Она вцепилась в него таким взглядом, словно уже никогда не собиралась выпускать из виду. И, кажется, земля успела трижды обернуться вокруг солнца, прежде чем Аги решилась на слова.

— До… до свидания. — Моя подруга даже не пыталась скрыть лихорадочно-любопытный взгляд, направленный на нашего гостя.

Возможно, таким тоном она хотела озвучить вовсе не слова прощания, а начало сто третьего псалма? Но, кто спорит, восседавший на расшатанной табуретке мужчина и в правду был «дивно велик и облекался во славу и великолепие, как в одежду».

Отец что-то крикнул по поводу ужина и моего обязательного присутствия на этом мероприятии, прежде чем я не церемонясь выставила Аги за порог, переступила его сама и закрыла дверь.

Дышать стало легче.

— Так это он? Да? — Пролепетала девушка, все еще смотря на дверь, словно через дерево могла видеть гипнотизирующий взгляд хитро сощуренных синих глаз. — Какой он…

— Непохожий на монаха, за которого себя выдает. — Закончила я за нее.

И почему у меня по спине до сих пор бегали мурашки, и создавалось глупое впечатление, что каждое наше слово не является тайной для того, кто остался в доме?

— Идем? — Позвала я, сбегая с крыльца. Аги поплелась следом, пару раз обернувшись через плечо. — Сегодня, наверное, дождь будет. — Попыталась я разбавить неприятную паузу, всматриваясь в небо унылого оттенка.

— Угу. — Безвольно согласилась она, накручивая на палец прядь светлых волос. — Мейа, он у вас уже три дня?.. Ты с ним разговаривала?

Понимаю. Мужчина, которого привел в дом мой отец, вполне резонно привлекал внимание. Что-то вроде опасения, которое обратной своей стороной имеет притягательность запретной тайны. Восхитительный ящик Пандоры, который, тем не менее, никому не захочется открывать.

— Три дня. Да. — Подтвердила я, начиная догадываться, о чем пойдет разговор в ближайшие пару часов. — Слушай, а я могу переночевать у тебя сегодня?

— Ах, нет, прости. — Ответила рассеяно подруга, смотря себе под ноги. — Сегодня не получится. По случаю праздника к маме приехала сестра, тетя Амелия с племянницами. На самом деле, это я хотела проситься к тебе…

«Не самая лучшая идея» — подумалось мне, однако я промолчала.

— Видимо, не выйдет, да? — Верно растолковала наступившую тишину Аги. — Знаешь, ты говорила, что он… странный.

— Ага.

— Это, наверное, правда. Все же он совершенно не похож на местных… А откуда он пришел?

Мы поравнялись и теперь шли по главной улице прочь от дома отца и его церкви к центральной площади, на которой можно будет потратить свободное время и кое-какие сбережения. Все-таки, если верить Аги, идти к ней домой теперь не лучший вариант. Я была знакома с ее кузинами, и, честно признаться, не желала давать этому знакомству второе дыхание.

— Сама не знаю. — Ответила я, совершенно не стесняясь своего невежества.

С незнакомцем я не разговаривала еще ни разу с тех пор, как он у нас остановился. Ну, если не считать того раза, когда мы друг другу представились. И эта его улыбка, с которой он меня познакомил сразу после своего имени… в ней было как-то много приторного, что ли. Она даже отдаленно не напоминала чистоту детской улыбки… А ведь монахи и дети — понятия родственные ввиду духовной невинности обоих. Или нет?

— По-моему, он просто путешествует, чтобы узнать традиции соседствующих провинций. Что-то вроде этого. — Добавила я чуть погодя, заставляя Аги с интересом на меня воззриться. Ладно, раз ей так не терпится знать… — Он пришел к отцу после службы и видок у него был такой, словно он пешком землю обогнул. Профессиональная солидарность и все дела: отец предложил ему кров и хлеб. Тот сказал, что останется на праздник урожая, а потом уйдет.

— Так он, правда, пилигрим. — Протянула задумчиво Аги. Спорю, ей это все казалось романтичным. Странствия, лишения, приключения и прочая. — Он… красивый.

Я промолчала. Не потому что была не согласна. Напротив, мне просто нечего было возразить. Тут даже нельзя отвертеться, сославшись на вкус. Вкус не играет роли, когда человек наделен по-настоящему правильными чертами лица. Создавалось впечатление, что его внешность — результат не случая, а селекции.

— Интересно, почему он выбрал этот путь? — Аги делала вид, что ее слова — просто мысли вслух, но на деле она ждала от меня ответов. А еще лучше — приглашения. Мол, почему бы тебе самой все не узнать из первоисточника.

Лгать не стану, и меня интересовал этот вопрос. Точнее, как только я увидела мужчину, я засомневалась в его принадлежности к монашествующим, вопреки потрепанному темному балахону и словам гостя. Все-таки, я на своем семнадцатилетнем веку повидала много приверженцев религии, спасибо папе-священнику, а он выделялся из этого однотонного ряда. Подозрения не просто закрались, а появились как черти из табакерки, начав бить в набат сразу, как только мой взгляд наткнулся на нового приятеля отца. Все-таки монах мог оказаться простым разбойником, вором, пусть даже со своей внешностью он не тянул и на эти сомнительные профессии. Но прошло три дня, а наше добро и здоровье все еще целы.

Никогда бы не подумала, что такое возможно. Мгновение, и тебя нет. Отключаться прямо по щелчку чужих пальцев. Мне бы такую способность, я бы применяла ее каждый раз после слов мачехи «ну и где ты шлялась?» и после вопросов отца «ну и как ты представляешь себе свое будущее?».

Это превращение в ничто было грозным и полезным даром, который опробовали не только на мне, но и на моих родственничках. Вот только очнулись они безмятежные в своих кроватях, а я, все помнящая, в машине.

Приоткрыв глаза, я поднялась с кожаного сидения, привыкая к ощущениям. Голова гудела, и тошнило, а еще… я никогда до этого не передвигалась в автомобиле, потому такая скорость и тряска были непривычны для меня. Выглянув за окно, за которым бушевала ночь, я часто поморгала. Потом посмотрела перед собой. Напротив сидел человек, который мне очень сильно напоминал знакомого монаха. Но теперь он был одет с иголочки в какой-то моднявый костюм, потому был совершенно на себя не похож.

Брат Лукас дружелюбно улыбнулся, и я понимающе кивнула.

— Так я все еще сплю. — Пробормотала я сонно, вновь упав на сиденье.

Тогда мне это, правда, показалось выходом. И действительно, когда я очнулась во второй раз, картина мира изменилась. Не было никакой машины, кожаного светлого салона и ночного леса за окном. Улыбнувшись своим мыслям, я потянулась, выпрямляясь в кресле… Сон, перетекающий в реальность? Не тот, мать его, случай.

На этот раз я проснулась в самолете.

Проведя рукой по лицу, словно стараясь стереть с него остатки сна, я посмотрела перед собой. Сидящий напротив мужчина, задумчиво глядел в иллюминатор, наблюдая за бегом розовых облаков. Зарождение нового дня захватило его внимание надолго и всерьез, давая мне время осмотреть салон. Чокнуться можно, у этих ребят был не только свой слуга и машина, так еще и собственный самолет. И, чтоб меня, я никогда не думала о возможности летать… Безумие какое-то.

Дрожа всем телом, я придвинулась к окошку и выглянула наружу. Земля казалась просто лоскутным одеялом, отчего голова моя закружилась, и я прижалась к спинке кресла поплотнее. Заботливая память подкинула еще парочку поводов для беспокойства, вроде: тебя выкрали из дома два типа довольно сомнительного происхождения, и ты не знаешь, какой именно окажется конечная точка «Б».

— Боишься высоты? — Странный у него способ начинать разговор с жертвой после ее похищения.

Боюсь ли я высоты? О, это, кажется, наименьшая из моих проблем. Но все равно спасибо за то, что спросил.

— На земле… привычнее.

— Мы уже скоро прибудем.

— Меня это должно обрадовать?

— Понимаю. — Тихо усмехнулся Лукас-Каин. — Что ж, наше знакомство началось не совсем правильно и… — и было бы круто, если бы оно закончилось как можно скорее. С благополучной развязкой для меня, естественно. — …думаю самое время для работы над ошибками.

Предлагал начать с чистого листа, как мило.

— Прежде всего, вас, людей, конечно, волнует вопрос безопасности. Так вот, твоя безопасность. Ей ничего не угрожает. — Деловито заявил похититель, переплетая пальцы. — Тебе же будет удобнее это долгосрочное путешествие воспринимать, как некоего рода… работу.

Ага, так-так-так, мы подбираемся к сути моего похищения.

— Сроком в пять лет. По истечении этого периода ты вольна уйти. Будь уверена, что мой человек доставит тебя в любую точку на земле, которую ты назовешь. — Я открыла было рот, но мужчина поднял палец вверх, призывая меня к молчанию. — Вижу, тебя интересуют твои обязанности. — Да нет, черт, меня интересовало, почему именно я, и что будут думать мой отец, брат и мачеха о моем «долгосрочном путешествии». — Ничего такого, что ты могла бы себе напридумывать. — Кривовато усмехнулся мой собеседник, вновь обращая свой взгляд к иллюминатору. Сейчас «брат Лукас» мне казался задумчивым, даже угнетенным. Наверняка, тот парень, который явился за ним, никогда ему не нравился и то, что он должен ему подчиняться, раздражает «брата Лукаса». — Все, что тебе необходимо — соблюдать определенный режим дня.

— Например? — Не то чтобы я соглашалась с его условиями, но этот человек был сильнее меня, и я находилась в его самолете на высоте пары тысяч метров: устраивать истерики не самое лучшее время и место.

— Ложиться спать, вставать, питаться, гулять по расписанию. Также ты будешь наблюдаться у врача и регулярно сдавать довольно большое количество крови.

Я уже было открыла рот, чтобы спросить «зачем», но быстро его захлопнула.

Проклятье, теперь мне казалось, что я знала его грязный секрет с самого начала. Как только его увидела. Получается, все это правда. События вековой давности…

— По прибытии тебе предоставят список запрещенных вещей и действий, который ты должна будешь заучить как «Отче наш». Курение, употребление наркотиков, даже алкоголя — идут первыми в этом списке. — Продолжал безмятежно этот «работодатель», пока я, онемевшая, пыталась осмыслить новость. — С остальным разберешься на месте.

Я долго молчала, смотря на него. Думаю, мужчину это раздражало, потому в итоге он оторвался от созерцания покоренных им небес, кидая на меня острый взгляд.

— А что с моей семьей?

Кажется, ожидали от меня несколько другого поведения. Еще бы.

— Рад, что ты такая понятливая. — Вздохнул аристократ, поправляя кольца на своих пальцах. — Твоим родственникам и друзьям были внушены ложные воспоминания. Для них ты уехала учиться за границу.

— Мой отец скорее признает богом Будду, чем отпустит меня куда бы то ни было.

— Кажется, ему придется несколько пересмотреть приоритеты.

— К тому же он никогда бы не нарушил своего слова. С чего бы мне резко срываться с места и ехать учиться за границу, когда у меня через месяц должна быть свадьба?

— Не терпится замуж, понимаю. — Мужчина потер подбородок. — Я компенсирую моральный ущерб, который ты понесешь из-за отсрочки брачной ночи.

Я поморщилась. Не потому, что он затронул эту интимную тему. А потому что в очередной раз представила себя в роли жены Паула.

И еще…

— Что значит «компенсировать»?

Он же не имел в виду…

Видимо, я была как открытая книга для него; мужчина тихо рассмеялся.

— Просто деньги. — Ответил он в итоге, все еще посмеиваясь надо мной. А я сидела пунцовая, как рак, стараясь уменьшиться до размера пылинки. Сам виноват, надо было выражаться яснее. — Ты ведь не считаешь меня преступником, который крадет женщин и делает из них рабынь?

Вообще-то, именно так все и выглядело.

— За твои услуги тебе будут платить и довольно щедро. Ты можешь пересылать эти деньги своим родственникам, можешь тратить на себя, а можешь копить.

Я недоуменно молчала, пытаясь решить это непонятное уравнение. Пять лет жизни под его надзором, еда, крыша над головой, все удобства, какая-то система all inclusive, за которую тебе еще и платят. Только живешь по расписанию и участвуешь в еженедельных сборах крови… Думаю, все не так прекрасно, как звучит. К тому же, думать о своей крови, как о чужой еде… это довольно мерзко. Но в любом случае, это лучше, чем если бы он просто порвал мне горло и не заморачивался по поводу моего содержания, зарплаты и родителей. Стоило ценить его щедрость, наверное.

— Я смогу им написать письмо? — Спросила я, на что мужчина кивнул.

— Однако ты должна учесть, что твои письма будут проходить через чужие руки, так что не советую писать ничего лишнего.

Как мило с его стороны говорить мне о таких очевидных вещах. И все же…

— Для чего все это?

— Что именно? — Не понял брат Лукас.

— Если уж все и так знают о вашем существовании, если это уже не тайна, для чего все эти обходные маневры? Вы могли бы просто заявиться к нам домой и взять то, что хотели. Вы — власть, не понимаю, к чему такая аккуратность.

— Ты человек и мыслишь человеческими категориями. — Все это прозвучало так благосклонно, словно он сочувствовал уровню моего интеллекта. — Да, сто лет назад мы заявили о себе и своем существовании, чтобы остановить ваше повальное вымирание. Наш долг, как по-настоящему сильных мира сего, заботиться о слабых, но после того, как минул Апогей, вы смотрели на нас не как на благодетелей. Ваш страх никуда не делся. Он скорее даже усилился. Раньше вы боялись мифов, всего лишь нашей тени, а когда мы предстали перед вами куда более настоящие, чем вам бы хотелось, этот страх перерос в какую-то сумасшедшую панику, которой нужны века, чтобы немного утихнуть. Вы же довольно гордые животные, вам трудно признать то, что в мире есть единица помощнее человеческой. — Ладно, может, сравнение с животным было для них простительным. Кто знает, как я смотрела бы на людей на его месте. Все же я никогда не была приверженцем гуманизма, хотя сама являюсь человеком. — Мы устранили главную угрозу, теперь дело за людьми. А что касается нас… для нас будет лучше оставаться в стороне, пока все вновь не вернется на круги своя.

Как будто после такого что-то еще может вернуться на свои круги. Да брось, ты ведь был страшной легендой когда-то, люди вряд ли забудут ваш триумфальный выход в свет. Кстати, насчет последнего.

— Говорят, вы солнца боитесь.

— Глупости говорят. — Бросил похититель, следя за тенями, которые облака оставляли земле. — Если бы мы не могли появляться в светлое время суток, это бы конкретно осложнило жизнь, как думаешь? Навряд ли мы считались бы высшей расой, если бы главным нашим врагом был солнечный свет. Или чеснок. Или распятие.

Он насмешливо посмотрел на меня, давая понять: он намекает на моего несчастного отца. Но стоит отдать папе должное, он хотя бы пытался что-то сделать.

Молчание, которое наступило после его слов, не было напряженным. Все же тут каждому было о чем подумать. К тому же через пару минут в салон зашел седовласый мужчина в черном смокинге, который ассоциировался у меня с доблестью, а на деле был просто швейцаром.

— Мы прибудем в аэропорт Мальпенса через двадцать минут, сэр.

Он еще что-то говорил про местное время и температуру, тогда как я пыталась представить этот место на карте. Насколько далеко я теперь от дома?

— Италия. Милан. — Ответили мне, заметив мою растерянность. — Но это не конечный пункт, придется еще потерпеть, пока мы не доберемся до Вербании.

О, ясно, значит ответ «чертовски далеко», чего и следовало ожидать.

И опять мужчина, сидевший напротив, показался мне жутко угнетенным. На его лицо легла тень озадаченности. Брат Лукас возвращается домой, но не особо заметно, чтобы он выпрыгивал из штанов от счастья. Хотя его там ждала невеста… и еще умершая любовница, или кем она ему приходилась.

— Там, наверное, красиво. — Заметила я как будто отстранено.

— Тебе понравится. — Бросил безразлично Каин, занятый своими мыслями.

— Еще бы. Все же ваша свиноферма из разряда люкс. — Он резко поднял на меня свои глаза, а я спросила: — Своей Эмили вы все это тоже обещали?

Это было играми с огнем. А для меня — просто крошечной местью… нет, только попыткой отомстить. Я все же не считала себя особой, которую легко купить; смириться со своим положением будет непросто. Так что я полноправно могу доставить ему некоторое неудобство.

— Твоя безопасность напрямую зависит от твоего поведения. — Ответили мне холодно. Да, а то температура в салоне была недостаточно низкой, его слова как раз то, что поможет ей достигнуть абсолютного нуля. — Когда мы приедем в коммуну, я дам тебе договор, с которым ты внимательно ознакомишься…

— Я не заключаю контрактов с Дьяволом.

— Он и не приглашен на эту приватную вечеринку.

— Послушайте, зачем вы все это делаете? — Позволила я себе повысить голос на полтона. — Вы тут так живописно расписали все плюсы этой моей поездки, что я не сомневаюсь: найдется масса желающих и бесплатно подставить вам свою… шею или что вы там предпочитаете. О каких договорах может идти речь, когда вы даже не спрашивали моего мнения?

— И то правда. Ну так что, предпочитаешь согласиться по-хорошему или по-плохому?

Я поджала губы. Его методы мне были предельно ясны.

— Смотрю, вы с братом очень похожи.

На мое заявление брат Лукас отреагировал странно. Он как будто растерялся.

— С каких пор ты стала так хорошо во мне разбираться? Ты нас совершенно не знаешь.

Знаться с ними мне и не слишком хотелось, но свое мнение я решила пока придержать при себе.

— Почему именно пять лет?

— Ты согласилась бы на больше?

— Вы и раньше предлагали контракт именно на таких условиях? — Проигнорировала я его вопрос.

— Да.

— И сначала выкрадывали, а потом по пути к себе на виллу объясняли детали?

— Не всегда. Зависит от ситуации.

— И они в итоге соглашались?

— Как ты и сказала, у них не было выбора.

Ясное дело, он просто прикидывался добрым самаритянином, в его словах как будто скрывался девиз «все для тебя». А когда люди так к тебе расположены, это значит только одно — тебя захотели хорошенько наеб…

— Я слышала… что вы синтезируете человеческую кровь. — Добавила я, подавляя истерический смех. Ведь когда я услышала эту историю от какого-то полусумасшедшего старика, я гомерически расхохоталась. — Крови у вас полно, так зачем..?

— Я не травоядное.

— Вот оно как… — Пролепетала я, замолчав на мгновение. — Я не согласна на пять.

Очевидно, я первая из его жертв, которая вместо покорности или истерики начала с ним торговаться.

— Интересно. — Каин деловито скрестил руки на груди. — И сколько же?

— Год. Не днем больше.

Жаль, но он не был мясником с базара, которого можно было упрекнуть в несвежести товара и сбить тем самым цену. Брат, мать его, Лукас, кажется, едва сдерживал смех.

— Знаешь, я согласен на четыре.

— Зато я нет. Найдите более сговорчивых, вам же это ничего не стоит, и отсасывайте друг у друга сколько душе влезет. Не смотрите на меня так, я имела виду кровь, и вы это поняли. Хотя кто вас, аристократов, знает…

— Твое воспитание дает о себе знать. Точнее, его полное отсутствие. — Прищурился недовольно Каин, а я лишь руками развела: мол, то ли еще будет. — В качестве исключения и просто потому, что я чертовски устал, я готов изменить срок с пяти лет до трех.

— Может, вы устанете до такой степени, что вам и год покажется вечностью? — Предположила я, однако его взгляд заставил меня бросить: — Три, так три.

Не в том я положении, чтобы спорить с ним. Все-таки, я готова была сдаться и на четырех, потому что казалось, скостить год уже достижение. Два? Кажется, это лучшее, на что я могла рассчитывать. Хотя глупо с моей стороны считать его уступку своей победой. Все же я буду на положении скота в течение этих трех лет, тут нечему радоваться.

Резкий уход самолета вниз, заставил меня испуганно вжаться в спинку кресла. И как я могла забыть о расстоянии, которое разделяло меня и землю?!

— Как мило. — Мужчина задумчиво склонил голову на бок, начиная часто постукивать пальцем по подлокотнику. — Как беспокойно и отчаянно стучит твое сердце. Твой страх звучит великолепно.

Его слова окончательно меня смутили, заставляя прошипеть что-то насчет того, что он может сдохнуть от счастья, потому что если так продолжится, он еще многократно станет свидетелем моих панических атак. Когда сквозь грохот пульса я услышала его голос, который убеждал меня в том, что мы в полной безопасности, я поинтересовалась о причине такой уверенности.

— За что бы мой брат ни взялся, итог всегда превосходит ожидания. В хорошем смысле слова. А если за это дело он берется с душой…

Так в кабине пилота находится его брат? Не самая лучшая новость. Получается, этот мрачный, страшный тип все это время был в непосредственной близости.

— Вижу, у тебя сложилось о нем не самое лучшее впечатление. — Кривовато усмехнулся Каин. — Думаю, тебе нужно знать, что он один из той братии, которая всегда обеими руками за мирное сосуществование наших рас. Один из тех, кто считает, что худой мир лучше доброй ссоры.

И кажется, этого «бенедиктинца» такая правда раздражала. Бесило, что единица считает своим долгом думать о нулях.

— Но это вовсе не значит, что он относится благосклонно к моим увлечениям. Понимаешь, о чем я?

Обо мне, конечно.

— Тебе лучше не попадаться ему на глаза. — Добавил он, устало вздохнув. — Но это не должно стать проблемой.

Намекал на колоссальную площадь своего «шалаша»?

— Говоря откровенно, меня тоже весьма раздражают эти перелеты. Вот видишь, мы совершенно с братом не похожи.

Вряд ли, все же не похожи были лишь обстоятельства, в которых они оказались: его брат управляет ситуацией, а он вынужден ей подчиняться, находясь в ловушке.

Хотя меня не слишком занимали размышления на их счет, потому что в большей степени я была занята собой.

Снижение казалось мне падением, а не запланированной посадкой. И этот жуткий шум… Чтоб я еще хоть раз поднялась на борт самолета!

Когда мы приземлились, я была ни жива, ни мертва, но мой новый хозяин назвал посадку мягкой. Видимо, так оно и было, раз я осталась жива.

— Сим я, Мейа Арье, обязуюсь соблюдать каждый из пунктов договора… — Пусть текст и не был составлен по-итальянски, это не делало его более понятным. — Сим я обязуюсь… черт его дери… — Я начала сначала, читая вслух медленно и четко. — Настоящий договор вступает в силу со дня его заключения сторонами. Настоящий договор заключается между кланом Вимур и Меей Арье в дальнейшем именуемой «подчиненный» сроком на три года. Настоящий договор составлен в двух экземплярах: один экземпляр хранится в архиве клана, другой находится у подчиненного. Подчиненный свободен за рамками этого договора…

Я кисло улыбнулась, бегло пролистав еще три страницы. Не думаю, что за этими рамками останется что-то, что будет меня интересовать.

Кинув бумаги на тумбу, я забралась на кровать с ногами. Комната, в которой я оказалась, была простой и не слишком большой, что было жирным плюсом, если учесть, что к изыскам я не привыкла. Я даже было испугалась, когда увидела из окна машины пункт прибытия — неужели мне придется в этом жить?

Дом брата Лукаса не был похож ни на свиноферму, ни на бенедиктинский монастырь, скорее он представлял собой апофеоз роскоши и богатства, незатронутый запустением и ветхостью окружающего мира, пережившего свои последние дни. Конечно, это не должно было меня так удивлять после всех этих костюмов, машин, самолетов.

Интересно, — думала я, стягивая покрывало с кровати и укутываясь в него с головой, — а каким был мир сто лет назад, до того как достиг своего Апогея? Мой отец не переносил эту тему, потому она никогда не затрагивалась в нашем доме. А все мои знакомые знали почти столько же об этом времени, сколько и я.

Техногенные аварии, социальные и экономические катастрофы, природные катаклизмы, эпидемии, войны. Смерти, потери, голод, болезни, расовая ненависть. Всего этого становилось в мире больше, пока не достигло высшей точки, Апогея.

В тот раз выжили лишь единицы, самые сильные, расчетливые, умные люди. Это было естественным отбором, устроенным вселенной. Но какую именно роль сыграли в этом мои новые знакомые? И почему мой отец так не хотел говорить об этом? Его аж трясло, стоило мне спросить о прошлом.

Сто лет — это так далеко, а на самом деле, по отношению к истории человечества, капля в море. Но как много изменилось за этот век. Высокие технологии перестали быть достоянием общественности. Большинство выживших, ища спасение, оставило города и вернулось в лоно природы. Земледелие, скотоводство, бортничество, собирательство, охота. Развитие повернуло вспять, замерло, но когда-нибудь на руинах бывших мегаполисов вновь возродится жизнь. Она уже просыпается, но так лениво и неохотно…

Сколько человеческих лиц я увидела за время нашей поездки от аэропорта до Вербании? Не больше полусотни. А раньше по улицам городов текли толпы народа. Мои предки видели все это… какой шум, должно быть, царил век назад! Но люди опять захотели добраться до вершин, доступных лишь Богу, они вновь взялись за строительство этой метафорической Вавилонской башни, за что и поплатились. Больше половины всего человечества стерто с лица земли…

Так я думала тогда, но проснувшись с утра, подняв голову от подушки и увидев из окна небо, заволоченное тучами, я поняла, что вчерашнее минорное настроение было просто легким бризом по сравнению со стремительно наступавшим памперо моей депрессии…

Во сне я была дома, а теперь, открыв глаза, увидев этот потолок… я просто не сдержалась. Слезы потекли по вискам, впитываясь в подушку, а дождь, словно поддерживая меня, забарабанил по стеклу.

— Вам больно, госпожа? — В голосе Франси редко можно было уловить след эмоций, но теперь она была встревожена. Нависнув надо мной, девушка продемонстрировала удивительную картину — ее искаженное переживанием лицо. — Я немедленно позову врача…

— Нет. — Всхлипнула я, утирая слезы, то есть, занимаясь совершенно бесполезным делом. — П-прости, я веду себя, как дура…

Хранительница вздохнула с облегчением, вернув себе сдержанность.

— У вас акклиматизация. Вчера вы держались необычайно бодро, но вы все же человек и подобное состояние абсолютно нормально. Ваш организм привыкает к новым условиям и…

Она говорила об этом таким деловым, сухим тоном, как будто речь шла не о живом человеке, а о прогнозе погоды на завтра. Все ее «организм», «все же», «человек» были такими официозными, что я почувствовала себя обиженной и заплакала еще сильнее.

— Я распоряжусь насчет завтрака и сообщу обо всем доктору Мелчиоре.

— Не… не надо…

— Никаких таблеток или уколов, госпожа. Я просто попрошу его доложить о вашем состоянии молодому господину. Я знала, что спешить со сбором крови не стоит, вы еще не готовы…

И почему мне ее слова казались оскорбительными? Глупо, но выглядело это так, словно она намекала на мою абсолютную бесполезность. Даже там, где мои таланты или способности не играют никакой роли, где важна генетическая наследственность, я проявила себя с неприглядной стороны.

Отвернувшись к стене, чувствуя себя размазней и тряпкой, я предалась горю всецело. Хотя, что сказать, есть такой тип людей, которым нравится страдать и жалеть себя. Не хотелось мне причислять себя к этой братии, но, похоже, все так оно и было.

Короче говоря, экскурсию пришлось перенести на завтра… или на любой другой день, когда я подберу сопли. Не сегодня, это точно. Не теперь, когда от сдерживаемых рыданий у меня болела голова, мутило, а лицо опухло и стало отвратительно красным. Но, святые небеса, я хотела назад, и плевать, что дом был просто запущенной дырой по сравнению с блистательной красотой Вербании и шиком всех этих царских палат.

Дверь открылась, дверь закрылась. Послышался звук качения, потянуло аппетитным запахом еды и… какао.

— Ваш завтрак, госпожа. — Я не пошевелилась, и Франси использовала удар ниже пояса: — Вы подписали тот контракт, не так ли? Вы уже забыли?

Контракт, чтоб меня, как будто для Них существует такое понятие как «закон». Не думаю, что эти бумажки обладают реальной силой, они были просто особым видом транквилизатора. В конце концов, кровь мне нельзя портить. Заверение в моей полной безопасности и взаимовыгоде в письменном виде — это ли не лучшее решение в данном случае?

Именно это обиженно бормотала я, уплетая лечо.

— Члены клана Вимур никогда не нарушают своих клятв. — Ее голос звучал жестко.

Я поежилась, кидая взгляд за окно. За границей стен малого особняка по-прежнему было пасмурно.

— То есть, ты хочешь сказать, что я действительно здесь в полной безопасности и мне ничего не угрожает? И что я вернусь домой в целости и сохранности, в состоянии начать новую жизнь?

— Именно так.

— Я знаю, что я не первая, кого твой господин удостаивает чести быть его едой. Но у меня вот какой вопрос… они все подписывали этот контракт?

— Да.

— И у всех были одинаковые обязанности и запреты?

Она вновь ответила утвердительно, и я триумфально заявила.

— Получается, твой господин все же где-то просчитался, раз одна из его вещиц приказала долго жить! Эмили, насколько я знаю. Это ли не нарушение своих клятв?

То, как отреагировала на мои пафосные речи Франси, заставило меня пожалеть о сказанном. Девушка изменилась в лице, как-то побледнела и сникла. Сила, наблюдавшаяся в ее взгляде и движениях, исчезла, теперь хранитель выглядела беззащитной и уязвимой. Я поняла, что перешла черту.

— Слушай, я не…

— Если вы закончили, я заберу посуду. — Пробормотала она хрипло, быстро пересекая комнату и оказываясь за дверью.

Раньше это было заботой прислуги.

Я посмотрела на кружку, которую держала в своих руках. От какао все еще шел ароматный пар. А у меня снова потекли слезы.

Я не думала, что Франси задел мой цинизм, с которым я отзывалась о покойной. Скорее всего, она знала эту девушку, и мои слова были проявлением свинства по отношению к ее потере. Преисподняя и иже с ней, кажется, я действительно совершенно никчемна.

Сладкое какао помогло успокоиться, и я вновь легла на кровать, отворачиваясь к стене. Теперь надо было думать над тем, какими словами объяснить Франси свою ущербность и непреднамеренность обиды, которую я ей нанесла.

И вот что меня еще интересовало: какой она была… эта Эмили, если при упоминании о ее смерти у таких сильных личностей (брат Лукас, Франси) появлялась это выражение лица. Она была дорога им? Какую роль она играла здесь и в их жизнях? И хотя мои мысли походили на проявление зависти, на деле это было всего лишь любопытством. И да, надеюсь, я на нее совершенно не похожа. А то кто знает, чем руководствовался мой знакомый монах, выбирая именно меня в коллекцию своих изысканных «вин». Хотя, вряд ли именно внешностью. Все-таки не зря же все в моем родном городке считали, что я учусь в приходской школе именно потому, что не подхожу на роль хорошей жены. Но, спасибо папе, он решил и эту проблему…

Зрение затуманилось, в носу защипало, и слезы потекли на подушку. Снова. И судя по боли в сердце, я еще долго буду разыгрывать из себя героиню драмы.

