приглашения не потребовалось, и за десять лет с 1981 года доля хозяев подлетела с 54 % до 67 %. В абсолютном выражении объем частного жилья вырос с и миллионов единиц в 1980-м до более чем 17 миллионов сегодня³⁴.

Вплоть до 1980-х государство помогало гражданам занимать деньги и приобретать дома в собственность, а те с удовольствием принимали помощь. Конец шестидесятых и следующее десятилетие – райское время для желающих взять кредит: инфляция обогнала процентные ставки, так что задолженность в реальном выражении пошла вниз вместе с процентными выплатами. В середине семидесятых покупатели на американском рынке недвижимости предвидели инфляцию в 12 % к 1980 году, а ипотечные заимодатели как ни в чем не бывало предлагали кредиты под 9 % годовых или дешевле³⁵. В какой-то момент кредиторы просто-напросто доплачивали тем, кто одалживал у них деньги. За шестнадцать лет (1963–1979) цены на недвижимость утроились, тогда как потребительские цены выросли всего в 2,5 раза. Спектакль завершился неожиданной развязкой. Одной рукой правительства клялись в верности идеалам “демократии домохозяев”, другой – умоляли цены замереть на месте, ну или расти медленно. И подкрепляли свои молитвы, потихоньку повышая ставку процента. Итогом столь продуманной политики явился один из величайших взлетов рынка недвижимости за всю его историю, обернувшийся не менее потрясающим падением.

Вдоль федеральной трассы номер 30 неподалеку от Далласа, штат Техас, тянутся километры недостроенных домов. Они, пожалуй, последние свидетели крупнейшего финансового скандала в истории Америки, махинации, которая превратила в посмешище саму идею о надежности инвестиций в недвижимость. Мы расскажем историю не столько о вложении в дома, сколько о вложении без ума.

Ссудно-сберегательные ассоциации (S&L – от Savings and Loans) – местные аналоги британских строительных ассоциаций – легли в основу американской демократии собственников. Ассоциациями, деятельность и защиту которых обеспечивало правительство, владели собственники депозитов³⁶. Всего за 0,06 % общей суммы государство гарантировало вложения до 40 тысяч долларов. С другой стороны, ассоциации имели право давать ипотеки только тем, кто покупал жилье в радиусе 50 миль от головного офиса. С 1966 года ассоциации могли платить до 5,5 % по вкладам – на четверть процента больше, чем обычные банки. В конце 1970-х годов этот неприметный сектор получил удар сначала в результате инфляции, которая в 1979 году дошла до 13,3 %, а потом пострадал из-за резкого роста учетных ставок, на который их вынудил новый глава Федеральной резервной системы Пол Волкер, снижавший объем денежной массы в попытке обуздать рост цен и зарплат. Дважды подбитый корабль пошел ко дну. Ассоциации стали терять деньги и на долгосрочных ипотеках с фиксированной ставкой (из-за инфляции), и из-за оттока депозитов к банкам – у тех не было потолка по начисляемым процентам. Администрации Картера и Рейгана пытались спасти положение с помощью налоговых послаблений и дерегуляционных мер. Они верили, что рынок сам все выправит³⁷. После принятия нового пакета законов Рейган заявил: “Я думаю, мы попали в яблочко”³⁸. Кое-кто действительно попал.

С одной стороны, ассоциации могли теперь вкладывать свои капиталы куда им заблагорассудится, а не только в долгосрочные ипотеки. Позволялось все: коммерческая недвижимость, акции, облигации. Ассоциации приступили даже к выпуску кредитных карт. С другой стороны, теперь они были вольны выплачивать сколь угодно высокие проценты по депозитам. Депозиты же остались застрахованы, причем сумма гарантии выросла в два с половиной раза – до 100 тысяч долларов. Кроме того, ассоциации получили право привлекать средства через посредников, которые объединяли депозиты поменьше и продавали гигантские сертификаты на 100 тысяч долларов³⁹. Вдруг все поняли, что владельцы ассоциаций ничем не рискуют, – экономисты в таких случаях говорят о “соблазне безответственности”⁴⁰. В дальнейшем все было так, как завещал глава Департамента ссудно-сберегательных ассоциаций Калифорнии Уильям Крофорд: “Лучший способ ограбить банк – стать его владельцем”⁴¹. Некоторые ассоциации инвестировали деньги вкладчиков в весьма сомнительные проекты. А многие попросту украли их, исходя, видимо, из того, что отсутствие регулирования означает отсутствие закона. Впереди всей страны гордо шествовал Техас.

Ресторан Wise Circle Grill был излюбленным местом деловых встреч далласских королей недвижимости⁴². Среди постоянных посетителей были Дон Диксон, владелец Vernon S&Ly известного сотрудникам регулирующих органов как Vermin⁴³, хозяин Sunbelt (его еще называли Gunbelt) [55] Эд Макбирни и Тирелл Баркер, владелец и управляющий State Savings and Loan. Последний любил говорить застройщикам: “Мусор – ваш, деньги – мои”⁴⁴. Марио Рейда, нью-йоркский брокер из Teamsters Union, считал своим делом и деньги и мусор. Его обвиняли в том числе в отмывании с помощью ассоциаций мафиозных денег. Когда ему понадобились средства, он дал объявление в “Нью-Йорк тайме”:

Если хочешь построить империю недвижимости, то почему бы так прямо и не сказать? Empire Savings and Loans давала прекрасную возможность делать деньги почти что из чистого воздуха, точнее – из техасской грязи. Сюрреалистическая эпопея началась с того, что председатель совета директоров Empire Спенсер Блэйн-младший объединил усилия с мэром городка Горланд Джеймсом Толером и неким Дэнни Фолкнером. Застройщик без высшего образования, Фолкнер особо преуспел в экзотических способах расходования чужих денег. В нашем случае речь шла о брокерских депозитах. Empire платила по ним крайне привлекательные проценты. Форпостом империи Фолкнера стала Площадь Фолкнера в

20 милях к востоку от Далласа, на берегу искусственного озера. Затем появились и другие кварталы – Сквер Фолкнера, Ручей Фолкнера, Дубы Фолкнера, даже Фонтаны Фолкнера. Излюбленным рецептом предпринимателя был “подъем переворотом” – купленную за бесценок землю он продавал инвесторам втридорога, причем последние занимали деньги для покупки не где-нибудь, а в Empire. Один из приобретенных Фолкнером за 3 миллиона долларов участков был продан спустя пару дней за 47 миллионов. Дэнни Фолкнер уверял, что так и не научился читать. Что-что, а считать он точно умел.

Строительство в окрестностях Далласа вышло из-под контроля к 1984 году. Новые дома строились вдоль той самой федеральной трассы номер 30. В самом городе росли, как грибы после дождя, “прозрачные” офисные здания. “Прозрачными” их окрестили местные жители: здания стояли пустыми. Строительство не останавливалось ни на минуту, депозиты шли прямиком в карманы девелоперов. На бумаге активы Empire за два года выросли с 12 миллионов до 257 миллионов долларов. К январю 1984-го они разбухли до 309 миллионов. Многие инвесторы даже не видели вблизи своей недвижимости – Фолкнер показывал ее им с борта своего вертолета. Деньги текли рекой. Фолкнер обзавелся реактивным самолетом Learjet за 3 миллиона долларов, Толер – белым “роллс-ройсом”, Блейн – часами Rolex за 4 тысячи долларов. Не внакладе остались и оценщики недвижимости, знаменитые спортсмены-вкладчики, местные чиновники. Денег хватало и на золотые браслеты для мужчин, и на шубы для женщин⁴⁶. “Это был печатный станок, и все деньги шли на то, что хотел Дэнни, – вспоминал один из участников лихорадки. – Он желал самолет, и мы заключали новую сделку с землей. Он хотел новое ранчо, и мы готовили следующую. Дэнни работал на Дэнни, все было подчинено ему”⁴⁷. Считается, что между воровством и предпринимательством есть достаточно четкая граница. Фолкнер и компания размыли ее до предела.

Король “подъема переворотом”: Дэнни Фолкнер и его вертолет.

Главная проблема была в том, что спрос на дома вдоль шоссе и в принципе не мог приблизиться к предложению, возникшему благодаря Фолкнеру, Блейну и их друзьям. К началу 1980-х агенты по продаже недвижимости шутили: разница между сифилисом и домом лишь в том, что от сифилиса можно избавиться. Более того, разрыв между долгами и активами большинства ассоциаций достиг катастрофического уровня. Еще больше долгосрочных кредитов давалось по знакомству, причем средства привлекались на короткие сроки от вкладчиков. Правительство решилось действовать с опозданием – лишь в 1984 году. Одиннадцатого марта председатель Федерального совета банков жилищного кредита США Эдвин Грей отдал приказ о закрытии Empire. Это обошлось Федеральной корпорации по страхованию счетов в ссудно-сберегательных ассоциациях (ФКСССА) в 300 миллионов долларов. Но это было только начало. Законодатели, особенно те, которые получали большие пожертвования от ссудно-сберегательных ассоциаций, замешкались, когда те столкнулись с трудностями[56]. Но чем больше они ждали, тем больше терялось денег. В 1986 году банкротом стала и сама ФКСССА.

В 1991 году после двух процессов (на первом из них присяжные не смогли прийти к единому мнению) суд признал Фолкнера, Блейна и Толера виновными в финансовых махинациях и хищении 165 миллионов долларов из Empire и других компаний посредством жульничества с земельными участками. Каждого приговорили к двадцати годам тюрьмы и обязали выплатить миллионы в счет компенсации. Один следователь назвал Empire “примером самой безумной и бесчестной инвестиции в недвижимость”⁴⁸. Это же можно сказать и о кризисе ссудно-сберегательных ассоциаций в целом. Эдвин Грей назвал его “самым бездумным, широкомасштабным и жульническим эпизодом нашей банковской истории”. Около полутысячи ассоциаций обанкротились или были закрыты властями. Еще столько же были поглощены в результате правительственных усилий по расчистке авгиевых конюшен. По официальным оценкам, почти половина дел о банкротстве содержали признаки “финансовых махинаций и потенциально уголовных действий” со стороны владельцев ассоциаций и их приближенных. К маю 1991 года на скамье подсудимых побывали 764 человека, из которых 550 были признаны впоследствии виновными и 326 получили различные тюремные сроки. Общая сумма штрафов составила 8 миллионов долларов⁴⁹. Кризис не утихал до 1995 года и обошелся в 153 миллиарда долларов (3 % ВВП за тот период). Налогоплательщики дали 124 миллиарда из этой суммы. Это был самый дорогой финансовый кризис со времен Великой депрессии⁵⁰. Теперь по всему Техасу можно найти археологические памятники тому ужасу – разваливающиеся дома, задешево построенные на ворованные деньги. Большинство из них погибло под гусеницами бульдозеров. Четверть века спустя местность вдоль шоссе номер 30 выглядит так же, как и до бума, – как обычная техасская пустошь.

Для американских налогоплательщиков этот кризис стал невероятно дорогим уроком того, чем может обернуться непродуманное дерегулирование. В развалинах ссудно-сберегательных ассоциаций обнаружилась золотая жила, мгновенно притянувшая новую группу любителей быстрых денег. Для торговцев облигациями из Salomon Brothers крах еще рузвельтовской системы ипотек был не трагедией, а прекрасной возможностью заработать. Они были жадными до прибылей, их речь была вульгарной, себя они называли “ублюдками высокого полета” и понимали, как извлекать доходы из растущих учетных ставок 1980-х годов. Главный трейдер банка Льюис Раньери (начавший карьеру банковским рассыльным) вступил в игру, когда отчаявшиеся ассоциации начали распродавать свои ипотеки в попытке остаться на плаву. Естественно, он скупал все по бросовым ценам. Широкая улыбка, дешевые рубашки и бруклинские шуточки Раньери стали символами нового поколения Уолл-стрит. Эти люди радикально отличались от привычных инвестиционных банкиров в костюмах от Brooks Brothers и подтяжках. Их главная идея была нова: объединить тысячи ипотек и с их помощью обеспечить совершенно новые ценные бумаги, которые затем можно предлагать как альтернативу государственным или корпоративным облигациям – иными словами, превратить ипотеки в облигации. После объединения ипотек выплаты по ним можно было распределить по категориям с разными степенями рисков и сроками погашения. Первый выпуск этих новых бумаг, обеспеченных ипотеками (известных как СМО, от английского collateralised mortgage obligation), состоялся в июне 1983 года⁵¹. Началась новая эра в истории американских финансов.

Процесс получил название секьюритизации и полностью преобразил Уолл-стрит, стряхнув пыль с сонного рынка облигаций и создав систему, где безличные сделки играют роль большую, чем человеческие отношения. Впрочем, как и раньше, государство выражало готовность раскошелиться в случае кризиса. Большинство ипотек было гарантировано государственным трио: Фанни, Фредди и Джини, ну а поскольку те пользовались поддержкой государства, то и облигации становились почти что государственными и, следовательно, получали высокий инвестиционный рейтинг. В период с 1980 по 2007 год объем таких облигаций вырос с 200 миллионов до 4 триллионов долларов. С появлением частного страхования облигаций банки вроде Salomon стали предлагать рынку секьюритизацию кредитов, не пользующихся государственными гарантиями. К 2007 году было секьюритизировано частных ипотек на 2 триллиона долларов⁵². Если в 1980 году в облигации было обращено 10 % всех ипотек, то к 2007 году их доля составила уже 56 %[57].

На костре Уолл-стрит 1980-х годов сгорели не только людские амбиции. Там же кончила свои дни и модель, показанная в фильме “Эта прекрасная жизнь”. Когда-то между кредиторами и заемщиками ипотек существовала человеческая связь. Джимми Стюарт лично знал и тех, кто вкладывал деньги, и тех, кто их занимал. На рынке секьюритизированных инструментов, как и в космосе, нет смысла кричать о помощи. Проценты по ипотеке уходят тому, кто даже не догадывается о вашем существовании. Чем это грозит обычным владельцам недвижимости, стало понятно только через двадцать лет.

В англоговорящих странах принято считать, что вложения в недвижимость выгодны всегда. Путь к богатству ведет через рынок недвижимости. Более того, только глупец может вкладывать свои капиталы куда-то еще. Удивительно, как часто эти непреложные истины не выдерживают проверку реальностью. Пусть вы вложили 100 тысяч долларов в американский рынок недвижимости в начале 1987 года. В зависимости от того, какую статистику выбрать, ваше состояние к первому кварталу 2007 года почти утроилось бы – до 275 или 299 тысяч долларов. Но если бы вы вложили эти же деньги в американский фондовый индекс S&P 500, помещая туда же все дивиденды, то по истечении того же срока у вас на руках остались бы 772 тысячи долларов – куда как больше, чем от инвестиций в недвижимость. В Великобритании наблюдается похожая разница. Инвестировав 100 тысяч фунтов в “стены и крышу” в 1987-м, за двадцать лет вы бы увеличили свои вложения вчетверо. Но те же деньги, инвестированные в индекс лондонской биржи FTSE, выросли бы в семь раз. Есть, конечно, различие между покупкой акций и дома – в акциях нельзя жить. (Хотя, с другой стороны, налогом на недвижимость облагаются дома, а не акции.) Чтобы быть до конца аккуратными, надо еще учесть сэкономленную вами стоимость съема жилья (или недополученную ренту от сдачи, если вы покупали недвижимость для сдачи внаем). Самый простой способ – откинуть ренту и дивиденды. Разница несколько сократится. За два десятилетия с 1987 года индекс S&P 500 за вычетом дивидендов вырос почти в пять раз, заметно опередив рынок недвижимости. Различие еще уменьшится, но не исчезнет вовсе, если мы включим ренту в портфель недвижимости и учтем дивиденды в портфеле ценных бумаг. Средняя годовая рента упала за этот период с 5 % до 3,5 % от общей стоимости жилья на пике рынка недвижимости (иными словами, на пике средняя квартира за 100 тысяч долларов приносила в месяц 416 долларов)⁵³. Британский же фондовый рынок рос медленнее американского, а дивиденды составляли большую часть дохода инвестора. Да еще недостаток новых домов, вызванный, в частности, запретом застройки лугов и лесов, подстегивал стоимость съемного жилья.

Здесь исключение из рассмотрения дивидендов и ренты стирало преимущество акций над недвижимостью. Если смотреть на чистый прирост капитала, между 1987 и 2007 годами вложения в британскую недвижимость выросли в 4,5 раза, а в акции – в 3,3 раза. И только если начать счет с 1979 года, британские акции оказываются выгоднее британских домов[58].

Есть еще три фактора, которые надо учитывать при попытке сопоставления вложений в недвижимость по сравнению с вложениями в другие активы. Первый – амортизация. Акциям, в отличие от домов, не нужны ни ремонт, ни новая крыша. Второй – ликвидность. Продать дом гораздо сложнее и дороже, чем акцию. Третий – колебания стоимости. Весь послевоенный период рынок недвижимости был куда устойчивее фондового (не в последнюю очередь из-за более-менее неизбежных расходов на сделки с жильем). Не стоит думать, что цена домов росла себе и росла. С 1989 по 1995 год средняя цена дома в Великобритании упала на 18 %, а с учетом инфляции – и на все 37 %. В Лондоне падение составило около 47 %⁵⁴. В Японии цены на недвижимость упали более чем на 60 % между 1990 и 2000 годами. Пока я писал эту книгу, впервые за целое поколение начали падать цены на недвижимость в США. Индекс Кейса-Шиллера, учитывающий цены на жилье в двадцати крупнейших американских городах, упал к февралю 2008 года на 15 % по сравнению со своим максимумом июля 2006 года. Февральское падение указывало на невиданные с 1930-х годов 13 % снижения в годовом исчислении. В Финиксе, Сан-Диего, Лос-Анджелесе и Майами спад составил 20–25 %. И в мае 2008 года, когда я пишу эти строки, аналитики предсказывают дальнейшее падение.

В мрачном Детройте обвал начался раньше, в декабре 2005-го, и когда я попал сюда в июле 2007 года, цены на недвижимость уже успели просесть на 10 %. Я поехал в Детройт, потому что чувствовал: развитие событий там покажет, что ждет всю Америку, а может, и весь англоговорящий мир. Хуже здешних домов, пожалуй, только жилищный фонд Нового Орлеана, да и то не факт. Цены в Детройте выросли на 50 % – конечно, гораздо ниже среднего по стране показателя (180 %), но все-таки удивительно, учитывая уже привычное для города запустение. Объяснение этому феномену я отыскал в полностью изменившихся правилах игры на рынке недвижимости. Лучший пример этих изменений – Вест-Аутердрайв, район, где живет средний класс. Район застроен отдельно стоящими домами на одну семью с большими лужайками и гаражами. Когда-то место было из самых привлекательных в городе. Сегодня это – один из фрагментов государства внутри государства, экономики третьего мира внутри самих США⁵⁵. Экономики под названием Субстандартия.

Субстандартные ипотеки предлагались семьям с плохой кредитной историей. Подобно тому, как слишком большие ипотеки не подпадают под критерии Fannie Мае (и, следственно, под государственные гарантии), не подпадают под них и субстандартные – как слишком рискованные. Но именно рискованность сделала их столь привлекательными для кредиторов. Это были не старые добрые тридцатилетние ссуды под фиксированный процент, придуманные во времена Рузвельта. Новые ипотеки работали с переменным процентом, который зависел от изменения ставки банковского краткосрочного кредитования. Многие из этих ипотек вообще требовали лишь выплаты процента, без возврата основного долга, даже когда общая сумма займа равнялась стоимости жилья. У большинства был короткий, чаще всего двухгодичный, период искусственно заниженной ставки – так привлекали клиентов. Но остальные условия были выгодны лишь кредиторам. Так, в одном случае ипотека давалась под 9,75 % на первые два года, а потом процент по ней поднимался, так как составлял 9,125 % плюс ставка, по которой банки дают друг другу краткосрочные кредиты – чаще всего LIBOR, Лондонская ставка межбанковского кредитования. Даже до кризиса она была выше 5 %. Так что заемщику приходилось смириться со значительным ростом платежей уже на третьем году.

Субстандартное кредитование захлестнуло Детройт. Горожане жили под рекламным обстрелом из радиоприемников, телевизоров, газет и почтовых ящиков. Их осаждали армии брокеров и агентов, предлагавших внешне выгодные ипотечные сделки. Только в 2006 году Детройт впитал в себя более миллиарда долларов субстандартных ипотек. В районе с почтовым индексом 48235, куда входит часть Вест-Аутер-драйв, на долю субстандартных ипотек пришлось более половины всех кредитов, выданных между 2002 и 2006 годами. Такую ипотеку взяли семь из двадцати шести семей в квартале 5100⁵⁶. Отметим, что лишь малая часть этих ипотек шла покупателям-новичкам. Почти все сделки были договорами о перекредитовании, которые позволяли владельцам недвижимости перезакладывать свои дома и квартиры, превращая их в своего рода банкоматы, выдающие деньги под залог недвижимости. Большинство заемщиков пускало кредиты на выплату долгов по кредитным картам, ремонт и покупку товаров длительного пользования[59]. Но в ряде случаев снижающиеся ставки по долгосрочным кредитам и все более соблазнительные ипотеки привлекли на рынок недвижимости новых покупателей. К 2005 году в своем собственном доме жили 69 % американцев по сравнению с 64 % за 10 лет до того. Примерно половина этого роста приходится на субстандартные ипотеки. Показательно, что непропорционально большая доля покупателей принадлежала к этническим меньшинствам. Я помню, как проезжал по Детройту и задумался, не стал ли термин “субстандартная ипотека” синонимом слова “черный”. По данным исследования Массачусетского союза доступного жилья, 55 % чернокожих и выходцев из Латинской Америки, купивших дома в Бостоне, взяли субстандартные ипотеки. Белых было лишь 13 %. Более трех четвертей чернокожих и латиноамериканских заемщиков банка Washington Mutual подпадали под критерий субстандартных⁵⁷. Министерство жилищного строительства и городского развития США свидетельствует: число домовладельцев из среды этнических меньшинств с 2002 по 2007 год выросло на 3,1 миллиона.

То был пик демократии домовладельцев. Рынок новых ипотек, казалось, превращал мечту о собственном доме в реальность для сотен тысяч американцев, которых рейтинговые агентства и едва скрываемые расовые предрассудки исключили из мира традиционных финансовых инструментов.

Алана Гринспена часто обвиняют в том, что в последние пару лет пребывания на посту главы Федеральной резервной системы он не смог должным образом отрегулировать рынок ипотечного кредитования. Но, несмотря на произнесенную в 2004 году теперь печально знаменитую (и вскоре дезавуированную) речь в поддержку ипотек с плавающим курсом, Гринспен вовсе не был главным поборником всеобщей собственности на недвижимость. Нельзя винить во всем и упущения монетарной политики.

“Мы хотим, чтобы каждый американец владел своим домом”, – сказал президент Джордж Буш в октябре 2002 года. Он призвал кредитные организации помочь сделать собственниками 5,5 миллиона американцев к концу десятилетия, а в 2003 году подписал закон, призванный субсидировать покупку первого дома беднейшими гражданами. Правительство призывало банки не требовать от субстандартных заемщиков полного пакета документов. Министерство жилищного строительства толкало Fannie Мае и Freddie Mac в объятия рынка субстандартных ипотек. “Более широкое владение недвижимостью отвечает нашим национальным интересам”, – говорил Буш в 2003 году⁵⁸. Несогласных было немного. Генри Луис Гейтс-младший, гарвардский профессор и директор Института африканских и афроамериканских исследований имени Уильяма Дюбуа, в своей статье в New York Times в ноябре 2007 года поддержал такую политику. Он указывал, что 15 из 20 успешных афроамериканцев из числа его учеников (включая О пру Уинфри и Вупи Голдберг) были потомками “бывших рабов, ставших домовладельцами к 1920 году”. Словно не подозревая о том, что пузырь недвижимости уже несколько месяцев как лопнул, Гейтс выступил с удивительным предложением по решению проблемы “чернокожей бедности”. Он призвал “дать собственность тем, кто сам был собственностью”:

Рецепт предложила Маргарет Тэтчер. В 1980-х она одним росчерком пера превратила полтора миллиона британских обитателей муниципального жилья в домовладельцев. Это был, без сомнения, ее самый либеральный шаг. Поистине решительный и изобретательный подход к искоренению чернокожей бедности – превратить съемщиков жилья в его владельцев. Прогресс в положении чернокожих бедняков наступит тогда, когда они станут совладельцами Америки. Те, кому принадлежит жилье, чувствуют, что им принадлежит их будущее и их общество. Они учатся, работают, сберегают и голосуют. В отличие от тех, кто вынужден лишь снимать свои угол⁵⁹.

Бини Селф, один из лидеров чернокожей общины в Мемфисе, увидел в этих рассуждениях прокол: “Американская Мечта – это владение жильем. Мечта прекрасна, но я не уверен, что мы к ней готовы. Людям невдомек, что есть целая индустрия недвижимости, отдельные индустрии самих ипотек и их оценки, и все стремятся продать им дома, которые они никогда не смогут себе позволить”⁶⁰.