Когда раздался щелчок повернувшейся дверной ручки, я замерла и забыла, о чем думала секунду назад. Дверь мягко затворилась, и мне пришлось собраться с силами.

— Я сморозила глупость, Франси. — Пробормотала я виновато, утирая слезы. — Ты права, я еще не привыкла, и потому несу всякую чушь.

Она промолчала, и я решилась посмотреть ей в глаза и доказать тем самым искренность своего раскаянья. Однако когда я повернулась, то обнаружила на стуле брата Лукаса собственной помпезной персоной. И никакой Франси поблизости.

И это положение вещей… я в кровати, жалкая и заплаканная жертва, он рядом на стуле в обличии Асмодея. Такой расклад порядком меня смущал, потому я поспешила привстать, придвинуться к изголовью и натянуть одеяло до подбородка. Кажется, мои потуги молодого господина веселили.

— Что это ты делаешь? — Поинтересовался наконец хозяин, продолжая улыбаться. — Плачешь?

Он произнес это слово так, будто оно вообще не имело места в его лексиконе. Словно это было чужеродным понятием из словаря слабаков. Людей, то бишь.

— Ну да, это у нас типа развлечение такое. И договором это вроде не запрещено. Вот я и подумала, почему бы и нет. — Голос мой звучал в полной мере панихидно, однако я постаралась добавить каплю наглости: — Какие-то проблемы?

— Я люблю, когда в крови высокий уровень эндорфинов. Так что да, у нас есть проблемы.

Чем бы ни были эти эндорфины, он определенно говорил о нарушении моего душевного равновесия. И, дьявол, все эти его намеки на мою кровь и его вкусы вызывало лишь тошноту.

Да, кто бы мог подумать, что однажды я повстречаю Их на своем пути. И в тот момент, когда я вновь осмелилась взглянуть на него, я с удивлением вспомнила недалекое прошлое. Мы приняли его за простого монаха. Боже, либо во всем виновата наша собственная глупость и слепота, либо дело в его играх с нашим сознанием. Ведь надо быть конченым идиотом, чтобы принять его за нищего пилигрима из бенедиктинского монастыря в Мельке.

Видя его ожидающий взгляд, я широко улыбнулась, но в достаточной мере фальшиво, чтобы он понял — это просто нелепая шутка.

— А вы что, всем «контрактникам» наносите такие визиты? — Спросила я через минуту, чувствуя себя в его компании крайне неуютно.

— Да.

— Я думала, наш договор не предусматривает частых свиданий. — Это, кстати, один из его немногочисленных плюсов.

— Мне сказали, что ты плохо себя чувствуешь.

Лицемерное беспокойство совершенно ему не шло. Хотя подумав над его словами пару секунд, я пришла к выводу, что дело не во мне. Его интересовала только моя кровь.

— Я чувствую себя отлично.

— Тебе не нравится Франси?

Я кинула на него испуганный взгляд.

— Она замечательная. — Поспешила я заверить молодого господина. — Это я ляпнула глупость…

— Вы поладили?

— Вполне. — После чего усилила эффект: — Да. Отлично поладили.

— Хорошо.

Хорошо… Немая сцена грозила растянуться вплоть до Второго Пришествия.

Но, собственно, из пояснений Франси, я поняла, что неразговорчивость — их фамильная черта. Думаю, представители его расы могли многое понять и без слов. В отличие от людей Они несколько иначе воспринимали информацию. Дыхание, ритм сердца, мимолетные эмоции, скользившие по лицу, неуловимое для человеческого глаза изменение настроений, отражающееся во взгляде.

Рассматривая свои ногти, я кроме прочего думала о том, что все же немножко ему благодарна. Ну, в том смысле, что он не показывает прямо, что я здесь никто. Может, это и было фарсом, но я не прожила бы три года рядом с шовинистами. Наши различия были очевидны для меня и так, я не нуждалась в наглядных доказательствах.

Да, может он и пытался всеми силами отличаться от своего старшего брата, они были похожи этим — заинтересованностью в жизни других людей. Просто в случае с главой клана забота распространялась на всех людей, а для Каина приоритетом были лишь те, кто мог быть ему полезен.

— Это правда… — Я замолчала, не зная, как сформулировать свой вопрос. Кажется, скорости наших мыслей тоже несопоставимы. — Это правда, что вы уже не раз предотвращали Апогей? То есть, конец света… Франси сказала, что такое уже случалось с людьми. Ну, когда они были под угрозой вымирания.

— Наверное, правда. — Бросил брат Лукас, намекая на то, что сам не был свидетелем ни Всемирного потопа, ни Великой чумы.

— А что на этот раз?

— В вашем милом тихом гнездышке старались не поднимать эту тему? — Догадался господин Каин. — Неудивительно, все-таки твой отец — священник. — Когда он замолчал, о чем-то задумываясь, я поняла, что сейчас последует занимательный рассказ. — Может, тебе будет интересно это узнать, но лично я никого не спасал.

Да-а-а, довольно интересно. Даже не знаю хорошо это или плохо. В смысле, если бы он начал тут выставлять себя героем, хотя во все времена их считали чудовищами, ситуация выглядела бы нелепо. А так…

— И пойми меня правильно, мы делали это в первую очередь для себя, а уже потом для рода людского. Даже если мой брат и иже с ним пытаются доказать обратное.

Они так зависимы от человеческой крови? Хотя, что за глупый вопрос: конечно же да!

— Наверное, именно поэтому вы подождали, пока скопытятся две трети планеты, а уже потом принялись за дело. — В моем голосе не звучало осуждения. В конце концов, мне повезло, я не видела ужаса этих дней. Да и то, что они спасли хотя бы малую часть, уже делало им честь. Так, совсем немного чести. — И каким образом это происходило? Вы изобрели какое-то лекарство? Панацею?

Он начал издалека.

— Дело в том, что век назад главной проблемой человечества была не угроза мировой войны, эпидемии или природные катаклизмы, а колоссальная перенаселенность этой планеты. Вам уже не хватало места, воздуха, природных ресурсов, а когда вы взялись эту проблему решать, а мать природа к вам присоединилась, мы просто наблюдали. Потом поймали нужный момент, когда ваш род стоял на хрупкой грани, отделяющей его от небытия, и протянули руку помощи.

— Каким образом? — Повторила я свой вопрос.

Брат Лукас едва заметно улыбнулся, после чего наклонился вперед, заставляя меня отпрянуть. Однако его рука в итоге меня настигла, и мужчина, под моим внимательным взглядом, отлепил пластырь с места прокола на сгибе локтя. Синяк был небольшой, но болезненный.

— Ты и сама можешь догадаться. — Произнес он в итоге, глядя на бардовый след от иглы. — Это, кстати, поможет тебе понять причину твоего присутствия здесь.

Я нахмурилась. На ум пришла та сцена в кабинете врача. Док Мелчиоре и Франси что-то уяснили для себя в тот раз, а я еще долго недоуменно хлопала глазами, пытаясь понять, что со мной не так. Что не так с моей кровью…

— Кровь? — Я скосила на него свои расширенные глаза. — Чтоб меня… вы давали им свою кровь?

Ну а что? Если наша кровь совместима с их, не работает ли это и в обратном направлении? Судя по молчанию со стороны молодого господина, я была права. К сожалению.

— И как… как это действует?

— Разносторонне. Усиливает иммунную систему, ускоряет регенерацию, повышает некоторые жизненно-важные рефлексы, выдвигает на первый план инстинкты. Времечко было довольно диким, выживали тогда исключительно сильнейшие.

Ого, получается, мои предки были из их числа. Приятно, черт возьми.

— Но все равно, человек так… не сможет стать одним из вас, верно?

Я поняла, что вопрос глуп, когда увидела его улыбочку.

— Так же как я не стану одним из вас, после того, как попробую твою кровь.

Моя кровь, дьявол.

— Наша физиология — последствие эволюции, а не вируса, если ты все еще в этом сомневаешься. Однако… — Он отклонился, откидываясь на стуле. — Это далеко не все. Представь, сколько нужно было крови моих собратьев, чтобы хватило на всех, даже если вас осталось меньше половины… намного меньше. Умирали вы быстрее, чем мы успевали что-либо предпринять, к тому же, одной инъекции не хватало. Внутривенные вливания нужно было повторять несколько раз и регулярно, чтобы ваш организм изменился в достаточной степени для достойного сопротивления внешним угрозам.

Он рассуждает о гибели миллионов так, словно это просто колонка из еженедельной газеты про спорт. Все-таки даже для древнего это слишком.

Итак, они рассеялись по миру и делали людям «волшебные инъекции». Сначала безнадежно больным, потом всем подряд… потому что под конец все стали безнадежно больными.

— Вы сказали, что это далеко не все.

— Да. — Он сегодня слишком часто улыбается. Кажется, случилось что-то хорошее. Надеюсь, это никак со мной и моей кровью не связано. — Давай, порази меня своей дедукцией в очередной раз.

— Пас. — Бросила я, не желая его чем-либо поражать.

Хотя по правде, я просто боялась делать новые предположения.

— Но ведь это довольно просто. — Брат Лукас сделал изящный жест рукой. — Селекция. Скрещивание.

Санта-Мария, а я то думала, что хуже быть не может.

— Это что же получается… мы все частично та-такие же? — Я воззрилась на него, словно ожидала, что он будет меня в этом разубеждать.

Но ведь так оно и есть, точно. А если учесть, что глобальные катастрофы, ставящие под вопрос человеческое существование, уже имели место в истории, значит мы в энном поколении такие же.

Эта правда была невероятной… точнее, невероятно ужасающей.

Мужчина развел руками.

— Доля нашего сходства с современными людьми все равно ничтожно мала.

— Но все эти межрасовые браки, разве от них не рождаются полукровные? Я имею в виду, где гарантии, что родится именно человек, а не… не…

— Никаких гарантий нет. От процентного соотношения нашей крови в паре родителей, зависит будущий биологический вид их ребенка. Однако если даже малыш родится представителем нашего вида, он будет занимать низшую ступень среди нас, третью. Он будет отличаться от людей, правда не намного.

Мне не нравился этот урок биологии, но все же…

— Он тоже пьет кровь?

— О да. — Протянул значительно Каин.

— А что значат эти ступени… хотя нет. — Думаю, это я смогу узнать и у Франси. Сейчас мне нужно было уточнить другое. — Выходит, людей… настоящих людей не осталось? И когда-нибудь не останется даже таких как я? Так что ли?

Черт, мысль о том, что мой дедуля или моя бабуля были такими же, как он, разрывала шаблон.

Каин опять улыбнулся, так загадочно и… страшно. Наклонившись ко мне, мужчина размеренно сказал:

— Вот мы и подошли к самому главному вопросу, Мейа. В это даже мне трудно поверить… после всего что я видел… после этого ада… как же так получилось, что в мире остались люди? Настоящие, чистокровные люди, в теле которых не присутствует ген нашего вида, нет даже его следа, просто легкого флера. Смотря на тебя, начинаешь верить в чудеса.

Я опешила. От его близости, от его слов. Думаю, ему вновь нравился этот стук, который был попросту воплем моего испуганного сердца.

— Чистокровный… человек? Чудеса? — Повторила я едва слышно. — И что это должно значить?

— То, что я не практикую каннибализм.

Ах, вот оно что. Вероятно, пить кровь с привкусом своих собратьев — никогда не было пределом его мечтаний.

— За что боролись, как говорится.

— Иного способа спасти ваши крошечные, хрупкие жизни нет… — Он осекся, потому что перед его глазами была я, живая и чистокровная. — Неужели… Да, очевидно, так оно и есть. — Тихо сказал сам себе Каин, поднимаясь со своего места. Улыбка до сих пор играла на его губах, говоря о том, что его настроение стояло на границе между хорошим и отличным. — В любом случае, ты права: когда-нибудь людей не останется на земле. Но это не будет исчезновением вида, а скорее эволюционированием. — Все равно звучало весьма трагично. — Можешь считать, что Апогей был просто репетицией апокалипсиса. Возможно даже генеральной.

Это… отличная новость, м-да.

— Это обоюдоострый меч… я имею в виду, когда люди исчезнут, как вы будете выкручиваться из ситуации?

— Мне льстит твое беспокойство. — Да черта с два это было беспокойством, но я не стала его разубеждать. — Спешу тебя заверить, что это один из главных вопросов, который мы пытаемся решить.

Я пробормотала что-то вроде «ну-ну» ему вслед, когда мужчина направился из комнаты. И прикусила язык, когда он остановился.

— Совсем забыл. — Она развернулся, подошел и положил мне на тумбочку небольшую упаковку… сливочных пастилок. — Немного глюкозы твоей крови не повредит.

Я посмотрела на лакомство, потом на молодого господина.

Совсем забыл? Да брось, ты специально выжидал, чтобы оставить этот ненавязчивый знак внимания напоследок. Что-то вроде финального эффектного аккорда. Но тут я была с ним согласна, такую «глюкозу» я любила. Но пробормотала «спасибо», лишь когда дверь за ним закрылась.

Оказывается, все время нашей беседы Франси стояла за дверью, и вошла в комнату спустя пару мгновений после ухода Каина. Выражение ее лица говорило о том, что она вновь обрела равновесие, вернула себе железобетонный контроль и готова с новыми силами взяться за свою нелегкую работенку.

И конечно, когда я попыталась поднять тему «я-не-хотела-тебя-обидеть-прости-дебила», она быстро положила конец моим стараниям:

— Вы не сделали ничего, за что следовало бы извиняться.

Читай: извиняться нужно только за нарушение контракта, за рамками коего я абсолютно свободна.

Но к черту контракт, я чувствую себя виноватой, потому хочу попросить прощение. Именно так я и сказала хранительнице, которая поджав губы, кивнула. Прогресс!

Вздохнув, я свесила ноги с кровати.

— Франси… все что тут говорил господин Каин — правда?

— Вы сомневаетесь в истинности его слов?

— Пойми меня правильно, но при нашей первой встрече он представился братом Лукасом. — Стоит сделать выводы, как говорится.

И о чудо, Франси улыбнулась, ее лицо преобразилось, становясь таким же ясным, как солнечный итальянский день.

— Он говорил правду, госпожа. Вы — чистокровный человек, а это огромная редкость в наше время.

— То есть те, с кем он заключал раньше договоры, были… ну…

— Да, они были людьми с наименьшим содержанием наших генов в крови. — Она вздохнула, останавливаясь у окна. — Человеческая кровь не только утоляет наш голод, она и дает нам силу, делает нас бессмертными. Поймите, как вы важны для этого дома, и, пожалуйста, не делайте глупостей.

Она повернулась, давая понять — это самая настоящая просьба, а не угроза, как могло показаться. Я молча кивнула, проговорив:

— Никаких глупостей.

А потом, посмотрев туда же, за окно, где уже рассеивались тучи, я поверила в то, что именно эта минута станет началом отсчета нашей дружбы.

— Они ничем не пахнут. — Мой голос звучал удивленно и немного разочарованно, когда я, сидя вечером на краешке ванны, поднесла к носу кусок мыла, а потом просмотрела все крема и шампуни. — Вообще ничего… как такое возможно?

Может, это только мне так кажется? Вероятно, Франси чует еле уловимый аромат этих предметов гигиены? Но стоило мне так подумать, как хранительница, сидевшая с очередной книгой в руках, проговорила:

— Они и не должны иметь запаха. Важен лишь ваш собственный.

Вновь посмотрев на мыло в своей руке, я вздохнула. Кажется, мне нужно смириться и с этой прихотью. Хотя едва ли это было просто капризом хозяина, это скорее часть стратегии, которая направлена на полное очищение моей крови. Никаких потусторонних запахов и привкусов. Но я знала точно: не я первая, не я последняя прохожу через это. И если все предыдущие были достаточно сильными, чтобы это выдержать, выдержу и я.

К тому же я не так давно узнала, что не являюсь единственной жертвой в этом доме. Нас даже не две, а двадцать пять (и не только девушек)! Хотя, чего это я так удивляюсь: клан был большим… даже огромным, а хорошая человеческая кровь нынче изысканный деликатес, который на дороге не валяется. Господин Каин заранее подсуетился и пригреб лучшее из того, до чего могли дотянуться его руки.

Размышляя теперь над этим, я украдкой кидала в сторону Франси щенячьи взгляды, которые она, конечно же, заметила.

— Вы хотите что-то спросить. — Не вопрос, а утверждение.

— Ты говорила, что здесь живут и другие… такие же, как и я.

— Таких как вы нет, госпожа, вам следует это уяснить раз и навсегда. Осознание вами этой истины предостережет вас от необдуманных поступков, и тем самым очень мне поможет. — Проговорила она, не отрываясь от чтения.

В наступившем молчании, я в очередной раз поняла, что «эта истина» не вызывает у меня особого восторга. Новость о том, что я чистокровный человек, не перевернула мой мир с ног на голову. В конце концов, это и не важно, я спокойно жила все семнадцать лет, не зная состава своей крови, даже не задумываясь о ней. Через три года я вернусь домой, и эта правда снова перестанет играть роль…

Я нахмурилась, всерьез обеспокоенная своими мыслями. Сейчас мне хотелось искренне верить в то, что клан Вимур не нарушает своих слов, и господин Каин отпустит меня, как и обещал. Пусть я хоть трижды чистокровная, он должен сдержать клятву.

А что если он передумает? Что я смогу противопоставить ему в ответ на его «нет»? Контракт? Три раза «ха» на этом самом месте.

Я молчала слишком долго, а мое сердце стучало беспокойно, потому в итоге на пороге ванны появилась Франси.

— Вы хотели что-то спросить. — Напомнила она, заставляя меня поднять на нее тревожный взгляд.

— Да… — Вопреки всему я спросила совсем не то, что хотела. — Раньше ты была хранительницей Эмили, так?

Очевидно, она не ожидала от меня подобного. Привыкшая держать себя в руках Франси теперь растерялась, а недоумение окрасило ее серебристый взгляд. Потом она опустила глаза, осматривая свою черную юбку и блузку в тон. Но, конечно, догадаться мне помогла не столько траурная одежда, сколько поведение девушки.

— Ты, наверное, не хочешь говорить об этом. Прости.

— Вы слишком часто извиняетесь. — Пробормотала она глухо, возвращаясь в комнату и вновь опускаясь в свое кресло. Однако книгу она отложила, устало закрывая глаза.

Намыливая руки, ополаскивая лицо, я представила себя на ее месте. На месте души, пережившей потерю, а не на месте долговечной кровопийцы. Носить с собой груз вины и боли, не в силах ни с кем его разделить, не в состоянии облегчить гнет страданий… может, я слишком очеловечиваю Их, но сейчас Франси казалась такой беззащитной и утомленной. Она не выглядела монстром из бабушкиных сказок, скорее просто женщиной, уставшей от потерь.

Молча я вышла из ванной, взяла стул, поставила его напротив кресла и оседлала, сложив руки на спинке. Я просто предлагала себя в качестве независимого слушателя, который был ей нужен. Никакой настойчивости, показного любопытства, жалости или осуждения. Думаю, всего этого она итак наелась вдосталь после смерти Эмили.

— Она покончила с собой. — Очень тихо сказала Франси после долго молчания. — Но это не секрет, вы могли спросить у кого угодно, здесь это каждому известно.

Представляю себе, такой скандал.

— Не знаю, что я здесь до сих пор делаю. — Усмехнулась криво девушка.

Понимаю, она ведь не справилась со своими обязанностями, не уберегла свою подопечную, дала ей погибнуть.

— И почему именно меня приставили к вам?

Потому что она лучшая. А еще потому, что теперь она не повторит своей ошибки и ни за что не позволит мне умереть.

— Знаете, я рада, что вы не похожи на нее. — Не больше, чем я.

— Ты была очень привязана к ней. — Прошептала я, хотя и дала себе установку быть просто молчаливым слушателем.

— Вы сегодня сказали, что хозяин нарушил контракт, раз она не смогла вернуться домой. Раз что погибла здесь… Так вот, молодой господин договора не нарушал. Госпожа Эмили осталась здесь добровольно по истечении срока контракта. Ей некуда было возвращаться, она слишком привязалась к этому дому… к нему.

Это было очевидно. В большинстве случаев к самоубийству ведет именно несчастная любовь и разбитое сердце.

— Как же это все глупо… такая драгоценная, мимолетная жизнь… и осознано обрывать ее… — Франси не могла понять людей, а особенно их тягу к страданиям. Она была одной из тех, для кого выживание было приоритетом. Наверняка история не знала еще ни одного вампира, покончившего с собой. — Но она была слабой… это и привлекло господина.

Франси вздохнула, и плотину ее сдержанности смыло волной воспоминаний.

Госпожа Эмили была женщиной в полном смысле этого слова. Нежная, хрупкая, красивая, а что более важно — милая. Холодная, кукольная красота не всегда могла впечатлить, тогда как вкупе с очарованием она превращала женщину в богиню.

Конечно, первое время двадцатилетней девушке было очень тяжело, но господин Каин, зная слабую человеческую природу, не давал ей угаснуть в непривычных и чуждых условиях. Разговоры, знаки внимания и подарки сделали свое дело, девушка расцвела. Однако для ее хранительницы это не было хорошим знаком. Любовь, даже одержимость Эмили сделали объектом своего поклонения не самого лучшего из мужчин. Вернее, Каин был худшим вариантом для человеческой женщины.

«Красивый», «харизматичный», «внимательный», «сильный», «богатый» — положите все это на одну чашу весов, а на другую киньте «опасный-хищный-бессмертный-жестокий-кровопийца-думающий-лишь-о-себе» и посмотрите, какая перевесит. Франси знала заранее ответ, все же задачка была пустяковой. Возможно, знала и Эмили, но вряд ли ее это беспокоило… в течение первых пяти лет.

Их отношения выглядели исключительно сказочно: любовь, поцелуи, комплименты, подарки и прочая мишура, которая вскружила наивной девушке голову. Кем она была для него на самом деле? Не берусь судить, но, кажется, господин Каин не считал ее равной себе. И когда срок годности их страсти истек, это стало очевидно и бедной Эмили.

Обстановка накалялась постепенно. Сначала это были просто мимолетные упреки с ее стороны. Эмили негодовала по поводу того, что все из его окружения осуждают их отношения. Но чего она, человек, хотела от него, чистокровного молодого господина клана Вимур? Постепенно, словно ее отпускал наркотический дурман их сумасшедшей любви, приходило понимание своей человеческой, недолговечной сущности. Ей было двадцать шесть, а лица уже коснулись едва видимые признаки увядания, тогда как заботы и страх лишь ускорили неизбежный процесс. А ее кровь… она уже не казалась господину такой сладкой, как пять лет назад. Но финальную черту подвела, конечно же, дикая ревность.

Мимолетные упреки, звучавшие поначалу так ненавязчиво и шутливо, переросли в грандиозные скандалы, свидетелями которых становились все члены клана и прислуга. И кто он такой, чтобы терпеть подобное?

Молодой господин устал. От Италии, от стен своего дома, от всех этих лиц, которые он видит изо дня в день, а в особенности от нее. И вот в один день он исчез, оставляя свою незнающую и напуганную любовницу в одиночестве. И это было той самой фатальной ошибкой.

Такое случалось и раньше, когда, не предупредив никого, Каин срывался с места и уходил на месяцы или даже годы. Еще молодой по их меркам он был полон сил и энергии, этот мир еще вызывал в нем интерес и желание его познать. Но знал ли он, что вернувшись, уже не застанет Эмили в живых? Возможно ли, что такой трагический исход и был его целью?

Франси, как верная подруга, пыталась поддержать несчастную госпожу, заверяя ее в том, что влюбленным иногда необходим перерыв. Что им поодиночке нужно разобраться с собственными чувствами и мыслями. Она горячо убеждала, что господин вернется, потому что во всем мире не сыщет женщины лучше. Что еще один день… завтра… через неделю… месяц и он придет, тоскующий и желающий начать сначала.

Но шло время, а господин не появлялся.

Эмили превратилась в призрака самой себя, побледнела, осунулась, стала тощей как жердь и потеряла всю свою привлекательность. С каждым днем она становилась все раздражительнее, пугливее, нервознее.

И однажды, после очередной долгой истерики, которая стала привычным явлением, следовавшим за ни на чем не основанными утешениями Франси, Эми притихла. Внезапно ее рыдания прервались, словно какая-то отчетливая мысль, внезапное решение, как молния, осветили пучину ее страданий. Она замолчала и сидела недвижимо еще несколько минут, терпя легкие поглаживания по плечу своей обеспокоенной хранительницы. А потом выдала вымученную улыбку и попросила оставить ее одну.

И Франси никогда не забудет эти последние слова.

— Знаешь, я очень устала… мне нужно побыть в одиночестве. Я отдохну. Можно?

Ее сердце стучало так необычайно спокойно в тот момент. Словно наконец-то обрело долгожданный покой, что-то поняло и решило. И Франси поверила этому тихому пению, которое не предвещало трагедии.

В открытое окно, за которым отцветало лето и тянуло запахом роз, ворвался идущий с гор фён, касаясь золотистых волос Эмили. Она преобразилась тогда: окруженная ароматом цветов, купающаяся в свете солнца, в объятьях теплого ветра Эми казалась такой эфемерной, легкой, неземной…

Франси вышла и затворила за собой дверь, но сделав всего несколько шагов по коридору, остановилась. Сердце сжимала тревога. А потом до ее слуха донесся щелчок закрываемого замка.

Все произошло за какие-то секунды: закричав, она рванула к двери и, врезавшись в нее всем корпусом, сорвала преграду с петель. Естественно хранительница опоздала: расстояние в пять этажей в свободном полете было преодолено Эмили намного быстрее.

Франси никогда не плакала, слезы были уделом людей, проявлением слабости, подтверждением проигрыша. Она и тогда не смогла заплакать. Из ее горла вылетали душераздирающие вопли, но глаза оставались сухими.

И она пыталась понять, почему? Почему Эми убила себя? И если Франси и ей подобные не могут найти ответ на этот вопрос, для меня все было предельной ясно.

Эми познала настоящее счастье с этим мужчиной, она попробовала на вкус квинтэссенцию эйфории. Он был не просто ее любовником, он стал ее смыслом, воздухом. И когда она его утратила… разве смогла бы она наладить свою жизнь с другим, когда знала лучшего? Все люди были в ее глазах просто жалкими тенями, нелепой пародией по сравнению с гордым представителем древней расы.

Могла ли я винить ее в глупости и наивности? Конечно же, нет. Она была несчастной, одинокой, никому не нужной девушкой, которая хотела простого женского счастья. Ей показалось, что именно это может и хочет дать ей Каин.

Могла ли я винить молодого господина в ее смерти? Это прозвучит странно, но ответ вновь будет отрицательным. Высота, на которой он находился, недосягаема для людей. И под высотой подразумевается его происхождение, воспитание, положение в обществе, богатство, сила, власть. Она бы никогда не достигла вершины, на которой он обитал, а он не считал нужным спускаться к ней. Каин не был человеком, и это лучшее объяснение всех его поступков.

Жалел ли он о ее гибели? Возможно. Да, скорее всего, жалел. Но опять же его тоска и близко не стояла с тем горем, которое мог бы испытать человек, потеряв свою любимую. Ее смерть рассматривалась Каином как неизбежность, настанет та через пять лет или через двадцать пять — имеет ли это значение для фактически бессмертного?

Что же касается Франси, она никогда не простит себе эту ошибку. И хотя хозяин смилостивился и не предал ее мучительной смерти, те муки совести, которые пережила не справившаяся с заданием хранительница… нет, просто девушка, потерявшая подругу, не идут в сравнение ни с одним наказанием, которое мог бы придумать изощренный ум древнего.

И привязываться в очередной раз к человеку? К этому хрупкому, глупому, эгоистичному существу, которое совершенно не ценит свою жизнь? Она сильна, но не настолько, чтобы выдержать повторение этой истории. Поэтому она больше не ошибется.

Первые две недели были самыми тяжелыми, а дальше все пошло, как по накатанной. Не то чтобы я полностью привыкла в столь короткий срок, но многие вещи стали мне понятны. Я уже лучше ориентировалась в местных повадках, обычаях, языке… в коридорах малого особняка и медицинского центра, что немаловажно.

Распорядок дня уже не пугал меня, я даже смирилась с необходимостью сдавать кровь и видеться с эксцентричным доктором. Он, надо сказать, при каждой встрече не забывал интересоваться моим душевным состоянием. Знаками он пытался показать, что тело и дух — едины, и что если одному будет «бо-бо», другой тоже пострадает. А этого нельзя допустить.

— Сapisci? — «Понимаешь?» спрашивал он, заставляя меня хихикать.

— Capisco. — Отвечаю я, и он театрально хлопает в ладоши, восклицая:

— Bene! Molto bene!

Да, первые недели были самыми тяжелыми и самыми насыщенными. Четырнадцать дней, а воспоминаний больше, чем за все семнадцать лет. Ну не странно ли? Письма мои становились длиннее и интереснее день ото дня. Я могла не касаться самого главного и рассказывать о пустяках так, что письмо обрастало смыслом, а не выглядело просто отпиской.

Невероятный выбор тем: удивительная природа, конные прогулки с Франси в горах или около озера Маджоре, изучение малой библиотеки, знакомства с новыми интересными людьми, которые здесь работали и жили. И, конечно же, еда. Целую страницу занял мой рассказ о капучино, спагетти и пицце, который в итоге отправился к Аги. Она, наверняка, исходила слюной, когда все это читала.

Кстати, насчет писем. Спустя дней пять после того, как я поселилась в этом доме, мне пришел ответ от отца. И когда конверт попал ко мне в руки я поняла, как напряжена была все это время, ожидая этого момента.

Что он теперь думает обо мне и всей этой ситуации? Что произошло с ними после моего исчезновения? И не отрекся ли он от своей дочери в ее отсутствие?

Но ни одно из моих предположений даже близко не валялось с истиной.

«… и я понял, как только лег в кровать,» — писал мой отец, а строчки прыгали, указывая на волнение автора — «что сегодня должно случиться что-то знаменательное, важное, даже больше — великое. Я обратил все свои мысли ко Господу нашему и вверил свою душу в руки Его. И той ночью мне во сне явилась Орлеанская дева, покровительница наша, и повелела послать тебя на обучение в Италию, дабы ты узрела красоту церкви святой Марии Грации и великую фреску «Тайная вечеря» руки Леонардо, и познала величие Бога и Матери Его».

Я недоуменно сощурилась, пытаясь понять, правильно ли я прочитала и не являются ли эти слова просто обманом зрения. Явление Жанны, серьезно? Неужели сеньор Каин использовал такой дешевый прием? «Бог из машины» набил оскомину еще в античные века, к тому же то, что брат Лукас сделал своей козырной картой веру моего отца, в очередной раз показывало его не с лучшей стороны. Точнее выставляло циничным ублюдком и манипулятором. Хотя… сработало ведь. Отец ни о чем не беспокоился, считая мое похищение частью божественного замысла. В этом случае, красивая ложь была предпочтительнее.

Убрав письмо в ящик стола, я в очередной раз подумала над тем, что худшей из моих бед является как раз невозможность рассказать о них близким людям. И когда я вернусь домой, я должна буду молчать по гроб жизни об этих трех годах. Справлюсь ли я с этим? Обет молчания такого рода казался мне испытанием похуже необходимости делиться своей кровью… С ума сойти прошла всего половина первого месяца, а я уже думаю о том, что буду делать по возвращении домой.

И смогу ли я жить как раньше?

Теперь мне было трудно ответить безоговорочно «да». Я была окружена здесь удобствами и исключительной заботой, которых до этого не видела и не испытывала на себе. Меня теперь никогда не мучили голод, холод или мысли о скорой свадьбе с Паулом. К сожалению, я вообще больше ни о чем не заботилась.

Именно эту тему я решила затронуть, когда в один из прекрасных итальянских вечеров нежилась в горячей ванне. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и я видела свет, льющийся от настольной лампы — Франси опять читала. Она постоянно читала, если не выгуливала меня или спала, а спала она всего пару часов в кресле, подперев рукой голову.

— Представляешь… — Пробормотала я тихо, зная, что меня все равно услышат. — Раньше мне для того, чтобы принять ванну, нужно было нести от колодца ведер пять воды. Нагревать их, выливать в тесную, замазанную смолой деревянную бадью, и… ждать своей очереди. Я никогда не получала удовольствие от этого процесса, а сейчас… — Я сложила на бортике ванны руки, кладя на них подбородок. — Сейчас мне совершенно не хочется вылезать из нее. Понимаешь?

— Да. — Ответила она, а ее голос, как и всегда, звучал угнетенно. — Вы боитесь того, что не захотите покидать дом Вимур.

Я задумчиво замолчала.

— Я должна страдать сейчас, но я не чувствую ничего подобного. И потому кажусь самой себе предательницей. Нет, я, конечно, все еще скучаю под дому и родным, но я знаю, что когда вернусь, меня вновь накроет моя рутинная жизнь, грязь и разруха. А еще свадьба с Паулом, которая сделает мою жизнь просто переделом мечтаний мазохиста. А здесь красиво и спокойно. Здесь я чувствую себя… полезной, нужной, хотя это все простая иллюзия.

— Это не иллюзия, госпожа. Вы важны и должны помнить это.

Она говорила это довольно часто, но ее слова не меняли правду, исходя из которой я фактически заложница. Не совсем простая, конечно, но все же…

— Женщины всегда быстрее приспосабливаются и легче переносят удары судьбы, чем мужчины. Вам нужно собой гордиться, а не считать предательницей. — Добавила Франси, заставляя меня улыбнуться.

Она пыталась меня утешить.

— Наверное, ты права, однако… не через две недели. Через полгода, возможно. Когда я летела в самолете, и брат Лукас говорил о том, что у меня нет выбора, и я в любом случае вынуждена подчиниться его прихоти, я думала, что сойду с ума. Столько страха и злости меня тогда переполняло… все-таки я отвратительная дочь, раз сейчас этого не чувствую.

— Вам в любом случае придется провести здесь срок, обозначенный в контракте. Вам выбирать, страдать все эти три года и исходить ненавистью или брать лучшее из того, что вам могут здесь предложить.

— Брать лучшее? — Повторила я эхом. — Имею ли я право…

Она резко перебила меня, и это было настоящим сюрпризом.

— По праву своей крови, вы не просто смеете брать. Вы смеете требовать.

— Даже так. — Пробормотала я едва слышно, открывая кран с горячей водой.

Эти слова принесли с собой кроме страха и чувства отчужденности, волну холода.

Смогу ли я вернуться к своей прошлой жизни? Вряд ли.

В последнее время я предпочитала горам и озеру прогулки в местном саду. Конечно, это было сделано с довольно прозрачным умыслом, который Франси не составило труда разгадать. Все же накануне я спросила ее, могу ли я пообщаться с кем-нибудь из мне подобных бедолаг, которые работают здесь донорами. Ответ был мгновенным и отрицательным. И мне не надо было ничего обосновывать, я понимала: мне опасно встречаться с единомышленниками. Вдруг в наших человеческих головах созреет план побега или прочей глупости? Кому нужны такие проблемы?!

Хотя, не думаю, что тут еще кто-нибудь был настолько же озабочен своим положением жертвы. И предложи я кому-нибудь из них объединить силы и сбежать, тот просто покрутил бы пальцем у виска. И дело не только в невозможности осуществления такого плана, а в том, что нет никаких причин срываться с места и добровольно отказываться от того, что дом Вимур щедро предлагал этим избранным.

Сидя на небольшой скамеечке, утопающей в цветах, я рассеяно наблюдала за текущим своим чередом рабочим днем садовников, дворников и охраны. Франси сидела рядом, осматривая главный дом, величественно возвышавшийся справа от нас, сосредотачивая свой взгляд на проклятом пятом этаже.

Мне стоило отвлечь ее от тяжелых раздумий, потому я огляделась и позволила себе наглость — сорвала небольшую веточку анхузы. И поднеся ее к лицу, проговорила:

— Никогда не видела настолько очаровательных цветов. Такие мелкие и яркие.

— Да. Красивые. — Без особого энтузиазма согласилась хранительница, но взгляд от окна все же отвела.

— Знаешь, я выращиваю цветы перед своим домом. Высаживаю каждую весну новые, но я никогда не видела насколько прекрасных цветов. И этот сад… кажется, я знаю, какое место представляла себе, когда отец читал мне об утраченном людьми Эдеме.

Подняв взгляд от цветка, я взглянула на Франси. Теперь девушка молча смотрела в сторону главных ворот, к которым подъехала машина. Выйдя из салона, водитель сосредоточенно уставился на широкую мраморную лестницу, словно ожидая, когда двойные массивные двери распахнутся, и из них выйдет сиятельная особа. Вот только, какая именно?

Через минуту мы это выяснили. Следя за молодым господином, я и Франси молчали, размышляя каждая о своем. Лично мне думалось, что он не должен так великолепно выглядеть после самоубийства своей любовницы, даже если Каин считал ее всего лишь «одной из» и даже если прошло несколько месяцев с момента трагедии. Темный костюм в тонкую полоску был совершенно точно выбран не для официальной встречи в чисто мужской компании.

Словно почуяв мое любопытство, мужчина безошибочно направил свой взгляд в нашу сторону. Франси поспешила подняться, когда он направился к нашей лавочке.

— О-ля-ля. — Протянула я тихо, нехотя вставая на ноги. — Служите не Богу, а маммоне, брат Лукас?

Он с усмешкой поправил белоснежные манжеты сорочки, выглядывающие из-под рукавов роскошного пиджака.

— «И если какому человеку Бог дал богатство и имущество, и дал ему власть пользоваться от них и брать свою долю и наслаждаться от трудов своих, то это дар Божий». — Процитировал Каин Екклесиаста, останавливаясь в метре от меня. — К тому же не тебе осуждать меня. Сама выглядишь просто великолепно. Мейа.

Я не смутилась только потому, что для меня это было не комплиментом, а упреком.

— В какой монастырь собираетесь на этот раз? — Поинтересовалась я, теребя в пальцах цветок. — Судя по вашей… рясе, все-таки в женский.

— Сегодня мое внимание будет принадлежит только одной единственной. — Усмехнулся Каин, давая понять — он едет к своей невесте.

А когда я заметила, как со ступеней главного дома величественно сходит его старший брат, стало ясно, что это не просто междусобойчик. Знакомство с родителями? Что-то серьезнее?

— О, погодите-ка. Вы пока еще не похожи на жениха. — Пробормотала я, приближаясь и прикрепляя к лацкану его пиджака веточку анхузы, цветы которой подходили идеально к глазам мужчины. — Куда же без бутоньерки, да?

Выглядело это все слегка… панибратски. Шокированный взгляд Франси я чувствовала кожей. Ведь еще не так давно хранительница назидательно рассказывала мне о беде, которая случилась с женщиной, подошедшей к Каину слишком близко. Хранительница пыталась тем самым донести до моего сознания: он — солнце для Икара, сладкий яд для дурочек, верящих в любовь. Но ей не стоило переживать на этот счет, у меня и в мыслях не было менять шило на мыло, роль его донора на место его любовницы.

— Что ж… — Моя ладонь аккуратно стряхнула пылинки с его плеча. — Теперь вы готовы. И да, молодой господин, я никто, чтобы давать вам советы, но… постарайтесь и ее не убить.

«Чокнутая» — руку на отсечение, именно эта мысль возникла в голове Франси в ту секунду. Из синих глаз на меня смотрело самое настоящее чудовище, которое я раздразнила. Сердце забилось так, что даже на небесах был слышен этот набат.

Что избавило меня от глупой смерти в тот момент? Удивительно, но роль спасителя взял на себя Аман. Неосознанно, конечно. Просто он не любил ждать, а младший брат тратил его драгоценное время.

Когда Каин развернулся и пошел к машине, я втянула в грудь воздуха, понимая, что все это время сдерживала дыхание. Я бы пожелала молодому господину удачи, но рассудок говорил, что сейчас не самый подходящий момент открывать рот. Любое мое слово могло стать песчинкой, угрожающей нарушить хрупкое равновесие.

Я видела, как глава клана что-то говорил своему брату, и скорее всего это прозвучало как «нам следует готовить очередной гроб?». Уже второй раз за день ему напоминают о его грехе. Раздражало ли это Каина? Нет. Его это чертовски злило.

Его невесте сегодня придется несладко.

— Это было ударом ниже пояса. — Проговорила невозмутимо Франси, провожая машину взглядом. — Очень подло.

— Да. — Согласилась я. Мой голос дрожал. — В самый раз.

Еще несколько недель, и моя жизнь стала напоминать простое тиканье. Такая же размеренная, монотонная, подчиненная определенным законам. И я готова была признаться, стало проще. Восторги, как и переживания, сошли на нет, давая мне насладиться покоем. Теперь я действительно рассматривала нахождение в Италии как свою работу. Ни как плен, ни как безвыходную ситуацию или, упаси Господь, милостыню. Просто работа, за которую мне платят.

Хотя, согласна, так считать было довольно наивно с моей стороны, ведь, если задуматься, я жила бок о бок с чудовищами, а моя кровь служила им пищей. Но я старалась абстрагироваться от этой правды, что было вполне выполнимо. Все-таки с господином Каином я не виделась с той самой выходки, доведшей его до кипения. И думая над тем, что именно его разозлило, я быстро нашла ответ: не мое упоминание о погибшей Эмили, о нет. Скорее, взбесил его мой непозволительно наглый тон. Я могла заявить, что считаю неуместным цвет его галстука и, вероятно, вызвала бы ту же реакцию. Я указывала ему, а это не понравилось бы любому мужчине, особенно представителю столь гордой расы.

Тогда я ходила по лезвию ножа, потому дала себе зарок никогда больше так не делать. Все же я обещала Франси не совершать глупости, не стоит выставлять себя пустозвоном вновь.

Да, я была исключительно послушной, хотя меня и воротило от вида игл, инфузионных систем и контейнеров для крови, стоило переступить порог чистого, как душа младенца, кабинета дока Мелчиоре. К тому же появился еще один повод для недовольства: количество крови, которое у меня изымали, увеличилось с двухсот миллилитров до четырехсот. Было ли это проявлением господского гнева? Нет, просто в ближайшие дни на этой самой вилле будет праздноваться помолвка молодого господина, так что потребность в хорошей выпивке на порядок возросла.

Событие сие обещало быть крупномасштабным и весьма шикарным, потому волнение и суета заразили воздух виллы, задевая каждого ее обитателя. Меня в том числе. И потому сегодня я была как-то чересчур разговорчива.

— А на что это будет похоже? — Без умолку болтала я, не привыкшая видеть грандиозные торжества, каким обещала стать эта помолвка.

Сейчас мы направлялись в медицинский центр, и мне стоило бы вести себя хоть немного соответствующе положению подневольного донора и убрать с лица эту заинтересованность и беззаботность.

— Общественности представят новую чистокровную пару. Похоже на светский раут. — Ответила Франси своим извечно однотонным голосом.

— Наверно, народу будет тьма.

— Да, гостей будет много.

— У вас такое часто бывает?

Скорее всего, да, все-таки положение обязывает.

— Не с таким размахом. Для нашей расы брачный союз — важное решение. Особенно для дома Вимур, обязанность которых сохранять свою кровь в чистоте. Естественно, такой союз заключается раз и навсегда, на долгие столетия.

Такие слова как «раз и навсегда» или «столетия» пугали меня в последнее время все сильнее. Потому что для Франси и иже с ней это было реальным отрезком времени, тогда как мой человеческий разум не мог постичь границы этих понятий. Выходит мне повезло, что я стану свидетелем этого торжества, ведь помолвка чистокровных похожа на комету Галлея — можно увидеть только раз в жизни.

— Нам нужно попасть туда. — Заявила я, привыкшая уже объединять себя и Франси в «нас».

— Не хочу вас расстраивать, но ничего не выйдет. — Ее голос не изменил своему спокойствию, когда хранительница отворила дверь уже знакомого мне кабинета, пропуская меня вперед.

— Не выйдет? — Повторила я разочарованно, заходя внутрь. — Boungiorno, signore.

Доктор Мелчиоре всплеснул руками, затараторив на итальянском. Я лишь успевала выхватывать отдельные фразы, составляя общую картину: он рад нас видеть, потому что уже заждался.

Я, привыкшая к процедуре, делала все на автомате, садясь в кресло, вытягивая руку, которую перетягивали жгутом, брала кистевой эспандер и ожидала, когда после обработки спиртом, кожу проколет игла.

— Почему не выйдет? — Спросила я, стараясь тем не менее не казаться навязчивой. — Это как-то связано с тем, что я здесь на положении прислуги? Так я ведь и не хочу мелькать перед глазами помпезных господ. Просто постоять в сторонке.

— Дело вовсе не в вашем положении, а в том, кто вы есть. — Объяснила Франси, садясь на стул возле стены.

Когда кровь побежала по трубке, давление резко упало, отчего у меня закружилась голова.

— Кто я есть… — Повторила я как эхо. — Дело в моей крови? — Когда она кивнула, я недовольно пробормотала. — Мол, они могут сорваться и разорвать меня? Глупость какая, у них же у всех будет в бокале по капле меня… — Боги, такой использованной я себя еще не чувствовала, как в тот момент, когда произнесла это. — Мое присутствие не должно вызвать ажиотаж.

Франси выглядела растерянной.

— С чего вы взяли, что ваша кровь — достояние общественности?

Теперь уже недоумевала я.

— А разве нет? Я думала, что… — Я указала на наполняющийся кровью контейнер, — это все для вашего раута.

— «Это» — собственность клана Вимур. Точнее, лишь четверых из него… — Осекшись, она исправилась: — теперь уже пятерых.

Глава клана и его невеста. Младший господин и его невеста. Их матушка.

Даже не знаю, радоваться или плакать.

— Нет, так нет. — Вздохнула я, признавая поражение. В конце концов, мне будет слышно праздник из своей комнаты, а воображение у меня всегда было богато.

— Я постараюсь что-нибудь придумать, госпожа. — Неожиданно заявила Франси, заставляя меня улыбнуться и кивнуть.

Все это время фоном для нашего разговора было монотонное жужжание помпы и голос дока, который что-то обсуждал с телефонной трубкой.

Я уже не раз видела здесь людей, использующих данный аппарат, нажимающих на кнопки, подносящих его к лицу, говорящих… это смешило меня поначалу, потому что выглядели они при этом довольно глупо. Вот и сейчас док жестикулировал, что-то доказывал, задавал вопросы, но в ответ слышалась лишь тишина.

Отмерив четыреста миллилитров, медсестра открепила иглу и тут же прижала спиртовую салфетку, сгибая мою руку в локте и прося не двигаться. Как раз в этот момент, сеньор Мелчиоре закончил разговор, что-то кидая медсестре, которая поторопилась кивнуть, подхватить бумаги и драгоценный пакет с кровью и унестись в смежную с кабинетом лабораторию.

Попросив меня не вставать, врач перебросился парой слов с Франси, выходя за дверь. Я следила за тем, как хранительница поднимается, направляясь следом.

— Я покину вас на пару минут. Я буду рядом.

Я знала, как она не любила подобные моменты, когда меня нужно было оставлять без присмотра, потому я верила: она действительно покидает меня ненадолго и будет поблизости.

И когда я осталась в кабинете одна, то почувствовала себя необычайно легко. Все же вечный надзор и присутствие хранительницы в моей жизни несколько напрягали, хотя я и была благодарна за ее участие и заботу.

Осматривая помещение, которое я уже успела изучить и во все предыдущие посещения, я в итоге наткнулась взглядом на ту самую магическую трубку, которая теперь возлежала на подставке. И не было никаких грандиозных сражений темной и светлой сторон моей души, я просто привстала и протянула руку к телефону. Понимаю, мне не стоило лезть не в свои дела и брать чужие вещи, но когда еще мне доведется опробовать технологии, доступные лишь социальной верхушке?

Здесь было полно кнопок, но я нажала первую попавшуюся, от чего экран загорелся голубоватым светом. Черт, это было почти так же поразительно, как и преображение воды в вино. Хотя спустя пару мгновений, когда из динамика пошли приглушенные гудки, я поняла, что намного круче.

Сердце забилось так взволнованно, я чувствовала себя ученым на пороге грандиозного открытия. А потом гудки внезапно прервались, и я услышала низкий голос.

— Pronto.

Дыхание мое перехватило, и я сжала трубку обеими руками. И позже, когда я смогу анализировать ситуацию, я пойму, что поразил меня сначала сам факт разговора. Это было действительно возможно, это работало! А уже потом я удивилась тому, что голос этот принадлежит главе клана. Итальянский, определенно, его язык.

С ума сойти можно, я слышу голос того, кто находится от меня на расстоянии… измеряемом световыми годами, на самом-то деле. И все же он там, а я здесь, и все равно его слышу, так отчетливо и ясно. Да это было еще более впечатляющим, чем воскрешение Лазаря!

Я вздрогнула, когда в динамике зашипело, после чего тот же голос что-то глухо пробормотал, очевидно, обращаясь не ко мне.

— Звонить моему брату, когда он читает мне нотации, как неосмотрительно с твоей стороны, Мейа Арье. Он не любит, когда его перебивают. — Раздался голос Каина. Думаю, он улыбался. — Но ты спасла меня, а я не привык оставаться в долгу. — Я все еще молчала, потому его голос изменился. — Ты слышишь меня? С тобой все в порядке?

Я хотела было сказать, что они действительно с братом совершенно не похожи. Даже голосами: у старшего он звучал мрачнее, глубже и совершенно равнодушно.

— Как это работает? — Проговорила в итоге я. — Черная магия?

— Для дочери священника нет различий между магией и наукой, так что — да.

— Это довольно непривычно… — Бормотала я, осматривая кабинет. — Голос есть, а вас нет. Забавно.

— Хочешь увидеть меня? Соскучилась? — Поразительно, но, кажется, он меня уже простил. Отлично, портить с ним отношения… для меня хуже не придумаешь.

А его вопрос… если это было флиртом, в нем не было никакого смысла. Молодой господин скоро обручится со своей невестой, не стоило воспринимать его соблазнительный тон всерьез.

— Почему я слышу именно вас?

— Потому что ты позвонила моему брату, а я по случайности оказался рядом.

Ясно, сам господин Аман не будет тратить на меня время.

— Отчего это зависит?

— От номера, очевидно.

— Ясно… — Ни черта мне не ясно, но, думаю, я разберусь со всем в скором времени. — А как глава узнал, что это именно я?

— Ты так дышала в трубку, что даже я услышал и понял, кто это. — Расхохотался Каин, заставляя меня густо покраснеть. Но этого никто не видел, давая в очередной раз убедиться — телефон полезная штука. — Ты больше не должна звонить ему, идет?

— Я случайно. — Попыталась отмежеваться я, тут же спросив: — Почему?

— Разве это не очевидно? — Очевидно, конечно, я же тут на птичьих правах. — Потому что он уже почти женатый человек.

И вновь его тихий смех.

— Он все слышит, да? — Поняла я, вновь краснея. Я-то думала, что Каин вышел из кабинета главы. — Мне о-о-очень жаль.

— Я тебя прощаю. — Милосердно объявил младший господин.

— Я извинялась не перед вами. — Пояснила я, замечая, как в кабинет вновь возвращаются доктор и Франси. — Э-э-э… в общем-то мне пора. Вот. Поздравляю с помолвкой.

После чего с милой улыбочкой протянула трубку доку Мелчиоре, который укоряюще качал головой.

— Он сам зазвонил. — Бросила я, соскакивая с кресла.

— Ложь вам не к лицу. — Проговорила Франси, вручая мне пакетик со сливочными пастилками. Но я видела ее слабую улыбку, так что не могла воспринимать упрек всерьез.

Долгожданный для всех день настал по прошествии еще пяти суток напряженной работы штата домработниц, садовников и дизайнеров. Даже я ждала эту дату с нетерпением, потому что устала от суеты и запаха политуры. И как только настала знаменательная дата, все сразу улеглось и затихло, на виллу снизошел благодатный покой.

Вероятно, действия в режиме нон-стоп перекочевали с дворцового комплекса на кухню, в которой будут выделываться друг перед другом лучшие повара вплоть до глубокой ночи. Да, попробуй угодить такому контингенту гостей, собранных со всего света.

И если проснулась я в весьма удрученном настроении, после обеда минус сменился на плюс. Думая за трапезой о том, что грандиозного праздника, свидетелем коего можно стать лишь раз в N-сот лет (при условии, что ты включен в список гостей), мне не видать, как своих ушей, я не очень внимательно слушала наставления Франси. Я и так знала, что сегодня мне нужно быть предельно аккуратной, и потому вяло заявила, что ничего плохого со мной не случится. Она же будет всегда рядом, при таком раскладе не существует ситуаций с неблагополучным для меня исходом.

А потом она положила на мою кровать коробку, говоря, что «вообще-то это не разрешено».

— Но и не запрещено, да? — Пробормотала предвкушающе я, беря подарок в руки.

С самого детства любя подобные минуты, я постаралась растянуть удовольствие, потому не открыла коробку сразу, а сначала взвесила в руках и слегка ее потрясла. Что же там могло быть, что поможет мне запечатлеть помолвку чистокровных и раут в их честь в памяти? Шапка-неведимка? Кольцо Всевластия? Бред, конечно, но коробка, кроме прочего, была довольно тяжелой и большой для таких вещей.

И когда я, наконец, ее открыла…

— Это… я где-то такое уже видела. — Вероятно, штуковина была очередным пережитком прошлого. Того самого времени, когда каждому второму были доступны телефоны и…

— Бинокль.

— Бинокль. — Повторила я, вертя вещь в руках. — Тяжелый.

— Увеличение в восемь раз, все будет как на ладони. — Несмотря на то, что ее голос звучал бесстрастно, Франси была увлечена предстоящим приключением не меньше моего. Спорю, она тоже не попала в список избранных.

— О-о-о… — Протянула я, прислоняя его к глазам. — Что-то не видно ничего.

Франси молча сняла с окуляров заслонки, заставляя меня неловко откашляться. Я никогда не считала себя дурой, но если сравнивать с ней… мои потуги выглядеть умнее и презентабельнее казались попытками младенца перевернуться со спины на живот.

— Нашим наблюдательным постом станет шестигранный павильон. — Объявила она, проходя к окну.

— Далековато. — Я все еще увлеченно рассматривала подарок, пытаясь понять его устройство.

Если прикинуть, я вижу здесь так много нового, что скоро мне придется поселиться в библиотеке. Так что, да я знаю, где проведу свой завтрашний день.

Что касается павильона, я не была против. Закрытая со всех сторон беседка, стоящая на возвышении в стороне от главного дворцового комплекса, могла стать отличным смотровым пунктом. Именно этой цели она и послужила этим вечером.

Время тянулось очень медленно. Мне пришлось вплоть до начала торжества сидеть в своей комнате, чтобы не мешаться под ногами. Все же часть здешней прислуги являлась представителями третьей ступени «высшей» расы. Пусть на меня и не обращали уже того внимания, какое я испытывала на себе в первые недели, мое появление все равно не будет способствовать их работе.

— Почему мы крадемся, как воры? — Спросила я, когда мы все же вышли из комнаты, идя к черному выходу.

— Потому что хозяин не погладит меня по голове за то, что я подвергаю вас опасности. — Последовал мрачный ответ.

Мысль о том, что Франси рискует из-за меня, доставляла дискомфорт.

— Но это не запрещено контрактом.

— Именно поэтому я это делаю. — Потом она приложила палец к губам, и я надолго замолчала.

До тех самых пор, пока мы не добрались до шестигранного павильона, сделав огромный крюк, дабы не попасться на глаза прислуге или, что хуже, хозяевам.

— Постарайтесь не делать резких движений, спугнете птиц и о том, что мы здесь, узнают все.

Я сглотнула. Все-таки было ошибкой считать, что место она выбрала — лучше не придумаешь.

В больших клетках разной формы, под потолком или на подставках в павильоне жили пернатые разной расцветки и размера. Экзотическое увлечение госпожи Бланш — хозяйки дома Вимур, а по совместительству матери Амана и Каина.

И если Франси без особых усилий преодолела все препятствия, занимая стратегически важную точку на софе, что стояла рядом с окошком, я еще долго пыталась бесшумно пройти мимо сторожей, смотрящий на меня черными блестящими глазами-бусинами.

Создав на софе горку из подушек, я в итоге разместилась поудобнее. Слева от меня всего в полуметре висела изящная клетка с красным кардиналом. Заметив посторонних, птица вытянулась и подняла алый хохолок. И в момент, когда она тоненько свистнула, подобно флейте, из которой извлекли высокую ноту, раздалась громкая оркестровая прелюдия. И я облегченно вздохнула.

Этой ночью мне снился кошмар, которому было тесно в рамках моего подсознания, потому он вылез за их пределы, будя меня истошным криком. Чужим.

Испуганно вскочив на кровати, я ошалело хлопала глазами еще пару минут, пытаясь разграничить бред и реальность. В итоге, сфокусировав взгляд на Франси, я спросила, какого дьявола здесь происходит.

Та, беспечно листая «Бесов» Достоевского, объяснила, что мне не стоит беспокоиться (опять!) и что такое иногда случается.

Что именно случается? Ведь звучало это так, словно резали свиней.

Встав на ноги, я пошла к двери, не слушая наставлений хранительницы касательно того, что мне лучше этого не делать. Крики, рыдания и проклятья на неизвестном мне языке становились все громче, вскоре к ним присоединился и звук волочения чего-то тяжелого по ковру. Открыв дверь, я выглянула в коридор. И я была не одинока в своем любопытстве: вдоль стен стояла прислуга и парочка доноров вместе со своими хранителями.

Посмотрев налево, я узнала, что источником такого шума была круглолицая, смуглая девушка, с которой едва справлялись два охранника, таща ее по коридору в сторону лестницы, а там и выхода из малого дома.

— Чего это с ней? — Взволнованно спросила я, не надеясь, что меня услышат из-за царившего визга и плача.

— Она нарушила контракт. Снова. — Ответила Франси, которая успела подойти и теперь безразлично наблюдала за страданиями бедолаги.

— И что… что же с ней теперь будет? — Мое сердце зашлось от тревоги.

— Ее отправят домой.

— О… — Неопределенно воскликнула я. — Что-то… не особо видно радости на ее лице.

Вздохнув, Франси позволила себе взять меня за предплечье и завести обратно в комнату, чтобы закрыть дверь. Рыдания теперь звучали глуше, но менее щемящими от этого не стали.

— Что же она такого сделала? — Вскользь полюбопытствовала я, принимаясь за утренний туалет.

— Кто знает. — Неопределенно отозвалась хранительница.

Она знала, это точно. Просто считала не нужным говорить о причинах столь жестких мер мне. Думаю, тут замешан мужчина. Все же в контракте говорилось, что за весь срок у тебя не должно быть никаких сексуальных отношений, мол, твое тело теперь принадлежит этому дому, так что будь добра… Да, видимо, все-таки мужчина. Или алкоголь. Может такое быть? Все-таки за эти почти два месяца мне уже не раз и не два хотелось напиться до беспамятства.

Приведя себя в порядок и позавтракав, я приоделась потеплее. Декабрь в Италии был временем довольно прохладным, потому я отказалась от долгой конной прогулки, предпочитая прогуляться в саду, хотя без цветов там было уже не так восхитительно и даже непривычно. Вид мраморных статуй, ровно подстриженных боскетов и жухлой травы нагонял тоску.

И, возможно, именно сцена с выдворением той несчастной задала настроение моему дню или же вид увядающей природы тому виной, но все утро я была неразговорчивой, задумчивой и мрачной. Думаю, Франси мое состояние волновало, но она догадалась, что к чему, и потому не задавала никаких вопросов. Видимо, мой низко надвинутый капюшон не оставил альтернативы — я была не в настроении для болтовни, которую так любила.

И день шел своим чередом, угнетая своей размеренностью, обыденностью и серостью. Сидя на лавочке в увядающем саду, я смотрела себе под ноги, вбирала полной грудью холодный горный воздух с запахом сырого дерева и жухлой травы и думала о всякой несущественной ерунде. Вроде того, чем сейчас занимается Джерри? Сколько банок огурцов и помидоров насолила на зиму Марта? Кого отец взял альтом в хор вместо меня? В каком платье пойдет на рождественский бал Аги?

Не знаю, сколько времени прошло, но мои пальцы успели замерзнуть, потому я, шмыгнув носом, собралась отправиться восвояси. Я знала, что когда приду, решу принять горячую ванну, чтобы согреться. Потом принесут обед, и я растяну трапезу на полчаса. В частности потому, что Франси будет уговаривать меня съесть апельсин и обогатить организм витамином «С», а я буду пререкаться с ней, объясняя, что терпеть их не могу, потому что от них у меня жжет губы и, вообще, весь этот сок… Потом мы начнем очередной урок итальянского, под конец которого она скажешь, что, хоть это не педагогично, но я молодец и делаю успехи. Я зачем-то снова напомню, что знаю латынь, да и французский весьма похож…

Франси поднялась со скамьи, прерывая поток моих мыслей. И я уже было собиралась последовать за ней, полагая, что изменение ее позы — явная команда заканчивать с размазыванием соплей. Однако, подняв голову, я поняла, что хранительница не собиралась уходить. Она лишь приветствовала направляющуюся к нам донну Бланш, которая этим пасмурным днем решила почему-то скоротать час-другой именно в нашем плебейском обществе.

И пока она подходила, медленно и грациозно, я думала над тем, что недостаточно хорошо разглядела ее в первый раз. Я видела ее единожды, когда только причалила к дверям этого дома. Женщина встречала своего блудного сына в тот раз, выглядя… на порядок старше чем теперь. Сейчас же ей нельзя было дать больше сорока, хотя тогда я разглядела признаки времени в ее величавой внешности.

Теперь мадам сверкала своей благородной буйно цветущей красотой и комильфотностью, проходя к нам. На ней было приталенное драповое пальто, из-под которого слегка выглядывал подол юбки-карандаша. Но больше всего в ее наряде меня впечатлили не пальто, юбка или туфли, а ее очаровательная, маленькая шляпка. Я почему-то сразу вспомнила родные края.

И пока она еще не остановилась, я поторопилась встать.

— Не нужно. Сядь. — Она говорила на моем родном языке превосходно, словно знала его с рождения. — Какой дивный аромат.

Я растерялась, но все же поспешила опуститься на место. Франси же стояла рядом, и мне жутко хотелось заглянуть в ее лицо, чтобы понять, как реагировать на ситуацию. Радоваться? Бояться?

— Да… — Неловко пробормотала я. — У вас чудесный сад…

Женщина сладкозвучно рассмеялась, после чего подошла ближе и опустилась на скамейку рядом со мной. Думаю, мое сердце сейчас мог услышать и человек, а для нее это никогда не составляло проблемы.