На бумаге вся схема субстандартных ипотек работала прекрасно. Но лишь пока ставки по кредитам оставались низкими, пока люди работали и получали зарплаты, и пока цены на недвижимость продолжали расти. А это не может продолжаться вечно нигде. И особенно в Детройте. Но кредиторы не волновались. Они попросту шли по пути, проторенному ипотечным кредитованием в 1980-е годы. Вместо того чтобы рисковать своими собственными деньгами, они быстро заключали ипотечный контракт, клали в карман комиссионные и продавали эти кредиты оптом банкам с Уолл-стрит. Банки, в свою очередь, перетасовывали ипотеки, выпускали под них высокодоходные облигации и продавали по всему миру инвесторам, жаждавшим увеличить на сотую долю процента доход от своих капиталов. С помощью CD О субстандартные ипотеки превращались из кредитов с высоким риском невозврата в ценные бумаги с инвестиционным рейтингом. Теперь от одного из двух главных рейтинговых агентств – Standard & Poor's или Moody's – требовалось лишь гарантировать, что хотя бы наиболее надежной части этих новых инструментов не грозит дефолт. У остальных бумаг риски были выше, но они и доходность имели более высокую.

Во всей этой финансовой активности был свой философский камень: собственно заемщика из Детройта отделяли тысячи километров от инвестора, который получал доход по облигациям. Риски распределялись по всей планете – от американских государственных пенсионных фондов до органов здравоохранения Австралии и даже до заполярных городских советов. Так, норвежские муниципалитеты Рана, Хемнес и Нарвик вложили но миллионов долларов налогоплательщиков в американские ипотечные облигации. Продавцы этих “структурированных финансовых продуктов” уверяли, что процесс секьюритизации дает возможность рисковать тем, кто “справится с этим лучше других”. Правда, потом выяснилось, что максимальный риск на себя взяли те, кто понимал его природу хуже других. Те же, кто чувствовал, насколько неустойчиво здание субстандартных ипотек, – те, кто общался с конечными заемщиками непосредственно и отдавал себе отчет в их финансовом положении, – брали на себя минимальный риск. Они могли выдать ипотеку на полную стоимость жилья заемщику, у которого не было ни работы, ни дохода, ни активов, потом в тот же день продать этот долг крупному банку, занимающемуся выпуском ипотечных облигаций. Никто и глазом не успевал моргнуть, как риск дефолта уплывал к норвежским фьордам.

В Детройте взлет популярности субстандартных ипотек совпал по времени с очередным спадом в автомобильной индустрии, оставившим без работы 10 тысяч человек. Это было началом общего замедления в американской экономике. Незадолго до того Федеральная резервная система ужесточила монетарную политику: учетная ставка выросла с 1 % до 5,25 %, и экономика не могла это не почувствовать. Политика банка привела к скромному, но весьма чувствительному росту ставок по ипотечным кредитам – на четверть, с 5,34 % до 6,66 %. Последствия этого, казалось бы, незначительного повышения ставки были убийственными для субстандартных ипотек. Как только льготные периоды закончились и процент по ипотеке вырос, сотни детройтцев оказались не в силах выплачивать кредиты. К марту 2007 года около трети владельцев субстандартных ипотек отставали от графика платежей более чем на два месяца, что ставило их на грань лишения права на жилье. Как следствие пузырь недвижимости начал сдуваться – впервые с начала 1990-х годов цены пошли вниз. Сразу же те, кто закладывал полную стоимость своих домов, очутились в трудном положении – их залог перестал покрывать сумму долга. Чем ниже падали цены, тем больше домовладельцев оставались лицом к лицу с “отрицательным капиталом”, хорошо известным британцам с начала 1990-х годов. Вест-Аутер-драйв стал своего рода первопроходцем всего американского кризиса недвижимости, последствия которого потрясли до основания всю финансовую систему Запада.

Знойным пятничным вечером, вскоре после моего прибытия в Мемфис из Детройта, я наблюдал, как на ступенях городского суда с аукциона продавались полсотни домов. Продавали их потому, что кредиторы лишили права выкупа заемщиков, не плативших по кредитам [60]. Мемфис не только чемпион Америки по банкротствам (как нам стало известно из первой главы). К лету 2007 года город также стал столицей рухнувших ипотек. В минувшие пять лет, как мне рассказывали, каждая четвертая семья города получала от кредиторов угрозы о лишении ее права выкупа заложенного жилья. Субстандартные ипотеки, которых только в 2006 году в Мемфисе было выдано на 460 миллионов долларов, опять были корнем всех бед. Но я был свидетелем лишь начала волны дефолтов. Центр ответственного кредитования в марте 2007 года предсказывал, что своих домов могут лишиться до 2,4 миллиона заемщиков⁶¹. Может, это еще и слишком оптимистичная оценка. В мае 2008 года по своим ипотекам уже отказались платить 1,8 миллиона американцев, и у 9 миллионов – у каждой десятой семьи – сумма ипотечного долга превышала стоимость залога. Свое жилье уже потеряли 11 % владельцев субстандартных ипотек. По оценкам банка Credit Suisse, в течение ближайших пяти лет права выкупа закладной будут лишены до 6,5 миллиона заемщиков. Это может привести к тому, что 8,4 % американских домовладельцев – или 12,7 % тех, кто купил жилье по ипотеке, – очутятся на улице⁶².

Кризис на рынке субстандартных ипотек, начавшийся летом 2007 года, распространился на мировые рынки кредитов. Его жертвами стали некоторые хедж-фонды. Банки и финансовые компании потеряли сотни миллиардов долларов. Корень проблемы был в кредитно-залоговых обязательствах – CD О. Только в 2006 году их было продано на полтриллиона долларов, половина этого объема была завязана на субстандартные ипотеки. Выяснилось, что цена части CD О была сильно завышена, что было следствием недооценки рисков возможных дефолтов заемщиков. Первыми жертвами стали хедж-фонды, специализировавшиеся на покупке CD О с высокой степенью риска, – иначе и быть не могло, так как дефолты поразили даже некоторые кредитно-залоговые обязательства с инвестиционным рейтингом надежности. Первые признаки надвигающейся бури обнаружили себя еще в феврале 2007 года, когда банк HSBC признал, что понес большие потери на американском ипотечном рынке. Но большинство аналитиков ведут отсчет кризиса от июня того же года, когда Merrill Lynch потребовал от двух хедж-фондов банка [61]. Bear Stearns увеличить залог по кредитам. Merrill Lynch ссужал им деньги и начал беспокоиться из-за чрезмерного объема их активов, привязанного к субстандартным ипотекам"'. Bear спас один из этих фондов, но позволил рухнуть другому. В течение следующего месяца рейтинговые агентства начали снижать рейтинги так называемых RMBS CD О. Аббревиатура расшифровывается как residential тortgage-backed security collateralized debt obligations (“кредитно-ссудные обязательства, обеспеченные жилищными ипотеками”). В удивительном названии – свидетельство того, насколько сложны эти финансовые продукты. По мере снижения рейтингов финансовые компании оказались на грани колоссальных убытков. Проблема усугублялась объемом заемных средств, гулявших по всей финансовой системе. В частности, хедж-фонды без оглядки занимали у банков, чтобы максимально увеличить свои возможные прибыли. Банки, в свою очередь, прятали ипотечные активы на балансах специальных дочерних “компаний стратегических инвестиций”. Те же жили на краткосрочные кредиты. По всему рынку стали расти опасения банкротств партнеров, и, как следствие, выдача кредитов полностью остановилась. Кризис ликвидности, о котором комментаторы говорили по меньшей мере год, разразился в августе 2007-го. Когда American Ноте Mortgage объявил себя банкротом, банк BNP Paribas закрыл три ипотечно-инвестиционных фонда, а Countrywide Financial полностью исчерпал свою кредитную линию в 11 миллиардов долларов. Почти никто не предполагал, что отказы малообеспеченных жителей Детройта и Мемфиса от выплат по субстандартным ипотекам приведут к финансовому обвалу такой силы [62]. Один банк (Northern Rock) был национализирован, другой (Bear Stearns) – спешно продан по бросовой цене конкуренту, множество хедж-фондов разорились, банковские списания составили по меньшей мере 318 миллиардов долларов, а общие потери превысили 1 триллион. Ипотечная бабочка взмахнула крылышками и вызвала ураган во всем мире.

Один из многих парадоксов этого кризиса в том, что он чуть было не похоронил Fannie Мае, этот полугосударственный столп демократии домовладельцев⁶³. Вследствие действий правительства США, Фанни и ее младшие брат и сестра – Фредди и Джини – увеличивали свою долю на рынке ипотек, снижая при этом степень государственных гарантий, ключевого элемента всей системы. Доля жилищных ипотек, гарантированных правительством, снизилась с 35 % до 5 % с 1955 по 2006 год. Но доля этих компаний на рынке ипотек выросла с 4 % до 43 % с 1955 по 2003 год⁶⁴. Отменяя одно за другим правила поведения компаний, правительство подталкивало Фанни и Фредди к увеличению доли производных ипотечных финансовых инструментов в их портфелях. Общий капитал двух “Ф” составлял 84 миллиарда долларов – всего 5 % от 1,7 миллиарда долларов активов на их балансах, и это не считая 2,8 миллиарда долларов ссудно-ипотечных обязательств, по которым они давали гарантии⁶⁵. Если эти финансовые институты начнут испытывать серьезные трудности, кажется разумным предположить, что государственная поддержка перерастет в государственное владение с соответствующими последствиями для бюджета [63].

Так что нет, стены и крыша – не самое надежное вложение капитала. Цены могут не только расти, но и падать. И, как мы смогли убедиться, ликвидность жилья крайне низка – его трудно быстро продать в случае необходимости. В период экономического спада цена недвижимости точно “залипает” на прежнем уровне, ведь продавцы не больно-то хотят сокращать свои запросы. В результате, вместо того чтобы продать свое жилище и переехать, его владельцы с тоской смотрят на объявление о продаже. Повальное владение недвижимостью снижает мобильность населения и, соответственно, замедляет выход из спада. Это – оборотная сторона столь привлекательной для многих идеи демократического общества домовладельцев, в котором съемщики становятся собственниками. Остается вопрос: стоит ли экспортировать эту коварную модель в другие страны?

Кажется, элегантные бульвары в центре Буэнос-Айреса и трущобы города Кильмес находятся на разных планетах. Но действительно ли обитатели Кильмеса так бедны, как кажется на первый взгляд? Перуанский экономист Эрнандо де Сото полагает, что трущобы таят в себе миллиарды долларов нереализованного богатства. Де Сото подсчитал, что общая стоимость недвижимости, которой владеют бедняки по всему миру, составляет 9,3 триллиона долларов. Это почти равняется суммарной рыночной стоимости всех компаний, чьи акции торгуются на биржах двадцати богатейших стран. Кроме того, это в девяносто раз больше общего объема помощи беднейшим странам за последнюю треть XX века. Проблема в том, что обитатели Кильмеса и других трущоб по всему миру не имеют юридических прав владения жильем. А без юридического права владения они не могут его закладывать и брать под него кредиты. По мнению де Сото, это выливается в постоянное торможение экономического роста – без возможности занять деньги для открытия своего дела никакого дела и не будет. Предпринимательские инициативы душатся в зародыше, и энергии капитализма некуда выплеснуться⁶⁶.

Проблема во многом в том, что в Южной Америке, да и не только в ней, получение права на владение собственностью связано с неимоверными бюрократическими трудностями. По данным Всемирного банка, в Аргентине на регистрацию собственности уходит месяц – и это гораздо меньше, чем раньше. В некоторых странах – в Бангладеш или на Гаити, к примеру, – на это требуется почти год. Де Сото со своими помощниками потратил шесть лет и одиннадцать месяцев на получение права построить дом на принадлежавшей государству земле в Перу. За это время вопросом занималось 52 правительственных ведомства. До недавнего времени на Филиппинах регистрация прав собственности на недвижимость была сагой из 168 частей, в которой участвовали 55 государственных и частных компаний и ведомств, что занимало от тринадцати до двадцати пяти лет. В англосаксонских странах – почувствуйте разницу – на это уходит от двух дней до трех недель, и то редко. Как считает де Сото, бюрократические барьеры превращают активы бедняков в “мертвый капитал, подобный воде в высокогорном озере – богатом, но нетронутом источнике энергии”. Вдохните жизнь в этот мертвый капитал, говорит он, и страны вроде Перу начнут двигаться к более сытому будущему. Только при нормально работающей системе прав собственности рынок может оценить стоимость жилья; жилье может быть легко продано и куплено; может использоваться как залог по кредиту и обеспечивать сделки. Кроме того, лишение бедняков права владения приводит к тому, что они скрываются в серой или черной области по соседству с официальной экономикой, а туда правительству не дотянуться. Это не дает возможности казне собирать налоги и снижает доверие к самому государству. Иными словами, бедные страны бедны, потому что у них отсутствуют работающие права собственности, “скрытый фундамент” успешного экономического развития. “Право собственности не панацея, но оно при этом – краеугольный камень всей системы, – писал де Сото. – Без права собственности никакие другие реформы не могут быть доведены до конца”. Кроме того, бедные страны, лишенные избирателей-собственников, с большей вероятностью сворачивают с демократического пути развития. “Право собственности, в конечном итоге, ведет к демократии, потому что без нее невозможно поддерживать рыночную систему собственности – это единственный сценарий, при котором инвесторы не волнуются”, – уверял де Сото⁶⁷.

В глазах маоистской террористической группировки “Сияющий путь” де Сото – злодей⁶⁸. Поэтому в 1992 году коммунисты покушались на его жизнь; три человека погибли. Иные видят в де Сото “Распутина” при бывшем (а затем обвиненном во многих грехах) президенте Перу Альберто Фухимори. Но есть и те, кто видят в де Сото героя, пытающегося распространить по миру модель демократии собственников. Бывший президент США Билл Клинтон называл его “вероятно, величайшим из ныне живущих экономистов”. Владимир Путин в бытность свою президентом России счел достижения де Сото “выдающимися”. За работы, являющие собой “воплощение духа и практики свободы”, американский либертарианский мозговой трест Институт Катона в 2004 году наградил де Сото премией имени Милтона Фридмана. Де Сото и его Институт свободы и демократии оказывали консультационную помощь правительствам Египта, Сальвадора, Ганы, Гаити, Гондураса, Казахстана, Мексики, Филиппин и Танзании. При этом остается вопрос: работают ли его теории на практике?

Кильмес – прекрасная лаборатория, чтобы проверить, действительно ли де Сото разрешил “загадку капитала”. В 1981 году, когда в Аргентине правила хунта, 1800 семей самовольно построили себе жилье на пустыре. После свержения военных и восстановления демократии местные власти экспроприировали землю у прежних владельцев и дали “самостройщикам” права собственности на их дома. Однако лишь восемь из тринадцати бывших землевладельцев согласились с размером компенсации за отнятую землю. Остальные начали долгие судебные тяжбы. В результате некоторые жители Кильмеса стали полноправными собственниками своего жилья – они заплатили незначительную сумму за аренду земли и спустя десять лет получили все необходимые документы. Остальные до сих пор числятся сквоттерами – незаконными захватчиками земли. Разница между домами собственников и лачугами сквоттеров бросается в глаза. У первых и заборы лучше, и краска на стенах свежее, а жилища вторых напоминают развалины. Как известно, собственники следят за жильем лучше, чем съемщики.

Без сомнения, владение собственным домом изменило жизнь многих в Кильмесе. По данным одного недавнего исследования, собственники стали куда большими индивидуалистами и материалистами, чем их соседи-сквоттеры. На вопрос “Важны ли деньги для счастья?” ответов “да” от собственников было на 34 % больше, чем от “самостройщиков”⁶⁹. Но в теории есть и явный изъян: несмотря на владение недвижимостью, жителям Кильмеса не стало проще брать деньги в кредит. Лишь 4 % получили ипотеки⁷⁰. И в родной стране де Сото, Перу, права собственности сами по себе не дали больших результатов в деле оживления мертвых капиталов. Да, в 1988 году правительство Перу последовало рекомендациям де Сото, и срок регистрации прав собственности на недвижимость резко сократился – всего до одного месяца, – а стоимость оформления упала на 99 %. В течение двух лет после создания в 1996 году Комиссии по легализации собственности права владения были оформлены на 1,2 миллиона зданий в городской черте. Но если экономический прогресс, обещанный де Сото, и шел, то крайне медленно. Лишь четверть семей из тех 200 тысяч, что получили в период с 1998 по 1999 год право владения землей в столичной Лиме, обратили свою собственность в кредиты. Во многих других странах, в частности в Камбодже, предложенные Сото меры привели лишь к обогащению спекулянтов и девелоперов, выживавших бедняков из их домов⁷¹.

Запомните: просто владение собственностью не гарантирует вам спокойствия, оно гарантирует спокойствие вашим кредиторам. Как выяснил в 1840-х герцог Букингемский, настоящие стабильность и спокойствие приносит лишь постоянный доход; сегодня многие жители Детройта делают это открытие заново. Так что не обязательно каждому предпринимателю в развивающемся мире закладывать свой дом. Ключ к богатству может вовсе и не совпадать с ключом от дома.

Десять лет назад, во время азиатского кризиса 1997–1998 годов, традиционно считалось, что финансовый кризис более вероятен на рынках Юго-Восточной Азии и Латинской Америки, в государствах с так называемой переходной экономикой, или, как их раньше называли, развивающихся странах. Но в новом столетии главная угроза мировой финансовой системе пришла не с ее окраин, а из самого что ни на есть центра. В августе 2000 года котировки американских интернет-компаний достигли максимума. Два года спустя, когда пузырь Силиконовой долины лопнул, американский фондовый рынок был вдвое меньше. Лишь к маю 2007-ю индекс S&P 500 отыграл потери. Всего три месяца спустя новый ураган обрушился уже не на фондовый, а на кредитный рынок. Этот кризис тоже зародился в Америке, где миллионы собственников жилья вдруг осознали, что не в состоянии обслуживать свои ипотеки. Общий объем так называемых субстандартных ипотек в США достигал нескольких миллиардов. Когда-то удары такой силы наверняка подтолкнули бы весь остальной мир по направлению к спаду, а то и к экономической депрессии. Но на этот раз в целом Азия выглядит почти незадетой американским кредитным ураганом. Более того, некоторые аналитики, к примеру Джим О’Нил, глава международного отдела экономических исследований компании Goldman Sachs, считают, что весь мир вслед за Китаем “отвязывается” от американской экономики.

Если так, то мы наблюдаем один из самых потрясающих тектонических сдвигов мировой финансовой системы. Это конец эпохи, продолжавшейся более ста лет, когда музыку на экономической сцене заказывали англосаксы – сначала британцы, а потом американцы. Достижения Китая в последние тридцать лет иначе как выдающимися не назовешь – ВВП на душу населения прибавлял в среднем 8,4 % в год. К концу периода рост лишь ускорился. Когда О’Нил и его команда впервые посчитали прогноз роста ВВП в странах БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай), у них получилось, что экономика Китая перегонит американскую к 2040 году¹. Потом они исправили этот прогноз, указав 2027 год². Экономисты не списывают со счетов серьезные испытания, стоящие перед Китаем. Среди них демографическая бомба, которую подложили коммунисты со своей жестокой политикой “одна семья – один ребенок”, и экологические последствия бурной индустриализации³. Они также вполне отдают себе отчет в опасности инфляции в Китае – она, в частности, проявилась в бурном росте биржевых котировок в 2007 году и в резком скачке цен на продовольствие в 2008-м. Но общая оценка ситуации по-прежнему очень оптимистична. Фактически это подразумевает, что мы живем в эпоху исторических перемен.

Триста-четыреста лет назад средний уровень жизни на Западе и на Востоке был почти одинаков. Утверждается, что американский колонист жил не лучше китайского крестьянина. Китай эпохи династии Минь во многом опережал Массачусетс. Бостон был карликом рядом с Пекином, столетиями носившим титул самого большого города на свете, так же как жалкими выглядели бы каравеллы Колумба рядом с кораблем адмирала Чжэн Хэ[65].

Технологическая революция могла начаться в дельте Янцзы с той же вероятностью, что и в дельте Темзы⁴. Но с начала XVIII века на протяжении двух с половиной столетий показатели качества жизни на Западе и на Востоке вели себя по-разному. В Китае уровень ВВП на душу населения неуклонно снижался, в то время как в северных странах Запада, в первую очередь в Британии и ее колониях, он рос невиданными темпами, в частности благодаря промышленной революции. Уровень жизни в США к 1820 году был вдвое выше, чем в Китае. К 1870 году – почти в пять раз, к 1913-му – почти в десять. В то время как доход на душу населения в США между 1820 и 1950 годами рос в среднем на 1,57 % в год, в Китае он падал на о,24 %⁵. В 1973 году американский доход на душу населения был в двадцать раз выше, чем в Китае. А если пересчитывать этот показатель по обменному курсу, то разрыв оказался бы еще больше – в 2006 году в США он был в 22,9 раза выше, чем в Китае.

Что же пошло не так в начале XVIII века, после чего Поднебесную лихорадило до последней четверти века ХХ? Согласно одной точке зрения, Китаю не досталось двух “подарков”, раскрутивших маховик западного экономического развития. Речь идет, во-первых, об открытии Америки и последовавшем превращении Карибских островов в огромную тростниковую плантацию. Без этого европейское сельское хозяйство постигла бы участь китайского – оно стало бы жертвой закона “убывающей отдачи”, постоянно теряя в росте при все возрастающих затратах. Второй “подарок” – близость угольных шахт к центрам промышленного производства. Расширение европейских империй приносило не только дешевую древесину, хлопок и шерсть. Оно стимулировало развитие того, что мы бы сейчас назвали “технологиями двойного назначения”. Тогда это были часовые механизмы, оптика, оружие, навигационные приборы. Они и способствовали дальнейшему росту промышленности⁶. Гипотезам, объясняющим экономический разрыв между Востоком и Западом, нет числа – разная топография, разные культуры, разное отношение общества к наукам и технологии, даже эволюция народов⁷. Но есть все основания предполагать, что отсталость финансовой системы сыграла тут не менее важную роль, чем недостаток ресурсов. С одной стороны, единая китайская империя не давала появиться разным от города к городу налогам. Но именно отсутствие единых налогов и породило финансовые новшества Ренессанса. С другой стороны, легкость, с которой китайские правители могли финансировать дефицит бюджета, просто печатая бумажные деньги, делала ненужным изобретение рынка капитала, подобного европейскому⁸. И звонкой монеты в Китае было больше, чем на Западе, – благодаря положительному торговому балансу. Иными словами, никакой нужды в создании и развитии рынков облигаций и акций в Китае не было. Современные финансовые инструменты попали в Китай лишь в конце xix века в одной связке с другими дарами западного империализма. Они надолго остались мишенью для борцов против иностранного вмешательства⁹.

Глобализация – быстрая интеграция географически разрозненных рынков труда, капитала, товаров и сырья – началась не вчера. За три десятилетия до начала Первой мировой войны доля мировой торговли в глобальной экономике была почти такой же, как и в последние тридцать лет¹⁰. В том мире, лишенном границ и виз, доля трудовых мигрантов была, безусловно, выше. Среди американцев, родившихся в 1910 году, 14 % появились на свет за пределами страны. Среди американцев 2003 года рождения этот показатель равен лишь 12 %^и. Доля международного капитала была ниже, но объем иностранных инвестиций, особенно инвестиций богатых стран в бедные, – гораздо выше¹². Более ста лет назад европейский или американский бизнесмен легко мог увидеть привлекательные возможности в Азии. К середине XIX века технологические плоды промышленной революции можно было экспортировать в любую точку мира. Рывок в развитии средств связи совершился благодаря прокладке телеграфного кабеля по дну Атлантики. Капитала имелось достаточно. Британцы с радостью были готовы делать вложения в самые дальние уголки мира. Не ощущалось недостатка ни в источниках энергии, ни в средствах производства, ни в рабочей силе – ее было так много, что прибыль приносило даже изготовление текстиля в Индии или Китае¹³. Но, несмотря на то что объем инвестиций превысил миллиард фунтов, викторианская глобализация так и не принесла благополучия большинству жителей Азии. Многие из них до сих пор с неприязнью вспоминают те времена, называя их эпохой колониальной эксплуатации. К середине XX века страсти накалились до такой степени, что две самые большие страны Азии фактически самовольно отрезали себя от мировых рынков – до середины 1970-х годов.

Первая попытка глобализации вовсе не была сказкой со счастливым концом. Летом 1914 года она со всего размаху врезалась в стену, когда страны – фавориты экономической гонки схлестнулись в самой кровопролитной доселе войне. Кажется ясным, почему западный капитал не принес расцвета в Азию к 1914 году. Но не было ли связи между интеграцией экономики и началом Первой мировой войны? В последнее время многие предлагают рассматривать ту войну как реакцию на бурную глобализацию экономики. Импортные тарифы начали расти, а границы постепенно закрываться еще за десять лет до исторического выстрела в Сараеве. Все это сопровождалось одобрительными аплодисментами европейских землевладельцев и потомственных фермеров, которые десятилетиями страдали от снижения цен на сельскохозяйственную продукцию и эмиграции крестьян в Новый Свет¹⁴. И когда сегодня мы поем осанну дивному новому “постамериканскому” миру¹⁵, не стоит упускать из виду опасность повторения краха предыдущей попытки глобализации.

Когда-то говорили, что новые рискованные рынки возникают там, где есть новые риски. Вложение средств в какую-нибудь далекую страну может превратить вас в богача, но если дела там пойдут плохо, то недолго и разориться. Как мы видели во второй главе, первый латиноамериканский долговой кризис разразился давно – в 1820-х. Следующий кризис на развивающемся рынке случился в 1890 году в Аргентине – и почти уничтожил банк “Братья Беринг”. (Впрочем, спустя сто пять лет окончательно его добил торговец фьючерсными контрактами Ник Лисон, также работавший на развивающемся рынке – в Сингапуре.) Вообще-то, в долговом латиноамериканском кризисе 1980-х годов и в азиатском кризисе следующего десятилетия было мало нового. Финансовая история учит, что многие из сегодняшних “новых” рынков – лишь хорошо забытые старые [66]. Сегодня главный такой рынок – Китай. Инвесторы, влюбленные в Китай, подобно Джиму Роджерсу уверены, что нет предела прибылям, которые там можно получить¹⁶. Они наперегонки бегут скупать китайские ценные бумаги в надежде разбогатеть в самой большой стране мира. Последний подобный забег окончился печально – виртуозные портные Гонконга и за месяц не сумели бы одеть всех инвесторов, вернувшихся с китайского рынка без штанов.

Времена меняются, главная беда остается прежней – лондонскому или нью-йоркскому инвестору крайне трудно предугадать, что же задумывает правительство или управляющий в далекой стране за семью морями. Более того, до недавнего времени за пределами стран Запада не существовало надежной судебно-правовой системы, да и бухгалтерские принципы отличались от принятых в Европе и Америке. Когда кто-то там отказывался платить по долгам, инвестор на другом конце Земли мог только развести руками. В эпоху “первой глобализации” проблема решалась просто и сурово – насаждением европейского правления.

В 1832 году два шотландских предпринимателя с большой дороги, Уильям Жардин и Джеймс Матесон, открыли торговую контору в южнокитайском порту Гуанджоу. Золотой жилой для их компании стал импорт опиума, производившегося в Индии колониальным правительством. Хотя Жардин и служил в свое время врачом в Ост-Индской компании, опиумом он торговал совсем не в медицинских целях. За столетие до появления в Китае двух шотландцев, в 1729 году, император Юнчжэн, понимая, сколь опасен опиум для общества, запретил ввоз наркотика в свои владения. В марте 1839 года, 10 числа, в Гуанджоу прибыл императорский наместник Линь Цзэсюй с приказом от своего повелителя, императора Даогана, положить конец торговле опиумом. По приказу Линя войска окружили принадлежавшие иностранцам опиумные склады и не снимали осады, пока британцы не склонили головы. Трофеи решительного наместника составили 20 тысяч ящиков наркотика общей стоимостью 2 миллиона фунтов стерлингов. Они были уничтожены – выброшены в море¹⁷. Более того, китайцы настаивали, чтобы впредь британские подданные на китайской территории подчинялись китайским законам. Жардину, которого в Китае прозвали стальной крысой, это было не по нраву. Когда разразился опиумный кризис, он прервал свое путешествие по Европе и устремился в Лондон. Трех встреч с министром иностранных дел виконтом Пальмерстоном хватило, чтобы убедить последнего в необходимости демонстрации силы и в возможности легкой победы. Двадцатого февраля 1840 года Пальмерстон отдал соответствующий приказ. К июню корабли уже были готовы к отплытию. Цинскому Китаю предстояло почувствовать мощь самой успешной в истории наркодержавы – Британской империи.

“Упрямая старая крыса”: Уильям Жардин, один из основателей предприятия “Жардин и Матесон”.

Все случилось так, как и предсказывал Жардин, – Китай не смог противостоять силе британского флота. Гуанджоу оказался в блокаде. Архипелаг Чжоушань был оккупирован. После десятимесячной осады британские морские пехотинцы захватили крепости, преграждавшие путь в устье реки Чжуцзян, отделявшее Гуанджоу от Гонконга. Бои, а скорее избиение китайской армии, продолжались еще год. Нанкинский мирный договор положил конец этому этапу войны и открыл для торговли опиумом пять портов – Кантон, Амой, Фучжоу, Нинбо и Шанхай. Кроме того, британские подданные, в соответствии с принципом экстерриториальности, не подпадали под действие китайских законов.

Джеймс Матесон – напарник Жардина по торговле опиумом.

Для Китая же первая опиумная война вылилась в годы унижения. Наркомания распространялась по всей стране. Христианские миссионеры расшатывали устои конфуцианской веры. А начавшееся в 1850 году под водительством самозваного младшего брата Христа восстание тайпинов против дискредитировавшей себя династии Цин унесло от 20 до 40 миллионов жизней. Но Жардин и Матесон смогли в полной мере насладиться плодами викторианской глобализации. Они купили землю в Гонконге и вскоре перенесли на его восточную оконечность свою головную контору. Постоянно дежуривший на вершине горы служащий компании наблюдал за ее клиперами, шедшими из Бомбея, Калькутты и Лондона.

Гонконг процветал, и компания постепенно диверсифицировала свой бизнес. Теперь это был не только опиум. К началу XX века ей принадлежали пивоварни, текстильные фабрики, страховая компания, паромы и даже построенная в 1907–1911 годах железная дорога.

В Лондоне же для инвесторов открылся дивный новый мир. За примером обратимся к гроссбухам компании “Н.М. Ротшильд и сыновья”, в которых расписаны вложения в ценные бумаги. Всего лишь на одной странице – двадцать разных иностранных активов: правительственные облигации Венгрии, Германии, Египта, Испании, Италии, Норвегии, Турции, Чили и Японии, одиннадцать железнодорожных компаний, из которых четыре находились в Аргентине, две – в Канаде и одна – в Китае¹⁸. Но инвестировать по всему миру могли не только финансовые тяжеловесы. Частный британский инвестор мог купить книгу некоего Генри Лоуэнфельда “Точная наука инвестиций”, которая рекомендовала “надежную систему географического распределения капитала”, гарантировавшую “сведение к минимуму спекулятивных рисков”¹⁹. В знаменитом пассаже из “Экономических последствий Версальского мирного договора” Кейнс писал, что лондонец среднего достатка “мог испробовать счастье сразу в нескольких частях света, вложив свои капиталы в эксплуатацию их естественных богатств или какие-либо новые предприятия, и без всяких усилий или беспокойств получать свою долю прибылей и выгод”²⁰.

В мире тогда насчитывалось около сорока фондовых бирж, торги на семи из них постоянно освещались в британских деловых газетах. На Лондонской фондовой бирже обращались облигации пятидесяти семи стран и колоний. География британского капитала рисует нам картину той глобализации. Около 45 % заморских инвестиций вкладывалось в экономику США, Канады и Австралии, 20 % – в Латинскую Америку, 16 % – в Азию, 13 % – в Африку и 6 % – в Европу²¹. Большая часть капитала, вложенного в ценные бумаги между

1865 и 1914 годами, инвестировалась в заграницу, лишь треть – в отечественную экономику²². В 1913 году общая капитализация мирового рынка ценных бумаг составляла 158 миллиардов фунтов, из которых 45 миллиардов, или 28 %, находились в иностранном владении. Почти половина (48 %) всех бумаг, обращавшихся на Лондонской бирже, – иностранные облигации²³. Стоимость иностранных активов в том году в полтора раза превосходила объем экономики Британии. Профицит торгового баланса в 1913 году вырос до 9 % ВВП – прекрасный пример того, что мы бы назвали сейчас британской тягой к накоплению. Примечательно, что до Первой мировой войны в бедные страны вкладывалась гораздо большая доля средств, чем сегодня. В 1913 году четверть всех иностранных инвестиций направлялась в страны, где уровень дохода на душу населения был в пять раз ниже, чем в США. В 1997 году – лишь 5 %²⁴.

Возможно, британского капиталиста привлекали потенциально высокие прибыли в бедных странах²⁵. Возможно, размерам прибылей способствовали распространение золотого стандарта и налоговая дисциплина заморских правителей. Но вряд ли экспорт капитала вырос бы до таких масштабов без британской колониальной экспансии. От 40 % до половины всех британских иностранных вложений приходилось на колонии. Значительная доля капитала вкладывалась в Бразилию или Аргентину, где влияние Лондона было сильным, хоть и неформальным. Инвестиции традиционно тяготели к тем сферам, которые усиливали имперскую мощь, – речь идет не только о государственных облигациях, но и о строительстве железных дорог, портов и шахт. Инвестиции в заморские территории привлекали, кроме того, и гарантиями²⁶. Закон о колониальных займах 1899 года и закон о колониальных акциях 1900 года давали облигациям, выпущенным колониями, те же гарантии, что и консоли – основной бессрочной правительственной облигации. Это позволяло доверителям инвестировать в них активы, находящиеся под их управлением²⁷. Но основная прелесть колониальных ценных бумаг была неявной.

Викторианские правители насаждали в своих заморских владениях систему законов и институтов, которая делала их привлекательными для инвесторов. Причем речь идет не только о триаде Гладстона – стабильная валюта, сбалансированный бюджет и свободная торговля. Важную роль играли законы, особенно законы о защите прав собственности на манер британских, и относительно честное чиновничество – “общественно полезные” феномены эпохи либерального империализма конца XIX века. Заставить заемщика из колоний платить по долгам было проще, чем его собрата из полностью независимой страны. “Южная Родезия, территория в Африке, где белых несколько тысяч, а черных чуть меньше миллиона, может разместить негарантированные облигации, мало чем отличающиеся от нашего, британского, военного займа”, – писал Кейнс, добавляя, что инвестор вполне способен предпочесть “нигерийские бумаги, не гарантированные правительством Великобритании, облигациям Лондонско-Северовосточной железной дороги”²⁸. Жесткое насаждение британского правления, как это случилось в Египте в 1882 году, фактически означало, что отказов от долгов не будет. Единственный риск – неизвестность относительно того, сколько продлится британское господство. Несмотря на рост национально-освободительного движения в разных уголках империи от Индии до Ирландии, еще перед началом Первой мировой войны политическая независимость владений Британской империи казалась делом далекого будущего. Даже большие “белые” колонии к тому моменту получили лишь ограниченную политическую автономию. И уж тем более абсурдной казалась мысль о независимости Гонконга.

В период между 1865 и 1914 годами британские инвесторы вложили в китайские бумаги около 74 миллионов фунтов – мелочь по сравнению с 4 миллиардами фунтов, вложенными за границу. Но для нищего Китая это была значительная сумма²⁰. Безусловно, инвесторов успокаивало, что с 1854 года Британия не только владела Гонконгом, но и контролировала всю китайскую морскую таможню. Но даже в европейских кварталах портовых городов, где гордо реял Юнион Джек и лился рекой джин с тоником, не было полностью безопасно. Какой бы крепкой ни была британская власть в Гонконге, она не смогла предотвратить ни войну с Японией в 1894–1895 годах, ни Боксерское восстание 1900 года, ни революцию 1911-го, скинувшую императора. Собственно, сама революция во многом была результатом неприятия китайцами чрезмерной роли иностранцев в национальной экономике. Каждый из этих социальных катаклизмов наносил ощутимый удар по карманам инвесторов. Так же, как и при более поздних кризисах, будь то японское вторжение 1941 года или переход колонии под власть КНР, инвесторы в Гонконг каждый раз оказывались в минусе³⁰. Впрочем, угроза войн и революций исходила не только от Китая. Это явление было глобальным.

Три десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, можно считать “золотым веком” для иностранных инвесторов. Связь с зарубежными рынками улучшилась – в 1911 году, после прокладки трансатлантического телеграфного кабеля, сообщение из Нью-Йорка в Лондон шло лишь полминуты, а стоимость его упала по сравнению с 1866 годом в двести раз. К 1908 году почти все страны Европы приняли золотой стандарт. Иными словами, если начинался отток капитала, то они должны были так или иначе ему препятствовать, например – повышать учетные ставки. По меньшей мере, тем облегчалась жизнь инвесторов, ведь риск значительных колебаний обменных курсов существенно снижался³¹. Правительства по всему миру улучшали состояние финансов – дефляция 1870-х и 1880-х годов перешла в умеренную инфляцию с середины 1890-х, что снизило государственный долг. Экономический рост, в свою очередь, приводил к росту налоговых поступлений в казну³². Однако процентная ставка оставалась низкой. Ставка по британской консоли выросла с 1897 по 1914 год всего на один процентный пункт с абсолютного минимума в 2,25 %. Разница в доходности консоли и иностранных облигаций постоянно снижалась, несмотря на череду дефолтов в 1870-х и 1880-х. За исключением греческих и никарагуанских займов, ни одна государственная или колониальная облигация, котировавшаяся в Лондоне в 1913 году, не превосходила доходность консоли более чем на два процентных пункта. Иными словами, каждый, кто вложил средства в иностранные облигации году в 1880-м, мог вполне расчитывать на вполне достойные прибыли³³.

Доходность иностранных облигаций на Лондонской бирже также стабильно снижалась начиная с 1880 года – на нет сходили политические риски вложений за рубеж. До 1880 года курсы австрийских, французских, немецких и русских бумаг весьма чутко реагировали на политические новости. Но дипломатические кризисы и военные конфликты, будь то на Балканах или в Марокко, почти не затрагивали лондонский рынок иностранных долгов в первые четырнадцать лет XX века. После того как лопнул пузырь золотодобывающих компаний в 1895–1900 годах, лондонский фондовый рынок почти не поднимался, а если и падал, то лишь слегка. Все это можно связать с долговременным ростом ликвидности. С одной стороны, он был вызван увеличением добычи золота. Но с другой, что гораздо важнее, – финансовыми новациями. Акционерные банки стали увеличивать отношение активов к резервам, а сберегательные все успешнее привлекали средства среднего класса и бедноты³⁴.

Так что повод для экономического оптимизма был. Все, от Ивана Блиоха в России до Эндрю Карнеги в США, понимали, что большая война погубит мировую капиталистическую систему. В 1898 году в своем шеститомнике “Будущая война и ее экономические последствия” Блиох утверждал: прогресс ведет к появлению столь разрушительного оружия, что сама война должна исчезнуть³⁵. В 1910 году, почти одновременно с учреждением Фонда Карнеги во имя мира между народами, левый британский журналист Норман Энджел напечатал свою книгу “Великое заблуждение”. Он полагал, что война между великими державами невозможна по экономическим причинам – в силу взаимозависимости кредитно-финансовых систем³⁶. Весной 1914 года Специальная международная комиссия опубликовала отчет о зверствах во время Балканских войн 1912–1913 годов. Несмотря на то что комиссия видела, что целые народы планомерно занимались взаимным уничтожением, председатель ее писал во введении к отчету, что великие державы Европы, в отличие от малых балканских стран, “открыли для себя очевидность того, что богатые страны потеряют больше других в случае войны и желают мира более всего на свете”. Сторонник лейбористов и противник военной промышленности (чего стоит его “Война золота и стали”), член комиссии британец Генри Ноэль Брэйлсфорд писал:

Эпоха завоевательных походов в Европе закончилась, и, за исключением Балкан и окраин Российской и Австро-Венгерской империй, границы наших стран окончательно проведены. Я думаю, что никакой войны между шестью великими державами не будет³⁷.

Поначалу убийство наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда в боснийской столице Сараеве Гаврилой Принципом 28 июня 1914 года было финансовыми рынками проигнорировано. Лишь 22 июля 1914 года деловая пресса стала всерьез обсуждать возможность разрастания очередного балканского кризиса в нечто большее и экономически более опасное. Но как только инвесторы запоздало осознали приближение полномасштабной европейской войны, ликвидность буквально смыло с рынков. Первым симптомом кризиса стал рост страховых премий вслед за предъявлением Австрией ультиматума Сербии (среди прочего ультиматум требовал допуска австрийских представителей к расследованию предполагаемой причастности Белграда к убийству в Сараеве). Котировки облигаций и акций поползли вниз, как только наиболее осторожные инвесторы начали закрывать позиции и выводить активы в наличность. Первым делом на продажу пошли русские ценные бумаги, за ними – американские. Обменные курсы стали выходить из равновесия по мере того, как игроки возвращали собственные средства. Стоимость франка и фунта пошла вверх, рубля и доллара – вниз³⁸. К 30 июня все финансовые рынки впали в панику³⁹. Первыми жертвами кризиса на Лондонской бирже стали джобберы, то есть брокеры, выполнявшие на бирже операции с ценными бумагами за свои, а часто и за заемные средства. Когда все бросились продавать, стоимость акций пошла вниз и оказалась ниже, чем объем кредитов, на который эти акции покупались. Многие компании джобберов, в частности “Деренберг и компания”, обанкротились. Проблемы начались и у брокеров на рынке векселей – их континентальные партнеры не могли или не хотели возвращать кредиты. Это поставило под удар акцептные банки, первые жертвы возможных дефолтов иностранцев. Крах акцептных банков похоронил бы и брокеров векселей, и большие акционерные банки, которые ежедневно ссужали участникам рынка миллионы. Акционерные банки решили закрыть кредитные линии. Это породило то, что мы сейчас называем кредитным схлопыванием рынка⁴⁰. Каждый стремился продать бумаги и перевести активы в наличность, цены акций летели вниз, утягивая за собой брокеров – те брали деньги в долг под залог акций. В стране запахало банковским кризисом. У дверей Банка Англии выстраивались очереди желающих обменять банкноты на золото⁴¹. Лондон уже не мог играть роль всеобщего кредитного центра – и кризис распространился по миру.

Отличительной особенностью кризиса 1914 года была остановка торгов на основных мировых фондовых биржах на срок до пяти месяцев. Первой 27 июля закрылась Венская биржа. К 30-му бездействовал весь континент. На следующий день примеру европейцев последовали Лондон и Нью-Йорк. Несмотря на то что расчетный день 18 ноября прошел без эксцессов (пусть и с опозданием), Лондонская фондовая биржа не возобновляла торги до 4 января 1915 года. Ничего подобного не происходило со дня ее основания в 1773 году⁴². Нью-йоркская биржа продолжила работу 28 ноября, но торговля шла лишь облигациями и только за наличные. Полный объем торгов был восстановлен лишь 1 апреля 1915 года⁴³. Закрылись не только фондовые рынки. Торги не проводились ни на американских сырьевых биржах, ни на европейских валютных. Лондонская королевская биржа держала двери на замке до 17 сентября⁴⁴. Похоже, что если бы рынки продолжали работать, крах был бы не меньше, а то и больше, чем в 1929 году. Ни один акт государственного терроризма не привел к большим экономическим последствиям, чем выстрел в Сараеве летом 1914 года.

Когда-то почти всеобщая приверженность золотому стандарту составляла основу спокойствия инвесторов. Но в 1914 году он лишь увеличил глубину кризиса. Некоторые центральные банки, например Банк Англии, в первые дни кризиса подняли учетную ставку в отчаянной, но тщетной попытке удержать иностранцев от вывода своих средств из страны и, соответственно, от истощения золотого запаса. Вопрос о том, хватит ли золотого запаса в случае необходимости, активно обсуждался еще до войны. Похоже, эти обсуждения – единственное свидетельство обеспокоенности финансового мира возможными будущими потрясениями⁴⁵. Но тогдашний золотой стандарт был настолько же хилым хомутом, что и привязка национальных валют ряда азиатских и ближневосточных стран к доллару сегодня. Когда ударил колокол кризиса, Россия стряхнула золотую тяжесть со своей шеи. Ге примеру последовали и другие страны. В США и Британии формально обмен банкнот на золото сохранялся, но власти имели право прекратить его при первой же необходимости. (Банк Англии освободили от соблюдения закона 1844 года, регулировавшего отношение объема бумажных денег к резервам, но все-таки это не был полный отказ от золотого стандарта – обмен банкнот на металл можно было продолжать и с меньшими резервами.) Кризис привел к печатанию денег – в Британии в оборот были выпущены казначейские билеты номиналами в один фунт и 10 шиллингов, американские банки получили свободу печатать свои деньги в случае острой необходимости в силу акта Олдрича-Бреланда 1908 года⁴⁶. Тогда и сейчас власти отреагировали на кредитный кризис одинаково – включили печатный станок.

На этом, впрочем, пожарные меры не закончились. В Лондоне банковский выходной, приходившийся в 1914 году на понедельник 3 августа, был продлен до четверга 6 августа. Королевским указом погашение векселей отсрочили на месяц. Почти мгновенно был узаконен мораторий на все платежи, кроме зарплат, налогов, пенсий и пособий. (Потом эти меры продлили до 19 октября и 4 ноября соответственно.) Министр финансов 13 августа предоставил Банку Англии бюджетные гарантии возмещения всех убытков от приема векселей с датой погашения до 4 августа, дня объявления войны. Фактически правительство таким образом спасло коммерческие банки от краха. Векселя потекли в Банк Англии, денежная масса стала расти как на дрожжах. На помощь акцептным банкам правительство пришло 5 сентября⁴⁷. Схемы спасения отличались от страны к стране, но в общем они похожи: остановка торгов на биржах, мораторий на выплату долгов, фактическое включение печатного станка, спасение финансовых институтов, оказавшихся на краю гибели. В каждом из этих случаев правительства были готовы пойти на гораздо более серьезные шаги, чем те, на которые они шли раньше – в годы чисто финансовых кризисов. Как и во время предыдущей “мировой войны” с революционной, а потом и наполеоновской Францией, правительства признали события 1914 года столь чрезвычайными, что позволили себе задуматься о мерах, о которых в мирное время даже и не помышляли. Эти меры включали, по словам одного члена палаты лордов от консерваторов, “освобождение банкиров от всех долгов”⁴⁸.

Приостановка торгов на фондовой бирже и закачка ликвидности в рынок почти наверняка предотвратили катастрофический обвал. Индекс Лондонской биржи накануне остановки уже был на 7 % ниже своего значения в начале года. И это – до начала войны. О том, к каким потерям готовились инвесторы, можно судить по фрагментарным записям операций с облигациями: пока биржа была закрыта, ими торговали буквально на улице. К концу 1914 года русские облигации потеряли в цене 8,8 %, британская консоль упала на 9,3 %, французские долговые обязательства – на 13,2 %, австрийские – на 23 %⁴⁹. Патрик Шоу-Стюарт из банка “Братья Беринг” назвал это тогда “самой страшной бедой за всю историю денег”⁵⁰. Но это было только начало. Мечтам о “короткой войне” сбыться было не суждено – впрочем, в них больше верили банкиры, чем генералы. Впереди лежали четыре года кровавой бойни и еще больше лет финансовых потерь. Инвестор, вложивший в начале войны по глупости или из соображений патриотизма свои средства в консоли или в новый военный заем, к 1920 году потерял с учетом инфляции 46 %. Даже без учета инфляции доход по британским ценным бумагам был отрицательным, минус 27 %⁵¹. Инфляция во Франции и гиперинфляция в Германии ударили еще сильнее по тем, кто хранил сбережения в бумагах, номинированных во франках или марках. Держатели немецких облигаций потеряли к 1923 году все, хотя принятые впоследствии законы о переоценке бумаг вернули им часть вложений. Несмотря на золотое обеспечение австрийских, венгерских, турецких и русских облигаций, их владельцы понесли тяжелые потери, ведь война смела и Османскую империю, и империи Романовых и Габсбургов. Особо чувствительным был удар по держателям русских облигаций – в феврале 1918 года большевики объявили об отказе от долгов царского правительства. Накануне этого дефолта русская облигация 1906 года с купоном 5 % торговалась по 45 % своей номинальной стоимости. На протяжении 1920-х годов надежда на хоть какое-то урегулирование теплилась в умах держателей русских облигаций, которые торговались по 20 % от номинала. К 1930 году они уже не стоили ничего⁵².

Восстановить старый добрый рынок капитала в межвоенный период так и не удалось, хотя банкиры и прилагали титанические усилия, пытаясь, например, мобилизовать силы для оплаты немецких контрибуций. Валютные кризисы, дефолты, споры о выплате репараций и военных долгов, а потом и начало Великой депрессии вынуждали одну страну за другой вводить валютные ограничения, возводить торговые и финансовые барьеры в бесплодных попытках защитить свой рынок за счет ограничения движений товаров и капитала. Китайское правительство объявило себя банкротом в 1921 году, что привело к дефолту по всем китайским внешним долгам. Это лишь одно звено в цепи дефолтов того времени – от Шанхая до Сантьяго, от Москвы до Мехико. К концу 1930-х даже те страны, где еще сохранялись политические свободы, возвели торговые, инвестиционные и миграционные барьеры. Некоторые из них достигли почти абсолютной автаркии, самодостаточности, идеала деглобализированного мира. В мирное время все правительства, сознательно или бессознательно, ввели те же самые экономические ограничения, которые они впервые опробовали во время войны 1914 года.