— Я имела в виду не сад, дитя. — Я смотрела на то, как она изящно снимает свои узкие перчатки. — А тебя.

На женском лице расцвела довольная улыбка, когда все мое тело отреагировало на ее слова логичным испугом. Меня прошиб холодный пот, и жутко захотелось в безопасную, теплую кровать.

— Не бойся ты так, милая. — Усмехнулась госпожа Бланш, после чего махнула рукой Франси, давая понять — она не нужна здесь. И вот после этого меня накрыла паника. Я глядела в удаляющуюся спину хранительницы, еле сдерживая себя от того, чтобы не сорваться и рвануть за ней. Ну или хотя бы жалобно протянуть «мама». — Посмотри-ка на меня, девочка.

Я сидела прямо и напряженно, словно проглотила черенок от метлы, потому ей пришлось поддеть мой подбородок пальцами и повернуть голову в свою сторону. Не понимаю, почему она вызывает во мне такой страх. Ведь я была достаточно смелой, чтобы хамить ее младшему сыну, а он был ничуть не менее опасным, чем его мать.

— Что скажешь? Хороша?

Я кивнула, удивляясь тому, что еще могу двигаться — тело мое постепенно деревенело.

— Боже-боже, да расслабься же ты, дурочка! — Воскликнула госпожа Бланш. — Я просто пришла продемонстрировать тебе плоды твоих трудов. Я услышала от своего сына, что ты совершенно не ценишь себя. Потому пришла сообщить, что я буду ценить тебя за нас двоих.

— Это честь… — Пролепетала я, не веря своим ушам.

Она что, пытается меня поблагодарить? Глупость какая.

Хотя мне ли не знать, как женщины боятся старости. А для таких как она — аристократок высшей расы, которых время обычно обходит стороной — увядание их прекрасного тела было подобно адским мукам. Они наблюдали, как красота по капле покидает их, оставляя после себя пустоту в душе, блеклость глаз, дряблость кожи, изрытой морщинами, и ощущение приближающегося небытия. Трудно представить, каково это перенести существу, считающемуся бессмертным.

И все же, думая об этой ситуации позже, уже в своей комнате, я приду к выводу, что это не было благодарностью с ее стороны. Скорее, некого рода вежливым предупреждением и попыткой сказать, что едва ли я покину это место, забрав с собой ее бесценную вечную молодость.

— Дай-ка мне свою руку, ma chèrе. — Певуче попросила она, не дожидаясь от меня реакции и самовольно беря мою дрожащую ладонь в свои. — Удивительно, два чистокровных представителя своего рода сидят здесь, так близко друг к другу, не имея дурных помыслов в сердце. — Лично я не была так уверена насчет ее сердца. Тем более когда ее пальцы с идеальным маникюром скользили по моей ладони, подбираясь к запястью. — Ты не находишь это довольно… прозаичным?

Я находила это недопустимо прозаичным, потому что ни при каких обстоятельствах не собиралась знакомиться с ней. Тем более устраивать женские поболтушки.

— Что ж… твое недоумение понятно. — Благосклонно заявила она, продолжая водить пальцами по моей тонкой коже, под которой переплетались вены. — Но поживи ты здесь с полвека в полной изоляции, и начнешь разговаривать с собственным отражением в зеркале. Как я устала от всех этих лиц. Этих надменных, скучных лиц… все-таки вечной жизни не существует, ma chèrе, ты же все видела… заносчивые куклы.

Задумавшись над ее словами, я пришла к выводу, который эта мораль не ставила своей целью.

— Как… вы узнали? — Естественно, она узнала, что я была в ее павильоне с птицами. И дело не в говорящих попугаях, а в том, что она была одной из тех, у кого отлично развито обоняние.

— Думаю, ты и сама знаешь. — Рассмеялась звонко дама. — Я не осуждаю тебя. Кто мы такие без любопытства? — Впервые за это утро я улыбнулась. — Вот и замечательно, ma chèrе. А теперь расскажи мне подробнее о том, что ты думаешь об этом празднике. Мне очень хочется увидеть помолвку моего Каина твоими глазами.

И-и-и… кто я такая, чтобы отказывать?

Решив, что на этом наше знакомство будет закончено, я сильно просчиталась. С того дня и в течение последних недель мадам Бланш встречалась со мной ежедневно. Это могло происходить в малом особняке, куда она заглядывала, чтобы отдать поручения управляющему. Или на улице, когда я уходила или возвращалась с прогулки, теперь уже намеренно уезжая в горы, чтобы покинуть виллу на подольше. Конечно, госпожа Бланш понимала, что я ее избегаю, но она действовала так мягко, подчеркнуто ненавязчиво и умело, что в итоге ее общество перестало меня тяготить.

К тому же упрекнуть женщину в скудости словарного запаса или недостатке жизненного опыта было невозможно: ее речь была мелодичной, а разговоры увлекательными.

В итоге, наши встречи стали частью моего расписания, и я не была против. Мадам Бланш до сих пор внушала мне почтение и трепет, и, тем не менее, только с ней я могла вести беззаботные женские разговоры или просто молчать о чем-то своем, и ей было этого достаточно. А еще… никто из местных, в том числе и Франси, не давали мне даже просто иллюзию дружбы. А мне нужно было это: рассказывать о своей прошлой жизни, ударяться в воспоминания, слышать такой же ответ. И тут мне повезло — тема семьи была любимой у госпожи Бланш. Она могла часами рассказывать о «своем сыне», и это равняло ее со всеми остальными матерями, делая совершенно не похожей на древнюю кровопийцу. А я не могла поверить в то, что господин Каин на деле такой идеальный, ответственный и серьезный парень. А как много он говорит обо мне в последнее время. На этой части я обычно покрывалась густым румянцем, заставляя мадам Бланш хохотать, как маленькую девочку.

И с чего бы ему вообще вспоминать обо мне? В самом деле, он и раньше занимал высоты, сравнимые разве что с Олимпом, с таких вершин меня и не видать, а после помолвки Каин вообще должен был забыть обо мне. Но, кажется, я понимала: я была для них просто диковинкой, которой дом Вимур мог похвастаться. Я — редкая игрушка, обсуждая которую господин Каин повышал свою самооценку.

— Ах, ma chèrе! — Вздохнула мадам Бланш, вырывая меня из пучины размышлений.

Мы сидели в ее павильоне на софе в окружении экзотических певчих птиц. И сегодня я была только лишь молчаливой аудиторией, а мадам — оратором.

— Он так отдалился от меня в последнее время. Виновата ли в этом его невеста? Или же я сама совершила какую-то ошибку? — Ее пальцы опять выводили круги на моей ладони. Но это уже стало привычным; кажется, подобное успокаивает женщину. — Мое материнское сердце страдает, наталкиваясь на его холодность и безразличие все чаще. Что-то удручает его. Я вижу тени тяжелых мыслей в его глазах. Его посещают сомнения, хотя ранее не было ничего, что могло бы поколебать его уверенность в своих силах. Этим он похож на отца… — Она замолчала, посмотрев на меня. Такие моменты я не любила, потому что ее бездонный взгляд напоминал мне, рядом с кем я сижу. — О да, он очень похож на Николаса. Такой же упрямый, безжалостный и черствый собственник. Какой же он алчный, ma chèrе, какой жадный. — Мои глаза расширились, когда она чуть подняла мою руку, начиная водить пальцем по проступающим венкам. — Я же вижу, он не хочет делиться со своей бедной матерью не только своими переживаниями, но и тем, что ей так необходимо. Что она только обрела, что подарило ей радость жизни и вернуло молодость. — Я попыталась вырвать свою руку, но ее пальцы сжались на моем запястье как тиски, приближая его к женскому лицу. — Не бойся, ma chèrе, больно почти не будет. Ты ведь хочешь помочь мне, милая? Холодная, мертвая кровь не идет в сравнение с тем, что течет по твоим жилам.

Алая помада оставила след на моей коже и… я истошно закричала, когда увидела ее острые клыки.

— Что ты делаешь, maman? — Спокойный голос, раздавшийся из дверей, подействовал на нас как ведро холодной воды. Меня отрезвил, а мадам Бланш заставил вздрогнуть и резко поднять затуманенные предвкушением глаза.

— Николас?

Тяжело дыша, перепуганная и жалкая, я перевела взгляд с лица женщины, на случайного свидетеля. В дверях павильона стоял господин Аман, бесстрастно взирая на открывшуюся ему картину.

— Нет.

Глава смотрел строго на свою мать, которая теперь изменилась в лице, яростно зашипев:

— Не в этот раз, сын мой. Ты не отнимешь ее у меня!

Думаю, дикая пульсация, проходящая через мое тело, лишь усугубляла ситуацию. Какая жалость, что я не могу контролировать собственное сердце.

Господин молча пошел вперед. А мадам, растеряв все свое очарование и воспитание, ощетинилась, вжимаясь в спинку софы. Боже, неужели она боялась его?!

Меня замутило, когда женские пальцы впились в запястье с такой силой, что передавили кровоток, и моя рука начала синеть. Аман подошел вплотную к софе, после чего присел перед Бланш и, не переставая глядеть в глаза женщины, коснулся своей ладонью ее. Я задрожала еще сильнее, когда мужские руки, скользя по моей раскаленной коже, отцепляли каждый палец от запястья. «Синяк останется» — отстранено подумала я.

— Франси. — Тихо позвал господин мою хранительницу, которая появилась незамедлительно.

И ей не надо было объяснять ее обязанности.

Когда я выходила из павильона, я не смотрела на мадам Бланш. Перед глазами плыл туман, а из звуков я воспринимала лишь убийственно резкий гомон встревоженных птиц. Франси следовала за мной молча, пока я, взяв верный курс, брела по дорожке к малому дому. Она не задавала никаких вопросов, и слава за это Богу; вряд ли я смогла бы ответить хоть на один.

И дело не в тошноте, слабости или дрожи холода и страха. Я сама не поняла, что именно произошло пару минут назад.

Жестокий ветер впивался иглами в разгоряченное лицо, весь мир потерял четкость и пульсировал, ноги стали ватными.

— Как-то… мне нехорошо… — Прошептала я, понимая, что теряю равновесие.

И вместо холодной жесткой земли мое обессилевшее тело приняли чужие руки.

Периодически сознание возвращалось ко мне, словно я всплывала на поверхность из пучины боли и холода. Мучительно щурясь от яркого света ламп, я размышляла о том, что еще никогда болезнь не нападала на меня так внезапно и сокрушительно. Что за сюрприз.

К слову о сюрпризах: болела я часто, но еще ни разу столь обыденное дело не собирало у моей постели такое количество народу. И мне бы это, правда, польстило, если бы я чувствовала себя чуть менее хреново, и если бы сочувствие посетителей относилось непосредственно ко мне. Но дело лишь в крови…

Думаю, моя болезнь подкинула им большую свинью, и отчего-то мне эта мысль нравилась.

Когда кризис миновал, и я смогла открыть глаза, не боясь, что они лопнут, меня окружала темнота. Я быстро поняла, что нахожусь не у себя в комнате, потому здесь не было окон. Также в сумраке я разглядела очертания капельницы, тумбы… цветов? Судя по яркому аромату, это были лилии.

Слабая улыбка расползлась по моему лицу. Еще никогда мне не дарили цветы.

В темноте мой взгляд нащупал тусклый источник света, отыскивая женскую фигуру.

— Франси? — О, едва ли этот голос мог принадлежать мне.

— Моя дорогая! — Я вздрогнула, когда посетительница отбросила вышивку, которой была увлечена до этого момента, и поднялась из кресла. В женщине я узнала мадам Бланш.

Воспоминания пронзили мой усталый, больной разум подобной молнии. И стоило мне подумать о ней, ее руке, клыках, как запястье заломило, заставляя поморщиться.

— Я здесь, госпожа. — Послышался голос хранительницы из темного угла, давая мне повод расслабиться.

Но не до конца, конечно. В обществе мадам я уже никогда не смогу чувствовать себя непринужденно. Думаю, теперь я вообще буду смотреть на нее, ее сыновей и невесток иначе. Так как и должна была смотреть на них изначально. Святая Мария, как наивна я была, обманчиво полагая, что они от нас отличаются только образом жизни. Только? Это и было основной причиной держаться от них подальше.

Да, то происшествие в павильоне стало переломным моментом.

Наверняка, моя паника была очевидна мадам Бланш, и все же она подошла к моей кровати и наклонилась, разглядывая мое болезненное лицо.

— Как ты чувствуешь себя, ma chèrе? — Прошептала она, а я просто радовалась тому, что она не пытается до меня дотронуться.

— Хорошо. Отлично. — Прохрипела я, пристально следя за ней, словно ожидая подвоха.

— О, не смотри на меня так! Не смотри! — Вздохнула сокрушенно мадам, пододвигая к моей кровати стул и опускаясь на него. — Никому не понять, что я вытерпела за эту неделю. Как винила себя и корила.

Да брось, ты просто боялась, что напугала меня до такой степени, что я не захочу здесь оставаться и от страха тоже выкинусь из окна. А это вполне вероятное развитие событий, ведь от сцены с демонстрацией клыков легко можно было тронуться.

— Ты ведь простишь своего друга? — Ласково прошептала она, наклоняясь ближе. — Я просто не сдержалась, mon ami, я никогда бы не причинила тебе вред. Милое дитя, ты должна понимать, что в произошедшем не только моя вина. Все же нельзя быть такой соблазнительной. — И она тихонько рассмеялась, словно это было просто доброй шуткой.

— Да. — Протянула я, стараясь улыбаться. — Вы уж меня за это простите.

Она все верно истолковала, потому вновь вернула мне необходимое расстояние, отклоняясь.

— Мы все очень о тебе волнуемся. — Казалось, она оправдывается. А такой аристократически красивой, сильной, властной женщине это совершенно не шло. — Доктор сказал, что твоей жизни не угрожает опасность, но нам ли не знать, как человек слаб и хрупок. — Когда я промолчала, она кинула взгляд на стоящие на тумбе цветы. — Тебе нравиться? — Я легонько кивнула. — Это все Каин. Он такой внимательный к дамам, совершенно на своего брата не похож. — На этих словах она нахмурилась и опустила глаза. — Мa chèrе, он не простит мне этого.

Не знаю, что заставило меня сомневаться в личности этого «он», ведь очевидно то, что главе клана до меня никакого дела нет.

— Пока ты не перестанешь злиться на меня. — Добавила просящей интонацией мадам.

— Тогда передайте господину Каину, что я совершенно на вас не сержусь. — Эта фраза далась мне нелегко. И не потому что была ложью чистой воды, а потому что я была еще не готова произносить подряд так много слов.

И в наступившем молчании создалось неловкое ощущение моего ожидания и ее растерянности.

— У меня два сына, ma chèrе. Лучше скажи, что передать другому.

В ее словах не было ни малейшего смысла, потому что за все время, пока я обитала в больничной палате, глава обо мне даже не вспоминал. То есть, ничего не изменилось. Думаю, госпожа Бланш — очень впечатлительная и романтическая натура, как и свойственно француженке, и не правильно понимает «своего сына».

За эти две недели, помимо постоянного находившихся рядом дока, медсестер и Франси, я часто видела господина Каина. Мужчина приносил цветы и сладости, а я старательно убеждала себя, что это просто вежливость. Даже когда он однажды наклонился, чтобы оставить легкий поцелуй на моем лбу.

После того как он покинул мою палату, зашел док Мелчиоре и, увидев меня краснющую и дорожащую, решил, что у меня вновь началась лихорадка. И всем моим «я отлично себя чувствую», он не поверил, решив оставить под наблюдением еще на пару дней. И в этом решении заключались и минусы и плюсы. Я устала от постоянного ничегонеделанья, мне необходима была свобода движения и действий. Что касается плюсов: я знала, что за границами этих стен меня ждет иная, пугающая жизнь, (вернее, жизнь осталась прежней, но мое отношение к ней порядком изменилось), а тут я чувствовала себя в безопасности.

Из-за медикаментов, которые мне давали, я подолгу спала. Я проспала даже рождество. Но Франси не дала мне долго сокрушаться по этому поводу, сказав, что отправила поздравительные открытки от моего имени домой и Аги. Похоже, мне действительно не нужно ни о чем беспокоиться, когда она рядом.

Покинула ненавистные больничные палаты я в середине января худая, бледная и, по правде говоря, совершенно не желающая находиться на вилле еще два с половиной года. Конечно же, это желание было очевидно и хозяевам сего места. Мой страх и желание сбежать из золотой клетки были им не на руку, потому мадам Бланш и ее младший сын разработали беспроигрышную, как им казалось, тактику. Меня окружили таким вниманием и заботой, от которых любая наивная дурочка растаяла бы как мороженное на солнце. И я была бы в числе оных, если бы воспоминания о клыках мадам не были так свежи.

Франси следила за попытками своих господ молча. Хотя было видно: она боится повторения истории с Эмили. Боится, что я так же, как и она, попадусь на эту удочку. И ее напряжение достигло пика, когда господин Каин предложил вместе поужинать. И это вопреки его статусу почти женатого мужчины.

— Будьте, пожалуйста, осторожны. — Проговорила хранительница, провожая меня до господских покоев.

Я удивленно на нее воззрилась. А куда девалось извечное «вам не стоит беспокоиться»? И было очевидно: она говорила не об аккуратности со столовыми приборами и напитками. Хранительница имела в виду своего господина, с которым любой девушке надо было держать ухо востро. Человеческой? Умножьте на бесконечность.

Когда я проходила через двойные двери, я знала, что помимо молодого господина и меня в помещении еще будут слуги, потому особого стеснения быть не должно. Но стоило мне переступить порог, как единственный камердинер, бывший в покоях, поспешил откланяться.

— Добрый вечер, Мейа… — Ко мне подошел Каин, замолкая буквально на полуслове.

Понимаю, тут должна была следовать часть с «прекрасно выглядишь, собственно, как и всегда», но парень хоть и был лгуном, даже у него язык не поворачивался говорить мне что-то подобное. Чудно, этого и добивалась.

— Здравствуйте, брат Лукас. — Я осмотрелась, понимая, что это первый и возможно последний раз, когда я нахожусь в покоях молодого господина. — Любите красный?

Глупый вопрос, но меня цвет крови весьма удручал. С ним все было иначе, он находил данную гамму вдохновляющей и умиротворяющей.

— Да. И я думал, что увижу тебя в красном сегодня. — Промурлыкал мужчина, останавливаясь напротив. — То платье, которое я подарил тебе, сидело бы великолепно на такой стройной фигуре.

Лжец-лжец. Я не была стройной, я до сих пор не оправилась после болезни, потому мою фигуру стоит называть тощей.

И все же эти слова, вкрадчивые интонации, низкий голос действовали на меня. Именно на это господин и рассчитывал. Он был мастером по части соблазнения и обольщения, все же столько женщин прошло через эти руки. Что касается меня? Я была стеснительной, неопытной и простоватой дочерью священника. Были ли у него со мной шансы? Девяносто девять из ста… если бы я не знала, с кем имею дело.

Если собрать в кучу его богатство, красоту, обаяние, влияние и противопоставить моей жизни, логично с моей стороны будет выбрать второе. К тому же, я слишком хорошо помнила о несчастной Эмили, и не хотела быть очередной для него. Или просто очередной, выпрыгнувшей из окна.

— Почему же ты предпочла платье… этому? — Спросил он, осматривая меня с ног до головы.

Вот как раз поэтому. В джинсах и длинной кофте грубой вязки я чувствовала себя в безопасности перед его неприкрыто оценивающим взглядом.

Сам господин Каин этим вечером остановил свой выбор на черных брюках и рубашке того же цвета. Словом, выглядел он как обычно — выше всяких похвал. И ожидал подобного и от меня.

— Сейчас объясню. Наглядно. — Улыбнулась я, после чего прошла к большому стеклянному бару. Но нужна мне была не выпивка, а зеркальная поверхность дверец буфета. — Встаньте рядом… видите?

Мужчина скрестил руки на груди, осматривая богатый выбор алкоголя.

— Так уж и быть, сегодня можешь нарушить этот пункт контракта.

— Приму к сведению. Но речь о другом. — Я указала на наши отражения. — Смотрите. Вот я. А вот вы. Просто Мейа. Молодой господин. Человек. Не человек.

Цепочку противоположностей можно было тянуть вплоть до канадской границы, но, кажется, он и так понял суть.

Тихо усмехнувшись, Каин покачал головой.

— Я не привык к рамкам.

— Вам и не нужно привыкать. Что такое три года для бессмертного? Вы просто моргнете, а меня уже не будет здесь. — Улыбнулась я участливо, проходя к сервированному столу. — В напитках я не разбираюсь, так что полагаюсь на вас.

Все-таки молодой господин решил играть свою роль до конца и, следуя этикету, отодвинул стул, приглашая меня занять место за столом. А я в очередной раз подумала о том, что больше никогда чистокровный представитель сильнейшей расы не будет служить мне. Что через три года я действительно стану «просто Мейей».

Я следила за каждым движением мужчины, словно старалась запечатлеть в своей памяти эти мгновения на веки вечные, чтобы потом, когда верну себе положение ничем не примечательной дочери священника или жены Паула, тешить себя этими воспоминаниями.

Подойдя к очередному пережитку прошлого, Каин пробежал пальцами по кнопкам на панели небольшого устройства, напоминающего вытянутую вверх коробку. И я вздрогнула, когда комнату заполнили тихие звуки гитары.

Повернувшись, молодой хозяин молча следил за моей реакцией. И она заставила его улыбнуться. Возможно, он ждал моих комментариев, но было глупо пытаться передать удивление, благоговение и восторг, вспыхнувшие в моей душе, словами.

— Что ж, раз я тебе вскружить голову не сумел, пусть это сделает вино. — Заключил мужчина, подходя к бару.

Очередной поворот в его выверенной тактике. Брат Лукас решил заручиться помощью алкоголя и выбрал в качестве аперитива вермут.

— Превосходный купаж. — Озвучил хозяин свое мнение, и к этой фразе напрашивалось продолжение «как и все, что меня окружает».

«Черт возьми!» — думала я, быстро приканчивая свой бокал: «может в этом все и дело? В его идеальности? В том, что он знает все мои недостатки, тогда как своих как будто бы и не имеет. Ну, кроме очевидного: он иной. Стоит заучить эту молитву и включить ее в вечернее правило».

Ненавязчивая музыка давала возможность обойтись и без разговора, и я бы даже предпочла этот вариант, но у господина Каина были иные планы на этот вечер. Любезно начав беседу темой моего здоровья, он плавно перевел внимание на себя и себе подобных.

— Вина? — Галантно поинтересовался господин, откупоривая бутылку молодого розового.

Я согласно кивнула, заставляя на его лице проявиться одобрительной улыбке. Вероятно, он думал, что все идет по плану, а я не собиралась его переубеждать. Эта игра нам обоим нравилась.

— Понимаю, после того, что ты пережила, тебе трудно смотреть на нас как прежде, без страха. Я вижу его в твоих глазах, даже когда ты пытаешься выглядеть беспечно и открыто. Слышу в стуке сердца.

— Помню, брат Лукас, вы говорили, что вам нравится звук моего страха. — Я намерено сделала голос тише и нежнее.

— Страх тоже бывает разным, Мейа.

— И вместе с вами я познала все его виды. Спасибо.

— Не все. — Покачал головой Каин, загадочно улыбаясь. — Бывает страх-паника. Страх-растерянность. Страх-тревога. А есть страх-робость, который мелодичнее всех предыдущих. И я его пока не слышал в исполнении твоего сердца.

Я прекрасно понимала, на робость какого характера он намекал. И вопреки тому, что я изначально дала себе установку не принимать близко к сердцу любое слово, идущее от молодого господина, столь интимная тема заставила меня покраснеть. Возможно, я затеяла эту игру, недооценив противника? Черт возьми, да! Если сравнивать его и мой опыт в делах амурных, я ему не соперник.

— Но ведь у нас еще есть время. — Добавил он, намерено выделяя местоимение. Я должна была понять, что стадия чужаков давно пройдена, и «я» и «он» уже стало «мы».

— О да, у вас времени полно. — Я отсалютировала бокалом, допивая остатки вина. — Да и мне моего хватит. Кстати, хотите, я приглашу вас на свою свадьбу? Вы помните Паула?

— Будешь растрачивать себя на кого-то вроде него? Серьезно? — Каин усмехнулся, медленно открывая вторую бутылку, полусухого красного. — И правда совершенно себя не ценишь. — Пробка с тихим хлопком покинула узкое горлышко, и мужская рука подхватила мой бокал. — А малыш Паул не будет ценить тебя тем более.

— Возомнили себя Дельфийским оракулом, брат Лукас? — Я забрала фужер, пригубив вино.

— Разве не очевидно, что выше, чем я, ценить тебя не будет никто?

Думаю, подобные слова от этого мужчины хотели услышать многие женщины в разные времена. Жаль, что под ними подразумевалась совсем не сердечное чувство.

— Да-а-а… — Протянула я, переходя от салата к телятине. — Моя ценность обозначена в конце контракта. Все же… смешно, право… но я читаю свой экземпляр на ночь. Это весьма отрезвляет.

— Рад, что ты так ответственно и вдумчиво подходишь к своим обязанностям.

— Воспитание, брат Лукас. — Бросила я, наслаждаясь восхитительным вкусом еды.

— До сих пор называешь меня так. — Усмехнулся он, откровенно на меня пялясь. И надо было надевать скафандр, а не кофту, чтобы чувствовать себя в безопасности. Моя промашка.

— Вы предпочитаете «господин»? Может быть… «хозяин»? — Неуместный хохот рвался наружу, но я собрала волю в кулак и добавила голосу капельку очарования.

И тут же об этом пожалела. Я действительно не знала, какую опасную игру затеяла. И опасный блеск появившийся в его глазах подсказал мне, что лучше бы на этом остановиться и не дразнить пока дремлющего зверя.

— Может быть. Иногда. Сейчас мне хватит всего лишь имени.

Его решение ковать железо пока горячо было оправданным. Действие вина, соблазнительный, низкий голос мужчины, медленная, чувственная мелодия, льющаяся из колонок: до капитуляции остается три… две… одна…

— Каин. — Протянула я тихим голосом пойманной жертвы.

Мужчина прикрыл глаза, не мигая смотря на меня, допивающую вино. Знаю, сейчас я уже должна была подойти к той самой стадии готовой на все девушки. Именно поэтому господин перешел от первого пункта ко второму.

— Называй меня так каждый раз, когда решишь обратиться. Идет?

— Как пожелаете.

— Как пожелаю… — О да, его желания были такими очевидными. — Можешь станцевать для меня?

Его просьба была неожиданной, и я рассмеялась.

— Станцевать? — В голосе зазвучали пьяные нотки.

— Да. Я хочу посмотреть на тебя. Просто посмотреть. — Словно в доказательство своих слов мужчина поднял ладони, мол, никаких дурных намерений он нигде не припрятал.

— Если только это приказ… — Согласилась я, поднимаясь из-за стола. Шаг, и я оступаюсь, тут же возвращая себе равновесие. Смех для доказательства собственной невменяемости. — Боже, кажется, я немного перебрала.

— По тебе и не скажешь. — Улыбается господин Каин, наблюдая за тем, как я ловлю ритм медленной мелодии. — Ты очень красиво двигаешься.

— Серьезно? — Я выглядела совершенно неадекватно, смеясь и кружась в танце медленно подбираясь к мужчине. Мое сердце звучало часто и громко, выдавая очевидное волнение. — Я, кажется, устала. — Не спрашивая разрешения господина, я скользнула на его колени. Ошарашенный такой близостью и необъяснимой смелостью, Каин отклонился, недоуменно смотря на меня. — И как же мне отблагодарить вас за такой чудесный вечер?

Потемневший синий взгляд соскользнул с моих глаз на губы. И когда мужчина наклонился… я не могла больше терпеть, громко расхохотавшись. Господин Каин нахмурился, всматриваясь в меня, явно пытаясь отыскать признаки психического заболевания в моем лице.

— П-простите, брат Лукас, но, думаю, таким образом вас может благодарить только ваша невеста. — Встав с его колен, я взяла со стола кувшин с водой, наполняя свой фужер. Мои руки не тряслись, на ногах я стояла твердо, а голос был трезв, как стеклышко. — Видела бы она вас.

Он приходил в себя с минуту.

— Значит, просто игра? — Не знаю, что именно звучало в его голосе. Злость, сожаление или насмешка. — Ты казалась мне…

— Алкоголь практически не действует на меня. — Пробормотала я, делая пару глотков. — Это все папашины гены, понимаете? Он потомственный священник, а все эти таинства Евхаристии…

— Мне следовало лучше изучить результаты анализов.

— И то правда.

Неожиданно он рассмеялся.

— Знаешь, я тебе почти поверил.

— И в чем же я просчиталась?

— Зайдя сюда, ты слишком боялась меня, чтобы спустя какой-то час вешаться на шею.

Да, я боялась, но недостаточно для того, чтобы даже не пытаться шутить с ним шутки.

— Пусть госпожа Вивьен и живет в других покоях, советую вам проветрить комнату. Запах другой женщины не понравится ей. — Пробормотала я, уходя в сторону дверей. — И большое вам спасибо за вечер. К сожалению, я могу вас поблагодарить только так.

— К сожалению. — Повторил Каин, поднимаясь со своего места. На его губах играла улыбка — хороший знак; если он на меня и сердиться, то не до такой степени, что готов убить. Это, кстати, неплохой повод подтвердить свои слова о моей ценности. — И все же, скажи… я что-то делаю не так? Я не нравлюсь тебе?

— Конечно, нравитесь. — Был ли смысл лгать, когда мое сердце начинало учащенно биться всякий раз при его появлении. — Вы что, себя в зеркале не видели?

— Тогда в чем проблема?

— В воспитании. Папа приучил меня не брать чужое.

— Чушь. — Он вновь улыбнулся, красиво и таинственно. — Я повстречал немало воспитанных на своем пути.

Верно. Чушь. Тогда… сказать ему, что не хочу повторить судьбу его Эмили? Слишком много жестоких ударов от меня за этот вечер.

— Дело не в вас. — Вздохнула я, берясь за ручку двери. — Дело в вашем брате.

— В Амане? — Недоумению его не было предела.

— Ну да… я влюбилась в него, как только впервые увидела. Он такой… такой… — Рассеяно бормотала я, под конец смущенно выпалив: — Только, пожалуйста, не рассказывайте ему об этом!

И выбежала за дверь, словно старалась унести как можно скорее и как можно дальше от его шокированного взгляда свои пылающие щеки.

Думаю, мне поверили и приняли этот отборный бред к сведению. Все же если бы я «призналась», что схожу с ума по какому-нибудь подзаборному дону Педро, господин Каин не принял бы мои чувства всерьез. Потому что он был лучше любого… кроме своего брата. Парень боялся наступать даже на тень главы, потому, поняв, что не имеет и шанса, брат Лукас должен был оставить меня в покое, согласившись с тем, что сердцу не прикажешь.

Пройдя вперед по коридору, я в итоге заметила силуэт Франси, которая все это время стояла здесь, ожидая меня. И теперь по мере моего приближения к хранительнице я замечала, что ее голова повернута в сторону, словно девушка еще секунду назад провожала кого-то взглядом. Кого-то, кто прошел по этому коридору, исчезнув на лестнице.