Причины Первой мировой войны стали очевидны, лишь только она началась. Тут же вождь большевиков Владимир Ленин признал в ней неизбежное следствие империалистической конкуренции. Тут же американские либералы додумались, что тайная дипломатия и вся конструкция европейских союзов и альянсов были основными причинами войны. Британцы и французы, естественно, винили во всем немцев. Немцы – англичан и французов. Историки спорят об этом девяносто лет кряду. Кто-то из них ищет причины в гонке вооружений на море 1890-х годов. Кто-то усматривает корень бед в Балканских событиях 1907 года. Но если и сегодня объяснениям причин войны нет числа, как современники не могли разглядеть приближающегося Армагеддона? Возможно, их сбили с толку обилие денег и спокойствие предыдущих лет. Взаимозависимость мировых рынков плюс новые финансовые инструменты заставили инвесторов поверить в безопасность мира, в котором они жили. Со времен последней большой европейской войны, к тому же совсем недолгой, между Францией и Германией прошло целых тридцать четыре года. Конечно, с точки зрения геополитики, мир вовсе не был безопасным. Любому читателю газеты Daily Mail должно было быть ясно, что европейская гонка вооружений и борьба империй за рынки рано или поздно может привести к большой войне. В популярной литературе появился целый жанр, кормившийся идеями гипотетической англо-германской войны. Но пока не разразился гром, на всех перекрестках финансовых дорог горел зеленый свет.

В этом есть урок и нам. Целое поколение трудилось над строительством первой глобальной экономики. Уничтожена она была за несколько дней. Двух поколений не хватило, чтобы починить мир, разрушенный пушками 1914 года.

С 1930-х по конец 1960-х международные финансовые рынки и идея глобализации были скорее мертвы, чем живы⁵³. Американский экономист Артур Блумфельд писал в 1946 году:

В июле 1944 года в местечке Бреттон-Вудс в американском штате Нью-Хемпшир будущие триумфаторы Второй мировой войны приступили к созданию финансовой основы мирного времени. В послевоенном мире торговля становилась свободнее, но ограничения на движения капитала никто не отменял. Обменные курсы были зафиксированы, но привязывались теперь не к золоту, а к международной резервной валюте – доллару. Впрочем, сам доллар оставался, пусть почти только на бумаге, привязанным к золоту, запасы которого величественно лежали в хранилище Форт-Нокс в штате Кентукки. По словам одного из создателей новой финансовой системы, Джона Мейнарда Кейнса, “контроль над движением капиталов” должен был стать “неотъемлемой частью послевоенного устройства мира”⁵⁵. Даже туристы могли почувствовать это на себе: если у правительства не было достаточно средств для обеспечения конвертируемости валюты, то в отпуск люди отправлялись с полупустыми карманами. Крупные суммы пересекали границы лишь в рамках правительственных расчетов. Пример тому – план Маршалла, поставивший на ноги разрушенную войной экономику Западной Европы в 1948–1952 годах[67]⁵⁶. В столице “свободного мира”, в Вашингтоне, поселились два ангела-хранителя новой финансовой системы – Международный валютный фонд и Международный банк реконструкции и развития, после объединения с Международной ассоциацией развития названный Всемирным банком. “МВФ был призван регулировать обменные курсы. Всемирный банк должен был помочь восстановлению разрушенных войной стран. Свободная торговля должна была быть восстановлена, но свободное движение капитала – нет”, – поясняет нынешний глава Всемирного банка Роберт Зелик. Таким образом в течение семидесяти пяти лет правительства были вынуждены выбирать два из трех вариантов экономической политики:

1) полная свобода движения капитала;

2) фиксированный обменный курс;

3) независимая монетарная политика, направленная на решение внутренних проблем⁵⁷.

По Бреттон-Вудским соглашениям западные страны выбрали последние два пункта. Более того, контроль над перемещениями капитала скорее усилился. Хороший тому пример – принятый правительством США в 1963 году Акт равновесия обменных курсов. Его основной целью было ограничение американских частных инвестиций в другие страны.

Но в самой Бреттон-Вудской системе крылся принципиальный изъян. Попытки воспроизвести план Маршалла в виде межправительственной экономической помощи потерпели полное фиаско в развивающихся странах. Со временем американская помощь обросла требованиями военного и политического характера, предъявляемыми Вашингтоном странам-получателям, что вовсе не всегда служило интересам бедных стран. Даже если бы этого не было, маловероятно, что такие впрыскивания капитала помогли бы решить проблемы большинства стран Африки, Азии и Латинской Америки. Действительно, в рамках программ помощи, представлявшихся Уолтом Ростоу[68] и другими экономистами, бедные страны получили немало средств, но львиная доля денег была пущена на ветер или попросту украдена⁵⁸. Насколько Бреттон-Вудская система помогла экономическому восстановлению стран Запада, настолько она разочаровала инвесторов, стремившихся вкладывать капитал в заграничные проекты. С одной стороны, она позволила правительствам поставить во главу угла полную занятость, подчинив этой цели монетарную политику. Но, с другой стороны, она же создала потенциальные конфликты между вторым и третьим пунктами означенного выбора. По сегодняшним меркам дефицит американского бюджета в 1960-х годах был крайне малым. Однако и его хватало, чтобы вызвать недовольство и упреки со стороны французов. Вашингтон, по мнению Парижа, вел себя как средневековый монарх, имеющий возможность чеканить монету и, соответственно, снижать ее стоимость. Франция пеняла США на то, что те получают выгоду от печатания долларов, злоупотребляя положением страны с резервной валютой в обращении. Гвоздь в гроб Бреттон-Вудской системы забило решение администрации Никсона (1971 год) полностью отказаться даже от формальной возможности золотого покрытия доллара⁵⁹. Когда арабские страны объявили Западу нефтяное эмбарго после Войны Судного дня 1973 года, центробанки большинства стран ответили на скачок цен ослаблением кредитной политики. Это привело к кризису инфляции, то есть ровно к тому, о чем предупреждал генерала де Голля его экономический советник Жак Рюфф⁶⁰.

Валюты пустились в свободное плавание, расцвел рынок внешних заимствований (в том числе еврооблигаций), и в 1970-е годы частные капиталы свободно потекли через границы. Западные банки наперегонки бросились осваивать поток нефтедолларов, обрушившийся на арабские страны. Банки решили вкладывать арабские доллары в старую добрую Латинскую Америку. Латиноамериканские страны увеличили внешние заимствования в четыре раза – с 75 до 315 миллиардов долларов за период с 1975 по 1982 год. (Восточноевропейские страны тоже вышли на рынок внешних займов, что было явным признаком заката социализма.) В августе 1982-го Мексика объявила, что более не в силах обслуживать свой долг. Весь континент оказался на грани банкротства. Но времена, когда банкиры могли надеяться на отправку линкоров к берегам страны, не платящей по долгам, ушли безвозвратно. Теперь роль финансовых полицейских играли МВФ и Всемирный банк. Их девизом стали “условия” – без реформ не будет денег. Их любимым лекарством – программа структурных реформ. Курс лечения стран-должников – впоследствии прозванный “Вашингтонским консенсусом” – состоял из десяти пунктов, которые грели бы душу любому правительству Британской империи[69]. Первым в списке стояло требование соблюдения бюджетной дисциплины (для снижения дефицита). Налоговая база должна была быть расширена, а налоги снижены. Обменный курс и процентные ставки отдавались на откуп рынку. Границы открывались для торговли и, что особенно важно, иностранного капитала. “Горячие” деньги, бывшие почти под запретом при Бреттон-Вудской системе, вернулись к жизни.

Противники МВФ и Всемирного банка видели в этой политике продолжение классического американского империализма. Они уверяли, что деньги МВФ и Всемирного банка страны-получатели потратят на покупку американских товаров у американских компаний, причем во многих случаях это будет оружие, помогающее сохранить власть кровавых диктаторов или коррумпированных олигархов. А все тяготы структурных реформ лягут на плечи простых граждан кредитуемых стран. Стоило правителю страны “третьего мира” отступить от требований “финансовых полицейских”, как у него сразу начинались неприятности. В 1990-х, когда редкая встреча в верхах обходилась без выступлений антиглобалистов, эти аргументы стали особенно популярны. От этих обвинений легко отмахнуться, когда они написаны на транспарантах и скандируются толпой сытой западной молодежи. Но когда их повторяют бывшие чиновники финансовых детищ Бреттон-Вудса, стоит прислушаться повнимательнее.

Джон Перкинс утверждает, что в бытность главным экономистом бостонской консалтинговой компании “Чарльз Т. Мейн” он должен был добиваться, чтобы деньги МВФ и Всемирного банка, ссужаемые Панаме и Эквадору, тратились на закупку товаров, поставляемых американскими корпорациями. По его собственным словам, он и подобные ему “киллеры от экономики” были “обучены… строительству Американской империи… созданию условий, при которых все доставалось Америке, ее компаниям и ее правительству”:

Экономические махинации, обман, ложь, совращение людей нашим образом жизни и экономические киллеры помогли построить империю, невиданную в мировой истории. Моя истинная цель заключалась в выдаче кредитов другим странам, огромных кредитов, гораздо больших, чем они могли оплатить. Мы предоставляли заем, львиная доля которого потом оказывалась в США. Долг и проценты по нему превращали другую страну в нашу прислужницу, в нашу рабыню. Двух мнений быть не может, это – империя⁶¹.

В своей книге “Исповедь экономического киллера” Перкинс заявляет, что президенты Эквадора Хайме Рольдос Агилера и Панамы Омар Торрихос были убиты в 1981 году за попытку противостоять политике “союза правительства и банкиров, строивших империю”⁶². Но в этой истории есть странности. США не ссужали Панаме и Эквадору какие-то несусветные суммы – в 1970-х годах эти страны получили 197 миллионов долларов и 96 миллионов долларов, в сумме менее 0,4 % всей американской помощи. Более того, эти страны не были главными покупателями американских товаров. В 1990 году на их долю приходилось соответственно 0,22 % и 0,17 % американского экспорта. К тому же два президента не были столь уж значительными фигурами, чтобы их убивать. “МВФ и Всемирный банк дают кредиты странам, оказавшимся в кризисе, а не тем, которые имеют значение для американских корпораций”, – говорит все тот же Роберт Зелик.

Но обвинения в неоимпериализме продолжают звучать. По словам Джозефа Стиглица, лауреата Нобелевской премии по экономике и главы Всемирного банка с 1997 по 2000 год, МВФ в 1980-х годах не только “в идеологическом раже насаждал идею превосходства рынка”, но и придавал своей роли “явные признаки империализма”. Более того, по мнению Стиглица, “многие предложения, на которых настаивал МВФ, например преждевременная либерализация рынка капитала, приводили к нестабильности в мире… Рабочие места постоянно сокращались, потому что приток и отток спекулятивных денег, частых спутников либерализации рынка, не оставляли камня на камня от экономики”, пишет он, добавляя, что “даже в тех странах, где был отмечен рост, принес он плоды богатым и, особенно, очень богатым”⁶³. В своем обличении МВФ и Уолл-стрит Стиглиц как будто забывает, что в 1980-х годах не только они настаивали на свободном перемещении капиталов. Путь либерализации проложила Организация экономического сотрудничества и развития, за которой (после обращения в новую веру французских социалистов Жака Делора и Мишеля Камдессю) пошла Еврокомиссия и Совет Европы. Можно утверждать, что рождению Вашингтонского консенсуса предшествовал консенсус Парижский (а тому – Боннский)⁶⁴. В Лондоне правительство Маргарет Тэтчер тоже пошло по пути либерализации рынка капитала безо всякой подсказки Вашингтона. Скорее уж Рейган последовал примеру Тэтчер, а не наоборот.

Хайме Рольдос Агилера в Эквадоре…

…и Омар Торрихос в Панаме – предполагаемые жертвы “экономических киллеров”.

Елавное обвинение Стиглица в адрес МВФ состоит в том, что, по его мнению, Фонд неправильно действовал во время азиатского кризиса 1997 года. Стиглиц считает, что сочетание кредитов объемом в 95 миллиардов долларов нуждающимся странам с условиями Вашингтонского консенсуса (высокие ставки, низкий бюджетный дефицит) лишь усугубило кризис. Эту точку зрения во многом разделяет экономист и публицист Пол Кругман⁶⁵. Сомнений по поводу серьезности того кризиса нет. В Индонезии, Малайзии, Южной Корее и Таиланде в 1998 году был значительный экономический спад. Но ни Стиглиц, ни Кругман не предлагают рецепта лечения этого кризиса кейнсианскими пилюлями – свободным обменным курсом и увеличением бюджетного дефицита. На обвинения Стиглица едко ответил Кеннет Рогофф, ставший главным экономистом МВФ сразу после того кризиса:

Правительства обращаются за помощью к МВФ, когда им не удается найти покупателей облигаций государственного займа и когда национальная валюта начинает резко падать. Стиглиц предлагает увеличить бюджетный дефицит, то есть взять в долг еще больше, и напечатать еще больше денег. Как кажется, Вы верите в то, что граждане неожиданно обретут веру в национальную валюту, если ее больше напечатать. Вы, судя по всему, уверены, что если инвесторы не хотят вкладываться в государственные облигации, то, если их выкинуть на рынок еще больше, покупатели выстроятся в очередь. Мы, живущие в реальном мире, имеем основания и опыт предполагать обратное. Мы, скромные земляне, по опыту знаем, что если правительство, которому не хватает денег, начинает их печатать, то это порождает инфляцию, с которой зачастую страна не в силах справиться. На Вашей далекой планете, возможно, экономика подчиняется другим законам, но в нашем мире неспособность правительства, стоящего на грани банкротства, сократить дефицит ведет к ухудшению ситуации⁶⁶.

Нет оснований предполагать, что решение правительства Малайзии в 1997 году ограничить свободу перемещения капиталов хоть как-то помогло стране выйти из кризиса. Кругман, по крайней мере, признает, что часть вины лежит на азиатских банках, бравших краткосрочные займы в долларах и дававших долгосрочные кредиты в местной валюте, причем зачастую не без кумовства. Никакой Великой депрессии в Азии не произошло. Единственное исключение – Японию – вряд ли можно считать жертвой МВФ. Все страны, пострадавшие от удара 1998 года, быстро вернулись к росту. Рост этот был столь стремительным, что уже к 2004 году многие начали сомневаться в нужности двух дочек Бреттон-Вудса – МВФ и Всемирного банка⁶⁷.

Восьмидесятые породили совсем другой тип экономических киллеров, нежели описанный Перкинсом. Эти киллеры гораздо опаснее – им никогда не пришла бы в голову мысль о возможности применения насилия для достижения своих целей. Для них выстрел в яблочко – прибыль в миллиард на одной операции. Им совершенно не было интересно заниматься продвижением американского империализма после окончания холодной войны. Напротив, они скорее исповедовали либеральные, а не консервативные взгляды. Они не работали в МВФ или во Всемирном банке. Напротив, их компании были настолько частными, что их акциями даже не торговали на биржах. Это были хедж-фонды, с которыми мы впервые встретились в четвертой главе, когда говорили об управлении рисками.

Джордж Сорос – король королей хедж-фондов и повелитель рефлексивности.

Наряду с подъемом Китая бурное развитие хедж-фондов можно отнести к наиболее значительным событиям в мировой экономике после окончания Второй мировой войны. Хедж-фонды со своими слабо регулируемыми и чрезвычайно мобильными капиталами олицетворяют возвращение на рынок “горячего”, спекулятивного капитала, о котором почти ничего не было слышно между Великой депрессией и концом Бреттон-Вудских соглашений [70]. И король королей среди новой плеяды экономических тяжеловесов – Джордж Сорос. Неслучайно, когда премьер Малайзии Махатир Мохамад принялся искать, на кого бы свалить хотя бы часть ответственности за крушение национальной валюты, “болваном” он обозвал именно Сороса, а не специалистов из МВФ.

Сорос родился в еврейской семье в Венгрии, выучился в Лондоне и переехал в США в 1956 году. Там он стал известным аналитиком, а затем – главой отдела уважаемого банкирского дома “Арнольд и Блейхредер” (прямого потомка берлинского частного банка, управлявшего сбережениями Бисмарка)⁶⁸. Затем Сорос создал свой фонд и назвал его Quantum в честь принципа неопределенности Вернера Гейзенберга. Сорос, как и положено центральноевропейскому интеллектуалу, считает себя скорее философом, чем финансовым тяжеловесом. Его формирование под влиянием идей философа Карла Поппера нашло отражение в неприятии подхода к экономике как к науке. Именно с этого начинается его книга “Алхимия финансов” (1987)⁶⁹. Согласно лелеемой Соросом теории “рефлексивности”, рынки нельзя считать абсолютно эффективными, потому что они отражают неведение и предубеждения, зачастую иррациональные, миллионов инвесторов.

Не только участники рыночного процесса действуют на основе своих предпочтений, но также и их предпочтения влияют на ход событий. Это может создать впечатление, что рынки верно предчувствуют будущие изменения, но на самом деле не ожидания отвечают будущему ходу событий, а будущие события формируются этими ожиданиями⁷⁰, —

пишет он. Это обратная связь. Предпочтения инвесторов влияют на ход событий на рынке, которые, в свою очередь, влияют на предпочтения инвесторов, которые затем опять влияют на ход событий. Сорос называет это “рефлексивностью”. В своей последней на сегодняшний день книге он развивает эту мысль:

Рынки никогда не достигают равновесия, как оно понимается экономической теорией. Между реальностью и ее восприятием существует двусторонняя рефлексивная связь, которая может способствовать росту самовоспроизводящихся ростов и падений, пузырей. Каждый пузырь состоит из общего направления и недоразумения, которые рефлексивно взаимодействуют друг с другом⁷¹.

Изначально хедж-фонд был призван снизить рыночные риски за счет открытия коротких позиций, которые оказываются прибыльными, если актив падает в цене[71]. Для Сороса хедж-фонд стал прекрасным инструментом изучения его собственной теории рефлексивности. Надо отметить, что Сорос умеет зарабатывать и на длинных позициях, то есть при покупке активов в надежде на рост их стоимости. Он играл на повышение на рынке недвижимости в 1969 году. Три года спустя – на рынке акций банков. В 1971 году он ставил на повышение японских активов, а год спустя – на нефть. Еще через год, прислушавшись к жалобам израильтян на качество американской военной техники, использовавшейся в войне Судного дня, он решил, что инвестиции в оборонные компании США будут неизбежными, и вновь сыграл на повышение⁷². И каждый раз он оказывался прав. Но главные успехи Сороса строились не на росте, а на падении. Он заработал на обвале акций телеграфной компании Western Union в 1985 году, когда понял, какую угрозу для нее несет появление факсов. Потом он сыграл против доллара после соглашения “Группы пяти” 22 сентября 1985 года⁷³. Для Сороса это был год побед – его фонд вырос на 122 %. Главная в карьере Сороса игра на понижение стала также одной из ярчайших страниц британской финансовой истории.

Признаюсь, в событиях 16 сентября 1992 года для меня есть много личного. Тогда, уже будучи младшим преподавателем в Кембридже, я зарабатывал кое-какие деньги колонками в одной газете. Я был уверен, что спекулянты вроде Сороса вполне могут одолеть Банк Англии в очной схватке. Это было легко просчитать. Ежедневно на валютных рынках торговался триллион долларов. Резервы Банка Англии на этом фоне выглядели смехотворно. Сорос прикинул, что растущие расходы по объединению Германии приведут к росту процентных ставок и, соответственно, курса немецкой марки. В этих условиях привязка фунта к марке – часть политики правительства консерваторов в рамках европейского соглашения о Механизме обменных курсов – становится невозможной. Рано или поздно, рассуждал Сорос, правительство будет вынуждено выйти из соглашения и девальвировать фунт. Сорос был настолько уверен в своей правоте, что поставил на это 10 миллиардов долларов – больше, чем было в его фонде. Он активно занимал фунты и скупал марки по курсу, установленному в рамках Механизма на уровне 2,95 марки за фунт⁷⁴. Я тоже был уверен в том, что фунт обречен, но на кон мог поставить лишь свою репутацию.

Сила судьбы: министр финансов Норман Ламонт объявляет о выводе британского фунта из общеевропейского соглашения по обменным курсам (16 сентября 1992 года).

Заведующий деловым отделом газеты был иного мнения. После уничижительного разноса на редакционном совете я отправился в оперу слушать “Силу судьбы” Верди. Это был удачный выбор. В антракте кто-то сказал, что Британия перестала быть частью Механизма обменных курсов. Как мы все радовались! И я, наверное, больше остальных (ну, за исключением Сороса). На обвале фунта его фонд заработал больше миллиарда долларов. Когда фунт рухнул, Сорос заплатил фунтовые долги уже по более низкому курсу и положил в карман разницу. Маленькая деталь: унижение фунта принесло лишь 40 % прибыли фонда за тот год⁷⁵.

Успехи Фонда Сороса потрясали воображение. Вложивший 100 тысяч долларов в Фонд в год его основания, в 1969-м, (тогда он назывался Double Eagle), и реинвестировавший все дивиденды к 1994 году имел бы 130 миллионов, что подразумевает доходность в среднем 35 % в год⁷⁶. Экономические тяжеловесы новой эпохи отличаются от своих предшественников отсутствием лояльности к какой-либо стране – они спокойно играют и против фунта, и против доллара. Они не похожи на прежних игроков и объемом располагаемых средств. “Какая у тебя позиция?” – спросил как-то Сорос своего партнера Стенли Дрюкенмиллера. “Миллиард долларов”, – ответил тот и услышал: “Разве ж это позиция!”⁷⁷ С точки зрения Сороса, если шансы на успех столь же велики, как и в атаке на фунт в 1992 году, значит, нужно увеличить кредитное плечо до максимума. Именно Сорос стал первым занимать у инвестиционных банков для спекуляций, которые по объемам во много раз превосходили собственный капитал его Фонда.

Но хедж-фонды не всемогущи. Да, им удалось доказать, что рынки сильнее любого правительства или центробанка. Но это вовсе не значит, что хедж-фонды всегда могут диктовать свою волю рынкам. Секрет успеха Сороса в его почти животном, инстинктивном предчувствии направления движения денежного стада. Но даже эти инстинкты (зачастую выражающиеся в спазмах или болях в спине) способны подвести его. Рефлексивность, признает сам Сорос, штука ненадежная. Она не может управлять рынками всегда. А вдруг математика – надежная замена инстинктам? А что, если есть формула, гарантирующая большие прибыли? В один прекрасный день на другом конце планеты, если не сказать на другом конце финансовой галактики, как казалось, появилась именно такая формула.

Представьте себе далекую планету. Планету, на которой нет сложностей, порождаемых человеческими существами с их субъективными, а зачастую и вовсе иррациональными суждениями и поступками. Планету, все обитатели которой всегда ведут себя исключительно рационально. Они мгновенно получают и анализируют всю новую информацию и используют ее для извлечения прибыли. Они ни на секунду не прекращают торговлю. А рынки этой планеты работают все время и абсолютно ликвидны. Финансовые рынки на этой планете будут управляться принципами случайного блуждания, то есть сегодняшняя цена будет независима от вчерашней, но при этом будет отражать всю необходимую информацию. Прибыли на этой планете будут подчинены законам нормального распределения (подробнее о нем мы говорили в третьей главе). Большинство годовых показателей прибыли будут находиться вблизи среднего, а две трети – в пределах стандартного отклонения от среднего значения. Прибыль дальше шести стандартных отклонений от средней будет столь же редкой, как и землянин сорока пяти сантиметров росту. Такая прибыль будет встречаться один раз в 4 миллиона лет⁷⁸. Именно о такой планете задумались самые блестящие из финансовых экономистов нашего времени. Неудивительно, что эта мысль пришла в головы в одном из самых “нормальных” мест на свете – в городе Гринвич, штат Коннектикут.

Именно там в 1993 году два гениальных математика произвели на свет идею, которой было суждено войти в историю. Майрон Шоулз из Стэнфордского университета и его коллега из банка Goldman Sachs Фишер Блэк свершили революцию в теории оценки опционов. Вместе с экономистом из Гарварда Робертом Мертоном они решили заставить так называемую модель Блэка-Шоулза приносить доход. Ученые взяли за основу старый добрый опционный контракт, работающий (как мы выяснили в четвертой главе) следующим образом. Пусть сегодня некая акция стоит 100 долларов. Я уверен, что, скажем, через год она будет стоить 200 долларов. Было бы неплохо иметь возможность купить ее через год за, скажем, 150 долларов. Если мое предположение верно, я получу прибыль. Если я ошибся, то опцион мне не нужен, и я его выбрасываю. Единственной тратой остается цена самого контракта, уходящая в карман продавца. Главный вопрос – какой должна быть эта цена.

“Кванты” – банковские аналитики со степенями по физике или математике – называют модель Блэка-Шоулза “черным ящиком”. Что ж, в этот ящик стоит заглянуть. Перед нами задача: сколько должен стоить сегодня опцион на покупку конкретной акции в конкретный день в будущем, при том что предсказать колебания цены в промежутке невозможно? Тот, кто сможет рассчитать эту цену до последней монетки, не полагаясь на интуицию или чутье, по праву заработает звание гения. Блэк и Шоулз решили исходить из того, что искомая цена зависит от пяти факторов. Это сегодняшняя цена акции (S), цена исполнения опциона или согласованная сторонами стоимость этой акции в будущем, в момент погашения опциона (X), собственно время до истечения срока опциона (Т), безрисковая процентная ставка (2) и, главное, ожидаемое колебание цены акции в период между покупкой опциона и датой его погашения (“сигма”). Математические гении свели формулу цены опциона (С) к следующему:

С =SN(d₁)-Xe^-rtN(d₂)

где

Понимаете? Сходится? Ну, если честно, я тоже не понимаю. Но “кванты” вполне понимали. Чтобы обратить формулу в живые деньги, им нужны были рынки с сонмом трейдеров, которые не имели ни малейшего представления, как рассчитывать эту цену, а просто полагались на свою интуицию. Кроме того, им нужны были компьютеры, которые в начале 1980-х изменили финансовые рынки до неузнаваемости. Не хватало лишь компаньона, который знал бы финансы изнутри, – билета в один конец из тиши кабинета на простор больших прибылей. Им не мог быть заболевший раком Фишер Блэк, и Мертон с Шоулзом обратились к Джону Меривезеру, который в прошлом возглавлял отдел арбитража облигаций в банке Salomon Brothers и свое состояние сколотил на крахе американских ссудно-сберегательных ассоциаций в конце 1980-х. Они создали свою компанию в 1994 году и назвали ее Long-Term Capital Management (LTCM), или Долгосрочное управление капиталом.

Это была сборная что надо! Два блестящих ученых, банковская суперзвезда плюс бывший заместитель главы ФРС Дэвид Маллинз, еще один бывший профессор Гарварда Эрик Розенфельд и стайка трейдеров из Salomon Brothers – Виктор Хагани, Ларри Хилибранд и Ганс Хафшмид. LTCM привлек инвесторов из числа крупнейших инвестиционных банков, вроде нью-йоркского Merrill Lynch и швейцарского Julius Baer. Потом к ним присоединился еще один швейцарский банк – UBS⁷⁹. Минимальный размер вклада – 10 миллионов долларов. В качестве вознаграждения за труды основатели брали 2 % управляемых фондов и четверть прибылей (большинство хедж-фондов сегодня требуют 2 % и 20 %)⁸⁰. Вклады делались сроком на три года. Bear Stearns, еще одна компания – завсегдатай Уолл-стрит, брала на себя реализацию сделок LTCM.

В первые два года фонд принес суперприбыли – 43 % и 41 %, и это после вычета заработка управляющих. Если бы вы вложили 10 миллионов в LTCM в марте 1994-го, то спустя четыре года у вас бы было уже 40 миллионов. К сентябрю 1997 года в фонде было 6,7 миллиарда долларов. Капиталы партнеров выросли в десять раз. Естественно, чтобы зарабатывать такие деньги и управлять огромными активами, фонд, как и Сорос, должен был брать в долг. Объем его активов, купленных на заемные деньги, составлял 126,4 миллиарда долларов, в девятнадцать раз превосходя собственный капитал⁸¹. К апрелю 1998 года сумма активов выросла до 134 миллиардов. Когда обычный профессор говорит о набитом портфеле, он имеет в виду свой портфель, набитый бумагами. Портфель Мертона и Шоулза на глазах разбухал от купленных на заемные средства активов. Но колоссальный долг их не пугал. Их математическая модель говорила о практическом отсутствии риска. Одновременно они использовали более сотни не связанных между собой стратегий, доведя число открытых позиций до 7600⁸². Одна или две могли оказаться убыточными. Но не все. В этом и есть прелесть диверсифицированного портфеля. Принципы диверсификации были отлиты в формулы чикагским экономистом из RAND Corporation Горри Марковицем еще в 1950-х и впоследствии получили свое развитие в знаменитой модели оценки долгосрочных активов Уильяма Шарпа⁸³.

LTCM зарабатывал на перепаде цен на активы между разными рынками, будь то рынок ипотек с фиксированной ставкой, рынок государственных облигаций Японии, США или европейских стран или гораздо более сложный рынок свопов процентных ставок[72]. Заработки возникали везде, где модель засекала минимальную разницу в цене двух по сути идентичных активов или опционов. Но главным орудием в арсенале фонда, созданным с очевидностью на основе модели Блэка– Шоулза, была торговля долгосрочными опционами на европейские и американские фондовые рынки. Иными словами, фонд продавал клиентам опционы, которые те бы погашали в случае резких колебаний рынка в будущем. Цены на эти опционы на рынке в 1998 году предполагали, по формуле Блэка-Шоулза, необычно высокую волатильность, или отклонение от средних значений, рынков в будущем – до 22 % в год. Исходя из того, что вскоре волатильность вернется к своим средним историческим значениям 10–13 %, LTCM продавал опционы направо и налево. Главными покупателями выступали банки, которые были только рады защитить себя от слишком сильных колебаний рынка наподобие обвала 1987 года. Фонд продал такое количество опционов, что его стали называть за глаза Центробанком волатильности⁸⁴. На пике своей деятельности фонд ставил до 40 миллионов долларов проданных опционов на каждый процент отклонения акций американских компании от их среднего значения⁸⁵.

Опасно? Мудрецы из LTCM так не считали. Одним из столпов деятельности фонда было равновесие относительно рынка – иными словами, никакие сколь угодно сильные колебания на отдельном рынке – валютном, фондовом или рынке облигаций – не могли нанести непоправимый ущерб фонду. Так называемое динамическое хеджирование позволяло фонду продавать опционы на тот или иной фондовый рынок, не попадая в зависимость от этого рынка. Казалось, что LTCM живет на другой планете, далекой от наших земных финансовых бурь. Более того, владельцы фонда решили, что они рискуют слишком мало. Они полагали, что могут спокойно допустить 10-процентное колебание стоимости активов, хотя на практике дело редко доходило и до 10 %⁸⁶. Их модели предсказывали, что колебание в десять раз больше стандартного отклонения приведет фонд к потере всего капитала в течение года. Но вероятность такого события, уверяли “кванты”, – 1 к 1 000 000 000 000 000 000 000 000⁸⁷, то есть почти нулевая.

В октябре 1997 года Мертон и Шоулз получили Нобелевскую премию по экономике – прекрасное свидетельство качества мозгов, управлявших фондом. Они были так уверены в непотопляемости своего предприятия, что накануне нового 1998 года вернули внешним инвесторам 2,7 миллиарда долларов, давая понять, что предпочитают вкладывать свои собственные деньги⁸⁸. Казалось, что это победа разума над интуицией, науки – над отчаянным риском. Вооруженные своим “черным ящиком”, основатели фонда рвались к космическим прибылям, оставляя позади даже Сороса. Но спустя пять месяцев что-то случилось. Волшебный “черный ящик” чуть было не разлетелся вдребезги. Почему-то рынки пошли вниз, волатильность выросла, вместо того чтобы снизиться. К 27 июня волатильность была вдвое выше прогнозов фонда. И чем выше она была, тем больше терял “нобелевский” фонд. Май 1998 года оказался худшим месяцем для LTCM – он потерял 6,7 % стоимости своих активов. Но это было только начало. В июне потери составили 10,1 %. И чем меньше стоили активы, тем выше было отношение долга к их стоимости. В июне этот показатель достиг 31 к 1⁸⁹.

В теории эволюции исчезновение вида обычно провоцируется каким-то внешним событием, ну, скажем, падением на Землю астероида. Удар пришелся на июль 1998 года, когда банк Salomon Smith Barney, в прошлом – Salomon Brothers, объявил о закрытии своей группы арбитража облигаций. Той самой, в которой Меривезер заработал себе имя и которая практически полностью повторяла в своей деятельности стратегию LTCM. Владельцы не хотели мириться с потерями, которые приносила банку группа. Второй удар пришелся на 17 августа. Но в этот раз астероид прилетел не из космоса, а с другой стороны планеты. Под грузом политических проблем, из-за падающих доходов от продажи нефти и спотыкающейся приватизации изрядно больная финансовая система России приказала долго жить. В отчаянии правительство России было вынуждено объявить дефолт по свои долгам, включая внутренние рублевые облигации⁹⁰. Рынки по всему миру залихорадило. Пожар от российского дефолта, объявленного всего через год после азиатского кризиса, перекинулся на другие рынки, развивающиеся и развитые. Кредитные спреды – разница между доходностью более рискованных бумаг и казначейских облигаций США – взлетели до потолка [73]. Фондовые рынки рухнули. Волатильность дошла до 29 %. В какой-то момент она прыгнула до 45 %, что предполагало ежедневные скачки индексов на 3 % в течение пяти лет⁹¹. Происходило то, чего по моделям LTCM не должно было произойти никогда. Математики фонда говорили, что он вряд ли может потерять больше 45 миллионов в один день⁹². В пятницу 21 августа 1998 года он потерял 550 миллионов долларов, 15 % от всего, что у него было. Соотношение долга к активам дошло до 42 к I⁹³. Трейдеры смотрели на экраны остекленевшими глазами. Сжав челюсти. Этого не могло случиться. Но именно это и случилось – все рынки, на которых играл LTCM, начали двигаться в унисон, сводя на нет защиту диверсификации. Говоря языком “квантов”, корреляция была полной. К концу месяца LTCM потерял 1,8 миллиарда – 44 % капитала⁹⁴.

Август – тихий месяц на финансовых рынках. Многие уезжают в отпуск. Джон Меривезер был на другом конце света – в Китае. Он ринулся домой в поисках “белого рыцаря”, то есть покупателя или кредитора, который мог бы спасти фонд. Несмотря на то что LTCM только недавно активно играл на понижение акций фонда Berkshire Hathaway, владельцы попросили его главу Уоррена Баффета о помощи. Баффет ответил отказом. Нехотя они постучались в другую дверь и явились на встречу с Соросом 24 августа⁹⁵. Это было унизительно – “кванты” с планеты финансов молили о спасении земного пророка неформализуемой, иррациональной рефлексивности. По словам Сороса, он “был готов дать Меривезеру 500 миллионов долларов, если тот найдет столько же на стороне. Это было маловероятно”. JP Morgan предложил 200 миллионов долларов, был готов помочь и Goldman Sachs. Но остальные банки отошли в сторону. Они почувствовали запах крови: если фонд шел ко дну, они хотели забрать то, чем были обеспечены их кредиты, а не выкупать позиции LTCM. И им было наплевать на то, что рынки посыпались. В конце концов, опасаясь полной катастрофы на рынке, Федеральный резервный банк Нью-Йорка сколотил силами 14 банков кредит спасения на 3,625 миллиарда долларов⁹⁶. Но инвесторы, вложившие свои деньги в фонд, потеряли почти все. Размер фонда, в который вложились банки и игроки помельче вроде Питсбургского университета, упал до 400 миллионов долларов – с 4,9 миллиарда. Отцы-основатели LTCM остались с 30 миллионами на 16 человек – крохами в сравнении с их ожиданиями.

Так что же случилось? Как же вышло, что Сорос оказался прав, а супермозги из LTCM дали маху? Отчасти причиной было то, что инопланетянам из фонда пришлось вернуться на матушку-Землю, причем посадка оказалась очень жесткой. Помните, что лежит в основе формулы Блэка-Шоулза? Рынки эффективны, то есть движение курсов акций невозможно предсказать, рынки постоянны, избавлены от слишком сильных колебаний и полностью ликвидны, прибыльность акций подчиняется закону нормального распределения. С одной стороны, чем большее число трейдеров будет пользоваться моделью Блэка-Шоулза, тем ближе к “идеальному” будет рынок⁹⁷. Но, как в свое время говорил Джон Мейнард Кейнс, во время кризиса “запас иррациональности на рынке может превысить ваши запасы денег”. В далеком будущем, вероятно, наш мир будет напоминать идеальную планету финансов, на которой правит бал холодная логика. Но на планете Земля пока обитают живые люди, которых в одну минуту одолевает жажда наживы, а в другую – страх потерять заработанное. С ростом убытков многие игроки просто ушли с рынка, оставив LTCM с портфелем активов, которые нельзя было продать ни по какой цене. Более того, на планете Земля царила эра глобализации, и дефолт в России привел к колебаниям рынков по всему миру. “Возможно, нашей ошибкой было то, что мы не понимали, что мир становится с каждым днем все более похож на единое пространство”, – говорил Майрон Шоулз в одном из интервью. Ему вторил Меривезер: “Мир изменился, а мы этого не заметили”⁹⁸. Ко всему, LTCM не был одинок. Все больше и больше фондов копировали его стратегию, и когда дела пошли плохо, плохо стало всем⁹⁹. Игроки сломя голову ринулись с рынка. Руководства крупных банков требовали закрывать позиции по любой цене. Позднее глава одного из ведущих лондонских фондов в своем письме Меривезеру грустно заметил: “Джон, ты и был всеобщей корреляцией”.

Впрочем, существовала и еще одна причина гибели LTCM. Модели, на основе которых работал фонд, предполагали, что августовские потери настолько маловероятны, что произойти они вряд ли могут вообще. Но модели строились на основании данных лишь пяти предыдущих лет. Если бы они захватили одиннадцать лет, то в поле их зрения попал бы крах 1987 года. А если бы они захватили восемьдесят лет, то им пришлось бы учесть предыдущий большой русский дефолт – после революции 1917 года. “Если бы я жил во время Великой депрессии, мне было бы проще понять, что происходит”, – признавал Меривезер¹⁰⁰. Говоря простым языком, лауреаты Нобелевской премии были сильны в математике, но не в истории. Они прекрасно понимали, по каким законам живет идеальная планета финансов, но не удосужились заглянуть в совсем не идеальную историю планеты Земля. И именно поэтому фонд, который начертал на своем гербе слова “Долгосрочное управление капиталом” на поверку оказался фондом краткосрочного неуправляемого капитала.

Можно предположить, что после столь яркого краха хедж-фонды со всеми своими “квантами” уйдут в небытие. В конце концов, смерть фонда вовсе не была единичной. Из 1308 хедж-фондов, созданных в течение семи лет с 1989 года, более трети – 36,7 % – к концу 1996 года прекратили существование. Средняя продолжительность жизни фонда в этот период составляла 3 года и 4 месяца¹⁰¹. Однако на практике произошло как раз обратное. Фонды не только не исчезли, но размножились; выросли и объемы активов под их управлением. По данным Hedge Fund Research, в 1990 году в мире было 600 хедж-фондов, которые управляли активами на 36 миллиардов долларов. Спустя десять лет их было уже 3873 с активами на 490 миллиардов долларов. В первом квартале 2008 года – 7601 с активами на 1,9 триллиона долларов. После смерти LTCM лавинообразно росло число желающих вложить свои средства в хедж-фонды, или в “фонды фондов”, которые объединяют показатели других фондов. Если раньше в хедж-фонды вкладывали исключительно богатые инвесторы и инвестиционные банки, то теперь им доверяют свои средства пенсионные и университетские фонды¹⁰². Что тем более удивительно, если учесть высокую смертность среди хедж-фондов – лишь четверть тех из них, что существовали в 1996 году, дожили до конца 2004-го. В 2006 году разорились 717 фондов, в первые девять месяцев 2007-го – 409¹⁰³. Многие фонды просто умирают, не в силах оправдать ожидания инвесторов.

Увеличение популяции хедж-фондов легко объяснить тем, что они в среднем показывают довольно неплохие результаты при низкой волатильности и небольшой корреляции с другими инвестиционными институтами. Но прибыли их все равно падают. По данным Hedge Fund Research, с 18 % в 1990-х они снизились до 7,5 % в период между 2000 и 2006 годами. Более того, все больше сомнений в том, что прибыли хедж-фондов действительно отражают более высокий уровень управления активами по сравнению с общим движением рынка¹⁰⁴. Другое объяснение состоит в том, что покуда хедж-фонды существуют, они приносят колоссальные деньги своим менеджерам. Джордж Сорос заработал в 2007 году 2,9 миллиарда долларов, что больше, чем положил в карман Кен Гриффин из “Цитадели” или Джеймс Саймонс из “Ренессанса”, но меньше, чем 3,7 миллиарда, которые принесла Джону Полсону игра на понижение субстандартных ипотек. Как заметил Джон Кей, если бы Уоррен Баффет брал с инвесторов плату по схеме “2+20”, то он оставил бы себе 57 миллиардов долларов из 62 миллиардов, которые его компания заработала инвесторам за минувшие сорок два года¹⁰⁵. Сорос, Гриффин и Саймонс – без сомнения, выдающиеся фондовые менеджеры, хотя они и не переплюнули в своих умениях Баффета. Именно поэтому управляемые ими фонды выросли так сильно в минувшие десять лет. Сегодня существует около 390 фондов с активами, превышающими 1 миллиард долларов. Верхние сто суммарно управляют 75 % всех активов, а у первых десяти в управлении 324 миллиарда долларов¹⁰⁶. Но и средней руки жулик вполне может создать хедж-фонд, собрав 100 миллионов с податливых инвесторов и применив достаточно простую схему.

1. Он вкладывает 100 миллионов в казначейские облигации США доходностью в 4 % годовых.

2. Это позволит ему продать 100 миллионов опционов по цене 10 центов за доллар. Опционы будут предъявлены к погашению, если индекс S&P 500 упадет более чем на 20 % в будущем году

3. Полученные от продажи опционов 10 миллионов долларов он опять тратит на казначейские облигации США, что позволяет ему продать еще 10 миллионов опционов и получить 1 миллион долларов.

4. Он уходит в долгий отпуск.

5. С вероятностью в 90 % индекс не упал к концу будущего года более чем на 20 %, так что он ничего не должен владельцам опционов.

6. Теперь он подсчитывает прибыль – и миллионов от продажи опционов плюс 4 % от облигаций на по миллионов принесли ему 15,4 %.

7. Он кладет в карман 2 % от общей стоимости активов в управлении (2 миллиона долларов) и 20 % от прибыли, превышающей, скажем, 4 % – в сумме дает чуть больше 4 миллионов долларов.

8. Вероятность того, что таким образом фонд может существовать и работать более пяти лет, – 60 %. Если индекс не провалится больше чем на 20 %, наш управляющий заработает 15 миллионов, даже если больше никто в его фонд не вложит ни копейки¹⁰⁷.

Возможно ли, что десять лет спустя после краха LTCM все повторится вновь, но теперь с участием такого количества фондов и псевдофондов, что на спасение их просто ни у кого не хватит средств? Можно ли утверждать, что стабильности западных банков хедж-фонды и связанные с ними риски угрожают еще больше, чем в 1998 году?[74] И если да, то кто сможет дать им кредит последней надежды? Ответы на эти вопросы мы найдем не на другой планете, а на другом конце планеты нашей.

Многим кажется, что финансовая история – дела давно минувших дней, как, например, история Китая эпохи императоров. У рынков короткая память. Многие молодые трейдеры не застали азиатского кризиса 1997–1998 годов. Те, кто занялся финансами после 2000 года, видел лишь семь тучных лет. Фондовые рынки росли. Росли рынки облигаций, сырья и деривативов. Короче говоря, росли все активы. Шли хорошо дела и у тех, кто зарабатывает на больших бонусах финансистов – от виноделов Бордо до строителей яхт. Но эти годы были странными. Рынки росли, несмотря на повышение учетных ставок, торговых дефицитов и политических рисков, особенно в богатых нефтью районах. Ключ к этой загадке лежит в Китае¹⁰⁸.

Город Чунцин стоит на берегу великой, мутноводной реки Янцзы, в глубине Срединного царства, в паре тысяч километров от океана – а именно в те края чаще всего приезжают гости из западных стран. Но живущие в городе и окрестностях 32 миллиона человек испытывают влияние китайского экономического чуда в ничуть не меньшей степени, чем обитатели Гонконга или Шанхая. С одной стороны, впечатляющие темпы индустриализации и урбанизации провинции – один из главных поводов для гордости у китайских плановиков. Из смога памятниками мощи централизованной однопартийной власти поднимаются бесчисленные небоскребы, а с окружающим миром Чунцин связывают 30 мостов и 10 железнодорожных направлений. Но рост города – это еще и плод частного предпринимательства. У Яцзюнь – своего рода символ нового богатства Китая. Ге состояние – более 9 миллиардов долларов. Она, владелица девелоперской компании в Чунцине, входит в список богатейших женщин страны. Шотландцы, которые заработали свое состояние в Гонконге сто лет назад, очень бы удивились, увидев ее. Или вот другой пример – Инь Миныпа. Отсидев в годы культурной революции, он нашел свое истинное призвание в 1990-е, во время либерализации китайской экономики. За пятнадцать лет он построил свое дело стоимостью в 900 миллионов долларов. В прошлом году его компания продала 1,5 миллиона мотоциклетных моторов и велосипедов. Он поставляет их в США и Европу. Инь и У – лишь двое из 345 тысяч долларовых миллионеров Китая.

Китай оставил в прошлом не только свою имперскую историю. Пока самой динамично растущей экономике планеты удавалось избежать кризисов, постоянно поражавших другие развивающиеся страны. Благодаря девальвации юаня в 1994 году и контролю над движением капитала Китай не испытал на себе валютного кризиса в 1997–1998 годах. Когда китайцы хотят привлечь иностранный капитал, они настаивают на том, чтобы это были прямые инвестиции. Иными словами, вместо того чтобы брать в долг у западных банков на развитие индустрии, как это делают другие страны с переходной экономикой, Китай вынуждает иностранцев строить заводы и фабрики в промышленных зонах. Такие активы во время кризиса вывести за пределы страны не просто. Но главное, львиная доля инвестиций в китайскую экономику приходит из сбережений самих китайцев, как в стране, так и за ее пределами. Китайские семьи помнят прежние, неспокойные времена. В отличие от жителей Запада, они не успели пристраститься к потребительским кредитам. Как следствие – они откладывают изрядную долю своих растущих доходов. Американцы же в последние годы не сберегают почти ничего. В процентном отношении китайские корпорации откладывают еще больше, чем отдельные граждане. Сбережений накопилось столько, что впервые за много столетий капиталы текут не с Запада на Восток, а с Востока на Запад. И это вовсе не тонкий ручеек. В 2007 году США пришлось занять 800 миллиардов долларов по всему миру. Это 4 миллиарда доллара на каждый рабочий день года. В Китае же положительное сальдо текущих платежей достигло 262 миллиардов долларов, что составляет больше четверти американского дефицита. И большая часть этого китайского профицита была дана взаймы Америке. Фактически Китайская Народная Республика стала банкиром Соединенных Штатов Америки.

1 ‘A World without Money’, Socialist Standard (7/1979). Приведенный отрывок взят из текста ‘Les Amis de Quatre Millions de Jeune Travailleurs’, Un Monde sans Argent: Le Communisme (Paris, 1975–1976): http://www.geocities.com/-johngray/stanmond.htm.

2 Сами Маркс и Энгельс рекомендовали не отмену денег, а “централизацию кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией” (пункт 5 программы перехода от капитализма к коммунизму, изложенной в “Манифесте Коммунистической партии”).

3 Juan Forero, ‘Amazonian Tribe Suddenly Leaves Jungle Home’, 11//1006:http: //www.entheology.org/edoto/anmviewer.asp?a=244.

4 Clifford Smyth, Francisco Pizarro and the Conquest of Peru (Whitefish, Montana, 2007 [1931]).

5 Michael Wood, Conquistadors (London, 2001). P 128.

6 Желающим увидеть события со стороны самих конкистадоров следует ознакомиться с письмом Эрнандо Писарро за ноябрь 1533 года, из которого становится понятно, что главным мотивом эскпедиций было именно золото (Clements R. Markham (ed.), Reports on the Discovery of Peru (London, 1872). Pp. 113–127).

7 M. A. Burkholder, Colonial Latin America (2nd edn., Oxford, 1994). P. 46.

8 J. Hemming, Conquest of the Incas (London, 2004). P 77.

9 Ibid. P 355.

10 Wood, Conquistadors. Pp. 38, 148.

11 Hemming, Conquest. P 392.

12 P. Bakewell, A History of Latin America (2nd edn., Oxford, 2004). P. 186.

13 Hemming, Conquest. Pp. 356ff.

14 Cm.: Alexander Murray, Reason and Society in the Middle Ages (Oxford, 2002). Pp. 25–58.

15 См.: Thomas J. Sargent and Frangois R. Velde, The Big Problem of Small Change (Princeton, NJ, 2002).

16 Bakewell, History of Latin America. P 182.

17 Mauricio Drelichman and Hans-Joachim Voth, ‘Institutions and the Resource Curse in Early Modern Spain’, статья была представлена на конференции CIAR Institutions, Organizations, and Growth Program в Торонто в марте 2007 года.

18 Hans J. Nissen, Peter Damerow and Robert K. Englund, Archaic Bookkeeping: Early Writing and Techniques of Economic Administration in the Ancient Near East (London, 1993).