— Прости, что заставила ждать. — Проговорила я, пытаясь заглянуть в ее глаза.

Девушка вздрогнула, словно все это время была погружена в тревожные мысли.

— Кто это был? — Спросила я, ступая на лестницу. — Ты выглядела такой… задумчивой.

— Глава. Он улыбался, а это редкий… — Когда я резко остановилась, Франси встревожено спросила: — Вам плохо? Опять приступ?

— Нет. — Простонала я, поднося ладонь ко лбу. — Намного хуже.

Франси поняла меня превратно, в случае «намного хуже» док Мелчиоре не мог помочь. Собственно, никто не мог. Кроме этого парня в черном.

— Эта штука нужна мне. — Бормотала я, уплетая сливочные пастилки и смотря в экран.

Франси называла его плазмой, а плоские блестящие диски — фильмами. Здесь имелось целое собрание таких вещиц, и наткнуться на них было для меня весьма кстати. Все же с некоторых пор господин Каин любезно разрешил мне посещать служебный ярус главного особняка, в том числе огромную библиотеку, занимающую половину второго этажа. Именно там я и набрела на хранилище этих фильмов, и с тех самых пор каждый мой вечер был посвящен просмотру одного из них.

Возможно, это и не самый лучший выбор, но сегодня я остановилась на «Людях в черном».

— Слушай, а у вас не найдется этого… нейтрализатора? — Вскользь поинтересовалась я, получив логичный ответ:

— Это фантастика, госпожа.

— То есть никакого нейтрализатора нет и никогда не было?

— Увы.

Увы, не то слово. Господин Аман слышал мое лживое признание и теперь думает, что я схожу по нему с ума. Так что, да, Джей был бы сейчас очень кстати.

Странное дело, но с того самого ужина с Каином, встречать главу клана я стала чаще. Возможно, дело в том, что я теперь имела право заходить и на территорию главного особняка и могла заметить его краем глаза в коридоре или в библиотеке. А возможно, в том, что я слишком много думаю о мужчине, пытаясь придумать, как объяснить ему, что он меня совершенно не волнует. Боже, да это ложь чистой воды, потому что в последнее время эта проблема занимает все мои мысли.

Франси, видела мои мучения и однажды, когда я, гуляя в саду, увидела главу, выходящего из только прибывшей машины, и среагировала обычной дрожью паники, она позволила своему любопытству одержать верх.

— Почему? — Бросила я взволнованно на ее вопрос. — Потому что когда я выходила из покоев молодого господина… после этого ужина… мне нужно было как-то объяснить ему, что я не стану наступать на грабли Эмили, но в мягкой форме, понимаешь?

— Очень благородно с вашей стороны. — Похвалила меня однотонно Франси.

— Какой там! — Простонала я мучительно, заходя за ствол дерева и следя из-за укрытия за тем, как мужчина поднимается по лестнице. — Я сказала, что мне нравится его старший брат, потому я не могу принимать ухаживания младшего.

— Вам нравится господин Аман? — О сколько беспокойства было в этом голосе.

— Мария Дева, конечно же, нет! — Воскликнула я, кидая на нее искренний взгляд. — В том-то и проблема…

— Было бы более проблематично, если бы ваши слова оказались правдой.

— Он все слышал! Голову на отсечение, от первого до последнего слова. — Пробормотала я раздосадовано. — Он теперь думает о себе как о предмете моего воздыхания, а это не правда!

— Поверьте мне, он не думает так. Господин Аман привык к женскому вниманию и…

— Да к черту женское внимание и его вместе с ним. — Позволила я себе дерзость. — Дело в том, что я себя чувствую дурой, зная, что он неправильно меня понял.

— Это последствия вашей лжи, госпожа. Теперь вы будете более обдумано пользоваться словами. Ищите во всем хорошие стороны.

Я обреченно покачала головой. Ей просто нужно было побыть в моей шкуре. Я не видела в этой ситуации хороших сторон. Может, потому что их попросту не было? Но в одном Франси была права, злиться тут можно было только лишь на себя.

Чем я собственно и занималась еще две недели, пока мне не надоело. Думаю, Франси оказалась права и еще в одном: глава плевать хотел на меня и мои чувства.

Ему все равно? Мои слова были ложью чистой воды? Мне нравится сумма этих двух слагаемых, ведь получается, что не произошло не просто ничего криминального, а вообще ничего.

Устав от бестолковых и ни к чему не ведущих терзаний, а также от уже набившего оскомину распорядка дня, я в один прекрасный момент задумалась над тем, как бы покинуть границы территории клана. Нет, не в том смысле, просто уехать как можно дальше от виллы на денек, возможно, даже посетить город. Мой интерес, подстегнутый книгами и фильмами, требовал этого.

— Конечно же, нет. — Ответила Франси на мой вопрос, разрешит ли эту поездку молодой господин.

— Серьезно?

— Абсолютно.

Я задумалась, глядя за окно. Ранняя весна звала за пределы надоевших ограничений.

— Давай проверим?

Кажется, она не ожидала, что дело дойдет до спора. И, удивительно, но вместо того, что выдать что-нибудь благоразумное, Франси бросила:

— Проверяйте.

И потому на следующий день мы отправились на прогулку в город, посмотреть на руины Дуомо, замок Сфорца, а еще, если повезет, на разрушенную железнодорожную станцию.

Вот только…

— Да он с ума сошел. — Прошептала я, смотря на эскорт, который должен был меня сопровождать.

Две машины, пять нечеловек охраны, не включая Франси и шоферов.

— Совсем на прогулку не похоже. Что это еще за конвой? — Спросила я возмущенно, останавливаясь перед дверью, любезно распахнутой водителем.

— Либо так, либо вы остаетесь здесь, госпожа. — Ответила хранительница, нажимая на мое плечо, заставляя залезть в салон. — Постарайтесь их не замечать.

Не замечать? Этих динозавров? Да они пугали меня сильнее, чем все возможные опасности, от которых они должны были меня защищать. И все же желание увидеть Милан было сильнее нежелания видеть их рядом.

Поездка по плохим дорогам и объездным путям проходила в большинстве своем в молчании, потому что я была слишком увлечена собственными ощущениями и пейзажем за окном. И хотя машины я не любила — непривычно, быстро, порядочно трясло — я готова была смириться и с этой необходимостью, лишь бы выбраться из виллы. И пусть это было всего лишь игрой воображения: видя лес и горы за окном, я верила в свою свободу.

— Пожалуйста, не высовывайтесь из окна. — Настойчиво попросила Франси, когда я, осмелев, решила почувствовать себя птицей.

Думаю, выглядела я исключительно глупо и по-детски, смотря на мир так, словно впервые его увидела. В тот день я поняла, как сильно скучала по этому чувству — свободы, не ограниченной никакими контрактами. И потому мысли о возвращении заставляли морщиться, хотя я и была избалована там донельзя широким выбором развлечений. Все это — книги, фильмы, музыка, прогулки, вкусная еда, видимость заботы — было просто заменой того, что у меня забрали. Но я не слишком отчаивалась по этому поводу, все еще веря, что мне осталось терпеть подобную жизнь чуть больше двух лет. Ну… признаю, «терпеть» слишком громкое слово.

— Некоторые дороги сильно разрушены. — Проговорила Франси, когда я, после ее просьбы закрыть окно, села ровно в своем кресле. — До Дуомо придется идти пешком.

Я молча кивнула, следя за тем, как звук мотора привлекает внимание редких жителей руин. Эти дикие голодные взгляды, грязные, бледные лица, поношенная одежда. Всего лишь час езды от пика роскоши до края бедности.

Спросив Франси о том, как бедолаги здесь выживают, я узнала, что каждый день в город приезжают грузовики с гуманитарной помощью из Центра. Здорово, что правительство не забывает о живущих в бывших мегаполисах и пытается им помочь, подумалось мне. Но я ошиблась. На самом деле, по словам хранительницы, это было просто видимостью помощи. В городе велись настоящие войны за еду, чистую воду и территории, а с этим правительство помогать не собиралось.

Теперь мне казалось, что охраны все-таки маловато, однако заметив мое беспокойство, Франси авторитетно заявила, что днем нам ничего не угрожает, и что мы не будем посещать злачные районы. И… хотелось в это верить.

— Мы же никому ничего не расскажем, да? — Допытывалась я уже несколько минут к ряду, смотря то на Франси, то на водителя, то на мужика, сидящего рядом с ним. — Никому не нужно знать о нашем небольшом приключении. Правда?

Судя по молчанию, которое воцарилось после моих слов, каждый из троих имел свое мнение на этот счет. Отличное от моего, естественно.

— Особенно господину. Ему тем более не надо быть в курсе деталей нашей прогулки. Верно?

Франси, скрестив руки на груди, смотрела за окно. И мысли ее были так тяжелы, что казались материальными, давя на каждого находящегося в салоне. Призванная беречь и защищать, она совершенно точно думает, что снова оплошала, подставив мою жизнь под угрозу. Правда была иной: я сама ее туда подставила, а от глупости никто не в состоянии защитить.

Именно это я намеревалась сказать доку Мелчиоре, брату Лукасу или его maman… любому, кого встречу, и кто поинтересуется причинами моего эффектного вида.

Однако я переоценила свои силы, потому что, как только машина остановилась, Франси, подхватив меня на руки, словно я была смертельно ранена и требовала немедленной госпитализации, доставила в кабинет дока.

— Да ничего такого… — Пыталась я начать запланированный разговор, но док так пронзительно на меня посмотрел, что я поспешила умолкнуть и все оставшееся время молча выполняла указания.

Я даже ничего не сказала против, когда он настоятельно порекомендовал мне остаться в больничной палате, под его наблюдением. Может дело в повисшем угнетающем молчании или в чуть ли не осязаемой тревоге, но я тоже заразилась этим настроением. Судя по лицам Франси и Мелчиоре, им было совершенно не до шуток, потому я притихла, как нашкодивший котенок, ожидая развязки ситуации и надеясь, что она будет благополучной.

Лежа в больничной кровати на чистых, холодных простынях, я бессовестно пялилась на хранительницу, сидящую на стуле в углу комнаты. И мне очень хотелось, чтобы она вновь убедительно заявила, что мне «не стоит беспокоиться». Эти слова были необходимы мне, но Франси не привыкла лгать.

Когда с результатами анализов в палату зашел док, мы обе уставились на него как на судью, выносящего приговор. Но с моей кровью все было в полном порядке, никаких следов заражения.

— Я же говорила! — Воскликнула я, понимая, что кризис миновал. — Ну, это же очевидно было…

Однако выражение лица Мелчиоре вновь заставило меня поубавить пыл. Почему-то он мою радость не разделял. И, наклонившись к Франси, что-то шепнул, кивая на дверь.

— Я вынуждена вас оставить. — Бросила хранительница и, не дожидаясь моего ответа, вышла из комнаты.

— Что…

— Вам нужен отдых. Стресс иногда полезен, но не в вашем случае. — Проговорил док, подходя ко мне и улыбаясь. Неискренне, а чисто для вежливости. — Постарайтесь заснуть, и, если будете выглядеть молодцом, вечером я вас отпущу. Договорились?

Я не ответила, а лишь перевела свой нахмуренный взгляд с мужчины на дверь. Почему-то создалось дурацкое впечатление, что Франси не скоро переступит этот порог. Она никогда не оставляла меня надолго, но это, кажется, не тот случай.

Полчаса.

Час.

Я даже не старалась заснуть, безбожно игнорируя просьбу Мелчиоре. Я ждала, когда дверь откроется, появится Франси и скажет, что молодой господин знает мою неугомонность, потому не раздувал скандал из-за пары царапин. Или, в конце концов, что мы отделались всего лишь предупреждением. Ладно, я даже согласна на домашний арест… на неделю.

И все же моя усталость играла на стороне доктора, потому, так и не дождавшись хранительницы, я провалилась в болезненный сон без сновидений. Не думаю, что мое бессознательное состояние длилось долго, — час, может, чуть больше. Проснулась я с той же тревогой, с которой и засыпала, потому стоило мне открыть глаза, я тут же выдала:

— Франси?

Моя привязанность к ней могла показаться глупой и необоснованной, но эта девушка была той, с кем я делала первые шаги в совершенно незнакомом, чужом мне мире. И пусть хранительница меня своим другом не считала, я не могла утверждать, что она для меня просто хранительница.

— Добрый вечер, госпожа. — Совершенно незнакомый голос заставил меня настороженно приподняться на подушке. Со стула встала женщина на вид лет тридцати в брючном костюме и с идеальным пучком темных волос. — Меня зовут Банди, и я ваша новая хранительница.

Славно, что я не стояла на ногах, потому что от такой новости они бы у меня отнялись. Я бы расшибла себе голову и все снова начали бы надо мной кудахтать.

— Новая… хранительница? — Повторила я, словно пыталась проверить, правильно ли я ее расслышала.

Когда женщина ответила, я с ужасом поняла, что все-таки правильно.

— Скоро наступит время ужина. Доктор Мелчиоре позволил вам покинуть медицинский центр, потому вы можете собираться. Я оставила одежду рядом с… — Она подняла взгляд от своих наручных часов, смотря на то, как я скидываю больничную сорочку, натягивая принесенные ей джинсы и джемпер. — У вас есть какие-нибудь предпочтения по поводу меню?

— Нет. — Бросила я, выходя за дверь быстрым, решительным шагом.

И мой ответ, показавшийся ей непритязательностью к еде, на деле был просто несогласием со всем, что здесь происходит. Потому, покинув медицинский центр, я пошла к выходу из малого особняка.

— Госпожа, я настоятельно прошу вас подняться в вашу комнату. — Раздался голос новой хранительницы, имя которой я даже не запомнила. — Я буду вынуждена применить силу, если вы…

Она оказалась передо мной в считанные секунды, но произнести до конца свою угрозу не смогла.

— Пожалуйста, отойдите. — Перебила ее я, в бессильной злобе стискивая руки в кулаки. — Я хочу поговорить с молодым господином. Думаю, тут какая-то ошибка.

— Поверьте, никакой ошибки нет. — Не терпящим возражений тоном объявила женщина. — Я была у господина полчаса назад, и он сам повелел мне следить за вами. С того самого момента я являюсь вашей…

— Моя хранительница — Франси. Ничего личного, но мне не нужен…

— Ваше желание здесь роли не играет. — Холодно оборвала она меня, беря за предплечье и начиная тянуть за собой. — Франси показала себя как некомпетентный подчиненный. Она слишком много позволяет своим подопечным, что и доводит их до безрассудных поступков. Но со мной вы будете в полной безопасности, я не допущу…

— А ну-ка отпустила меня!

Эти слова просто не могли принадлежать мне. Произнесенные яростным рычанием, напоенные требованием, не оставляющим альтернативы.

Лицо женщины вытянулось, выражая крайнюю степень ужаса… от такой неприкрытой наглости.

— Хочешь проверить, играют ли мои желания здесь роль? Просто дотронься до меня еще раз без разрешения.

Крики собрали в коридоре любопытствующих, наш разговор уже нельзя было назвать приватным, но мне тогда было наплевать. Спорю, ей тоже.

— Не хотите, чтобы я вас трогала? Тогда немедленно. Вернитесь. В свою. Комнату. — Отделяя каждое слово, прошипела хранительница.

— С тобой я вернусь в свою комнату лишь затем, чтобы выкинуться из окна и выжить. Любопытно узнать, что сделает с тобой господин Каин за подобную промашку. — Ответила я дерзко, разворачиваясь. И когда женщина пошла за мной, я бросила через плечо: — Даже не думай!

Да, это было бунтом. А бунт означал нарушение контракта. Волновало ли меня это тогда? Едва ли. Меня не отправят домой, как это было с той несчастной, высылку которой я однажды наблюдала. Клан Вимур ни за что не расстанется со столь ценным экземпляром раньше времени. Это развязывало мне руки.

Не помню, как я оказалась в покоях молодого господина. Прошли считанные минуты, а я уже стояла за порогом сугубо его территории, отыскивая взглядом готовившегося к предстоящему семейному ужину мужчину.

— Верни ее. — Выдала я вместо приветствия.

Перейти на «ты» меня вынудила злость. Скандалить и уважительно «выкать» при этом было выше моих сил.

Кажется, мой визит не стал для хозяина сих чертогов сюрпризом.

— Даже не подумаю. — Бросил Каин, застегивая пуговицы на рубашке.

Его холодность и отстраненность пугали, я очень редко видела его таким серьезным. И он на самом деле не хотел думать о возвращении Франси статуса моей хранительницы.

— Придется подумать. — Не собиралась сдаваться я, подходя ближе. Мужчина стоял перед зеркалом и я, обойдя его, встала напротив. — За что?

— Не прикидывайся, пожалуйста, дурой, ладно? — Устало протянул Каин, отходя от меня, чтобы пройти к гардеробу и выбрать галстук. — Ты могла погибнуть там. У Франси был второй шанс. Она не оправдала оказанное доверие.

— Посмотри на меня. — Потребовала я, вновь подходя вплотную. Весь страх сгорел в пламени праведного гнева. — Посмотри! Со мной все в порядке! Это просто царапины! Не было никакой опасности, она просто толкнула меня…

— Чтобы убрать с линии огня. — Закончил за меня господин Каин, колеблясь между алым и бордовым.

Святые угодники, я же просила ее ничего не рассказывать! Неужели было так трудно солгать во благо? Да даже не лгать! Утаить ненужные подробности? Сказать, что я просто упала!

— Ладно… а для себя ты придумал наказание?

— Прошу прощения?

— В «великой греческой трагедии», которая со мной произошла, виноват и ты! Это же ты разрешил мне отправиться в город!

Представляю, как смешно это звучало. Не хватало еще рыданий и топанья ногой для полного погружения в атмосферу детской истерики, которая стремительно набирала обороты.

— Я виноват? — Хохотнул Каин, выбирая все же алый. — Завяжешь?

— Ты знал, что там небезопасно, так чего тогда позволил? — Проигнорировала его просьбу я.

Мужчина вновь подошел к зеркалу, а я проследовала за ним, решая довести его до белого каления, если потребуется.

— Потому что… потому что нельзя быть такой милой, Мейа.

— Чего?

— Тебе трудно отказать. Даже мне. Понимаешь?

— Нет! Нет, это просто отговорки… пытаешься уйти от ответа!

— Ты так просила. Я подумал, что вернувшись, ты будешь еще больше мне благодарна и тогда…

— Либо верни ее, либо я… — Нужно придумать что-то, что заденет даже такого непрошибаемого монстра вроде него. Нащупать что-то действенное, серьезное, важное. — Не буду больше с тобой разговаривать. Никогда.

Полный. Провал.

Я видела, как сжались его губы, мужчина едва сдерживал себя от смеха.

О да, это чувство… как давно я не выставляла себя полной дурой.

— Знаешь, как бы меня ни пугала твоя угроза, я не могу этого сделать. — Пробормотал Каин, давая интонацией понять, насколько «пугающей» он ее находит.

— Что? Почему не можешь? — Растерялась я, находя в зеркале его взгляд своим.

— Потому что не я принимал это решение. — Он затянул узел, разглаживая красную ленту галстука. — Хотя, что скрывать, я поступил бы точно так же.

— Не ты? — Я растерянно следила за тем, как он достает пиджак. — В смысле? Ты — господин, достаточно одного твоего слова…

— Мне непомерно льстит мысль, что ты считаешь меня владыкой всех и вся, но я бы на твоем месте не забывал, что в этом доме есть тот, в чьих руках сосредоточена реальная власть. Хотя погоди… ты же по уши в него втрескалась. Спорю, ты не забываешь о нем даже ночью. Особенно ночью, я прав?

Иди ты.

— Причем тут твой брат?

Каин посмотрел на свои наручные золотые часы, пробормотав что-то по поводу того, что он опять заявится раньше всех.

— Причем? В каком смысле «причем»? Ты заключила с ним контракт, который, исходя из твоих же слов, ты читаешь каждый день. Так что твое удивление… как бы сказать… неуместно?

— Бред! Договор был заключен с тобой! Ты же сам говорил…

— Ты не правильно меня поняла. Я просто вводил тебя в курс дела, объяснял, что от тебя требуется. — Беспечно бормотал Каин, проходя к комоду, чтобы, пока есть время, поменять запонки. — De facto ответственность за тебя несу я, потому что ты была выбрана мной. Но de jure ты принадлежишь моему брату, потому что договор ты заключала с кланом Вимур. То есть с ним — нашим главой. — Заметив изменения в выражении моего лица, мужчина добавил: — Тебя не должно это так пугать, ведь ему нет никакого дела до…

Не знаю почему, но меня это очень… о-о-очень сильно пугало. Потому что моей смелости не хватит на то, чтобы попытаться провернуть с Аманом тот же фокус, что и с его младшим братом: ворваться в комнату и попробовать качать права. Думаю, этот серьезный парень не станет меня слушать и спишет со счетов так же быстро как и Франси.

Франси…

— Значит, это решение принимал господин Аман?

— Да. — Вздохнул Каин, выбирая крупные рубины. — Но я думаю, ты достаточно благоразумна, чтобы не пытаться… Куда ты?

— К господину Аману.

— Слушай, он сегодня в на удивление отвратительном настроении. Не советую испытывать его терпение. Подожди хотя бы до завтра. — Крикнул мне вслед брат Лукас.

Остановившись на пороге, я обернулась, пафосно выдав:

— Я в беде друзей не бросаю.

Просто попытка самовнушения.

Прошла уже неделя, но ни я, ни Франси не поднимали щекотливую тему ее внезапного возвращения. Поначалу казалось, мне не важны подробности, если она рядом и уже никуда не собирается. К тому же, как я поняла со временем, Франси опасалась вопросов.

Что случилось после того, как она вышла из моей палаты? Какое именно наказание ждало ее? Что заставило главу передумать?

Последний волновал меня особенно, потому что я была не настолько самоуверенной, чтобы думать, будто именно моя просьба поколебала что-то настолько монументальное вроде воли главы. Тем более после того, как он ясно дал мне понять, что решений не меняет.

Может ли оказаться, что за меня попросил его брат? Все же господин Каин был ввиду своего «юного» возраста несколько… живее, что ли? Или может, заметив меня в коридоре, плачущую, со своим сыном решила поговорить мадам Бланш? Хотя, глава мог и сам решить, что будет лучше, если я останусь у него в долгу. Скорее всего, ткнет меня в эту правду по истечении моих трех лет.

Вплоть до глубокой ночи я пролежала в кровати, разглядывая стену. Ненавистное мной молчание теперь было жизненно необходимо. Моей мысли нужно было пространство. Да, этим вечером я лишь однажды нарушила безмолвие комнаты.

— Как считаешь, все сказанное им правда? — Спросила я Франси, так и не поворачиваясь.

— Все? Не думаю. Но вас же интересует только то, является ли он вашим братом. — Отозвалась хранительница. — Кажется, вы и сами знаете ответ.

Глупо с моей стороны было надеется на то, что Франси станет уверять меня в обратном. Но ведь ей (а если не ей, то ее хозяевам) было выгодно убедить меня в том, что у меня нет никаких старших братьев, и что мой отец — католический священник, а не один из банды этих чокнутых законников, кем бы они ни были. Разве появление Кнута не путало им карты?

Например, меня это весьма сбивало с толку.

Отец, Джерри… мне трудно представить, что эти люди на деле чужие мне. Знал ли отец о том, что я не его родная дочь? Конечно, да. Тогда почему никогда мне об этом не рассказывал? Не считал меня достаточно взрослой? Не видел в этом смысла? Думал, что эта правда нанесет непоправимый удар? Что ж, в этом он не ошибся.

Кем был мой настоящий отец? И почему мать оставила его вопреки тому, что имела от него ребенка?

Настоящая семья. Родная кровь. Имела ли эта правда хоть малейшее значение теперь, когда я ей почти что уничтожена? Кнут думал, что подобная новость обрадует меня? Старший брат… подобный подарок судьбы был совсем некстати, ведь в семье я привыкла считать себя старшим ребенком.

Ложь. Ложь длинною в восемнадцать лет. Отец лгал мне, потом мы поменялись ролями. Меня тошнило от этого порочного круга, который нельзя было разорвать. Кнут сказал, что мне нравится жить в окружении обмана, что так проще. Думая сейчас об этом, я понимала — это так. И я предпочла бы кутаться в безопасную, приятную иллюзию дальше, а ворвавшийся в мою жизнь брат отобрал это теплое, мягкое одеяло. Я ненавидела правду, которую он принес мне сегодня, потому что смириться с ней было выше моих сил.

Мне не нравилось чувство прозрения.

Я потеряла тыл. Мне, мечтающей о возвращении, теперь было некуда отступать.

Он сделал меня непозволительно слабой, отобрав уверенность в завтрашнем дне.

— Возможно, вы хотите написать письмо отцу? — Предложила на следующее утро Франси, следя за тем, как я без аппетита ковыряю свой завтрак.

Написать? Подобная мысль возникла еще вчера. У меня в голове даже сложился план письма, весьма гневного, горького и обличительного. Однако я понимала, что в этом послании нет ни малейшего смысла. Чего я добьюсь этим, когда правда мне и так известна? Разрушу покой еще одной души. А ожидание? Сколько дней мне придется мучиться, прежде чем придет ответ из дома? А что если он не придет? Мария Дева, такие вопросы не решают эпистолярным способом! Мне нужно было увидеть отца, заглянуть в его глаза, услышать его правду. Нужно было понять, что он и Джерри всегда были, есть и будут моей семьей.

Но я знала, никто не позволит мне отправиться домой.

— Вы почти ничего не съели. — Заметила Франси, когда я начала собираться на прогулку.

— Да… подумала, что нагуляю аппетит к обеду. — Улыбнулась я, пытаясь убедить ее всем своим видом, что состояние «кусок в горло не лезет» никак не связано со вчерашней историей.

Наивно с моей стороны считать, что Франси внезапно поглупела и теперь поверит в любую чушь, которую я придумаю. И все же хранительница промолчала, решая дождаться обеда. Но, легко догадаться, что обед прошел по тому же сценарию, что и завтрак.

Я сильно ошиблась, когда решила, что прогулка поможет мне расслабиться и собраться. Вопреки ясному солнцу и весеннему нежному теплу, я не смогла успокоить свое сердце. Напротив, я ранила его еще сильнее, собрав по пути из малого особняка до сада и обратно взгляды каждого встречного. Прислуга, садовники, охрана — все считали своим долгом посмотреть на меня так вызывающе-осуждающе и усмехнуться чему-то своему. В тот раз я предпочла сослаться на свою впечатлительность. Но это повторилось и на следующий день. И на следующий за следующим.

Какой-то негласный заговор против меня объединял всех живущих под крышей малого дома, и это не было моей паранойей. Сплетни, которые раньше я была не прочь подслушать, теперь ужасали меня и заставляли бежать прочь в единственное место на вилле, казавшееся безопасным — мою комнатку.

Героиней каждого пошлого слуха теперь являлась я.

Тогда я думала, что хуже быть не может, но прошла неделя и я поняла, что «хуже» — это не конечная станция, а пропасть без дна. И все это время я погружалась в нее все глубже.

Через неделю господин Аман разорвал помолвку со своей невестой. Общественность и его семья были в шоке, но главу это нисколько не волновало.

На самом деле, в моей трагедии были и забавные стороны. К примеру, все слуги терпеть не могли Адель, но когда она исчезла, они встали перед вопросом: нужен был кто-то на место объекта всеобщей ненависти, но на этот раз они решили, что этот объект должен быть по возможности беззащитным. А еще лучше человеком. И-и-и… так уж получилось, что я была создана для этой роли.

Она, правда, собиралась это сделать. Иисусе, она на самом деле решилась на это.

Вжавшись всем телом в кресло, которое находилось рядом с водительским, я смотрела через лобовое стекло на приближающиеся ворота. Конечно, пугала меня не кованая решетка, а охрана, которой стало на порядок больше после посещения виллы законниками.

— К озеру. — Ответила Франси на вопрос о том, куда это мы намылились в столь поздний час. — Говорят, сегодняшней ночью будет тринадцатое полнолуние. Редкое событие, а там такой вид.

Охранник недоверчиво покосился на меня, напряженную и с сердцем трясущимся где-то в районе горла.

— Момент, только уточню у господина. — Пробормотал громила, доставая телефон.

Нам крышка, поняла я.

А ведь, казалось, мы выбрали момент для побега идеально: главы на вилле не было. Кажется, он уехал улаживать дела, как-то связанные со скандальным разрывом его помолвки. Думаю, в эту самую минуту он выслушивает что-нибудь со стороны несостоявшихся тестя и тещи. Но, тем не менее, на хозяйстве он оставил своего младшего брата, который, конечно же, не был в курсе нашей «поездки на озеро».

Выбраться с территории особняка без эскорта теперь для меня не представлялось возможности. И то, что мы сейчас, вдвоем, с сумкой набитой деньгами под моим сиденьем, в машине с полным баком собираемся «на озеро» вполне резонно озадачило охранника.

— Да брось, тут всего километр… — Усмехнулась Франси, поражая меня натуральностью игры. Даже я на мгновение поверила, что мы отправимся к Маджоре, а не в аэропорт, где меня уже ждал самолет.

— Ага. — Бросил мужик, явно решая поступить по-своему.

— Ладно, валяй. — Безразлично пожала плечами Франси. — Правда, я только что от него, и судя по тому, как господин сверлил взглядом крошку Вивьен, ты им очень помешаешь своим звонком. Не думаю, что после такой промашки, тебе светит продвижение по службе.

— Брось, Виктор, ты что, не знаешь Франси? — Кинул кто-то из мужчин, стоявших в стороне. — Не валяй дурака, она свое дело лучше тебя знает.

— Люк. — Улыбнулась мужчине хранительница, и я поняла, что Люк просто неровно к ней дышит. И потому нам повезло, что сегодня он был в числе патрулирующих.

Или это тоже было частью плана?

Я забыла, о чем думала, когда машина выехала за ворота, постепенно набирая скорость. Кстати, Франси не врала о господине Каине, он правда был исключительно занят в этот момент, а у него это каждый раз всерьез и надолго. И все равно, оставив обитель клана Вимур за своей спиной, Франси гнала так, словно по нашему следу уже пустили адских гончих.

— Безумие. Это просто безумие. — Повторяла я, положив ладонь на горячий лоб. — А что если…

— Все будет хорошо, госпожа. — Ее мягкий тон действовал на меня как успокоительное. Я постаралась дышать ровнее. — Суммы, которую вы скопили, хватит на то, чтобы вы забрали свою семью и уехали как можно дальше, затерялись и начали новую жизнь. Советую вам не поднимать тему родственных отношений. Ведь если я вас правильно поняла, кровная связь уступает духовной. Вы любите их, и это главное. Потому сделайте все, чтобы до вас не добрались, а деньги в этом — лучший помощник.

— Но как же ты… ты…

— Я - часть клана Вимур. И клан не просто мой дом, это вся моя жизнь. Это мой смысл, однако… я не могу смотреть на то, как они убивают вас, госпожа. Видимо, я недостаточно сильна, чтобы называть себя частью этого великого дома, раз ставлю личные мотивы превыше долга.

Да она, должно быть, шутит? Ведь самый слабый человек на свете сейчас сидит рядом с ней.

— Я не справлюсь… — Моя паника так и норовила сгубить всю тщательно готовящуюся операцию. — Как я объясню им все?! Откуда эти деньги? Почему нужно бежать без оглядки? За мной будет охотиться не только твой обманутый господин, но и эти проклятые законники.

— Просто… просто бегите, не останавливаясь. — Посоветовала хранительница, замолкая.

В тревожной тишине я прокручивала в голове снова и снова план, продуманный Франси. Из машины в самолет, оттуда снова в машину, которая довезет до реки, а далее, заплатив за переправу, мне придется идти пешком, не долго — пара километров, и я буду дома. И почему создавалось мучительное ощущение, что я напортачу даже при таком простом сценарии?

Отвлекшись немного от эгоистических терзаний, я посмотрела на Франси. Боже, что она скажет своему хозяину в оправдание? Зная ее — правду. Что сделает с ней господин? После всех предоставленных шансов и его личного доверия, которое она, по его мнению, не оправдала? Все же главной обязанностью хранительницы была вовсе не защита моей жизни и здоровья. Она сторожила меня для своих господ. Она была основным замком, державшим мою клетку взаперти. Сочтут ли это предательством с ее стороны? И если да, то как клан Вимур наказывает за подобный грех?

Навряд ли я хотела знать ответы на все эти вопросы.

— Ты пострадаешь из-за меня. — Прошептала я виновато.

— Не так, как вы из-за нас. — Вернула Франси, неотрывно следя за дорогой.

— Но крайней окажешься именно ты!

— Поверьте, бывают ситуации и хуже.

Верю. Это те, которые оканчиваются летальным исходом. Вероятно, Франси думала, что я могу стать тем самым случаем. Скорее всего, так бы оно и было бы, и именно страх небытия двигал мной теперь. Все же, я тогда еще не знала, что существуют в этом мире вещи пострашнее смерти…

…но жизнь любезно предоставила мне шанс в этом убедиться.

Я, изможденная, но готовая к свершениям, взглядом нашла в предрассветном сумраке шпиль родной церкви. Ноги гудели, правое плечо онемело от тяжести сумки, сердце беспокойно стучало в груди. Мне было больно, что подтверждало радостную новость — я сделала это, и я все еще жива.

Гамму эмоций, сопровождающих меня всю дорогу, можно было окрестить паническим предвкушением. Я боялась и ждала предстоящую встречу. Однако когда я добралась до своего дома, поняла, что все это не важно. Мои эмоции только мешали, я должна обратить мысль в действие. То есть забыть об обретенной свободе, о том, что не видела родных лиц почти год. Что на деле они чужие мне и той жизни, в которую я собираюсь их втянуть, не заслуживают. Что я подвергаю их опасности, впутывая в свои проблемы.

Забыть, просто вычеркнуть из головы. И так до тех пор, пока мы не окажемся в безопасности.

И переступая родной порог, я верила, что убежала и что мир достаточно огромен, чтобы такой крошечной мне затеряться в нем. Я даже думала, что никто из клана Вимур не будет преследовать меня — слишком это хлопотно. Им было сообразнее найти замену, чем гоняться за мной по всему миру. Думаю, тут проявит себя господин Каин. Устав когда-нибудь от невесты и власти брата, он вновь вообразит себя Колумбом и отправится на поиски своей Америки.

Я проснулась под ропот приглушенных женских голосов и тихий гул вентилятора.

— …представляешь? Ее отец — священник… вернее, был священником. Но, кажется, падре ничему ее не научил, потому что она трахалась с вампиром. С Аманом, представляешь?

— Да ты что?!

— Ага. А потом полюбовничек чем-то ей не угодил, и она решила сбежать. И вот результат — он подослал своих ублюдков, которые вырезали ее семью. И те — мастера своего дела — так красочно выполнили свою работу, что любой бы, увидев это, зарыдал кровью.

— Я бы на ее месте пустила себе пулю в лоб.

— Ну, что я могу сказать? Еще не поздно.

— Так слушайте дальше. Аман — изобретательный сукин сын, вряд ли отпустил бы ее так просто. Вероятно, притащил бы обратно в свое логово и сам уже популярно объяснил, что попытка бегства — глупая смерть.

— Да ладно бы ее одну! Но ведь, говорят, там ребенок был.

— Да, парню едва тринадцать исполнилось.

— Чтоб меня, если она попросит у меня пистолет, я не откажу.

— Довольно иронично, ведь несколько недель назад Кнут приходил к ней…

— Я помню.

— Да все помнят, еще тот был скандалище.

— Ей бы послушать братца, но девочка думала передним местом, когда выбирала сторону чертовых кровососов. А потом это… И чего ее продажной душе не хватало? Вроде в золоте купалась, а тут на тебе — захотелось приключений на задницу.

— И еще скажите, что это не предательство? Не понимаю, какого черта она тут делает.

— Все ты понимаешь. Она чистокровная, к тому же наследница крови Захарии.

— Именно поэтому ее предательство кажется еще более гнусным. И вообще ее кровь уже порченая. Ну а что? Думаете, кто-нибудь из наших захочет ей присунуть, зная, что ее до этого имел кровосос? Вот тебе бы захотелось?

— Дура что ли? Мне нечего ей присовывать.

— Да сама ты дура, я чисто гипотетически спрашиваю.

Их смех оборвался как раз в тот момент, когда я повернулась и встала с пружинной скрипучей кровати. Возможно, мысль о том, что я все слышала, заставила их заткнуться. Или так подействовал на трех девиц мой внешний вид… Хотя едва ли мне было дело до причин их рыбьего молчанья.

Их взгляды, любопытные и осуждающие, впились в меня, пока я бегло оглядывала помещение заставленное кроватями и тумбочками. Искусственное освещение, ни одного окна. Здесь было очень бедно и довольно грязно. Но это вовсе не означало, что место мне не понравилось. Я отнеслась к нему совершенно нейтрально. Думаю, я посмотрела бы также и на королевские палаты.

— П-привет, меня Мэри зовут…

— Иди к черту, Мэри. — Бросила хрипло я, даже не посмотрев в сторону девушек.

Под оглушающую тишину я вышла из комнаты, оказываясь в длинном, узком коридоре, чьи стены, кажется, были некогда покрашены в зеленый, а потом сразу же в белый. Никаких окон. Это дает мне кое-какое представление о нахождении этого места: скорее всего, я под землей.

Меня сильно мутило, когда я, решив осмотреться, двинуться по коридору. Вчерашняя трагедия преследовала меня даже во сне, и теперь, проснувшись под говор этих циничных стерв, я знала прогноз своего настроения на сегодня. И на завтра. И на месяц вперед. Возможно, конечно, случиться чудо, и мне не придется терпеть эту муку еще целый месяц. Так боявшаяся смерти, я теперь думала о ней, как о желанном побеге. Полагаю, только так я могла разорвать контракт…

Набредя на уборную, я вошла и склонилась над раковиной. Вода пахла ржавчиной, но была такой желанно холодной.

Я все еще отказывалась верить.

Гибель моей семьи еще не стала рядовой мыслью. Потому до сих пор, ища выход из лабиринта отчаянья, я по привычке вспоминала дом — неприкосновенное убежище, где можно спрятаться от любого монстра. Именно так, наивно и по-детски, я воспринимала это место, до тех пор, пока одно чудовище не разрушило мою святую обитель. Теперь мне действительно некуда было отступать.

Как нелепо — думалось мне, когда я подставила голову под струю, — совершенно не похоже на него… я не знала Амана, но он показался мне сдержанным и самодостаточным. Он не убрал мою родню с дороги, когда увозил меня в Италию. И сейчас… ему выгоднее было бы использовать шантаж, а не рубить с плеча. Убийство моей семьи было нервным, отчаянным поступком загнанного в угол тирана… а я никогда не думала о главе так. Видимо, это меня и сгубило.

Вероятно, он, проницательный и мудрый, узнал о моем намерении сбежать даже раньше меня самой. Возможно ли, что и Франси участвовала в его плане? Может, все это было подстроено с целью показать мне всю тщетность моих попыток сопротивления, мою ничтожность? Если это так, то им удалось. Я чувствовала себя совершенно разбитой.

Я помнила это лицо серого оттенка, кровь на потрескавшихся губах, ухмылку, обнажающую клыки…

— Вообще-то, это мужской туалет.

Я выпрямилась, поворачивая голову, по которой стекали холодные струи, в сторону говорившего. В молодом мужчине я узнала молчаливого напарника Кнута. Оказывается все это время я была здесь не одна.

— И не трать воду. — Он наклонился, чтобы закрыть кран. — Непривычно, да?

В тот раз я подумала, что он, как и все здесь, заранее готовился меня ненавидеть. Хотя, чуть позже станет понятно, что этот парень всегда и со всеми такой.

Я вообще довольно много о нем узнаю, например, что он не помнит своего имени, но Захария зовет его Иудой, а все остальные, по понятным причинам, Молчуном. Что, когда ему было пять, случилась какая-то ужасная трагедия, связанная с его родителями. Что его до десяти лет держали в качестве восстанавливаемого источника пищи какое-то сборище из вампирской третей ступени. И так до тех пор, пока Захария не перерезал ублюдков и не забрал его с собой. Я узнаю, что он тоже чистокровный, что здесь вообще много таких, потому что законники считали своей обязанностью сохранять кровь в чистоте. Так что да, они не сильно отличаются от моих прошлых хозяев. В их головах жили те же тараканы.

— Непривычно? — Переспросила я, кидая взгляд на кран.

Ясно. Молчун говорил о новых условиях содержания, но тогда я еще не могла составить полную картину различий между этим местом и домом Вимур.

— Мне нужно увидеть… моего брата. — Сглотнув, я попыталась мысленно убрать в сторону всплывающее перед глазами лицо Джерри.

Промолчав, напарник Кнута двинул к выходу из уборной, завернул в коридор, и я поплелась за ним.

Думаю, моя главная ошибка того дня — неистовое желание не признавать очевидное. Вероятно, мне стало бы легче, если бы я согласилась со смертью семьи, но для того чтобы эта правда стала привычной, мне нужно каждую минуту думать о ней, анализировать ее причины, прокручивать в голове тот момент снова и снова… а это было десятым кругом ада, о котором даже Данте не подозревал.

Мы спускались по лестнице, потом вновь повернули в какой-то коридор с рядом однотипных дверей. Я совершенно не запоминала маршрут, тогда мне казалось это таким же бесполезным, как и запоминать новые имена и лица, с которыми мне еще предстояло встретиться. В итоге, выбрав из ряда одну, Молчун прошел внутрь без стука, и я прошмыгнула следом. Это было душное, большое помещение, наполненное звуком глухих ударов и их эхом.

В тренировочном зале воцарилась тишина, взгляды спаррингующихся устремились на меня, противопоставляя, давая понять — я чужая. Имела ли я что-то против? Не в этот раз. Собиралась ли я это менять? Едва ли.

— Ладно-ладно. — Мой взгляд, позаимствованный у мертвеца, отсеял застывшие изваяния, сосредотачиваясь на движущейся ко мне фигуре. — Словно Иисуса увидели, честное слово. Продолжайте, ребят, это всего лишь моя сестра.

Кнут подхватил полотенце, висевшее на гвозде, вколоченном в стену, после чего подошел ко мне, молча взял под локоть и вывел из зала. Очевидно, не хотел, чтобы у нашего разговора были свидетели или чтобы на меня пялились.

— Я думал, ты сегодня не встанешь… ну знаешь, после такого… ты отлично держишься. — О, он даже не представлял… — Знаешь, я рад, что ты… с нами, хотя такая цена, конечно… — Когда он замолчал, давая понять, что никогда не был силен в ораторском искусстве, я пробормотала:

— Спасибо. — хотя ничего такого в виду не имела.

— Пойдем. Ты, наверняка, очень проголодалась. — Брат или нет, он не понимал меня совершенно. И все же я последовала за ним в сторону лестницы. — Знаешь, ты не обращай на них внимания… ну все эти разговоры… так со всеми новенькими. — Не думаю. — Скоро ты заведешь себе друзей… кстати, ты уже познакомилась с кем-нибудь?

Я подумала о Мэри и сказала:

— Нет.

— У тебя еще будет время. — Лестница кажется мне неимоверно высокой, но подниматься по ней молча куда проще, чем болтая. — Я попросил Кристину присмотреть за тобой, думал, она будет там, когда ты проснешься… Ты подружишься с ней. Знаешь… она моя девушка.

Он оборачивается и смотрит на меня, словно ждет одобрения. Хочет показать, что я уже стала частью семьи? Оценив его старания, я выдавливаю улыбку и киваю.

Теперь мне становиться ясно, откуда все здесь «знают» о моей связи с Аманом. Не составит труда и картинно представить: Кнут вернулся после провальной операции в растрепанных чувствах. Старик Захария, которому здесь все подчиняются, добавил к упрекам совести еще и свои. Взвинченный парень готов был кого угодно загрызть, но на выручку пришла его собственная Ева, которая может утешить одним звуком голоса. Кнут выдал ей все, смешав правду со своим собственным мнением о сложившейся ситуации. На следующий день о моей продажной сути знал каждый на этой базе.

Почему я рассуждаю сейчас об этом столь отрешенно, словно меня это не волновало? Потому что слухи — меньшая из моих проблем.

— Слушай, я хочу, чтобы ты знала, это не сойдет им с рук. — Боже, меньше всего на свете я хотела сейчас говорить о вчерашнем. Это совершенно меня не успокаивало, как могло показаться Кнуту. — Нас всех здесь объединяет эта ненависть к ним, понимаешь? У нас на всех одна месть.

Не лучшая мотивация, подумалось мне тогда.

Мы зашли в небольшую кухню, и я села на стул. Кнут же стал греметь посудой и доставать из старого холодильника то, чем еще можно было перекусить.

— Знаешь, тут есть огромная столовая и все завтракают, обедают и ужинают вместе. — Бормотал он, нарезая хлеб и ветчину неровными кусками. — Тебе еще предстоит освоиться, однако ты должна понять, что это место… здесь совершенно другие условия. — И это бросается в глаза. — Здесь все равны, понимаешь? Готовим, убираемся, дежурим по очереди. Сначала тяжело, но потом привыкаешь. Конечно, никто не будет на тебя давить… мы все понимаем…

— Я в порядке. — Солгала я, желая остановить поток его неумелой жалости.

— Скоро ты познакомишься с Захарией. А после разговора с ним всегда становиться как-то легче.

Видимо, старик выполняет здесь не только обязанности наставника, но и бога.

— Я думала, что познакомлюсь с… со своим биологическим отцом. — Пробормотала я, принимая из рук Кнута тарелку с бутербродом и кофе.

— Э-э-э… Ну… вообще-то, он погиб… десять лет назад. — Он неловко почесал затылок, садясь напротив. — Прости, не было случая сказать…

— Ясно. — Я отреагировала совершенно спокойно на эту новость. В последнее время в моей жизни наблюдается тенденция к потере родных людей. — Каким он был?

— Если бы я помнил. — Усмехнулся Кнут, покачиваясь на своем стуле. — Был… кобелем, насколько мне известно.

Намекал на то, что он бросил его мать, увившись за моей.

— Тут на самом деле довольно мало людей старше сорока. Ты скоро сама в этом убедишься. Жизнь законника весьма коротка.

Не понимаю, почему они себя так называют. Они не похожи на жрецов Фемиды.

— До сих пор человечество живо только благодаря нам. — Ответил на мой вопрос брат. И-и-и… где-то я уже это слышала. — Ты думаешь эти гребаные ублюдки спасли мир? Полная хрень! После Апогея людей стало меньше, чем вампиров, раза в полтора. Кровососы бы сами доделали то, что якобы остановили. Потому-то мы и взялись за дело.

Судя по его сардонической ухмылке, под «делом» имелось в виду примитивное уничтожение.

— Мы просто уравновесили чаши весов. Почистили планету от всякой швали.

В каждом его слове звучала та самая сплотившая всех, живущих здесь, ненависть. Теперь, думая над этим, я понимаю, что своим появлением дала им еще один повод почувствовать себя едиными.

— За ними нужен глаз да глаз, знаешь ли. — Продолжал Кнут, следя за тем, как я нехотя уплетаю сэндвич. — Вопреки соглашению, которое подписали все участники Ганзы, людей становиться меньше, а вампиров больше. Аристократам… особенно этим ублюдкам первой ступени плевать на нас, в их хранилищах нашей крови столько, что хватит до скончания веков. У них работают лучшие генетики, они научились получать ее синтетическим путем. На таком эрзаце они будут жить припеваючи и без человека. А вот о нас такого не скажешь. Теперь по улице спокойно не пройдешь — кажется, каждый коситься на твою шею.

— Что за соглашение?

— Что никто из них не будет нас трогать. Это ясно, им тоже выгодно, чтобы людская популяция возросла, а для этого нам нужно всего немного свободы и капелька покоя. Но на деле пункты этого соглашения исполняются абы как. Никто же не ведет счет людям. Потому, как только мы узнаем, что где-то умер человек, мы убиваем вампира. Все по-честному.

Что-то мне подсказывало, что они убивают их, даже когда информации о смерти человека нет. Так, в качестве профилактики.

— Почему ты не защищался в тот раз? — Неожиданно спрашиваю я, намекая на нашу первую встречу. Когда он позволил тем громилам отделать себя, хотя на деле являлся крутым убийцей вампиров.

— Да я… у нас есть кодекс и там черным по белому написано, что ни один законник не имеет права поднимать руку на своего брата, то есть — любого человека. Но на деле мне тогда было немного не до кодекса, и я как раз собрался, но подоспела твоя братва…

— Почему ты оказался там? Ты следил за мной все это время?

— Нет! Черт, конечно нет! — Начал возмущенно парень. — Та встреча судьбоносна, понимаешь? Я вовсе не следил…

— Ты сказал, что ищешь свою сестру в тот раз, но как ты узнал, что это именно я?

— Да ты мне сама все рассказала! Ну а если серьезно… чистокровные люди сейчас очень ценны, и, когда твоя мать сбежала, Захария весьма расстроился и пустил на ее поиски лучших ищеек. Однако она, выросшая рядом с ним, знала, как именно старик будет действовать. В общем, мы напали на след, когда она уже умерла. И нашли твой дом, когда тебя уже не было в нем. Люди в городке поговаривали, что ты уехала учиться в Италию. Короче, я быстро догадался, где тебя искать. В Италии только два клана, члены которого могут использовать контроль, а твоим родичам явно промыли мозг.

Видя, как на мое лицо ложатся мрачные тени, Кнут спешит меня утешить:

— Думаю, сейчас самое время навестить старика. Он вообще-то довольно замкнутый тип, но тебя видеть будет очень рад. — Он специально очень громко отодвигает свой стул, шум действует на меня отрезвляюще. Я вздрагиваю, поднимаясь следом. Понимаю, что с этих пор посуду мне придется убирать самой. — Знаешь, разговоры с ним мотивируют. Начинаешь понимать, для чего живешь на этом свете и вообще… это ощутимо приводит в чувства. Именно это тебе сейчас и нужно, да?

Захария и в правду был кем-то вроде бога у них, потому придерживался определенной модели поведения и соответствующему имиджу. Его светлые глаза лучились мудростью и видели цель, которой он был готов поделиться с каждым. Ему на вид было не больше шестидесяти — вполне достаточно, чтобы называться мудрым. Но, по правде говоря, здесь никто не знал его точного возраста. Его волосы были седыми, как и короткая, но густая борода, в которой практически терялась ободряющая полуулыбка.

Его соответствие божеству спотыкалось лишь на одном пункте — всемогуществе. Захария был парализован ниже пояса, потому передвигался исключительно в инвалидном кресле и оттого крайне редко покидал границы своих апартаментов.

Однако будет большой ошибкой считать, что паралич сделал из него слюнявого слабака. Ни раньше, ни теперь слово «слабак» не могло стоять рядом с его именем. Взгляд Зевса, убедительность Цицерона, решительность Соломона: стоит пожить здесь всего пару дней и начинаешь понимать, почему на старика смотрят так, словно он некогда выкопал Тихий океан.

Наш первый разговор был долгим, полным выдержанных пауз, вопросов и уверений с его стороны. Но главная мысль нашей беседы была такова: я вернулась в лоно семьи. Для него это было радостной вестью. Для меня? Трагедией.

Когда разговор закончился, и я вышла, благословленная рукой хозяина этого места, стало ясно, что все здесь просто подхватили его песню. Люди, которых я встречала, с которыми поневоле знакомилась и общалась, повторяли вслед за ним. О мести. О ненависти. О силе истинных людей.

«Человек — венец творения» — для Захарии это было неоспоримой истиной, девизом законников.

Может, именно это выпячивание собственного «я» не нравилось мне в здешних людях и месте. Или же объединяющая их злоба, частью которой я не хотела становиться, пугала и не давала почувствовать в безопасности. А может, вместе соединились все отрицательные факторы, начиная моим побегом и кончая здешних гнусных сплетен обо мне и Амане, но я ясно поняла, что никогда не смогу назвать это место своим домом.

Отец (тот, который меня вырастил) приучил меня смотреть на мир иначе. Я не следовала его политике всепрощения, но это вовсе не означало, что теперь я готова стать так же как и все эти люди машиной для убийств. А ведь под местью Захария понимал именно это: я должна была пройти курс его невероятных тренировок, которые сделают из любого человека супермена, а потом, когда настанет час, убить ублюдка Амана во имя себя и своей новой семьи, которую сплотила череда потерь. Старик считал, что убийство за убийство — именно то лекарство, которое мне необходимо. Я молчала, не собираясь это оспаривать или же выражать бурного восторга.

— Но тебе, конечно, необходимо пока прийти в себя. Свыкнуться с потерей. С новой обстановкой. — Вспоминала я впоследствии его длиннющий монолог. — Кнут поможет тебе. О, ты не представляешь, Мейа, как он рад, что наконец-то нашел свою кровь.

От одних, одержимых генеалогическим древом, я попала к другим, но точно таким же. И если тех я не успела достаточно хорошо изучить в виду расстояния, разделяющего наши социальные статусы, то мотивы этих людей я смогла понять за какие-то несколько дней.

Я была здесь не из-за милосердия Захарии или же его родственных чувств. Он не стремился к объединению своей семьи, как пытался показать. На самом деле у меня просто был долг. И под долгом я имею в виду вовсе не месть, хотя о ней и твердили на каждом углу, а примитивное размножение. Я была чистокровным человеком — благодатной почвой для продолжения потомства.

Вероятно, какую-то неделю назад меня бы это возмутило, вывело из себя. Теперь, размышляя и приходя к такому выводу, я мысленно пожимала плечами. Пускай делают и думают, что хотят. В конце концов, я поняла, что мои попытки сопротивления всегда оканчиваются довольно трагически. Кто знает, что могло произойти после очередной такой?

На этой базе находилось чуть больше двухсот человек. Довольно много, но понимать саму эту цифру ты начинаешь лишь когда оказываешься в столовой, выстаивая очередь за своей порцией, окруженный шумом — своим злейшим врагом. С некоторых пор я полюбила тишину, хотя первые дни она казалась мучительной, потому что ставила перед фактом полнейшего одиночества. Теперь же я находила молчание приятным, оно давало пространство, свободу…

Если верить Кнуту, я здесь уже почти две недели, но время мало что для меня значит. Я ни к чему не стремлюсь, для меня каждый день — понедельник. Ничего не меняется, даже погода, ведь за эти две недели я так и не увидела неба над своей головой. Захария говорит, что выходить наружу опасно.

Мои догадки оказались верны, база действительно находилась под землей, и брат уверял, что здесь мы — в полной безопасности, ведь ее никто и никогда не найдет. Вероятно, такая паранойя была оправдана, однако отделиться от остального мира и считать всех, кто наверху, врагами… их жизнь была полна не только ненависти, но и сводящего с ума страха, отчего мне их было искренне жаль.

Кажется, они видели эту жалость с моей стороны, чуяли вызывающую инаковость, потому сторонились меня, словно боясь заразиться подобным вольнодумием. А я, видя эти взгляды, думала над тем, что эти люди чувствуют себя счастливыми просто потому что не одиноки. Что их даже не двести, а многим больше. Что эта база — лишь островок в океане, а таких островков еще целая куча. Думаю, там творилось подобное сумасшествие, поощрялась изоляция и брак только с членами твоей общины. И, наверное, на каждом островке был свой бог, вроде нашего Захарии. И того человека также считали сильнейшим законником всех времен и народов, осмелившимся однажды бросить вызов чистокровному вампиру. Убившим ублюдка, но понесшим потери, из-за чего теперь вынужден кататься в кресле до конца своих дней. А ведь именно такие байки ходили о Захарии по коридорам этой базы.

Захария убил мою семью.

Я лежу на кровати, смотрю в плохо выбеленный потолок и прокручиваю в голове снова и снова одну и ту же фразу. Думаю, прошло уже больше трех часов с того момента, как я сбежала из подвала северного крыла. Покинув проклятое место, я еще долго как угорелая носилась по лабиринту коридоров, пока мой перегруженный разум вернул себе способность ориентироваться.

В комнате пусто, как по заказу: скорее всего, девчонки ушли на общественные работы.

Захария убил отца, Джерри и Марту.

Я вспоминаю, как переступила порог своего дома после долгого отсутствия. Эти первые трепетные секунды были наполнены предвкушением предстоящей встречи. Я долгие месяцы мечтала пережить эти мгновения, но мне не удалось насладиться ими. Черты лиц отца, Джерри и Марты размываются в моей памяти. Полагаю, настанет время, и я уже не смогу детально воспроизвести их в своей памяти: я их забуду.

Во всем виноват Захария.

Я вспоминаю серое лицо, обескровленные губы и ухмылку убийцы. Его слова.

Мы тебя уже заждались.

Там был Кнут, он, собственно, и составлял то самое «мы» в купе с убийцей.

Тогда у меня не возникало сомнений в том, кому было выгоднее всего устранить из моей жизни троих самых дорогих мне людей. Мой якорь. Мое убежище. Теперь эта задача кажется такой простой. Я сложила один и один.

Захария убил…

— Вот она! — Голос Кнута доноситься до меня словно из-за тысячи дверей. — И почему наша принцесса не идет на ужин?

— И так и не пришла на уборку. Норма тебе голову открутит.

Я не знаю, кто такая Норма, но знаю, что эти слова принадлежат Крис.

Свет загораживает голова Кнута, он хмуриться, демонстрируя беспокойство. Я же думаю над тем, что не могу теперь воспринимать чувства и слова этого человека всерьез, потому что он лгал мне и ни одна мышца на его лице не дрогнула: идеальное владение собственным телом и эмоциями.

Кнут застрелил своего нечеловеческого напарника, которому Захария доверил ликвидацию ненужного элемента моей жизни. Я вспоминаю, каким удивленным выглядел вампир, прежде чем брат прострелил ему голову. Он не ожидал, что его награда за верность будет похожа на свинцовый билет, переселяющий из одного ада в другой.

Я мысленно возвращаюсь в катакомбы, которые посетила не так давно. Теперь мне предельно ясно, куда попадет ребенок той несчастной женщины, чей протестующий крик я слышала сегодня утром. Ясно и то, каким образом его будут использовать. Ведь те за еду готовы продать душу Сатане.

Думая о Сатане, я представляю лицо Захарии. Доброе, старческое лицо мудрого наставника. Ясные глаза, которые мечтали тебя увидеть все эти восемнадцать лет.

— …слышишь?

— Все в порядке. — Неужели эта нелепая ложь озвучена мной?! Я произношу это так уверенно и убедительно, что заговори я сейчас во всеуслышание о Боге, и на земле не осталось бы атеистов. — Просто устала.

— Устала?! Да ты же ни черта не делала! — Возмущается Крис, но брат что-то говорит ей… они спорят какое-то время, и в итоге девушка уходит.

— Малыш, что с тобой? Расскажи мне.

Наверное, не окажись Кнут таким подонком, слепо исполняющим приказы своего наставника, и он действительно мог бы стать моей семьей. Потому что подобные слова я слышала только от своей мамы и иногда, в более скупом на чувства варианте, от отца. Осознание собственного теперь уже абсолютного одиночества в прошлом заставило бы меня биться в истерике. Сейчас же душа моя выскоблена и пуста как этот потолок. Я устала.

— Знаю! Это ублюдок Молчун тебя обидел, так? — Наконец «догадывается» Кнут, пытаясь заглянуть в мои глаза. — Только скажи, и я ему так надеру задницу, что он будет с этих самых пор пылинки с тебя сдувать. Бесчувственный сукин…

Господин Аман даже не знал о гибели моей семьи. Он держал свое слово и не трогал людей, не только чистокровных. На Захарию же этот договор, как на человека, не распространялся. Если кто-то мешал ему, он просто убирал его с дороги, и не видел в этом проблемы.

— А я-то думал, что ты сможешь… ну да ладно, я передам Захарии, что ты плохо себя чувствуешь. — Кнут тяжело вздыхает, убирая волосы с моего лба. — Я знаю, Мейа, как тебе сейчас тяжело. Ты тоскуешь…

Мой взгляд уходит с белого квадрата потолка на лицо парня.

— Захария хотел меня видеть?

— Да… — Он несколько озадачен моим вкрадчивым тоном. — Тц, ладно… я проболтался, ясно? Рассказал ему про вас с Молчуном. Потому он хочет тебя увидеть. Перетереть это сначала с тобой, а потом с ним. Прости ладно? — И он складывает руки в молитвенном жесте.

Я улыбаюсь, хотя и думала, что уже разучилась выполнять столь сложный трюк.

— Ничего. Рано или поздно он все равно бы узнал. — Видимо, лгать — это у нас семейное.

— Вот и я так подумал… — Кнут недоуменно следит за тем, как я встаю. — А ты…

— Кажется, насчет этого я готова поговорить с ним. Это важно.

— Молчун — счастливый сукин сын. — Бормочет Кнут, вставая следом. — Я тебя провожу…

— Нет, не нужно. — Торопливо останавливаю я его. — Это… ну… это личное. Мне нужно немного… поразмыслить надо всем этим… знаешь, я немного растеряна и волнуюсь. Мне необходимо побыть одной.

— Блин, я понял. — Вздыхает брат, запуская пятерню в свои волосы. — Но ты все мне расскажешь, идет?

— От начала до конца. — Обещаю я, веря, что не попаду в ад за эту ложь: все же я просто плачу той же монетой.

Хотя к черту ложь. Я собралась сделать кое-что обеспечивающее мне прямую дорогу в преисподнюю.

До апартаментов Захарии путь не близкий, и я боюсь времени, которое отделяет меня до греха, на который я решилась. Боюсь передумать. Боюсь сорваться. Боюсь дать слабину. Все кажется таким простым, когда я думаю об этом, но я знаю, что на деле мне придется нелегко.

Мысль об убийстве засела в моей голове… так часто я думала о мести, но так и не смогла зажечь в своем сердце необходимый огонь решимости, ненависти, желания чужой смерти. Я и сейчас не уверена, что обрела эти необходимые законнику «качества», но теперь меня наполняет странная уверенность, что я поступаю правильно.

Детально представляю каждое свое действие по прибытию на место. Понимаю, что до сих пор боюсь причинять боль кому бы то ни было. Было бы куда легче, если бы я могла устранить человека, просто стерев его имя в черном списке собственного изготовления. Раз и нет, минуя стадию лицезрения чужой боли, крови, криков, агонии.

Когда я подхожу к двери, понимаю, что не продумала эту деталь: стучаться и попытаться уладить вопрос по-тихому или ворваться и сделать все грязно, подняв всех на уши.