19 Я благодарен сотруднику Британского музея доктору Джону Тейлору, который знает так много о клинописных табличках и терпеливо помогал мне в их расшифровке. Я также узнал много нового благодаря “виртуальному музею” Мартина Шубика из Йельского университета, расположенному по адресу http://www.museumof-money.orgfoabylon/.

20 Glyn Davies, A History of Money: From Ancient Times to the Present Day (Cardiff, 1994); Jonathan Williams, with Joe Cribb and Elizabeth Errington (eds.), Money: A History (London, 1997)

21 Cm.: Marc Van De Mieroop, Society and Enterprise in Old Babylonian Ur (Berlin, 1992) и очерки в Michael Hudson and Marc Van De Mieroop (eds.), Debt and Economic Renewal in the Ancient Near East, vol. Ill (Bethesda, MD, 1998); Jack M. Sassoon, Gary Beckman and Karen S. Rubinson, Civilizations of the Ancient Near East, vol. Ill (London, 2000).

22 William N. Goetzmann, ‘Fibonacci and the Financial Revolution’, NBER Working Paper 10352 (3/2004).

23 John H. Munro, ‘The Medieval Origins of the Financial Revolution: Usury, Rentes, and Negotiability’, International History Review, 25, 3 (9/2003). Pp. 505–562.

24 Преимущества итальянских городов, поощрявших еврейские поселения, описаны у Maristella Botticini, ‘A Tale of “Benevolent” Governments: Private Credit Markets, Public Finance, and the Role of Jewish Lenders in Renaissance Italy’, Journal of Economic History, 60, 1 (3/2000). Pp. 164–189.

25 Frederic C. Lane, Venice: A Maritime Republic (Baltimore, 1973). P 300.

26 Idem, ‘Venetian Bankers, 1496–1533: A Study in the Early Stages of Deposit Banking’, Journal of Political Economy, 45, 2 (4/1937). Pp. 187–206.

27 Benjamin С. I. Ravid, ‘The First Charter of the Jewish Merchants of Venice’, AJS Review, 1 (1976). Pp. 19off.

28 Idem, ‘The Legal Status of the Jewish Merchants of Venice, 1541–1638’, Journal of Economic History, 35,1 (March 1975). Pp. 274–279.

29 Rhiannon Edward, ‘Loan Shark Charged 11m per cent Interest’, Scotsman, 18/8/2006.

30 John Hale, The Civilization of Europe in the Renaissance (London, 1993). P 83.

31 Gene A. Brucker, ‘The Medici in the Fourteenth Century’, Speculum, 32, 1 (1/1957). P 13.

32 John H. Munro, ‘The Medieval Origins of the Financial Revolution: Usury, Rentes, and Negotiability’, International History Review, 25, 3 (9/2003). Pp.. 505–562.

33 Richard A. Goldthwaite, ‘The Medici Bank and the World of Florentine Capitalism’, Past and Present, 114 (2/1987). Pp. 3-31. Об обстоятельствах, сопутствовавших успехам семьи Медичи см.: Raymond de Roover, The Rise and Decline of the Medici Bank, 1397–1494 (Cambridge, MA, 1963). Pp. 9-34.

34 Venetian State Archives, Mediceo Avanti Principato, MAP 133, 134, 153.

35 Franz-Josef Arlinghaus, ‘Bookkeeping, Double-entry Bookkeeping’, in Christopher Kleinhenz (ed.), Medieval Italy: An Encyclopedia, vol. 1 (New York, 2004). Впервые метод был описан в книге: Benedetto Cotrugli II lihro dell arte di mercatura, (1458).

36 Raymond de Roover, ‘The Medici Bank: Organization and Management’,/ошт^г/ of Economic History, 6, 1 (6/1946). Pp. 24–52.

37 Venetian State Archives, Archivio del Monte, Catasto of 1427. Я благодарен доктору Франческо Гуиди за помощь в работе с бумагами Медичи в архиве Флоренции.

38 Raymond de Roover, The Decline of the Medici Bank’, Journal of Economic History, 7, 1 (5/1947). Pp. 69–82.

39 Stephen Quinn and William Roberds, The Big Problem of Large Bills: The Bank of Amsterdam and the Origins of Central Banking’, Federal Reserve Bank of Atlanta Working Paper, 2005-16 (8/2005).

4 °Cм., к примеру: Peter L. Rousseau and Richard Sylla, ‘Financial Systems, Economic Growth, and Globalization’, in Michael D. Bordo, Alan M. Tayor and Jeffrey G. Williamson (eds.), Globalization in Historical Perspective (Chicago/London, 2003). Pp– 373-4ih.

41 См.: Charles Е Kindleberger, A Financial History of Western Europe (London, 1984). E 94.

42 Walter Bagehot, Lombard Street: A Description of the Money Market (London, 1873).

43 Цитируется no: Kindleberger, Financial History. E 87.

44 Niall Ferguson and Oliver Wyman, The Evolution of Financial Services: Making Sense of the Past, Preparing for the Future (London/New York, 2007). E 34. Мера глобальной ликвидности упомянута на стр. 40.

45 Ibid., р. 63.

46 Ibid., р. 48.

47 http://www. his. org/statisticsfhankstats. htm.

48 Lord [Victor] Rothschild, Meditations of a Broomstick (London, 1977). E 17.

1 David Wessel and Thomas T, Vogel Jr., ‘Arcane World of Bonds is Guide and Beacon to a Eopulist Eresident’, Wall Street Journal’, 25/2/1993. E Ai.

2 Raymond Goldsmith, Premodern Financial Systems (Cambridge, 1987). Ep. 164–169.

3 См.: M. Veseth, Mountains of Debt: Crisis and Change in Renaissance Florence, Victorian Britain and Postwar America (New York / Oxford, 1990).

4 John H. Munro, The Origins of the Modern Financial Revolution: Responses to Impediments from Church and State in Western Europe, 1200–1600’, University of Toronto Working Taper, 2 (6/7/2001). E 7.

5 James Macdonald, A Free Nation Deep in Debt: The Financial Roots of Democracy (New York, 2003). Ep. 8iff.

6 Jean-Claude Hocquet, ‘City-State and Market Economy’, in Richard Bonney (ed.), Economic Systems and State Finance (Oxford, 1995). Ep. 87–91.

7 Jean-Claude Hocquet, ‘Venice’, in Richard Bonney (ed.), The Rise of the Fiscal State in Europe, 1200–1815 (Oxford, 1999). E 395.

8 Frederic C Lane, Venice: A Maritime Republic (Baltimore, 1973). E 323.

9 Idem, ‘Venetian Bankers, 1496–1533: A Study in the Early Stages of Deposit Banking’, Journal of Political Economy, 45, 2 (4/1937). E 197.

10 Munro, ‘Origins of the Modern Financial Revolution’. P 15.

11 Martin Korner, ‘Public Credit’, in Richard Bonney (ed.), Economic Systems and State Finance (Oxford, 1995). Pp. 520, 524. См. также Juan Gelabert, ‘Castile, 1504–1808’, in Richard Bonney (ed.), The Rise of the Fiscal State in Europe, c. 1200–1815 (Oxford, 1999). Pp. 2°8ff.

12 Marjolein ‘t Hart, The United Provinces 1579–1806’, in Richard Bonney (ed.), The Rise of the Fiscal State in Europe, pp. 1200–1815 (Oxford, 1999). Pp. 3iiff.

13 Douglass C. North and Barry R. Weingast, ‘Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth-Century England’, Journal of Economic History, 49, 4 (1989). P 803–832. Классический труд по истории финансовой революции в Британии – Р. G. М. Dickson, The Financial Revolution in England: A Study in the Development of Public Credit, 1688-1/56 (London, 1967).

14 Лучший рассказ о финансовом крахе монархии – это J. F. Bosher, French Finances, 1//0-1/95 (Cambridge, 1970).

15 Larry Neal, The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason (Cambridge, 1990).

16 Hansard, New Series, vol. XVIII. Pp.. 540–543.

17 Подробнее см.: Niall Ferguson, The World's Banker: The History of the House of Rothschild (London, 1998). См. также: Herbert H. Kaplan, Nathan Mayer Rothschild and the Creation of a Dynasty: The Critical Years, 1806–1816 (Stanford, 2006).

18 Rothschild Archive, London, xi/109, Nathan Rothschild to his brothers Amschel, Carl and James, 2 January 1816.

19 Rothschild Archive, London, xi/109/2/2/156, Salomon, Paris, to Nathan, London, 29 October 1815.

2 °Cm.: Lord [Victor] Rothschild, The Shadow of a Great Man (London, 1982).

21 Philip Ziegler, The Sixth Great Power: Barings, 1/61-1919 (London, 1988). P 94.

22 Heinrich Heine, Fudwig Borne – ein Denkschrift: Samtliche Schriften, vol. IV (Munich, 1971). P 27.

23 Heinrich Heine, ‘Lutetia’, in Samtliche Schriften, vol. V (Munich, 1971). Pp. 321ft 353-

24 Anon., The Hebrew Talisman (London 1840). Pp. 28ff.

25 Henry Iliowzi, ‘In the Pale’/ Stories and Legends of the Russian Jews (Philadelphia, 1897).

26 Richard McGregor, ‘Chinese Buy into Conspiracy Theory’, Financial Times, 26/9/2007.

27 Marc Flandreau and Juan H. Flores, ‘Bonds and Brands: Lessons from the 1820s’, Center for Economic Policy Research Discussion Paper, 6420 (8/2007).

28 Все размещения облигаций, прошедшие не без участия Ротшильдов, перечислены в работе: J. Ayer, A Century of Finance, 1804 to 1904: The London House of Rothschild (London, 1904). Pp. 14–42.

29. Про Амстердам можно многое узнать из следующей работы: James С Riley, International Government Finance and the Amsterdam Capital Market (Cambridge, 1980). Pp. 119–194.

30 Niall Ferguson, The first «Eurobonds»: The Rothschilds and the Financing of the Holy Alliance, 1818–1822’, in William N. Goetz-mann and K. Geert Rouwenhorst (eds.), The Origins of Value: The Financial Innovations that Created Modern Capital Markets (Oxford, 2005). Pp. 311–323.

31 Johann Heinrich Bender, Uher den Verkehr mit Staatspapieren in seinen Hauptrichtungen… Als Beylageheft гит Archiv fur die Civilist[ische] Praxis, vol. viii (Heidelberg, 1825). Pp. 6ff.

32 Heine, Ludwig Borne. P. 28.

33 Alfred Rubens, Anglo-Jewish Portraits (London, 1935). P 299.

34 The Times, 15/1/1821.

35 Bertrand Gille, Histoire de la Maison Rothschild, vol. 1: Des origines a 1848 (Geneva, 1965). P 487.

36 Richard Hofstadter, The Age of Reform from Bryan to F.D.R. (London, 1962). Pp. 75ff.

37 Hermann Furst Puckler, Briefe eines Verstorhenen, ed. Heinz Ohff (Kupfergraben, 1986). P. 7.

38 J. A. Hobson, Imperialism: A Study (London, 1902), Part 1, ch. 4.

39 См., например: Douglas B. Ball, Financial Failure and Confederate Defeat (Urbana, 1991).

40 Irving Katz, August Belmont: A Political Biography (New York, 1968), особенно стр. 96–99.

41 S. Diamond (ed.), A Casual View of America: The Home Letters of Salomon de Rothschild, 1859–1861 (London, 1962).

42 Cm.: Rudolf Glanz, The Rothschild Legend in America’, Jewish Social Studies, 19 (1957). Pp. 3-28.

43 Marc D. Weidenmier, The Market for Confederate Cotton Bonds’, Explorations in Economic History, 37 (2000). Pp. 76–97. См. его же работу: Turning Points in the U.S. Civil War: Views from the Grayback Market’, Southern Economic Journal, 68, 4 (2002). Pp. 875–890.

44 Cm.: W O. Henderson, The Lancashire Cotton Famine: 1861–1865 (Manchester, 1934); Thomas Ellison, The Cotton Trade of Great Britain (NewYork, 1968 [1886]).

45 Marc D. Weidenmier, ‘Comrades in Bonds: The Subsidized Sale of Confederate War Debt to British Leaders’, Claremont McKenna College Working Paper (2/2003).

46 Richard Roberts, Schroders: Merchants and Bankers (Basingstoke, 1992). P. 66.

47 Richard С. K. Burdekin and Marc D. Weidenmier, ‘Inflation is Always and Everywhere a Monetary Phenomenon: Richmond vs. Houston in 1864’, American Economic Review, 91, 5 (12/2001). Pp. 1621–1630.

48 Richard Burdekin and Marc Weidenmier, ‘Suppressing Asset Price Inflation: The Confederate Experience, 1861–1865’, Economic Inquiry, 41, 3 (7/2003), 420–432. Cm.: Eugene M. Lerner, ‘Money, Prices and Wages in the Confederacy, 1861–1865’, Journal of Political Economy, 63, 1 (2/1955). Pp– 20–40.

49 Frank Griffith Dawson, The First Latin American Debt Crisis (London, 1990).

50 Kris James Mitchener and Marc Weidenmier, ‘Supersanctions and Sovereign Debt Repayment’, NBER Working Paper 11472 (2005).

51 Niall Ferguson and Moritz Schularick, The Empire Effect: The Determinants of Country Risk in the First Age of Globalization, 1880–1913 \ Journal of Economic History, 66, 2 (6/2006). Pp. 283–312.

52 Kris James Mitchener and Marc Weidenmier, ‘Empire, Public Goods, and the Roosevelt Corollary’, Journal of Economic History, 65 (2005). Pp. 658–692.

53 William Cobbett, Rural Rides (London, 1985 [1830]). Pp. 117.

54 Ibid., pp. 34, 53.

55 M. de Cecco, Money and Empire: The International Gold Standard, 1890–1914 (Oxford, 1973).

56 Theo Balderston, ‘War Finance and Inflation in Britain and Germany, 1914–1918’, Economic History Review, 42, 2 (5/1989). Pp. 222–244.

57 Подсчитано с использованием В. R. Mitchell, International Historical Statistics: Europe, 1750-199} (London, 1998. Pp. 358ff.

58 Jay Winter and Jean-Louis Robert (eds.), Capital Cities at War: Paris, London, Berlin 1914–1919, Studies in the Social and Cultural History of Modern Warfare, No. 2 (Cambridge, 1997). P. 259.

59 Gerald D. Feldman, The Great Disorder: Politics, Economy and Society in the German Inflation, 1914–1924 (Oxford / New York, 1997). Pp. 211–254.

60 Elias Canetti, Crowds and Power (New York, 1988). P 186.

61 John Maynard Keynes, A Tract on Monetary Reform, reprinted in Collected Writings, vol. iv (Cambridge, 1971). Pp. 3, 29, 36.

62 John Maynard Keynes, The Economic Consequences of the Peace (London, 1919). Pp. 220–233.

63 Frank Whitson Fetter, ‘Lenin, Keynes and Inflation’, Economica, 44, 173 (2/1977). P 78.

64 William C. Smith, ‘Democracy, Distributional Conflicts and Macroeconomic Policymaking in Argentina, 1983–1989’, Journal of Interamerican Studies and World Affairs, 32, 2 (Summer 1990)/ Pp. 1-42. См. также: Rafael Di Telia and Ingrid Vogel, ‘The Argentine Paradox: Economic Growth and Populist Tradition’, Harvard Business School Case 9-702-001 (2001).

65 Ferguson, World's Banker, ch. 27.

66 Подробнее об этом см.: Gerardo della Paolera and Alan M. Taylor, Straining at the Anchor: The Argentine Currency Board and the Search for Macroeconomic Stability, 1880–1935 (Chicago, 2001).

67 ‘A Victory by Default’, Economist, 3/3/2005.

68 Недавно эта тема обсуждалась в работе: Michael Tomz, Reputation and International Cooperation: Sovereign Debt across Three Centuries (Princeton, 2007).

69 “Великая инфляция” обсуждается сразу в нескольких работах: Fabrice Collard and Harris Delias, ‘The Great Inflation of the 1970s’, Working Paper (1/10/2003); Edward Nelson, ‘The Great Inflation of the Seventies: What Really Happened?’, Federal Reserve Bank of St Louis Working Paper, 2004-001 (1/2004); Allan H. Meltzer, ‘Origins of the Great Inflation’, Federal Reserve Bank of St Louis Review, Part 2 (3–4/2005). Pp. 145-175-

70 Эти одиннадцать рынков – Австралия, Канада, Франция, Германия, Гонконг, Ирландия, Япония, Нидерланды, Швейцария, Великобритания и США. См. Watson Wyatt, ‘Global Pension Fund Assets Rise and Fall’: http://www.watsonwyatt.com/news/press. aspUD = 18579.

71 CNN, 9/7/2000.

72 Testimony of Chairman Alan Greenspan, Federal Reserve Board’s semiannual Monetary Policy Report to the Congress, before the Committee on Banking, Housing, and Urban Affairs, US Senate, 16/2/2005.

1 Эта тема хорошо изучена, из недавних работ надо отметить Timothy Guinnane, Ron Harris, Naomi R. Lamoreaux, and Jean-Laurent Rosenthal, Putting the Corporation in its Place’, NBER Working Paper 13109 (5/2007).

2 См. особенно: Robert J. Shiller, Irrational Exuberance (2nd edn., Princeton, 2005).

3 Cm.: Charles P. Kindleberger, Manias, Panics and Crashes: A History of Financial Crises (3rd edn., New York / Chichester / Brisbane / Toronto / Singapore, 1996). Pp. 12–16. В своей работе Киндлебергер отдает должное революционным наработкам Хаймана Мински. Две ключевые работы последнего: Hyman Р. Minsky, ‘Longer Waves in Financial Relations: Financial Factors in the More Severe Depressions’, American Economic Review, 54, 3 (5/1964). Pp. 324–335; ‘Financial Instability Revisited: The Economics of Disaster’, in Hyman P. Minsky (ed.), Inflation, Recession and Economic Policy (Brighton, 1982). Pp. 117–161.

4 Kindleberger, Manias. P 14.

5 ‘The Death of Equities’, Business Week, 13/8/1979.

6 ‘Dow 36,000’, Business Week, 27/9/1999.

7 William N. Goetzmann and Philippe Jorion, ‘Global Stock Markets in the Twentieth Century’, Journal of Finance, 54, 3 (6/1999). Pp. 953–980.

8 Jeremy J. Siegel, Stocks for the Long Run: The Definitive Guide to Financial Market Returns and Long-Term Investment Strategies (New York, 2000).

9 Elroy Dimson, Paul Marsh and Mike Stanton, Triumph of the Optimists: loi Years of Global Investment Returns (Princeton, 2002).

10 Paul Frentrop, A History of Corporate Governance 1602–2002 (Brussels, 2003). Pp. 49–51.

11 Ronald Findlay and Kevin H. O’Rourke, Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium (Princeton, 2007). P. 178.

12 Frentrop, Corporate Governance. P 59.

13 О противоречиях, которыми изобиловала Голландская республика в эпоху господства капитализма и кальвинизма, писал Саймон Шама в своей книге The Embarrassment of Riches: An Interpretation of Dutch Culture in the Golden Age (New York, 1997 [1987]).

14 John P. Shelton, The First Printed Share Certificate: An Important Link in Financial History’, Business History Review, 39, 3 (Autumn 1965). P 396.

15 Shelton, ‘First Printed Share Certificate’. P 400.

16 Engel Sluiter, ‘Dutch Maritime Power and the Colonial Status Quo, 1585–1641’, Pacific Historical Review, 11, 1 (March 1942). P 33.

17 Ibid., p. 34.

18 Frentrop, Corporate Governance. P 69.

19 Larry Neal, ‘Venture Shares of the Dutch East India Company’, in William N. Goetzmann and K. Geert Rouwenhorst (eds.), The Origins of Value: The Financial Innovations that Created Modern Capital Markets (Oxford, 2005). P 167.

20 Neal, ‘Venture Shares’. P. 169.

21 Schama, Embarrassment of Riches. P 349.

22 Ibid., p. 339.

23 Neal, ‘Venture Shares’ P 169.

24 Frentrop, Corporate Governance. P 85.

25 Ibid., p. 95.

26 Ibid., p.103. См. также Neal, ‘Venture Shares’. P 171.

27 Neal, ‘Venture Shares’. P. 166.

28 Findlay and O’Rourke, Power and Plenty. P. 178.

29 Ibid., p. 179–183. См также: Sluiter, ‘Dutch Maritime Power’. P. 32.

30 Findlay and O’Rourke, Power and Plenty. P. 208.

31 Femme S. Gaastra, ‘War, Competition and Collaboration: Relations between the English and Dutch East India Company in the Seventeenth and Eighteenth Centuries’, in H. V Bowen, Margarette Lincoln and Nigel Ribgy (eds.), The Worlds of the East India Company (Leicester, 2002). P. 51.

32 Gaastra, ‘War, Competition and Collaboration’. P. 58.

33 Ann M. Carlos and Stephen Nicholas, ‘«Giants of an Earlier Capitalism»: The Chartered Trading Companies as Modern Multinationals’, Business History Review, 62, 3 (Autumn 1988). Pp. 398–419.

34 Gaastra, ‘War, Competition and Collaboration’. P. 51.

35 Findlay and O’Rourke, Power and Plenty. P. 183.

36 Ibid., p. 185, figure 4.5.

37 Gaastra, ‘War, Competition and Collaboration’. P. 55.

38 Jan de Vries and A. van der Woude, The First Modern Economy: Success, Failure and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815 (Cambridge, 1997). P. 396.

39 Andrew McFarland Davis, ‘An Historical Study of Taw’s System’, Quarterly Journal of Economics, 1, 3 (April 1887). P. 292.

40 H. Montgomery Hyde, John Law: The History of an Honest Adventurer (Fondon, 1969). P. 83.

41 Earl J. Hamilton, Trices and Wages at Paris under John Faw’s System’, Quarterly Journal of Economics, 51, 1 (November 1936). P. 43.

42 Davis, ‘Faw’s System’. P. 300.

43 Ibid., p. 305.

44 Thomas E. Kaiser, ‘Money, Despotism, and Public Opinion in Early Eighteenth-Century Finance: John Faw and the Debate on Royal Credit’, Journal of Modern History, 63, 1 (March 1991). P. 6.

45 Max J. Wasserman and Frank H. Beach, ‘Some Neglected Monetary Theories of John Faw’, American Economic Review, 24,4 (December 1934). P. 653.

46 James Macdonald, A Free Nation Deep in Debt: The Financial Roots of Democracy (New York, 2003). P. 192.

47 Kaiser, ‘Money’. P. 12.

48 Ibid., p. 18.

49 Hamilton, ‘Prices and Wages’. P. 47.

50 Davis, ‘Faw’s System’. P. 317.

51 Antoin E. Murphy, John Law: Economic Theorist and Policy-Maker (Oxford, 1997). P. 233.

52 Hamilton, ‘Prices and Wages’. P. 55.

53 Murphy, John Law. P. 201.

54 Ibid., p. 190.

55 Cm.: Tarry Neal, The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason (Cambridge, 1990). P. 74.

56 Kaiser, ‘Money’. P. 22.

57 О том, как английские спекулянты бежали из Парижа в ноябре и декабре, рассказывает Ларри Нил: Financial Capitalism. Р. 68.

58 Murphy, John Law. P. 213.

59 Ibid., p. 205.

60 Lord Wharncliffe (ed.), The Letters and Works of Lady Mary Wortley Montagu (Paris, 1837). P. 321.

61 Earl J. Hamilton, ‘John Law of Lauriston: Banker, Gamester, Merchant, Chief?’, American Economic Review, 57, 2 (May 1967). P. 273.

62 Murphy, John Law. Pp. 201–202.

63 Hamilton, ‘John Law’. P. 276.

64 Murphy, John Law. P. 239. См. также: Hamilton, ‘Prices and Wages’. P. 60.

65 Kaiser, ‘Money’. Pp. 16, 20.

66 Ibid., p. 22.

67 Murphy, John Law. P. 235.

68 Ibid., p. 250.

69 Hyde, Law. P. 159.

70 Schama, Embarrassment of Riches. Pp. 366ff.

71 Ibid., pp. 367!!.

72 По-разному раскрывают эту историю работы: Neal, Financial Capitalism. P. 89–117; Edward Chancellor, Devil Take the Hindmost; A History of Financial Speculation (London, 1999). Pp. 58–95.

73 Chancellor, Devil Take the Hindmost. P. 64.

74 Ibid., p. 84.

75 Neal, Financial Capitalism. Pp.. 90, liiff. Как заметил Нил, инвестор, который приобрел бы акции компании Южных морей в начале 1720-го и продал их в конце того же года, получил бы 56 % годовых (даже с учетом лопнувшего пузыря).

76 Julian Hoppitt, The Myths of the South Sea Bubble’, Transactions of the Royal Historical Society, 12 (2002). Pp. 141–165.

77 Tom Nicholas, ‘Trouble with a Bubble’, Harvard Business School Case N9-807-146 (28.2.2007). P. 1.

78 William L. Silber, When Washington Shut Down Wall Street: The Great Financial Crisis of 1914 and the Origins of America's Monet-ary Supremacy (Princeton, 2006).