Боже, с каких пор я стала рассуждать как киллер?

Стучусь, дожидаясь ответа.

— Входи, Мейа. — Доноситься из-за двери радушно. Именно таким тоном волк, притворившийся бабулей, зазывал к себе Красную Шапочку.

Моя рука трясется, когда я поворачиваю ручку двери и толкаю ее. Поборов страх нахожу взглядом Захарию и уговариваю себя мысленно вести себя естественно. Пока что я хочу просто услышать, что он мне скажет, а уже потом кое-что сказать ему самой.

— Боже мой! — Неожиданно восклицает старик, и я напрягаюсь еще сильнее, когда он, объехав журнальный столик, приближается ко мне. — Вот оно! Наконец-то, Мейа! Наконец-то я увидел в этих глазах огонь благородной ненависти!

Кажется, он еще не понял, что именно зажгло этот огонь. Я, превозмогая боль, смотрю на этого улыбчивого ублюдка, который жестом предлагает мне пройти. Мне кажется, что каждое мое движение выдает мои замыслы, но старик как будто не замечает этого.

— Так, моя дорогая, проходи, пожалуйста, проходи. — Он ведет себя так, как если бы был моим дедом. Все называют меня наследницей его крови, думаю, это то же самое, что и дед. — Разговор будет долгим и серьезным, так что я сразу предложу тебе чай… или ты предпочитаешь кофе?

— Не люблю кофе. — Говорю я осипшим голосом. Претворяться перед Кнутом было гораздо проще, чем перед Захарией.

Мысль о том, что именно он отдал приказ об убийстве, не дает мне покоя. Удивительно, что старик заметил мою ненависть прежде меня самой. Теперь, смотря на него долго и пристально, я тоже начинаю понимать, как сильно ненавижу этого циничного, эгоистичного фанатика.

— А знаешь, что? Выпьем-ка мы с тобой вина! У нас ведь есть отличный повод. — Заявляет Захария. Я, дрожа от напряжения, пытаюсь себя успокоить, потому рассматриваю его светлый твидовый костюм с большими пуговицами на пиджаке. — У меня в соседней комнате есть одна бутылка. Я хранил ее для особого случая, думаю сейчас самое время.

— Я принесу. — Слова опережают мысли. Мозг еще не проанализировал сказанное, а я уже иду в смежную комнату, оказываясь в рабочем кабинете Захарии. — Где у вас фужеры?

Он что-то говорит, но я не слушаю, лихорадочно осматривая кабинет в поисках оружия. Открываю дверцы шкафов, подхожу к рабочему столу, начинаю быстро выдвигать ящики. В последнем, под кипой бумаг лежит небольшой пистолет. Еще никогда в жизни я не держала в руках эту дьявольскую штуку. Знание его устройства и принцип действия не облегчают задачу. Боже, прости меня, но я правда решила сделать это. Даже больше, с каждой секундой я понимаю, что хочу сделать это. Хочу увидеть страх в глазах этого человека, услышать его мольбы… Хочу выдавить из него по капле все то, что испытали перед смертью мои близкие.

Меня это неприятно удивляет: за какие-то несколько минут я стала кровожаднее всех законников вместе взятых.

— Ну так что там? Нашла? — В комнату въезжает на своей каталке Захария, и я едва успеваю затолкать пистолет за пояс брюк, прикрывая его рубашкой.

— Прости, я просто… увидела фотографию. — Говорю я, натыкаясь взглядом на черно-белое фото в рамке. Там запечатлен он, такой же бородатый и морщинистый, в компании множества людей. Ни одно лицо не кажется мне знакомым. — Она выглядит такой старой…

Я спотыкаюсь, поднимая глаза на старика. Спросить, какого она года? И жив ли кто-нибудь из этих людей, помимо него?

— Да. Давно это было. — Усмехается в свою бороду наставник, подъезжая к серванту. — Вот она, родимая. А бокалы вон там… вверху, я бы и не достал… отлично.

Держа фужеры, я выхожу вслед за Захарией, думая над тем, какого черта тут происходит. Он же не мой дедушка, так? Вероятно, нас разделяют даже не два и не три поколения. Но как…

Шок от осознания еще одной правды, так тщательно от меня скрываемой, сбивает с толку. На мгновение я даже забываю о пистолете и намерениях, которые припрятала с такой же «тщательностью», с какой и оружие. Боже, мне кажется, что он уже обо всем догадался.

Мои руки дрожат, когда я ставлю фужеры на журнальный столик. Пытаюсь оправдать такое поведение волнением перед «серьезным» разговором. Думаю, мне это удается, потому что старик понимающе улыбается и открывает бутылку.

— Ну давай! — Мы чокаемся, я по привычке бормочу «чин-чин». — Отличное вино!

Я с ним не согласна: подавляя рвотный рефлекс, глотаю этот уксус. Похоже, бутыль стояла там не один десяток лет.

— Что ж… — Он причмокивает, словно напиток действительно пришелся ему по вкусу. — Ты же знаешь, для чего я тебя позвал. Не только потому, что очень беспокоюсь о тебе… твоя трагедия поразила меня в самое сердце, и я даже не представляю, каково пришлось тебе, родная… но ты хорошо держишься. Как и сказал Кнут, ты сильная, как и все крови Ойге. И я сегодня наконец-то увидел то, что так хотел увидеть. — Он подливает в бокалы вина. — Заглянув в твои глаза сегодня, я понял, что ты готова, Мейа. И я бы настаивал на твоем незамедлительном практическом обучении, если бы не эта новость, донесенная до меня твоим беспокойным братом. Удивительно, по правде говоря, я не ожидал… я имею ввиду, не ожидал, что твоим выбором окажется именно Иуда. Пойми, после того, в каком состоянии я его нашел, мне казалось, этот мальчик никогда не придет в норму. Он был диким, никого к себе не подпускал… не подпускает и поныне, и то, что ты смогла до него достучаться… — Он многозначительно приподнял бокал, одним глотком его осушая. — В вашу честь, Мейа Ойге.

Я — Арье, ублюдок. И совсем скоро это докажу.

— Я одобряю. Да. — Кивнул старик сам себе. — Самое главное для меня, Мейа, как ты уже могла понять, не уничтожение вампиров, а возрождение людской расы. И эта задача лежит на нас, на чистокровных. Я боялся, что по молодости ты можешь не понять всю тяжесть и ответственность уготовленной тебе судьбы. Но вижу, ты отлично соображаешь, раз уж мы с тобой говорим о твоем браке. Да, я его одобряю. Между местью и заключением нового союза между чистокровными, я всегда выберу второе. И я очень рад, что ты сама сделала этот выбор, так как принуждать тебя к чему-либо… тем более к браку с немилым тебе человеком, противоестественно и неприемлемо для меня. И я рад, что вы с Иудой нашли общий язык. Я переживал о нем все это время, как о собственном сыне, он дорог мне… но за все это время я не смог ему помочь, как бы ни старался. Да, исцелять — это работа женщины, но никак не такого старого инвалида, как я. — Захария рассмеялся собственной шутке, а я покривила губы, словно только что лизнула лимон. — Теперь он в надежных руках, так что я совершенно не волнуюсь за него. И, конечно, я хочу, чтобы ты обращалась ко мне по любому поводу… знаешь, если возникнут какие-нибудь вопросы… Понимаю, ты считаешь меня еще чужим человеком, но мы — одна кровь, и я буду рад помочь тебе советом.

— Конечно. — Прохрипела я, беря в руки бокал. Пусть считает, что выражение отвращения на моем лице вызывает вино, а не его лицемерная речь.

— Удивительно, Мейа, как ты похожа на свою мать…

Я вздрагиваю, и бокал падает из моих рук, разбиваясь на мириады осколков. В наступившей тишине думаю, что этой неловкостью сдала себя с потрохами.

— Ничего страшного. Они все равно старые, как я сам. Вон стекло какое тусклое. — Беспечно посмеивается Захария, видя мой тупой взгляд, который я направила себе под ноги. — Знаешь, там в серванте, есть еще один.

— Я принесу… и все уберу. — Бормочу я, после чего встаю с низкого креслица, уходя в его кабинет.

Закрываю дверь, после чего прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. Не могу больше выносить этот чертов фарс. Зачем тянуть, если итог ясен и без того? Мне должна претить уже одна только мысль о том, что он задерживается на этой земле на секунду… и на еще одну… и еще. Не думаю, что он так же долго сомневался, когда речь зашла о жизни моего отца… моего маленького брата.

Их лица встают перед моими глазами, когда я разворачиваюсь, достаю пистолет, проверяю магазин, после чего резким движением распахиваю дверь. Подняв оружие, я нахожу взглядом совершенно другого человека. Улыбчивый Санта-Клаус уступил место Сатане.

— Мейа, крошка, если бы каждая сопливая девчонка могла меня надуть, я не был бы Захарией Ойге. — Усмехается старик, держа пистолет, наставленный на мою грудь. И мы были бы в равных положениях, если бы мои руки так не дрожали. Хотя думаю именно из-за своей неопытности я куда опаснее. — Знаешь, хоть я и разменял уже сотню лет, время не превратило меня в старого маразматика. А теперь сядь-ка на свое место, и мы с тобой поговорим, как взрослые люди. — Не сводя взгляда с дула пистолета, я подчиняюсь, подходя к столику и опускаясь в кресло. — Вот и ладушки. Ты умная девочка, не в пример своей матери…

— Закрой свой рот, чокнутый ублюдок. — Рычу я, недовольная тем, что так и не смогу лицезреть его беспомощность. — Ты даже имя моей матери произносить не смеешь.

— Твоя мать была сукой, предавшей свою семью. — Бормочет Захария, сплевывая себе под ноги в знак презрения. — Залетела от моего правнука и дала деру: не хотела своему ребенку такой судьбы. Великой судьбы! Судьбы спасителя нашего мира, всей планеты, заселенной этими тварями. Этими… паразитами! Она хотела для тебя другой жизни. Жизни дочери какого-то вшивого деревенского священника, этого слабовольного, слабоумного идиота. А потом родила ему еще одного сопляка, испоганив свою кровь. А знаешь, как я наказываю за предательство? — Видя, как я стискиваю зубы, старик усмехнулся. — Конечно, знаешь. Ей просто повезло сдохнуть раньше. Хочу, чтоб ты знала, что будет с тобой, если ты надумаешь что-то подобное. Поняла?

— Я убью тебя. — Обещаю я едва слышно.

— Убьешь? — Он закатывается в хриплом смехе. — Да ты глянь на себя! Человеческая жизнь — не игрушка…

— Ты просто таракан.

— Едва ли. Я твой любимый дедуля, разве нет? — Под пальцами скользко от пота, руки болят от напряжения, а по щекам текут слезы. Увы, но жалкой картиной чужих мучений удалось насладиться не мне, а моему врагу. — Ох, Мейа, я же знал, что мои потомки похерят все дело, потому и не смог вас оставить. За вами нужен глаз да глаз. Посмотри, что ты наделала… но ладно ты, а вот Иуда. От него я не ожидал! Поганец действительно по уши в тебя втрескался. — Вопреки его словам, я знала, что это не так. Если бы Иуда действительно любил меня, он сделал бы все возможное, чтобы я никогда не узнала правду. — Но я его понимаю, все-таки ты, как и твоя сука-мать, выросла чертовски красивой женщиной.

— Заткнись.

— Вот только характер у вас сволочной и все на каких-то уродов тянет. Но эта тенденция наблюдается у всех баб, так что я тебя прощаю.

— Прощаешь? — Я втянула воздух в грудь с шипением. — А вот я тебя нет, сволочь. Я тебя никогда не прощу. Для тебя… люди — пешки. Ты двигаешь ими и жертвуешь, когда тебе это выгодно. Ты мнишь себя богом, но я покажу тебе… как сильно ты ошибаешься. Насколько ты обыкновенен. Смертен.

— Можешь говорить, что хочешь, но если бы в твоей хилой душонке гнездилось намерение убить меня, ты бы не сомневалась и прикончила меня, как только сюда вошла. — Последующее молчание лишь подтверждает его слова. Он все еще жив. — Я тебе и это прощаю. Все-таки, я поступил бы так же на твоем месте. Чтобы какой-то старый сукин сын делал с моими близкими все что захочет? И все же, этот сукин сын сильнее тебя и держит твою жизнь в своих руках, так что благоразумнее будет тебе его послушать.

Его голос едва долетает до меня, повторяющей в своей голове как заклинание «убей». Но часы отсчитывают секунды, а я все равно медлю. Я не могу, черт меня дери, я не могу, даже после того, как он осквернил их память, осмеял мою боль, уничтожил надежду на месть, которую они заслуживали.

— Ты все еще являешься моим прямым потомком. Ты — чистокровная, и мне, правда, не хочется тебя убивать. Конечно, после этих твоих выкрутасов и оставлять тебя рядом не безопасно, но я поручу тебя в надежные руки. Иуда, как оказалось, с этим не справиться, я ему уже не могу доверять. Но вот Майкл — чистокровный и к тому же умный мужик, который знает, как обращаться с такими своевольными дрянями. В конце концов, от тебя требуется всего лишь потомство. И знаешь, что? Можешь потом проваливать на все четыре стороны. Мне нужны наследники и, когда ты выполнишь свой долг перед семьей, будешь свободна, как ветер в поле. Как считаешь, отличный стимул? Давай остановимся на троих… нет, на четверых. Нынче тяжелые времена…

Его заставил заткнуться звук взводимого курка, и я даже улыбнулась, когда увидела этот взгляд. Он не верил, что я решусь, не так ли?

— А ну-ка, опусти пистолет, Мейа. — Приказным тоном прорычал старик, и когда я никак не среагировала на его просьбу, повторил мое движение. — В эту игру можно играть вдвоем, милая! Ты думаешь, что взяла меня за яйца? На моем счету тысячи убитых, тогда как ты…

— Интересно, сколько из них детей и священников. — Бормочу я, но нажимать на спусковой крючок все еще не решаюсь.

— Лучше тебе спросить, каков процент наглых девчонок в этой цифре, дорогая.

Согласна, интересный вопрос… но мне не дал его задать неожиданный дробный стук в дверь, который каким-то чудом не окончился выстрелом с моей стороны. Спорю, Захария открыл рот, чтобы приказать недоумку, решившему прервать нашу «беседу», убирать ко всем чертям. Однако, тот, кто стоял за дверью, не собирался ждать ответа, врываясь в комнату и выпаливая:

— Дед, у нас ЧП! Там, кажется… вашу-то мать! — Кнут остановился после второго шага, и я видела краем глаза, как он вертит головой, переводя взгляд с меня на Захарию и обратно. — Да какого же дьявола…

— Заткнись и встань в сторонке. — Проворчал старик, продолжая играть со мной в гляделки.

— Мейа, почему…

— Я велел тебе заткнуться. — Не повышая голоса повторил Захария и этого было достаточно, чтобы Кнут подчинился. — Кажется, время поджимает, дорогая. И хотя мне безумно приятно общаться с тобой… — Он сделал жест рукой, в которой держал пистолет, намекая на мой жалкий вид и собственное царственное положение, — …этот разговор уже подошел к концу. Кнут проводит тебя, а потом ты познакомишься со своим будущим мужем. А теперь положи пистолет, чмокни дедулю в щечку и катись отсюда.

Моргнув, я проясняю зрение, смотря прямо в глаза напротив. Размышляю над тем, сколько еще в моей жизни будет решений, принятых за меня корыстными ублюдками? И с каждым решением я должна буду смириться? Сколько еще мне нужно будет плясать под чужие дудки и говорить по указке «черное», когда вижу белое?

Моя мама не хотела для меня судьбы, которую навязывает мне этот человек.

Моя семья была зверски растерзана по указке этого человека.

Повиноваться ему теперь?

Опуская пистолет, я вижу на периферии зрения, как ко мне подходит Кнут. Спорю, у него тысяча вопросов, которые он мечтает озвучить сразу после того, как мы отсюда выйдем.

— Погоди… я еще не попрощалась с дедулей. — Бормочу я, поднимая голову. — Поцелуйся вот с этим.

Стремительно вскинув пистолет, я нажала на спусковой крючок, вместе с тем плотно закрыв глаза, зная, что с такого расстояния не промахнусь.

Оглушающий двойной выстрел увел все звуки из этого мира, отправляя меня в свободный полет прямиком в гостеприимную бездну ада.

Ранее размышляя о смерти, я даже не могла себе представить, что она будет столь сокрушительной, сбивающей с ног, лишающей равновесия. Она сжала меня, подобно крепким, сильным рукам, в горячие объятья. Так словно наконец обрела и теперь уже не желает отпускать ни на секунду. Эта мысль заставила меня нервно улыбнуться вопреки нехватке воздуха и сдавливающей боли.

На том свете была абсолютная тишина, как я предполагала. Темно и тихо — сложение этих двух элементов в сумме дает совершенный покой. Кажется, я наконец-то обрела свой рай. Мне даже наплевать на то, попала ли я в этого старого сукина сына… Надеюсь, что все-таки да.

Тихо… слышу лишь частые удары сердца. Даже не слышу — чувствую. Но, думаю, и это скоро пройдет. Еще секунда, и оно затихнет навсегда, даря мне столь желанное упокоение.

— Не стрелять! Оставайтесь на своих местах! Только попробуйте дернутся или пикнуть, и я…

Ненавистный голос вторгается в мой новый идеальный мир. Так не пойдет, в моем раю нет места гребаному Захарии! Однако наперекор моему возмущению гул сотни других голосов нарастает, вынуждая открыть глаза.

Тяжело дыша, я смотрю себе под ноги, видя знакомый узор старого паркета. Чужие руки обхватили меня, прижимая к тому, чье сердце бьется в такт с моим. Так беспокойно.

— Франси. — Раздается надо мной мужской низкий голос. Такой уверенный вопреки этому дикому ритму, который я чувствую своей кожей.

Господин Аман? Но как он… какого черта он тут делает?!

— Никому. Не двигаться. — Повторяет Захария, но Франси все же оказывается передо мной, забирая у своего господина.

— Что… что с тобой? — В ужасе выдыхаю я, смотря на свою хранительницу, которая подхватывает меня на руки.

И почему из всей этой совершенно чокнутой ситуации меня больше всего интересует изменившейся имидж Франси? Но, проклятье, она постриглась… под лампочку.

Я пытаюсь заглянуть в ее глаза, но девушка упрямо отводит взгляд, вставая позади своего хозяина, у стены. Не добившись ответа, я поворачиваю голову, осматривая комнату.

Я не убила Захарию, даже не попала в него. Так же, как и он в меня. И вот вопрос: благодарить за это Амана? Или проклинать?

Кнут, сбитый с толку и напряженный, держал пистолет наготове, наставив его на главу Вимур. Собственно, переведя взгляд на дверь, я поняла, что он не единственный решивший, что махать оружием в данном случае — отличная идея.

— Прежде чем ты начнешь говорить, что пришел за своим, я уточню некоторые детали. — Прохрипел Захария, ненавидящим взглядом сверля Амана. И эти различия между стариком-инвалидом и мужчиной-вампиром… они только мне казались такими бросающимися в глаза? — Девка сбежала от тебя и пришла к нам по своей собственной воле. Мы не выкрадывали ее и никаких ваших законов не нарушали, даже если ты скажешь, что…

— Меня это не интересует. — Перебил старика Аман, а от его голоса по спине побежали мурашки. А ведь эти слова и взгляд предназначались не мне. — Она — твой потомок, и твои притязания обоснованы. Как суть ее крови ты имеешь прав куда больше, чем я, когда дело касается этой девушки, однако я все равно заберу ее.

— Дай-ка подумать… — Захария наставил на него пистолет. — Как тебе такой ответ?

— Ты знаешь, что я пришел сюда не один. Над нами еще полсотни голодных парней, готовых присоединиться к нашей беседе в любой момент. Или бессмысленная бойня входила в твои планы на сегодня?

Судя по гробовому молчанию, такой пункт отсутствовал в ежедневнике Захарии. И все же старик не был согласен с подобным раскладом. А я, признаться честно, никогда не видела его в столь отчаянном состоянии. Довести наставника до белого каления в считанные секунды… даже с пистолетом наперевес я не могла добиться такого результата. А еще… полсотни дрессированных чудовищ клана Вимур здесь, серьезно?! И все это ради… ради чего?

— Смотря на тебя, начинает казаться, что ты хочешь предложить сделку. — Хохотнул грубо Захария. — Вот только единственное, что меня интересует…

— Я согласен. — Без раздумий выдал Аман, заставляя Захарию недоверчиво на него уставиться.

— Ты… согласен?! После того, как… — Старик резко усмехнулся, стукнув кулаком по подлокотнику своей каталки. — А теперь… даже страшно подумать, для чего она тебе так нужна, раз ты идешь ва-банк.

— Твой ответ.

— Шутишь? — Захария перевел взгляд на меня, презрительно прищурившись. — Думаю, это была наша последняя встреча, Мейа. Прощай.

Я молчала, шокировано уставившись на этого человека. И когда Франси пришла в движение, подчиняясь молчаливому жесту господина, я до последнего смотрела в ясные глаза своего предка. Он, который так долго искал меня и убеждал в моей важности, запросто согласился продать меня за… за что? Какова была моя цена? Что именно предложил Захарии господин Аман?

— Ч-что… что происходит, Франси? — Шептала я, пытаясь не замечать все эти любопытные, презрительные взгляды. — Куда мы идем? Я должна… черт, Франси… ответь мне! Да скажи ты хоть что-нибудь!

Но хранительница безжалостно молчала, смотря строго перед собой, пока уверенно двигалась по коридору, держа меня на руках.

Что меня ждет на этом новом вираже, который в очередной раз решила выписать судьба? Ублюдок Захария выгодно от меня отделался, и теперь я действительно стала собственностью клана Вимур.

Как они наказывают беглецов? И как обращаются со своими рабами?

Я явственно представила квадратное помещение с мягкими стенами, ощутила жесткие объятья смирительной рубашки и вкус больничной пищи…

Или это будет похоже на катакомбы, в которых я не так давно побывала по инициативе Молчуна?

Страх обрушился на меня словно внезапная болезнь, заставляя извиваться в руках Франси.

— Пусти… я должна… я пойду сама, слышишь? Я в порядке.

Да черта с два. Я не была в порядке от слова «совершенно», и данный факт был известен не только мне. Наверное, поэтому Франси даже бровью не повела, слушая мои хилые пререкания, которые затихли, лишь когда хранительница вынесла меня под вольное небо.

— Боже… как я скучала по тебе. — Прошептала я, уставившись в бездонную темнеющую синеву. Глаза заболели от яркости красок отобранного и лишь теперь обретенного вновь мира.

На мгновение я успокоилась, словно небеса пожертвовали мне частицу своей безмятежности. Но когда мой взгляд медленно спустился с небес на землю, я дернулась, прижимаясь к хранительнице всем телом. И меня не устраивала эта неторопливость, с коей она меня несла мимо армии кровожадных мастодонтов, которых господин Аман прихватил с собой в качестве весомого аргумента.

Большие угрожающие мужчины, расслабленно разместившиеся то тут, то там, ждали приказов начальства и скучали. И потому, как только Франси вышла из убежища Захарии, их взгляды впились в нас. В меня. И, кажется, мой очевидный ужас их веселил.

Попытавшись сделать невозможное, — не обращать на них внимания — я принялась рассматривать лес, в котором находился вход в бункер Ойге. Трава шуршала под ногами Франси, пока она несла меня сквозь нестройный ряд деревьев. А мне просто хотелось знать, какую именно эмоцию нужно испытывать в данный момент.

Радость? Я никогда не вернусь в это проклятое место, не буду видеть ненавистные лица, слышать клевету и явную ложь.

Облегчение? Захария больше не имеет надо мной власти, я с этих самых пор не подчиняюсь ему и могу вообще считать его чужим себе.

Злость? Я не отомстила виновному в смерти моей семьи. И хотя я никогда не мыслила себя в роли убийцы, Захария заслуживал смерти. За моих родных, за тех бедняг в катакомбах, за ребенка, который по нелепому приговору Фортуны родился вампиром в замкнутом мире фанатичных людей, и судьбу которого не трудно предсказать.

Панику? Я вновь перешла с рук на руки. И что-то мне подсказывало, что Аман не спасать меня пришел. Черт возьми, есть такой тип людей, которые не выглядят как рыцари без страха и упрека ни при каких обстоятельствах. А он ведь даже человеком не был!

Дикий ужас? Среди деревьев показался просвет, и через минуту Франси поднесла меня к первой машине. Любезный шофер, куривший неподалеку, открыл дверь, и хранительница посадила меня на заднее сиденье, отклоняясь.

— Что… Франси, что теперь… я… что он… сделает со мной? — Я заикалась, дрожа всем телом. Не от холода.

Дверь захлопнулась, и я стала терпеливо ждать, когда Франси сядет рядом и подробно разъяснит мне мою дальнейшую судьбу. Две секунды, пока она обойдет машину? Не проблема, думаю, столько я вытерплю.

— Нет-нет-нет! — Прошептала я, прижимаясь к затонированному стеклу. — Куда же…

Растерянная и напуганная, я следила за тем, как хранительница отходит от машины, вновь скрываясь в лесу. Неужели она не понимала, что меня категорически противопоказано оставлять сейчас одну? Подергав ручку двери, я в итоге обнаружила, что выбраться отсюда не смогу без помощи снаружи. Стоило ли на эту помощь рассчитывать? Не в этот раз.

Черная перегородка напротив, отделяющая водительскую секцию от пассажирской, погружала в атмосферу замкнутого пространства полностью. Понимая, что из этой ловушки самостоятельно не выбраться, я прижалась к спинке кресла, пытаясь дышать ровнее. Закрыв глаза, я убеждала себя в том, что самое страшное позади. Но эта ложь была столь очевидной, что обещала мне ад после смерти как самой последней лгунье. Хотя геенна огненная не пугает меня теперь. Все-таки преисподняя является понятием из категории «мифическое», а господин Аман был чертовски материален. И его видок, который я смогла самостоятельно оценить не так давно, не предвещал ничего хорошего.

Возможно, совсем скоро я пожалею, что он появился там, спасая мне жизнь, ведь все эти старания были лишь ради своих туманных, но, без сомнения, корыстных целей.

«Даже страшно подумать, для чего она тебе так нужна, раз ты идешь ва-банк» — слова Захарии засели в подкорке мозга. Если уж этому старому бесчувственному подонку страшно, то как я должна себя вести в данной ситуации?

Все еще жмурясь и шумно дыша, я так увлеклась собственными тревожными мыслями, что не услышала приближающихся к машине шагов. Вздрогнуть и распахнуть глаза меня заставил звук открывающейся двери. Соседней.

Отползя на самый край салона, я следила за тем, как рядом со мной садится Аман.

Сейчас что-то произойдет, подумалось мне, когда дверь захлопнулась с резким звуком, напоминающим удар молота правосудия.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как завелся двигатель. Мир за окном пришел в движение, и где-то глубоко в душе я была рада тому, что оставляла свою «настоящую семью» за своей спиной на веки вечные.

Задержав дыхание, словно приготовившись к худшему, я смотрела на профиль Амана, ожидая… Но мужчина не двигался, глядя за окно, и его мысли, кажется, были заняты чем-то более масштабным и существенным, чем мое никчемное «я», за которым он тем не менее явился.

А я ждала подвоха. Если не спасение, тогда что это? Почему за мной явился именно он? Чем обусловлен этот риск? Почему сейчас я сижу рядом с ним в его машине, утопая в гнетущем молчании, ожидая приговора, который глава медлит озвучить? Куда мы едим?.. А может стоит начать с более мирных тем? К примеру, как там поживает его семья? Невеста? Возможно, он уже обзавелся новой?

Но стоило ли задавать вопросы в такой ситуации? При всем внешнем спокойствии мужчины его злость, кажется, ощущалась кожей, обжигая холодом. И все же мне нужно было знать прямо сейчас, к чему готовиться.

Напрягшись, словно перед прыжком в бездну, я набрала воздуха в грудь.

— Господин Аман, то, что произошло…

Собственно, это все, что я успею произнести, прежде чем глава окажется так близко, как никогда и ни при каких условиях не должен был оказаться. Внезапно я почувствовала тепло его тела, горячее дыхание на своих губах. Мой расширенный испуганный взгляд нашел его глаза.

Значит, вот как закончится моя жизнь. Выходит, мое «спасение» было просто отсрочкой конца, который я найду здесь, в салоне этого автомобиля, с порванным горлом…

Приготовившись к боли, я закричала. Но вскоре этот жалкий возглас страха зазвучал откровенно удивленно и был через секунду заглушен чужими губами и языком, который скользнул в мой рот. Жесткая ладонь крепко обхватила мой подбородок, запрокидывая голову.

Да я, должно быть, сплю.

Зажмурившись, я попыталась отстраниться, упираясь руками в мужскую грудь. Но, чтоб меня, это было еще бесполезнее труда бедного Сизифа. Аман отпустил меня лишь через минуту, давая глотнуть воздуха… чтобы прижаться снова, целуя, изучая, мучая.

Возможно ли? Глава вел себя так, словно пришел в стан врага, чтобы попробовать на вкус мою робость, нежность, страсть, а не свершить возмездие, оборвать мою жизнь, искупить мой грех кровью.

Он забрал меня не для мучительной смерти, а для жизни с ним…

То ли время остановилось в этот момент, то ли этот совершенно дикий поцелуй и вправду длился вечность. Как бы то ни было, его настойчивые, умелые прикосновения в итоге вынудили меня признать: обращаясь каждое утро и вечер к Всевышнему, на строчках «не введи нас в искушение», я имела ввиду именно этого мужчину. Почему-то это стало очевидным лишь сейчас, после того, как его тепло, страсть и злость обрушились на меня, ставя перед фактом. Господин Аман вернул меня для себя одного.

Раздавшийся влажный звук поцелуя был самым эротичным из всех, что я когда-либо слышала. Отклонившись на несколько сантиметров, Аман заглянул в мои лихорадочно блестевшие, глаза. И либо его заводил мой страх, либо — результат собственных трудов (я перестала сопротивляться и теперь смотрела на него с ожиданием, тяжело дыша), но мужчина решил, что сейчас не время останавливаться. И, конечно, он не мог не заметить, что последний миллиметр был преодолен именно мной.

Сумасшествие… какое-то… я и представить себе не могла, что он умеет быть таким нетерпеливым.

Получается, все, кто окружал меня — эти служанки в доме Вимур, болтливые кумушки из убежища — знали эту нелепую правду? Они видели в моем взгляде то, что я так долго отрицала. Даже не просто отрицала, а не собиралась признавать, даже не думала о такой возможности. Мысль о том, что я по уши втрескалась в главу, могла кому-то показаться смешной. Лично мне — ужасающей, дикой, совершенно не вяжущейся с моим воспитанием. Он же был… другим! И это было лучшей причиной, чтобы хотя бы подумать о сопротивлении.

Но когда господин Аман прикасался ко мне, я думала лишь о том, что он мог бы подключить еще и свои руки.

Черт возьми, видел бы меня сейчас папа…

Кажется, мужчина уловил изменения в моем настроении, потому в следующую секунду я тяжело дышала и ошалело хлопала глазами, а Аман прижимался лбом к моему плечу, упираясь рукой в дверь с моей стороны. Очевидно, ему нравилось диминуэндо в исполнении моего сердца.