79 Niall Ferguson, ‘Political Risk and the International Bond Market between the 1848 Revolution and the Outbreak of the First World War’, Economic History Review, 59, 1 (February 2006). Pp. 70-112.

80 New York Times, 23.10.1929.

81 Nicholas, Trouble with a Bubble’. P. 4.

82 Ibid., p. 6.

83 Chancellor, Devil Take the Hindmost. Pp. 199H.

84 Cm.: Milton Friedman and Anna J. Schwartz, A Monetary History of the United States, 1867–1960 (Princeton, 1963). P. 299–419. Главу “Великое сжатие” следует внести в списки обязательной литературы для всех практиков финансового дела.

85 Ibid., р. 309. Прочитайте сноску, и вам станет ясно, почему ФРС незамедлительно вмешалась и позволила JP Morgan купить Bear Stearns в марте 2007 года.

86 Ibid., р. 315.

87 Ibid., р. 317.

88 Ibid., р. 396.

89 Ibid., р. 325.

90 Ibid., р. 328.

91 US Department of Commerce Bureau of the Census, Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970 (Washington, DC, 1975). P. 1019.

92 Barry Eichengreen, Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939 (New York / Oxford, 1992). См. его же статью: The Origins and Nature of the Great Slump Revisited’, Economic History Review, 45, 2 (May 1992). Pp. 213–239.

93 См., к примеру: Ben S. Bernanke, The Macroeconomics of the Great Depression: A Comparative Approach’, NBER Working Paper 4814 (August 1994).

94 Hyman P. Minsky, ‘Introduction: Can «It» Happen Again? A Reprise’, in idem (ed.), Inflation, Recession and Economic Policy (Brighton, 1982). P. xi.

95 Индекс падал на 10 % и больше по итогам 23 из 113 лет его существования.

96 См.: Nicholas Brady, James С Cotting, Robert G. Kirby, John R. Opel and Howard M. Stein, Report of the Presidential Task Force on Market Mechanisms, submitted to the President of the United States, the Secretary of the Treasury and the Chairman of the Federal Reserve Board (Washington, DC, January 1988). Внимание историка привлекает сравнение с 1929 годом; см.: приложение VIII. Рр. 1-13.

97 James Dale Davidson and William Rees-Mogg, The Great Reckoning: How the World Will Change in the Depression of the 1990*s (London, 1991).

98 Развитие событий как оно виделось самому Гриспену, описано в его автобиографии: The Age of Turbulence: Adventures in a New World (New York, 2007). Pp. 100–110.

99 Greenspan, Age of Turbulence’. Pp. 166.

100 Ibid., pp. 167.

101 Ibid., pp. 190–195.

102 Ibid., pp. 20off.

103 Детальный анализ содержится в книге: Bethany McLean and Peter Elkind, The Smartest Guys in the Room: The Amazing Rise and Scandalous Fall of Enron (New York, 2003).

104 Ibid., p. 55.

105 Уоткинс рассказывает об этом в книге: Mimi Swartz and Sherron Watkins, Power Failure: The Inside Story of the Collapse of Enron (New York, 2003).

1 Rawle О. King, ‘Hurricane Katrina: Insurance Losses and National Capacities for Financing Disaster Risks’, Congressional Research Service Report for Congress, 31.1.2008, table 1.

2 Joseph B. Treaster, ‘A Lawyer Like a Hurricane: Facing Off Against Asbestos, Tobacco and Now Home Insurers’, New York Times, 16/3/2007.

3 За деталями можно обратиться к до гладу самого Скрагса: ‘Hurricane Katrina: Issues and Observations’, American Enterprise Institute-Brookings Judicial Symposium, ‘Insurance and Risk Allocation in America: Economics, Law and Regulation’, Georgetown Law Center, 20–22.9.2006.

4 Подробнее – на сайтах http://www.usa.gov/Gitizen/ Topics/Puhlic Safety/Hurricane _Katrina_Recovery.shtml, http://katrina. louisiana. gov/index.html и http://www.Idi.state.la.us/HurricaneKatrina.htm.

5 Peter Lattman, ‘Plaintiffs Lawyer Scruggs is Indicted on Bribery Charges’, Wall Street Journal, 29.11.2007; Ashby Jones and Paulo Prada, ‘Richard Scruggs Pleads Guilty’, Ibid., 15.3.2008.

6 King, ‘Hurricane Katrina’. P. 4.

7 Naomi Klein, The Shock Doctrine: The Rise of Disaster Capitalism (New York, 2007).

8 http://www. nhc. noaa.gov/pastdec.shtmL

9 John Schwartz, ‘One Billion Dollars Later, New Orleans is Still at Risk’, New York Times, 17.8.2007.

10 Michael Lewis, ‘In Nature’s Casino’, New York Times Magazine, 26.8.2007.

11 National Safety Council, ‘What are the Odds of Dying?’: http:// www.nsc.org/lrs/statinfo/odds.htm. Статистика по раковым заболеваниям взята из: National Cancer Institute, ‘SEER Cancer Statistics Review, 1975–2004’, table I-17: httpdlsrah.cancer.gov.Idevcanl. Истинная вероятность смерти от рака в США в период с 2002 по 2004 год составляла 21,29 % ^с доверительным интервалом 95 %.

12 Florence Edler de Roover, ‘Early Examples of Marine Insurance’, Journal of Economic History, 5, 2 (November 1945). Pp. 172–200.

13 Ibid., p. 188.

14 A. H. John, ‘The London Assurance Company and the Marine Insurance Market of the Eighteenth Century’, Economica, New Series, 25, 98 (May 1958). P. 130.

15 Paul A. Papayoanou, ‘Interdependence, Institutions, and the Balance of Power’, International Security, 20, 4 (Spring 1996). P. 55.

16 Roover, ‘Early Examples of Marine Insurance’. P. 196.

17 M. Greenwood, ‘The First Life Table’, Notes and Records of the Royal Society of London, 1, 2 (October 1938). Pp. 70–72.

18 При написании этого абзаца я много позаимствовал из книги Peter L. Bernstein Against the Gods: The Remarkable Story of Risk (New York, 1996).

19 Gregory Clark, A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World (Princeton, 2007).

2 °Cм. статьи: A. Ian Dunlop (ed.), The Scottish Ministers' Widows' Fund, 1743-199} (Edinburgh, 1992).

21 Ключевые документы хранятся в архиве Роберта Уоллеса, National Archives of Scotland: CH/9/17/6-13.

22 G. W Richmond, ‘Insurance Tendencies in England’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 161 (May 1932). P. 183.

23 A. N. Wilson, A Life of Walter Scott: The Laird of Abbotsford (London: Pimlico, 2002). Pp. 169–171.

24 G. Clayton and W T. Osborne, ‘Insurance Companies and the Finance of Industry’, Oxford Economic Papers, New Series, 10, 1 (February 1958). Pp. 84–97.

25 ‘American Exceptionalism’, Economist, 10.8.2006.

26 http://www.workhouses.org. uk/index.htmHStMarylehone/ StMarylehone.shtml.

27 Lothar Gall, Bismarck: The White Revolutionary, vol. 11: 1879–1898, trans. J. A. Underwood (London, 1986). P. 129.

28 H. G. Lay, Marine Insurance: A Text Book of the History of Marine Insurance, including the Functions of Lloyd's Register of Shipping (London, 1925). P. 137.

29 Richard Sicotte, ‘Economic Crisis and Political Response: The Political Economy of the Shipping Act of 191 Journal of Economic History, 59, 4 (December 1999). Pp. 861–884.

30 Anon., Allocation of Risk between Marine and War Insurer’, Yale Law Journal, 51, 4 (February 1942). P. 674; C, ‘War Risks in Marine Insurance’, Modern Law Review, 10, 2 (April 1947). Pp. 211–214.

31 Alfred T. Lauterbach, ‘Economic Demobilization in Great Britain after the First World War’, Political Science Quarterly, 57, 3 (September 1942). Pp. 376-393-

32 Correlli Barnett, The Audit of War (London, 2001). P. 31.

33 Richmond,’Insurance Tendencies’. P. 185.

34 Charles Davison, ‘The Japanese Earthquake of 1 September’, Geographical Journal, 6$, 1 (January 1925). Pp. 42k

35 Yoshimichi Miura, ‘Insurance Tendencies in Japan’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 161 (May 1932). Pp. 215–219.

36 Herbert H. Gowen, ‘Living Conditions in Japan’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 122 (November 1925). P. 163.

37 Kenneth Hewitt, ‘Place Annihilation: Area Bombing and the Fate of Urban Places’, Annals of the Association of American Geographers, 73 (1983). P. 263.

38 Anon., ‘War Damage Insurance’, Yale Law Journal, 51, 7 (May 1942). P. 1160–1161. Государство заработало 210 миллионов долларов, собрав страховые премии от более чем 8 миллионов американцев и выплатив лишь крошечную часть этой суммы.

39 Kingo Tamai, ‘Development of Social Security in Japan’, in Misa Izuhara (ed.), Comparing Social Policies: Exploring New Perspectives in Britain and Japan (Bristol, 2003). Pp. 35–48. См. также Gregory J. Kasza, ‘War and Welfare Policy in Japan’, Journal of Asian Studies, 61, 2 (May 2002). P. 428.

40 Recommendation of the Council of Social Security System (1950).

41 W Macmahon Ball, ‘Reflections on Japan’, Pacific Affairs, 21, 1 (March 1948). P. 15.

42 Beatrice G. Reubens, ‘Social Legislation in Japan’, Far Eastern Survey, 18, 23 (16.11.1949). P. 270.

43 Keith L. Nelson, ‘The «Warfare State»: History of a Concept’, Pacific Historical Review, 40, 2 (May 1971). P. 138.

44 Kasza, ‘War and Welfare Policy’. P. 418.

45 Ibid., р. 423.

46 Ibid., р. 424.

47 Japanese Studies, 5, 1 (зима 1979). Рр. 5–51.

48 Ibid., р. 21.

49 Ibid., р. 9.

50 Ibid., р. 18.

51 Сравнительные исследования собраны в работах: Gregory J. Kasza, One World of Welfare: Japan in Comparative Perspective (Ithaca, 2006); Neil Gilbert and Ailee Moon, ‘Analyzing Welfare Effort: An Appraisal of Comparative Methods’, Journal of Policy Analysis and Management, 7, 2 (Winter 1988). Pp. 326–340.

52 Kasza, One World of Welfare. P. 107.

53 Peter H. Lindert, Growing Public: Social Spending and Economic Growth since the Eighteenth Century (Cambridge, 2004), vol. 1, table 1.2.

54 Hiroto Tsukada, Economic Globalization and the Citizens' Welfare State (Aldershot / Burlington / Singapore / Sydney, 2002). P. 96.

55 Milton Friedman and Anna J. Schwartz, A Monetary History of the United States, 1867–1960(Princeton, 1963).

56 Milton Friedman and Rose D. Friedman, Two Lucky People: Memoirs (Chicago / London, 1998). P. 399.

57 Ibid., p. 400.

58 Ibid., p. 593.

59 Patricio Silva, Technocrats and Politics in Chile: From the Chicago Boys to the CEIPLAN Monks’, Journal of Latin American Studies, 23, 2 (May 1991). Pp. 385–410.

60 Bill Jamieson, ‘25 Years On, Chile Has a Pensions Message for Britain’, Sunday Business, 14.12.2006.

61 Rossana Castiglioni, The Politics of Retrenchment: The Quandaries of Social Protection under Military Rule in Chile, 1973–1990’, Latin American Politics and Society, 43, 4 (Winter 2001). Pp. 39ff.

62 Ibid., p. 55.

63 Jose Pinera, ‘Empowering Workers: The Privatization of Social Security in Chile’, Cato Journal, 15, 2–3 (Fall / Winter 1995/96). Pp. 155–166.

64 Ibid., p. 40.

65 Teresita Ramos, ‘Chile: The Latin American Tiger?’, Harvard Business School Case 9-798-092 (21.12.1999). P 6.

66 Laurence J. Kotlikoff, Tension Reform as the Triumph of Form over Substance’, Economists' Voice (January 2008). Pp. 1–5.

67 Armando Barrientos, ‘Pension Reform and Pension Coverage in Chile: Lessons for Other Countries’, Bulletin of Latin American Research, 15, 3 (1996). P 312.

68 ‘Destitute No More’, Economist, 16.12.2007.

69 Barrientos, ‘Pension Reform’. P. 309. См. также: Raul Madrid, The Politics and Economics of Pension Privatization in Latin America’, Latin American Research Review, 37, 2 (2002). Pp. 159–182.

70 Приведены цифры за 2004-й – последний год, включенный в базу данных сравнительных показателей World Bank World Development Indicators.

71 Я многое почерпнул из работы: Laurence J. Kotlikoff and Scott Burns, The Coming Generational Storm: What You Need to Know about America's Economic Future (Cambridge, 2005). См. также: Peter G. Peterson, Running on Empty: How the Democratic and Republican Parties Are Bankrupting Our Future and What Americans Can Do about It (New York, 2005).

72 Ruth Helman, Craig Copeland and Jack VanDerhei, ‘Will More of Us Be Working Forever? The 2006 Retirement Confidence Survey’, Employee Benefit Research Institute Issue Brief, 292 (April 2006).

73 Gene L. Dodaro, Acting Comptroller General of the United States, ‘Working to Improve Accountability in an Evolving Environment’, address to the 2008 Maryland Association of CPAs’ Government and Not-for-profit Conference (18.4.2008).

74 James Brooke, ‘A Tough Sell: Japanese Social Security’, New York Times, 6.5.2004.

75 См.: Mutsuko Takahashi, The Emergence of Welfare Society in Japan (Aldershot / Brookfield / Hong Kong / Singapore / Sydney, 1997). P. 185. См. также: Kasza, Owe World of Welfare. Pp. 179–182.

76 Alex Kerr, Dogs and Demons: The Tall of Modern Japan (London, 2001). Pp. 261–266.

77 Gavan McCormack, Client State: Japan in the American Embrace (London, 2007). Pp. 45–69.

78 Lisa Haines, ‘World’s Largest Pension Funds Top $10 Trillion’, Financial News, 5.9.2007.

79 ‘Living Dangerously’, Economist, 22.1.2004.

80 Philip Bobbitt, Terror and Consent: The Wars for the Twenty-first Century (New York, 2008), особенно стр. 98-179.

81 Suleiman abu Gheith, цитата по работе Боббита из п. 80. Р. 119.

82 Graham Allison, ‘Time to Bury a Dangerous Legacy, Part 1’, Yale Global, 14.3.2008. См. его же работу: Nuclear Terrorism: The Ultimate Preventable Catastrophe (Cambridge, MA, 2004).

83 Michael D. Intriligator and Abdullah Toukan, ‘Terrorism and Weapons of Mass Destruction’, in Peter Ко tana, Michael D. Intriligator and John P. Sullivan (eds.), Countering Terrorism and WMD: Creating a Global Counter-terrorism Network (New York, 2006), table 4.1 A.

84 Cm.: IPCC, Climate Change loop: Synthesis Report (Valencia, 2007).

85 Robert Looney, ‘Economic Costs to the United States Stemming from the 9/11 Attacks’, Center for Contemporary Conflict Strategic Insight (5.8.2002).

86 Robert E. Litan, ‘Sharing and Reducing the Financial Risks of Future Mega-Catastrophes’, Brookings Issues in Economic Policy, 4 (March 2006).

87 William Hutchings, ‘Citadel Builds a Diverse Business’, Financial News, 3.10.2007.

88 Marcia Vickers, ‘A Hedge Fund Superstar’, Fortune, 3.4.2007.

89 Joseph Santos, ‘A History of Futures Trading in the United States’, South Dakota University MS.

1 Philip Е. Orbanes, Monopoly: The World's Most Famous Game-And How It Got That Way (New York, 2006). Pp. 10–71.

2 Ibid., р. 50.

3 Ibid., р. 86.

4 Ibid., р. 90.

5 Robert J. Shiller, ‘Understanding Recent Trends in House Prices and Home Ownership’, paper presented at Federal Reserve Bank of Kansas City’s Jackson Hole Conference (August 2007).

6 http://www. canongate. net/Who Owns В ritain/Do The MathsOn Land Ownership.

7 David Cannadine, Aspects of Aristocracy: Grandeur and Decline in Modern Britain (New Haven, 1994). P. 170.

8 Я благодарен Грегори Кларку за предоставленную статистику.

9 Frederick В. Heath, ‘The Grenvilles, in the Nineteenth Century: The Emergence of Commercial Affiliations’, Huntington Library Quarterly, 25, 1 (November 1961). P. 29.

10 Heath, ‘Grenvilles’. P. 32.

11 Ibid., р. 35.

12 David Spring and Eileen Spring, ‘The Fall of the Grenvilles’, Huntington Library Quarterly, 19, 2 (February 1956). Р. 166. 13 Ibid., р. 177.

14 Подробнее см.: Spring and Spring, ‘Fall of the Grenvilles’. Рр. 169–174.

15 Ibid., р. 185.

16 Heath, ‘Grenvilles’. Р. 39.

17 Spring and Spring, ‘Fall of the Grenvilles’. Р. 183.

18 Heath,’Grenvilles’. Р. 40.

19 Ibid., р. 46.

20 Ben Bernanke, ‘Housing, Housing Finance, and Monetary Policy’, speech at the Kansas City Federal Reserve Bank’s Jackson Hole Conference (31.8.2007).

21 Louis Hyman, ‘Debtor Nation: How Consumer Credit Built Postwar America’, unpublished Ph.D. thesis (Harvard University, 2007), ch. 1.

22 Edward E. Learner, ‘Housing and the Business Cycle’, paper presented at Federal Reserve Bank of Kansas City’s Jackson Hole Conference (August 2007).

23 Saronne Ruby an-Ling, ‘The Detroit Murals of Diego Rivera’, History Today, 46, 4 (April 1996). Pp. 34–38.

24 Donald Lochbiler, ‘Battle of the Garden Court’, Detroit News, 15-7-1997-

25 Hyman, ‘Debtor Nation’, ch. 2.

26 Thomas J. Sugrue, The Origins of the Urban Crisis: Race and Inequality in Postwar Detroit (Princeton, 1996). P. 64.

27 Ibid., pp. 38–43.

28 Hyman, ‘Debtor Nation’, ch. 5.

29 Sugrue, Origins of the Urban Crisis. P. 259.

30 О недавнем случае в Детройте см.: Ben Lefebvre, ‘Justice Dept. Accuses Detroit Bank of Bias in Lending’, New York Times, 20.5.2004.

31 Glen O’Hara, From Dreams to Disillusionment: Economic and Social Planning in 1960s Britain (Basingstoke, 2007), ch. 5.

32 Bernanke, ‘Housing, Housing Finance, and Monetary Policy’. См. также: Roger Loewenstein, ‘Who Needs the Mortgage-Interest Deduction?’, New York Times Magazine, 5.3.2006.

33 Nigel Lawson, The View from No. it: Memoirs of a Tory Radical (London, 1992). P. 821.

34 Living in Britain: General Household Survey 2002 (London, 2003). P. 30: http://www.statistics.gov.uk/cci/nugget.asp?id=82i.

35 Ned Eichler, ‘Homebuilding in the 1980s: Crisis or Transition?’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 465 (January 1983). P. 37.

36 Maureen O’Hara, ‘Property Rights and the Financial Firm’, Journal of Law and Economics, 24 (October 1981). Pp. 317–332.

37 Eichler, ‘Homebuilding’. P. 40. См. также: Henry N. Pontell and Kitty Calavita, ‘White-Collar Crime in the Savings and Loan Scandal’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 525 (January 1993). P. 31–45; Marcia Millon Cornett and Hassan Teh-ranian, ‘An Examination of the Impact of the Garn-St Germain Depository Institutions Act of 1982 on Commercial Banks and Savings and Loans', Journal of Linance, 45,1 (March 1990). Pp. 95-111.

38 Henry N. Pontell and Kitty Calavita, ‘The Savings and Loan Industry’, Crime and Justice, 18 (1993). P. 211.

39 Ibid., p. 208.

40 F. Stevens Redburn, ‘The Deeper Structure of the Savings and Loan Disaster’, Political Science and Politics, 24, 3 (September 1991). P. 439.

41 Pontell and Calavita, ‘White-Collar Crime’. P. 37.

42 Allen Pusey, ‘Fast Money and Fraud’, New York Times, 23.4.1989.

43 K. Calavita, R. Tillman, and H. N. Pontell, ‘The Savings and Loan Debacle, Financial Crime and the State’, Annual Review of Sociology, 23 (1997). P. 23.

44 Pontell and Calavita, ‘Savings and Loans Industry’. P. 215.

45 Calavita, Tillman and Pontell, ‘Savings and Loan Debacle’. P. 24.

46 Allen Pusey and Christi Harlan, ‘Bankers Shared in Profits from I-30 Deals’, Dallas Morning News, 29.1.1986.

47 Allen Pusey and Christi Harlan, T-30 Real Estate Deals: A “Virtual Money Machine”, Dallas Morning News, 26.1.1986.

48 Pusey, ‘Fast Money and Fraud’.

49 Pontell and Calavita, ‘White-Collar Crime’. P. 43. См. также: Kitty Calavita and Henry N. Pontell, ‘The State and White-Collar Crime: Saving the Savings and Loans’, Law Society Review, 28, 2 (1994). Pp. 297–324.

50 Cначала были опасения, что потери окажутся больше. В 1990-м власти называли сумму вплоть до 500 миллиардов долларов. По другим оценкам речь шла о триллионе долларов и даже больше: Pontell and Calavita, ‘Savings and Loan Industry’. P. 203.

51 Весьма живописный рассказ об этом см.: Michael Lewis, Liar's Poker (London, 1989). Pp. 78-124.

52 Bernanke, ‘Housing, Housing Finance, and Monetary Policy’.

53 Значительную помощь в расчетах мне оказал Джозеф Бариллари. Morris A. Davisa, Andreas Lehnert and Robert F. Martin, ‘The Rent-Price Ratio for the Aggregate Stock of Owner-Occupied Housing’, Working paper (December 2007).

54 Shiller, ‘Recent Trends in House Prices’.

55 Carmen M. Reinhart and Kenneth S. Rogoff, ‘Is the 2007 Sub-Prime Financial Crisis So Different? An International Historical Comparison’, Draft Working Paper (14.1.2008).

56 Mark Whitehouse, ‘Debt Bomb: Inside the “Subprime” Mortgage Debacle’, Wall Street Journal, 30.5.2007. P. Ai.

57 Cm. Kimberly Blanton, ‘A “Smoking Gun” on Race, Subprime Loans’, Boston Globe, 16.3.2007.

58 ‘U.S. Housing Bust Fuels Blame Game’, Wall Street Journal, 19.3.2008. См. также: David Wessel, ‘Housing Bust Offers Insights’, Wall Street Journal, 10.4.2008.

59 Henry Louis Gates Jr., ‘Forty Acres and a Gap in Wealth’, New York Times, 18.11.2007.

60 Andy Meek, ‘Frayser Foreclosures Revealed’, Daily News, 21.9.2006.

61 http://www. responsiblelending. org/page.jsp? itemID =32 032 op.

62 Credit Suisse, ‘Foreclosure Trends – A Sobering Reality’, Fixed Income Research (23.4.2008).

63 Cm.: Prabha Natarajan, ‘Fannie, Freddie Could Hurt U.S. Credit’, Wall Street Journal, 15.4.2008.

64 Economic Report of the President 200/, tables В-77 и B-76: http:// www.gpoaccess.gov/eop/

65 George Magnus, ‘Managing Minsky’, UBS research paper, 27.3.2008.

66 Hernando de Soto, The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else (London, 2001).

67 Idem, ‘Interview: Land and Freedom’, New Scientist, 27.4.2002.

68 Idem, The Other Path (New York, 1989).

69 Rafael Di Telia, Sebastian Galiani and Ernesto Schargrodsky, ‘The Formation of Beliefs: Evidence from the Allocation of Land Titles to Squatters’, Quarterly Journal of Economics, 122,1 (February 2007). Pp. 209–241.

70 The Mystery of Capital Deepens’, The Economist, 26.8.2006.

71 Cm.: John Gravois, ‘The De Soto Delusion’, Slate, 29.1.2005: http: //state, msn. com/id/2112/ 92/

72 Вся прибыль банка переводится в Фонд реабилитации, созданный для борьбы с чрезвычайными ситуациями, – благодаря этому Grameen избавляется от налога на прибыль корпораций.

73 Connie Black, ‘Millions for Millions’, New Yorker, 30.10.2006. Pp. 62–73.

74 Shiller, ‘Recent Trends in House Prices’.

75 Edward L. Glaeser and Joseph Gyourko, ‘Housing Dynamics’, NBER Working Paper 12787 (обновленная версия, 31.3.2007).

76 Robert J. Shiller, The New Financial Order: Risk in the 21st Century (Princeton, 2003).

i Dominic Wilson and Roopa Purushothaman, ‘Dreaming with the BRICs: The Path to 2050’, Goldman Sachs Global Economics Paper, 99 (1.10.2003). См. также: Jim O’Neill, ‘Building Better Global Economic BRICs’, Goldman Sachs Global Economics Paper, 66 (30.11.2001); Jim O’Neill, Dominic Wilson, Roopa Purushothaman and Anna Stupnytska, ‘How Solid are the BRICs?’, Goldman Sachs Global Economics Paper, 134 (1.12.2005).

2 Dominic Wilson and Anna Stupnytska, ‘The N-n: More than an Acronym’, Goldman Sachs Global Economics Paper, 153 (28.3.2007).

3 Goldman Sachs Global Economics Group, BRICs and Beyond (London, 2007), особенно стр. 45–72, 103–108.

4 Этот аргумент приводится Кеннетом Померанцем, см.: Kenneth Pomeranz, The Great Divergence: China, Europe and the Making of the Modern World Economy (Princeton/Oxford, 2000). Некоторые ученые оценивают положение Китая в 1700 году более сдержанно, см. например: Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (Paris, 2001).

5 Подсчитано на основе оценок валового внутреннего продукта на душу населения, см.: Maddison, World Economy, table В-21.

6 Pomeranz, Great Divergence.

7 Наиболее важные из недавних работ на эту тему: Eric Jones, The European Miracle: Environments, Economies and Geopolitics in the History of Europe and Asia (Cambridge, 1981); David S. Landes, The Wealth and Poverty of Nations: Why Some are So Rich and Some So Poor (New York, 1998); Joel Mokyr, The Gifts of Athena: Historical Origins of the Knowledge Economy (Princeton, 2002); Gregory Clark, A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World (Princeton, 2007).

8 William N. Goetzmann, ‘Fibonacci and the Financial Revolution’, NBER Working Paper 10352 (March 2004).

9 William N. Goetzmann, Andrey D. Ukhov and Ning Zhu, ‘China and the World Financial Markets, 1870–1930: Modern Lessons from Historical Globalization’, Economic History Review (forthcoming).

10 Nicholas Crafts, ‘Globalisation and Growth in the Twentieth Century’, International Monetary Fund Working Paper, 00/44 (март 2000). См. также: Richard E. Baldwin and Philippe Martin, ‘Two Waves of Globalization: Superficial Similarities, Fundamental Differences’, NBER Working Paper 6904 (January 1999).

11 Barry R. Chiswick and Timothy J. Hatton, ‘International Migration and the Integration of Labor Markets’, in Michael D. Bordo, Alan M. Taylor and Jeffrey G. Williamson (eds.), Globalization in Historical Perspective (Chicago, 2003). Pp. 65-120.

12 Maurice Obstfeld and Alan M. Taylor, ‘Globalization and Capital Markets’, in Michael D. Bordo, Alan M. Taylor and Jeffrey G.

Williamson (eds.), Globalization in Historical Perspective (Chicago, 2003). P. i/3ff.

13 Clark, Farewell, chs. 13, 14.

14 David M. Rowe, ‘The Tragedy of Liberalism: How Globalization Caused the First World War’, Security Studies, 14, 3 (Spring 2005). Pp. 1-41.

15 См., к примеру: Fareed Zakaria, The Post-American World (New York, 2008) и Parag Khanna, The Second World: Empires and Influence in the New Global Order (London, 2008).

16 Jim Rogers, A Bull in China: Investing Profitably in the World's Greatest Market (New York, 2007).

17 Robert Blake, Jardine Matheson: Traders of the Far East (London, 1999). P. 91. См. также: Alain Le Pichon, China Trade and Empire: Jardine, Matheson & Co. and the Origins of British Rule in Hong Kong, 1827-184} (Oxford/New York, 2006).

18 Rothschild Archive London, RFamFD/i3A/i; 13B/1; 13C/1; 13D/1; 13D/2; 13/E.

19 Henry Lowenfeld, Investment: An Exact Science (London, 1909). P. 61.

20 John Maynard Keynes, The Economic Consequences of the Peace (London, 1919), ch. 1.

21 Maddison, World Economy, table 2-26a.

22 Lance E. Davis and R. A. Huttenback, Mammon and the Pursuit of Empire: The Political Economy of British Imperialism, 1860–1912 (Cambridge, 1988). P. 46.

23 Ranald Michie, ‘Reversal or Change? The Global Securities Market in the 20th Century’, New Global Studies (forthcoming).

24 Obstfeld and Taylor, ‘Globalization’; Niall Ferguson and Moritz Schularick, ‘The Empire Effect: The Determinants of Country Risk in the First Age of Globalization, 1880–1913 \ Journal of Economic History, 66, 2 (June 2006). Но обратите внимание и на работу: Michael А. Clemens and Jeffrey Williamson, ‘Wealth Bias in the First Global Capital Market Boom, 1870–1913’, Economic Journal, 114, 2 (2004). Pp. 304–337.

25 Классический труд: Michael Edelstein, Overseas Investment in the Age of High Imperialism: The United Kingdom, 1850–1914 (New York, 1982).

26 Michael Edelstein, ‘Imperialism: Cost and Benefit’, in Roderick Floud and Donald McCloskey (eds.), The Economic History of Britain since 1700, vol. II (2nd edn., Cambridge, 1994). Pp. 173–216.

27 John Maynard Keynes, ‘Foreign Investment and National Advantage’, in Donald Moggridge (ed.), The Collected Writings of John Maynard Keynes, vol. XIX (London, 1981). Pp. 275–284.

28 Idem, Advice to Trustee Investors’. Pp. 202–206.

29 Подсчитано на основе данных в Irving Stone, The Global Export of Capital from Great Britain, 1865–1914 (London, 1999).

30 Весьма полезный фондовый индекс для шанхайской биржи с 1870 по 1940 год содержится на сайте http://icfsom.yale.edu/sse/

31 Michael Bordo and Hugh Rockoff, ‘The Gold Standard as a “Good Housekeeping Seal of Approval’”, Journal of Economic History, 56, 2 (June 1996). Pp. 389–428.

32 Marc Flandreau and Frederic Zumer, The Making of Global Tinance, 1880–1913 (Paris, 2004).

33 Ferguson and Schularick, ‘Empire Effect’. Pp. 283–312.

34 Подробнее эта тема раскрывается в статье: Niall Ferguson, ‘Political Risk and the International Bond Market between the 1848 Revolution and the Outbreak of the First World War’, Economic History Review, 59, 1 (February 2006). Pp. 70-112.

35 Jean de [Ivan] Bloch, Is War Now Impossible? trans. R. C. Long (London, 1899). P. XVII.

36 Norman Angell, The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power in Nations to their Economic and Social Advantage (London, 1910). P. 31.

37 Цитата взята из: James J. Sheehan, Where Have all the Soldiers Gone?

38 О. M. W Sprague, ‘The Crisis of 1914 in the United States’, American Economic Review, 5, 3 (1915). Pp. 505ff.

39 Brendan Brown, Monetary Chaos in Europe: The End of an Era (London/New York, 1988). Pp. 1-34.

40 John Maynard Keynes, ‘War and the Financial System’, Economic Journal, 24, 9j (1914). Pp. 460–486.

41 E. Victor Morgan, Studies in British Financial Policy, 1914–1915 (London, 1952). Pp. 3-11.

42 Ibid., p. 27. См. также: Teresa Seabourne, ‘The Summer of 1914’, in Forrest Capie and Geoffrey E. Wood (eds.), Financial Crises and the World Banking System (London, 1986). Pp. 78, 88.

43 Sprague, ‘Crisis of 1914’. P. 532.

44 Morgan, Studies. P. 19.

45 Seabourne, ‘Summer of 1914’. Pp. 8off.

46 См. (из последних работ): William L. Silber, When Washington Shut Down Wall Street: The Great Financial Crisis of 1914 and the Origins of America's Monetary Supremacy (Princeton, 2007).

47 Morgan, Studies. Pp. 12–23.

48 David Kynaston, The City of London, vol. Ill: Illusions of Gold, 1914–1945 (London, 1999). P. 5.

49 Подсчитано на основе разрозненных упоминаний о ценах в газете The Times между августом и декабрем 1914 года.

50 Kynaston, City of London. P. 5.

51 Подробнее см.: Niall Ferguson, ‘Earning from History: Financial Markets and the Approach of World Wars’, Brookings Papers in Economic Activity (forthcoming).

52 Cm.: Lyndon Moore and Jakub Kaluzny, ‘Regime Change and Debt Default: The Case of Russia, Austro-Hungary, and the Ottoman Empire following World War One’, Explorations in Economic History, 42 (2005). Pp. 237–258.

53 Maurice Obstfeld and Alan M. Taylor, ‘The Great Depression as a Watershed: International Capital Mobility over the Long Run’, in Michael D. Bordo, Claudia Goldin and Eugene N. White (eds.), The Defining Moment: The Great Depression and the American Economy in the Twentieth Century (Chicago, 1998). Pp. 353–402.

54 Rawi Abdelal, Capital Rules: The Construction of Global Finance (Cambridge, MA./London, 2007). P. 45.

55 Ibid., p. 46.

56 Greg Behrman, The Most Noble Adventure: The Marshall Plan and the Time when America Helped Save Europe (New York, 2007).

57 Obstfeld and Taylor, ‘Globalization and Capital Markets’. P. 129.

58 Cm.: William Easterly, The Elusive Quest for Growth: Economists Adventures and Misadventures in the Tropics (Cambridge, MA., 2002).

59 Michael Bordo, ‘The Bretton Woods International Monetary System: A Historical Overview’, in idem and Barry Eichengreen (eds.), A Retrospective on the Bretton Woods System: Lessons for International Monetary Reform (Chicago / London, 1993). Pp. 3-98.

60 Christopher S. Chiwis, ‘Charles de Gaulle, Jacques Rueff and French International Monetary Policy under Bretton Woods’, Journal of Contemporary History, 41, 4 (2006). Pp. 701–720.

61 Интервью с Эми Гудмен: http://www.democracynow.org/article. plfsid=04/11/09/1526251.

62 John Perkins, Confessions of an Economic Hit Man (New York, 2004).P. xi.

63 Joseph E. Stiglitz, Globalization and Its Discontents (New York, 2002). Pp. 12, 14, 15, 17.

64 Abdelal, Capital Rules. Pp. 50, 57–75.

65 Paul Krugman, The Return of Depression Economics (London, 1999).

66 ‘The Fund Bites Back’, The Economist, 4.7.2002.

67 Kenneth Rogoff, ‘The Sisters at 60", The Economist, 22.7.2004. См. также: ‘Not Even a Cat to Rescue’, The Economist, 20.4.2006.

68 См. классический труд: Fritz Stern, Gold and Iron: Bismarck, Bleichroder and the Building of the German Empire (Harmondsworth, 1987).

69 George Soros, The Alchemy of Finance: Reading the Mind of the Market (New York, 1987). Pp. 27–30.

70 Robert Slater, Soros: The Life, Times and Trading Secrets of the World's Greatest Investor (New York, 1996). P. 48.

71 George Soros, The New Paradigm for Financial Markets: The Credit Crash of 2008 and What It Means (New York, 2008). P. x.

72 Slater, Soros. P. 78.

73 Ibid., pp. 105, i07ff.

74 Ibid., p. 172.

75 Ibid., pp. 177, 182, 188.

76 Ibid., p. 10.

77 Ibid., p. 159.

78 Nicholas Dunbar, Inventing Money: The Story of Long-Term Capital Management and the Legends Behind It (New York, 2000). P. 92.

79 Dunbar, Inventing Money. Pp. 168–173.

80 Andre F. Perold, ‘Long-Term Capital Management, L.P. (A)’, Harvard Business School Case 9-200-007 (5.11.1999). P. 2.

81 Ibid., p. 13.

82 Ibid., p. 16.

83 История финансовых теорий, связанных с гипотезой эффективного рынка, рассказана в Peter Bernstein, Capital Ideas: The Improbable Origins of Modern Wall Street (New York, 1993).

84 Dunbar, Inventing Money. P. 178.

85 Roger Lowenstein, When Genius Failed: The Rise and Fall of Long-Term Capital Management (New York, 2000). P. 126.

86 Perold, ‘Long-Term Capital Management. P. (A)’. Pp. 11, 17.

87 Lowenstein, When Genius Failed. P. 127.

88 Andre F. Perold, ‘Long-Term Capital Management, L.R (B)’, Harvard Business School Case 9-200-08 (27.10.1999). P. 1.

89 Lowenstein, When Genius Failed. Pp. 133–138.

90 Ibid., p. 144.

91 Этим со мной поделился Андре Стерн, который также вкладывал деньги в IFF СМ.

92 Lowenstein, When Genius Failed. P. 147.

93 Andre F. Perold, ‘Long-Term Capital Management, L.P. (C)’, Harvard Business School Case 9–2.00–09 (5.11.1999). Pp. 1, 3.

94 Idem, ‘Long-Term Capital Management, L.P. (D)’, Harvard Business School Case 9-200-10 (4.10.2004). P. 1. Подготовленные Перо задания для студентов – образец для подражания.

95 Lowenstein, When Genius Failed. P. 149.

96 ‘All Bets Are Off: How the Salesmanship and Brainpower Failed at Long-Term Capital’, Wall Street Journal, 16.11.1998.

97 По этому поводу см.: Peter Bernstein, Capital Ideas Evolving (New York, 2007).

98 Donald MacKenzie, ‘Long-Term Capital Management and the Sociology of Arbitrage’, Economy and Society, 32, 3 (August 2003).P. 374-

99 Ibid., passim.

100 Ibid., p. 365.

101 Franklin R. Edwards, ‘Hedge Funds and the Collapse of Long-Term Capital Management’, Journal of Economic Perspectives, 13, 2 (Spring 1999). P. 192. См. также: Stephen J. Brown, William N. Goetzmann and Roger G. Ibbotson, ‘Offshore Hedge Funds: Survival and Performance, 1989–1995’, Journal of Business, 72, 1 (January 1999), Pp. 91-117.

102 Harry Markowitz, ‘New Frontiers of Risk: The 360 Degree Risk Manager for Pensions and Nonprofits’, The Bank of New York Thought Leadership White Paper (October 2005). P. 6.

103 ‘Hedge Podge’, The Economist, 16.2.2008.

104 ‘Rolling In It’, The Economist, 16.11.2006.

105 John Kay, ‘Just Think, the Fees You Could Charge Buffett’, Financial Times, 11.3.2008.

106 Stephanie Baum, Top 100 Hedge Funds have 75 % of Industry Assets’, Financial News, 21.5.2008.

107 Dean P. Foster and H. Peyton Young, ‘Hedge Fund Wizards’, Economists' Voice (февраль 2008). P. 2.

108 Niall Ferguson and Moritz Schularick, “Chimerica” and Global Asset Markets’, International Finance 10, 3 (2007). Pp. 215–239.

109 Michael Dooley, David Folkerts-Landau and Peter Garber, An Essay on the Revived Bretton-Woods System’, NBER Working Paper 9971 (September 2003).

110 Ben Bernanke, ‘The Global Saving Glut and the U.S. Current Account Deficit’, Homer Jones Lecture, St Louis, Missouri (15.4.2005).

111 ‘From Mao to the Mall’, The Economist, 16.2.2008.

112 О критике политики ФРС в последнее время см.: Paul A. Volcker, ‘Remarks at a Luncheon of the Economic Club of New York’ (8.4.2008). По мнению Волкера, ФРС предприняла меры, “находящиеся на самой грани ее компетенции, законной и неписаной”.

113 См., в частности: Jamil Anderlini, ‘Beijing Looks at Foreign Fields in Plan to Guarantee Food Supplies’, Financial Times, 9.5.2008.

114 Можно предположить, что, не случись Первой мировой войны, немецкая доля на мировом экспортном рынке превысила бы британскую к 1926 году: Hugh Neuburger and Houston H. Stokes, ‘The Anglo-German Trade Rivalry, 1887–1913: A Counterfactual Outcome and Its Implications’, Social Science History, 3, 2 (Winter 1979). Pp. 187–201.

115 Aaron L. Friedberg, The Future of U.S.-China Relations: Is Conflict Inevitable?’, International Security, 30, 2 (Fall 2005). Pp. 7-45.

116 В среднем сегодняшние исполнительные директоры Citigroup, Goldman Sachs, Merrill Lynch, Morgan Stanley и JP Morgan начали свою карьеру чуть меньше 25,5 года назад.

1 Увлекательное рассуждение о возможных опасностях глобализации содержится в книге: Pankaj Ghemawat, Redefining Global Strategy: Crossing Borders in a World Where Differences Still Matter (Boston, 2007).

2 Frederic Mishkin, Weissman Center Distinguished Lecture, Baruch College, New York (12.10.2006).

3 Larry Neal, ‘A Shocking View of Economic History’, Journal of Economic History, 60, 2 (2000). Pp. 317–334.

4 Robert J. Barro and Jose E Ursua, ‘Macroeconomic Crises since 1870’, Brookings Papers on Economic Activity (forthcoming). См. также: Robert J. Barro, ‘Rare Disasters and Asset Markets in the Twentieth Century’, Harvard University Working Paper (4.12.2005).

5 Nassim Nicholas Taleb, Fooled by Randomness: The Hidden Role of Chance in Life and in the Markets (2nd edn., New York, 2005)

6 Idem, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable (London, 2007).

7 Georges Soros, The New Paradigm for Financial Markets: The Credit Crash of 2008 and What It Means, (New York, 2008). Pp. 9iff.

8 Cm.: Frank H. Knight, Risk, Uncertainty and Profit (Boston, 1921).

9 John Maynard Keynes, ‘The General Theory of Employment’, Economic Journal, 51, 2 (1937). P. 214.

10 Daniel Kahneman and Amos Tver sky, ‘Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk’, Econometrica, 47, 2 (March 1979). P. 273.

11 Eliezer Yudkowsky, ‘Cognitive Biases Potentially Affecting Judgment of Global Risks’, in Nick Bostrom and Milan Cirkovic (eds.), Global Catastrophic Risks (Oxford University Press, 2008). Pp. 91-119. Cm. также: Michael J. Mauboussin, More Than You Know: Finding Financial Wisdom in Unconventional Places (New York/Chichester, 2006).

12 Mark Buchanan, The Social Atom: Why the Rich Get Richer, Cheaters Get Caught, and Your Neighbor Usually Looks Like You (New York, 2007). P. 54.

13 Хорошее введение в тему: Andrei Shleifer, Inefficient Markets: An Introduction to Behavioral Finance (Oxford, 2000). Более практический подход использован в книге: Richard Н. Thaler and Cass R. Sunstein, Nudge: Improving Decisions About Health, Wealth, and Happiness (New Haven, 2008).

14 Cm.: Peter Bernstein, Capital Ideas Evolving (New York, 2007).

15 См., например: James Surowiecki, The Wisdom of Crowds (New York, 2005); Ian Ayres, Supercrunchers: How Anything Can Be Predicted (London, 2007).

16 Daniel Gross, ‘The Forecast for Forecasters is Dismal’, New York Times, 4.3.2007.

17 Впервые опубликованная в 1841 году и ставшая классической книга: Charles МасКау, Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds (New York, 2003 [1841]).

18. Yudkowsky, ‘Cognitive Biases’. P. no.

19. Введение в работу Ло есть в упомянутой книге: Bernstein, Capital Ideas Evolving, ch. 4. См. также: John Authers, ‘Quants Adapting to a Darwinian Analysis’, Financial Times, 19.5.2008.

20. Следующие рассуждения отчасти основываются на книге: Niall Ferguson and Oliver Wyman, The Evolution of Financial Services: Making Sense of the Past, Preparing for the Future (London / New York, 2007).

21. Cm.: The Journal of Evolutionary Economics. Фундаментальные работы в этой области: A. A. Alchian, ‘Uncertainty, Evolution and Economic Theory’, Journal of Political Economy, 58 (1950). P. 211–222, и R. R. Nelson and S. G. Winter, An Evolutionary Theory of Economic Change (Cambridge, MA, 1982).

22. Thorstein Veblen, ‘Why is Economics Not an Evolutionary Science?’ Quarterly Journal of Economics, 12 (1898). Pp. 373–397.

23. Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy (London, 1987 [1943])– Pp– 80–84.

24. Paul Ormerod, Why Most Things Fail: Evolution, Extinction and Economics (London, 2005). Pp. iSoff.

25. Jonathan Guthrie, ‘How the Old Corporate Tortoise Wins the Race’, Financial Times, 15.2.2007.

26. Leslie Hannah, ‘Marshall’s “Trees” and the Global “Forest”: Were «Giant Redwoods» Different?’, in N. R. Lamoreaux, D. M. G. Raff and P. Temin (eds.), Learning by Doing in Markets, Firms and Countries (Cambridge, MA, 1999). Pp. 253–294.

27. Разумеется, здесь я вполне прямо отсылаю читателя к знаменитой книге Ричарда Докинза The Selfish Gene (2nd edn., Oxford, 1989).

28. Rudolf Hilferding, Finance Capital: A Study of the Latest Phase of Capitalist Development (London, 2006 [1919]).

29. ‘Fear and Loathing, and a Hint of Hope’, The Economist, 16.2.2008.

30. Joseph Schumpeter, The Theory of Economic Development (Cambridge, MA, 1934). P. 253.

31. Bertrand Benoit and James Wilson, ‘German President Complains of Financial Markets “Monster”’, Financial Times, 15.5.2008.

с. 32 Серро-Рико близ Потоси (Sergio Ballivian).

с. 38, 39 Глиняная табличка, Междуречье, второе тысячелетие до и. э., вид спереди и сзади (Trustees of the British Museum).

c. 52 Джерарда Лоу уводят сотрудники отдела по борьбе с незаконным кредитованием полиции Глазго (Mirrorpix).

с. 55 Квентин Массейс. Банкир (1514; Photo RMN).

с. 58 Фрагмент учетной книги банка Медичи (Archive di Stato di Firenze).

c. 79 Облигации правительства Японии сроком на 10 лет и прилагающиеся к ним купоны (Embassy of Japan in the UK).

c. 84 Питер ван дер Хейден (подражание Питеру Брейгелю-старшему). Битва за деньги (после 1570; Metropolitan Museum of Art).

с. 90 Британская консоль с купоном в 5 % (июль 1796 г.; Hersh Г. Stern, Annuity Museum).

с. lio Хлопковая облигация конфедератов – кто-то успел “состричь” лишь четыре купона (Michael Vidler).

с. ill “Серый”: пятидолларовая купюра, выпущенная в южном штате Луизиана (Eouisiana State Museum).

с. 119 Цена гиперинфляции: немецкий банковский билет номиналом в миллиард марок, выпущенный 1 ноября 1923 года. (Ron Wise)

с. 147 Мать всех акций – доля в капитале Голландской Ост-Индской компании под номером 6, выданная 27 сентября 1606 года (www.oldest-share.com).

с. 161 Одна десятая доли в Compagnie des Indes, (проще говоря – в Миссисипской компании) (Bibliotheque Nationale).

с. 165 Финал спектакля на рю Кенкампуа (1719). Гравюра из цикла “Великое помешательство”, увидевшая свет год спустя в Амстердаме (Historic New Orleans Collection), с. 171 Еще одна сцена из “Великого помешательства” (1720; Historic New Orleans Collection).

с. 173 Бернар Пикар. Памятник в назидание потомкам (1721; Harvard Business School).

с. 189 Алан Гринспен и Кеннет Лей (РА Images), с. 198 Новый Орлеан после “Катрины”: их никто не застраховал (Adrian Pennink).

с. но Святой дух страхования: Александр Вебстер проповедует эдинбуржцам (Dawn Mcquillan).

с. 213 Подсчеты для самого первого Фонда вдов священников Церкви Шотландии (National Archives Scotland), с. 215 Полис страхования жизни сэра Вальтера Скотта (Scottish Widows).

с. 221 Две сцены из жизни лондонских работных домов (1902; Ramsay Macdonald Papers, National Archives), c. 224 Мужская трапеза в работном доме в Марилебоне (Peter Higginbotham).

с. 232 Милтон Фридман (University of Chicago), с. 258 Имение Стоу (National Trust),

с. 261 Три поколения аристократов:

Ричард Гренвилл, 1-й герцог Букингемский, Ричард Гренвилл, 2-й герцог Букингемский, Ричард Гренвилл, 3-й герцог Букингемский. (Stowe House Preservation Trust: Stowe School photographic archives)

c. 266 Голодающие маршируют по Детройту, 1932 год (Walter Р. Reuther Tibrary).

с. 266 Полиция пускает в ход слезоточивый газ (Walter Р Reuther Tibrary).

с. 267 “ Прекратить полицейский террор Форда-Мерфи!” (Walter Р. Reuther Tibrary)

с. 270 “Эта прекрасная жизнь” (РА Images).

с. 280 Дэнни Фолкнер и его вертолет (Dallas Morning News).

с. 312 Уильям Жардин (Jardine Matheson).

с. 313 Джеймс Матесон (Jardine Matheson).

с. 332 Хайме Рольдос Агилера в Эквадоре…

..и Омар Торрихос в Панаме (Getty), с. 335 Джордж Сорос (Soros).

с. 338 Министр финансов Норман Ламонт (РА Images).