В наступившем молчании, разбавляемом моим шумным дыханием, я разглядывала рукав мужской рубашки, испачканной в крови. Какая немыслимая небрежность для главы. А еще… догадаться о том, что кровь принадлежит именно Аману, не составило труда.

Так вот какова моя цена.

Гораздо позже от господина Каина я узнаю, что около полувека назад Захария, одержимый жаждой власти и абсолютной силы, пришел к Аману. Несмотря на регулярное употребление крови низших вампиров, законник понимал, что исчерпывает лимит своего времени: старость давала о себе знать. В седине, слабости в ранее стальных мышцах и холодеющих пальцах шептала неизбежная смерть. И ему, сильнейшему из когда-либо живших людей, принять эту простую правду было тяжелее остальных. Захария не верил, что его бессмертие заключено в его собственных детях. Более того, он знал, где находится источник вечной жизни. Именно Аман был тем самым чистокровным, усадившим его в инвалидное кресло. И сегодня Захария получил то, о чем мечтал на протяжении долгих десятилетий. И мне было страшно представить, какую силу он обретет, отведав чистую кровь Вимур.

— Думаю, тебе стоит знать, что я изменил наш контракт. — Проговорил неожиданно глава, отклоняясь от меня.

И это упоминание о контракте в подобной ситуации… не знаю, с каких именно пор я стала наивной дурой, но я никак не ожидала, что, после того как Аман долго и с явным наслаждением целовал меня, разговор пойдет о долбаном договоре. О котором я уже успела позабыть. Как глупо с моей стороны.

— И… каковы новые условия? — Поинтересовалась я так тихо, что едва сама себя услышала.

В наступившем молчании, глава отвернулся к окну, тем самым давая понять, что условия эти находятся на грани невыполнимого.

— Верить мне.

Несмотря на кипу переживаний и сомнений, которые я прихватила с собой из убежища, усталость взяла верх. Дорога утомляла своей монотонностью, и через пару часов, протянувшихся в мрачной тишине, я заснула. Попросту сбежала, потому что не могла чувствовать себя комфортно в молчании, когда сидела бок о бок с мужчиной, который… ну, вроде как что-то там чувствует ко мне. Я боялась сказать «любовь», все же это словечко из словаря человеческих понятий и к нему никакого отношения не имеет.

И, говоря о доверии, Аман требует невозможного. Я слишком долго знала его как бесчувственного господина, чтобы внезапно переключиться на режим «любимый». Мое богатое воображение не справлялось с этой задачей: я не могла представить его в роли своего… мужчины? Боже правый, я правда допускала мысль, что он мог рассматривать меня как равную себе? Кажется, все эти удары судьбы довели меня до ручки.

Когда я проснулась, была глубокая ночь, а мир за окном вернул себе статичность. Под своей щекой я ощущала чье-то твердое плечо. Отличная новость, оказывается, всю дорогу я пускала слюни в пиджак господина Амана… образно, конечно.

Дверь со стороны главы открылась, и я, которая уже собиралась поспешно отодвинуться и извиниться за нарушение его личного пространства, оказалась в руках главы.

— Я… я в порядке. — Прошептала я, пытаясь убедить, что такие радикальные меры не требуются: я в состоянии и самостоятельно добраться до особняка.

На пороге главного дома, омываемые холодным светом фонарей, главу встречали его семья и важнейшие члены клана. И такой расклад заставил меня запаниковать.

— П-пожалуйста… отпустите меня, я могу… — Мой мечущийся взгляд столкнулся с его глазами, и я покорно замолчала. Я никогда не разучусь его бояться, не так ли?

— Ты должна привыкнуть к этому. — Прозвучал надо мной его голос, от которого меня всегда бросало в дрожь.

Не самое удачное время для вопросов, однако к чему конкретно мне нужно было привыкнуть? К тому, что нас еще не раз увидят вместе? К тому, что он часто будет носить меня на руках? Или что его родственники будут кланяться… не мне, конечно, но вся эта ситуация…

Прислонившись лбом к его груди, я спрятала свое пылающее лицо. Я не могла смотреть на то, как его брат, невеста оного, мадам Бланш, а также лучшая десятка клана Вимур, почтительно приветствуют своего главу. Славно, я не знаю, какими именно взглядами меня наградила его семья… его мать.

Закусив губу, я все еще держала глаза закрытыми, пока господин Аман шел по коридору. Куда конкретно? Насколько сильно изменилось мое положение покажет конечный пункт, который послужит мне домом в течение… какого срока?

Когда он толкнул дверь, проходя в помещение, заполненное темнотой, я пошевелилась. Мужчина остановился, и я собралась с духом, поворачивая голову в сторону…

Острый. Дефицит. Кислорода.

Задержав дыхание, я уставилась на кровать. Его кровать. Находящуюся в его спальне. В которой стоит он со мной на руках. Это стечение обстоятельств нельзя было назвать удачным, не так ли?

Конечно, от господина Амана не ускользнуло очевидное изменение моего состояния: потяжелевшее дыхание, участившийся пульс и мелкая дрожь.

— Ты будешь спать здесь. — Проговорил он, опуская меня на землю.

И хотя интонация давала понять, что глава не заинтересован и дальше тратить свое драгоценное время на меня, я все равно так и не смогла заставить себя просто на него посмотреть. И якобы движимая любопытством, отошла от мужчины, рассматривая большую комнату, к которой едва ли смогу привыкнуть.

Мне просто нужно было держать дистанцию. И не смотреть на чертову кровать.

— Одна. — Озвучил Аман то, что и так было очевидно.

Конечно же, одна. А с кем? Уж точно не с тем, кто сегодня забрал меня из лап Захарии (смерти), отвез в единственное по-настоящему безопасное место и по пути, не прибегая к словам, чувственно объяснил, что моя ценность как-то резко возросла…

— Я могу принять ванну? — Пробормотала я, чувствуя на себе чужой взгляд.

— Конечно. — Интонация его голоса никогда не меняется, да? Прежде чем выйти, глава добавил: — Можешь считать эту комнату своей территорией. В шкафу ты найдешь подходящую одежду и предметы гигиены. За всем необходимым обращайся к Аврааму. Или ко мне.

Ставил себя наравне с дворецким. А в Сахаре нынче снег пошел, да?

— Спасибо. — Поблагодарила тихо я, когда дверь за ним закрылась.

Ковер, застилавший полы гостиной, с которой соседствовала эта спальня, заглушал его шаги. Я слышала лишь звук закрывающейся двери: скорее всего господин Аман ушел в свой кабинет, с легкостью оставив меня за спиной.

Мысль о том, что он находится так близко, всего в нескольких метрах от меня, была непривычной. Я могла развернуться, переступить порог спальни, дойти до кабинета и вновь его увидеть. Подтвердить себе в очередной раз, что мне уже ничего не угрожает.

Это звучало так просто, а на деле было фантастикой. Ведь я никогда не сделаю что-то подобное.

Я долго топталась на месте, пытаясь свыкнуться с мыслью, что отныне я буду жить здесь, в непосредственной близости с ним, под его личным покровительством. Спать в кровати Амана, видеться каждый день с Аманом, даже, возможно, время от времени получать поцелуи от Амана… Ох, черт, нет, мне не стоит думать об этом.

Бегло оглядев комнату, потом обойдя ее по периметру, я в итоге подхожу к гардеробу. Убеждаясь в истинности слов главы, рассматриваю одежду и обувь. Подходящая, да? Мне казалось, что эти шмотки смотрят на меня свысока.

Забрав большое махровое полотенце и что-то хлопковое и просторное в качестве ночнушки, я отправилась в ванну. Я не удивилась, когда обнаружила за дверью помещение, по размеру едва ли не превышающее общую площадь дома моего отца.

Закрыв дверь на замок, я любовно уставилась на большую ванну, которую готова была наполнить до краев кипятком. Кажется, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз нежилась в чистой, горячей воде… о да, это было мне нужно прямо сейчас. Остаться в одиночестве, в окружении тишины и тепла, дабы подумать еще раз о своем девиантном поведении.

Ведь было столько вопросов, которые требовали моего внимания. Если составлять список, последний пункт будет обозначен не цифрой, а знаком бесконечности.

Оставшийся в живых Захария, получивший за меня щедрый выкуп. Неудавшаяся месть за моих погибших родных. Молчун, который теперь стоял на плохом счету у своего наставника. Кнут, который был мне братом по крови, а по духу — врагом. Франси, решившая поменять свой стиль и отказывающаяся со мной говорить. Мое будущее… а это, вообще, отдельная тема.

Но почему все, о чем я думала — проклятущий поцелуй, который, готова спорить, ничего не значит для главы. Он даже не помнит о нем, тогда как я, кажется, до сих пор чувствую его жар и вкус.

Прикоснувшись к своим губам, я закрыла глаза и сползла ниже, утопая в горячей воде.

В тот раз глава был совершенно на себя не похож. Я привыкла видеть его непоколебимым и сдержанным, и никогда бы не подумала, что он может сорваться. Хотя, если вспомнить, как он обычно решает свои вопросы… стадия «вы не против, если я сделаю так?» отсутствует в жизненном сценарии этого мужчины. Возможно, он и считается с чужим мнением, но лишь при раскладе, что ты приходишься ему матерью. Или невестой… да, очевидно, госпожа Адель была одной из тех, кто мог сказать «нет уж» на его «да будет так».

Может, именно поэтому они и расстались? Все же было несколько абсурдно считать себя поводом достойным для расторжения помолвки чистокровных. О, да за такую ересь в средневековье меня бы скоренько определили на костер.

Жаль, что так вышло, все же госпожа Адель была шикарной женщиной, заслуживающей место рядом с Аманом. Она тоже получала такие поцелуи от главы? Вероятно, эта парочка зашла намного дальше, все же времени у них было полно… черт возьми, когда они заключали этот союз, у меня только начали молочные зубы меняться на коренные.

Время, которое раньше воспринималось мной как данность, теперь пугало. Вечность, что простиралась позади меня, и вечность, которая будет после… все это видел и увидит глава, тогда как я даже не могу себе вообразить этот временной отрезок. Чтобы понять, насколько незначительной я чувствовала себя в этот момент, стоит просто посмотреть на точку в конце предложения.

Стук в дверь заставил меня встрепенуться и распахнуть глаза. Остывшая вода всколыхнулась, посылая тысячи мурашек по коже.

— Моя госпожа.

Я тряхнула головой, пытаясь очнуться. Неужели задремала? Замечталась до такой степени, что мне уже кажется, будто Аман обращается ко мне, как к своей паре.

— Я… я уже выхожу. — Я постаралась, чтобы голос звучал не сонно и достаточно убедительно.

Включив горячую воду, чтобы согреться, я подумала о том, что господин Аман рассматривает меня как слюнявое и весьма беспокойное дитя. И это совершенно оправдано. И дело не в темпоральной пропасти, нас разделяющей, а в том, что я наивна и мечтательна, как пятилетняя (все-таки допускаю мысль, что он разошелся со своей невестой из-за меня)…

Я покинула ласковые объятья воды с чувством нестерпимой усталости, потому даже не смотрела, как надеваю футболку, которую захватила с собой. Когда я вышла, главы не было в комнате. Вполне вероятно, что его голос мне приснился, так же как и его поцелуй… так же, как и эта комната, и эта кровать…

Повалившись на подушки, я вдохнула полной грудью их запах. Чистоты.

Хотя я и не могу представить господина Амана спящим, все же эта кровать свидетельствует о том, что и глава нуждается в отдыхе. Или же она использовалась им в иных целях?

Думаю, если бы я была чуть менее измученной, этот вопрос не дал бы мне забыться до утра. Теперь же я заснула так стремительно, словно пыталась отделаться от этой реальности. И мне удалось скрываться от нее довольно долго… был уже полдень, когда я лениво пошевелилась на своей новой постели, отмахивая от солнца, которое навязчиво лезло через щели в шторах. Вероятно, то, что спальня находилась с восточной стороны, никогда не смущало господина Амана — он вставал с рассветом.

Судя по времени на часах и моему ленивому настроению, день пройдет так же, как и мое пробуждение — неохотно, неторопливо и угнетающе. Мне хотелось бы провести в этой кровати всю свою жизнь… однако, вспомнив, кто был ее предыдущим хозяином, я поторопилась выползти из-под простыней.

Утренний туалет грозил стать вечерним, и только голод заставил меня поторопиться. Поглядывая на дверь, за которой находилась территория уже мне не принадлежащая, я выбирала наряд. Мне казалось, что господин Аман находится там. Прямо за этой дверью. И стоит мне выйти, его пронзительный взгляд настигнет меня. А после того, что произошло в машине, мне будет трудно на него смотреть или разговаривать с ним. Я чувствовала себя последней дурой, потому что начинала заикаться и трястись, как эпилептик рядом с ним. Черт, одни мысли об этом мужчине плохо влияют на меня, непосредственная близость грозила уничтожением на молекулярном уровне.

Судя по количеству платьев, обнаруженных мной в гардеробе, глава хотел увидеть мою более женственную версию. Возможно, стоило пойти у него на поводу, поблагодарив тем самым не только за улаживание моих проблем, но и за то, что не убил меня за этот опрометчивый побег… хотя, то ли еще будет, да?

Как бы то ни было, я выбрала самое простое из доступных мне платьев, юбка которого закрывала колени, а короткие рукава — плечи. Оно было весьма целомудренным, Марта бы оценила.

Под рукой не оказалось заколок, потому я просто провела пару раз по волосам расческой. Мой рост позволял носить каблук, к которому я, однако, не привыкла, из-за чего и выбрала обычные балетки. И даже при таком посредственном виде, я чувствовала себя Золушкой, собравшейся на бал.

Выходя за дверь, я безошибочно угадала местонахождение главы клана: мужчина сидел за журнальным столиком из стекла, перебирая какие-то бумаги. Я всегда знала, что он исключительно занятая персона, но, кажется, только теперь это стало таким явным. В гостиной пахло свежим кофе и выпечкой. Потому мой взгляд переместился с господина Амана на изящный поднос, на котором стоял кофейник, тарелка с круассанами и чашка с фруктами.

— До… доброе утро. — Проговорила я неловко.

Он целовал меня вчера так, словно я единственная женщина на земле, а сейчас смотрит, как будто впервые увидел. Создается ощущение, что он сейчас позовет прислугу, чтобы та выпроводила постороннего из его покоев. Господин Аман… чертовски странный мужчина.

— Твой завтрак. — Сказал наконец глава, позволяя мне сдвинуться с места и подойти к столу. Хотя едва ли мне хотелось сокращать расстояние. И трапезничать рядом с ним.

Это было похоже на приручение пугливого животного, словно он хотел, чтобы я к нему привыкла. Ладно, в любом случае, это меня устраивает куда больше, чем вероятность продолжения вчерашнего. Если бы Аман внезапно решил перейти ко второй серии…

Густо покраснев, я села в кресло, наливая себе кофе, который на деле терпеть не могла. Но горячий, со сливками и сахаром, он был более чем сносен. Свежая выпечка, ароматные фрукты… создавалось ощущение присутствия души в этом завтраке.

— С медом… — Бормочу я, глотая горячий напиток. — И корицей.

— Тебе нравится?

Мое мнение все-таки имеет вес в его доме? Что за череда сюрпризов.

— Я не люблю кофе, но этот… очень вкусный. — Пытаюсь улыбнуться я, но, наталкиваясь на лед в его глазах, опять теряюсь. Не странно ли? Его действия были пропитаны теплым чувством, а взгляд и слова — родом из Антарктиды. — Спасибо.

Словно что-то для себя уяснив, глава вновь забывает о моем существовании, возвращая свое внимание бумагам, которые нуждаются в нем куда больше чем я, естественно.

Звонит телефон, лежащий на подлокотнике кресла, в котором сидит господин Аман. И когда мужчина начинает разговор, я чувствую себя так, словно осталась в комнате одна. Потому еда начинает доставлять удовольствие.

Что это за язык? Немецкий, возможно. Очередное напоминание о наших различиях заставляет меня чувствовать себя в другой галактике, даже когда я нахожусь с ним в одной комнате.

С трудом глотая, я думаю об Эмили. Она тоже прошла через это, прежде чем освободиться от мучительной любви единственным возможным способом? Эти противоречия, несовместимость сводили с ума с каждым днем все сильнее? Она просыпалась каждое утро с осознанием, что приблизилась к смерти на сутки? Что на сутки отдалилась от него?

Вспоминая Эмили, я не могу миновать в своих мыслях Франси. Вчера она выглядела такой чужой… и дело не в ее изменившейся прическе, а в безжалостном молчании. В чем причина такого поведения?

Мой взгляд поневоле поднимается на главу. Он уже закончил свои переговоры, потому продолжает изучать документы.

— Я бы хотела… — О, вряд ли это лучшее начало для разговора. И все же, когда Аман посмотрел на меня, пути назад не было, — хотела прогуляться.

Глаза мужчины прищуриваются, и мне становится не по себе. Аман долго молчит, и когда я уже не надеюсь услышать ответ, он спрашивает:

— Ты хочешь уйти? — Это не уточнение, а самостоятельный вопрос.

И речь идет, конечно, не об этой комнате или его доме. Он спрашивает, хочу ли я оставить за спиной и забыть, как страшный сон, его и все что с ним связано. И так как было грешно считать Амана дураком, а отвечать честно — небезопасно, я предпочла промолчать.

Он и сам понимал, что идти мне было некуда. В одиночку я вряд ли выживу в современном мире, выгони он меня за порог своего дома. Но и бросаться ему на шею за свое спасение и предоставление роскошных апартаментов я не собиралась: Во-первых: Аман просто сделал так, как хотел сам. Во-вторых: Я до сих пор боялась его и точно не обиделась бы, если бы он не появился в момент кульминации нашего с Захарией разговора. Все же при таком раскладе я была бы куда более спокойной, чем теперь.

— Я хочу увидеть Франси. — Пробормотала я, когда тишина стала похожа на меч, занесенный над головой. — Если это возможно.

Вместо ответа глава вновь берет телефонную трубку, быстро набирая номер. От него требуется всего пара слов, чтобы уже через минуту в дверь постучали.

— Ты должна быть здесь к ужину… — Внезапно господин Аман осекся и сосредоточил свой взгляд на мне. — Я хотел бы, чтобы ты поужинала вместе с нами.

Я недоуменно моргнула. Глава только что понял, что допустил ошибку в общении со мной и постарался ее исправить? Как… мило.

— Войди. — Бросил он Франси, когда я так ничего и не сказала.

Он предпочел требованию просьбу? Ради меня? Что за нелепые подарки судьбы? Сегодня, случаем, не Рождество?

Обернувшись через плечо, я увидела Франси, стоящую по стойке смирно. Она была облачена во все черное и с коротким ежиком светлых волос напоминала солдата. Мне захотелось плакать. Потому что, увидев ее, я вспомнила прошлое, вспомнила свою беспечность и надежду на возвращение к старым-добрым денькам, к родителям. А теперь мне хотелось разрыдаться, оплакать ее, себя, свою семью…

— Благодарю, господин Аман. — Пролепетала я, вставая и быстро идя в сторону двери.

Франси привычно придержала дверь, ожидая, пока я выйду. И уже в коридоре, ссылаясь на дальность расстояния и расстроенные нервы, я услышала:

— Не стоит, моя госпожа.

Я рыдала. И мне было глубоко безразлично, что меня могут услышать: мы сидели в беседке на окраине усадебного сада, и этой иллюзии приватности было достаточно, чтобы истошно выть и кричать уже второй час к ряду.

К сожалению, причин вести себя так было слишком много.

Очевидно, Франси понимала меня, потому молчаливо и грустно следила за моими самоистязаниями. Словно в агонии умирала какая-то часть моей души, словно я прощалась со своей прошлой беззаботной жизнью раз и навсегда, словно внезапно пережила все потери разом.

Я проклинала себя, Кнута, Захарию, судьбу. Молила о карающей молнии. Просила, чтобы все чудесным образом оказалось кошмарным сном, от которого бы я тут же очнулась. Неся весь этот бред, я просто добивалась единственной цели — облегчить душу.

Получилось: изможденная и зареванная я в итоге легла на лавку, нагретую на солнце, мучительно закрывая глаза.

— Их нет… Франси… если бы раньше я почувствовала такую боль, они излечили бы ее одним своим видом. — Бормотала я сорвавшимся голосом. — Я бы посмотрела на Джерри, услышала нудные наставления отца, увидела недовольный взгляд Марты… мы не были идеальной семьей, но мне и не нужна идеальная. Мне нужна моя. А он отнял у меня их и еще заставил верить, что это сделали вы… А я не смогла его убить, когда узнала правду. Он все еще жив, Франси, все еще дышит… он выиграл. Да, он выиграл, я видела его взгляд… так не смотрит побежденный. Почему так происходит? Мне не понятно это… при всем уважении к небесам, я не понимаю…

Хранительница молчала, сидя напротив. Оказывается, она будет молчать еще около года, насколько я поняла по ее скудным объяснениям на бумаге.

Это было частью ее наказания, которое девушка называла несущественным. Помимо обета молчания, она подверглась пострижению на лысо, что было позорным клеймом для любой женщины ее расы. В любом случае, она осталась жива, хотя господин Аман никогда не прощал откровенного неповиновения. А от той, которая уже допустила не одну ошибку?

Он оставил меня для вас. Я теперь принадлежу вам, и мое наказание в вашем ведении.

— Ты никому не принадлежишь! Ты не вещь! — Вскричала я, когда хранительница продемонстрировала мне блокнот с этими словами. — И чтоб… чтоб я больше этого не слышала! Они могли отнять у тебя право слова, но не душу.

Когда Аман говорил, что встретит меня завтра, он имел в виду не кратковременно пересечение со всеми условностями вроде «доброе утро, отличный денек», а терпеливое ожидание с его стороны. Словно я возвращалась из долгого путешествия по владениям Морфея, а глава — первый из живущих в реальности, кого я увижу после разлуки с ней.

Я поняла это, когда вышла из спальной следующим утром, предварительно потрудившись над своим внешним видом. Просто не хотела выглядеть белой вороной в обществе таких как господин Аман, а вовсе не вырядиться в пух и прах, чтобы сразить его. Сразить? Не знаю, что нужно напялить на себя, чтобы добиться подобной реакции от бесчувственного главы. Но уж точно не в черную прямую юбку и пеструю шелковую блузку с мелкими пуговицами. Я была просто чуть менее обыденной, чем всегда, представая пред его взором.

Аман сидел за журнальным столом на этот раз занятый исключительно собственными мыслями, а не повседневными делами. Перед ним на стеклянной поверхности лежало серебряное блюдце…

— Доброе утро. — Прошептала я, чувствуя себя весьма неловко.

Я предпочла сегодня удобству каблуки и, скорее всего, выгляжу теперь нелепо. Потому он так на меня смотрит? Или может он каким-то волшебным образом узнал, что я все же решила дать шанс деликатному кружевному нижнему белью, которое занимает целую секцию в моем новом гардеробе? Ох, черт…

— Присядь. — Глава кивает на кресло напротив, и я послушно приближаюсь, стараясь не походить при этом на пьяную.

Он выглядит удрученно. Опять. Кажется, у меня нет выхода: придется идти на этот ужин.

Но когда я занимаю место рядом с ним, мысли об ужине самопроизвольно испаряются.

— Что… что это? — Я смотрю на кольца, которые лежат на донышке серебряного блюдца.

Золотые обручальные кольца, которыми обмениваются молодожены. Я поднимаю свой взгляд «тысяча и один вопрос» на Амана.

— С твоего позволения. — Он наклоняется и берет мою левую руку в свою, быстрым движением нанизывая кольцо на безымянный палец. — Теперь ты.

Он действительно протянул мне свою ладонь, на которую я тупо уставилась.

Я все еще сплю?

— Простите, я…

— Тебе же нужно именно это. Формальности. — Я ошарашено моргнула, смотря в его глаза и пытаясь понять, что именно творится в его душе. — Если это так важно, мы найдем священника…

Он думает, что воспитание не позволит мне спать с ним, если я не буду считать его своим мужем, так? Боже, как это… абсурдно.

В моей голове проноситься череда воспоминаний. Сколько раз с клироса я наблюдала за венчанием, которым руководил мой отец? Жених и невеста… прекрасные, молодые, влюбленные. Чистота их чувств трогала даже самые черствые сердца. И каждая из молодых певчих думала, что однажды «аллилуйя» произнесут и над ее головой, когда рядом будет стоять тот, ради которого готова и на край света. Там будут родители, завидующие подруги, зеваки. Свадебное платье и фата. Кольца…

— Для вас… это ничего не значит. — Пробормотала я, снимая кольцо со своего пальца. — Пожалуйста, не нужно фарса, я и так знаю, чего вы от меня хотите. Для этого не обязательно идти такими окольными путями.

— Знаешь? — Ой, мамочки. Его голос такой тихий и обманчиво невозмутимый, что мне хочется вновь запереться в своей спальной. — И чего же я хочу?

Я прячу свой взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Глава только что заставил меня картинно представить его желания, те самые, что связаны со мной. Он хотел меня, в этом не осталось сомнений после его поцелуя, однако, я не могла говорить об этом с ним… мне было стыдно даже об этом думать.

— Стать моим мужем?

— В том числе. — Его голос не потеплел совершенно.

Я сходила с ума от его непоследовательности. Что не так с этим мужчиной? К чему эта мишура, ведь он мог принудить меня без этого маскарада. И причинил бы тем самым куда меньше боли, чем теперь.

— Я не понимаю. — Шепчу я, следя за тем, как он забирает кольцо из моих рук, возвращая его на прежнее место на моем пальце.

— Готова ли ты, Мейа Арье, стать моей женой?

Невероятно, он, хоть и с опозданием, все же решил поинтересоваться моим мнением.

Сумасшедший, эти слова должны были принадлежать не мне, а прекрасной Адель.

Однако я не сильно обольщалась: в его голосе не было ни волнения, ни предвкушения, ни страха отказа. Ничего из того, что должен испытывать жених, делая любимой женщине предложение.

— Нет. — Бормочу я, исполняя тем самым его просьбу о честности.

— Значит, мы обручаемся заранее. Когда-нибудь ты будешь готова, поверь мне.

Ситуация такая безумная, что я предпочитаю просто плыть по течению, не пытаясь ее анализировать.

— Как пожелаете. — Мои слова не означали согласие совершенно. Хорошо, что он тоже это понимал.

Меня так колотит, что когда я беру в руки второе кольцо, оно едва не выскальзывает из пальцев. Хотя есть ли смысл сейчас верить в дурные приметы?

— Это какая-то шутка? — Я поднимаю на него свой взгляд, и Аман качает головой. — Тогда что вы скажете своей семье? Клану? Ганзе?

— Что я уже большой мальчик.

О, эта новость весьма их удивит. А если серьезно — я думала, что даже его ограничивают некоторые рамки, установленные законом, Ганзой, семейными традициями. Даже если это было всего лишь прихотью, главе не стоило дразнить общественность.

Опуская глаза, я снова смотрю на обручальное кольцо. Аман терпеливо ждет, словно делает скидку на мою человечность и сентиментальность. А я думаю над тем, что когда-то давным-давно, впервые присутствуя на венчании и слыша клятвы молодых, придумала собственную.

— Вручаю его в знак нашего союза, который не будет иметь конца так же, как и это кольцо. — Пробормотала я чуть слышно, осторожно надевая золотую вещицу на безымянный палец главы. — Аминь.

Ду. Ра. Но я хотя бы выбросила из клятвы слова про вечную любовь и верность.

— Отлично. — Заключил Аман, вставая. Отойдя на пару метров, он, словно оценивая результаты своих трудов, долго смотрит на меня. — Тебе идет быть моей женой.

Я прячу глаза, хотя в его словах по-прежнему нет необходимых данной ситуации чувств.

— Я себе не так это представляла. — Ворчу я, рассматривая золотой ободок на своем пальце. — Это… самая ужасная свадьба всех времен и народов.

Он остро ухмыляется.

— С самым ужасным мужчиной всех времен и народов, не так ли?

— Тогда все сходится.

Думая о произошедшем, я прихожу к выводу, что, обменявшись кольцами, я и господин Аман заключили новый контракт. От меня требовались доверие, честность, покорность, верность. И как бы несправедливо и подло произошедшее не выглядело, было одно «но», заставляющее меня мысленно злорадно хихикать: я вправе требовать то же самое и от своего «супруга».

И почему масштабы катастрофы всегда осознаются мной с опозданием?

Сегодня я завтракала на свежем воздухе, на веранде в обществе Франси. И теперь ее беспокойный взгляд следил за тем, как я неистово орудую ножом, разделываясь с каннеллони.

Кажется, я ее пугаю. Потому через мгновение перед моими глазами появляется лист с выведенным «ПОГОВОРИТЕ СО МНОЙ» на нем.

— Я совершенно запуталась, Франси. — Бормочу я. — Он сделал мне предложение… точнее, он ничего не предлагал, а поставил перед фактом. Я его не понимаю… и думаю, никогда не пойму. Может, он сошел с ума?

А как вы думаете?

— Я думаю, что кто-то из нас точно чокнулся. — Признаюсь я. — Иногда я смотрю на него… думаю, что он зол, что едва сдерживает себя от убийства. Он подходит, я замираю от страха, готовясь к худшему… а он делает что-нибудь совершенно сбивающее с толку… нежное. Это просто… немыслимо.

Раз вы теперь его супруга, вам стоит к этому привыкнуть.

— Это просто очередная причуда. — Усмехаюсь я, демонстрируя кольцо. — Это ничего не значит для него.

Франси решает оставить свои мысли при себе.

— Он никогда не посмотрит на меня так, как смотрел на Адель. Как на равную. — Я опускаю взгляд в свою тарелку. — Просто игра.

Он нравится вам?

— Ты уже задавала это вопрос, помнишь? — Немедля ответила я, смотря на серьезную Франси. Предельно серьезную. — Ну так ответ не изменился.

Прости меня, Боже, ибо я согрешила. В очередной раз. Господин Аман не просто нравился мне. Я испытывала к нему чувство куда более глубокое и ненормальное, чем простая симпатия. Но признаваться в этом я никому не собиралась. Ни ему. Ни Франси. Ни даже себе.

— Как я должна вести себя теперь? Как реагировать на его слова, действия? — Размышляю я вслух. — Все так сложно…

В молчании проходит несколько минут, и я, расправившись с завтраком, осматриваю сад. Я чувствую себя совершенно потерянной, зная, что если бы мама была жива, я обратилась бы за помощью к ней… Думаю, я излила бы душу даже Марте. Мне нужен был совет опытной женщины, которой не безразлична моя судьба.

Размышляя над этим, я выхватываю из моря цветов и оттенков фигуру в белом элегантном платье. И мне правда не хотелось думать, что таким образом Господь отвечает на мои мольбы.

Мадам Бланш впорхнула на веранду, придерживая свою изящную шляпку, чтобы ту не снесло порывом ветра. Невольно отмечаю, что ее молодость несколько потускнела. Вновь.

Франси поднимается, почтительно склоняя голову, когда мадам проходит к моему столу. Я знаю, что хранительница останется поблизости, потому нет смысла опасаться мадам. Хотя, что сказать, после случая в птичьем павильоне, я чувствую себя несколько неуютно в ее обществе.

— Прекрасно выглядишь, ma chèrе. Как и подобает моей невестке.

О, святые отцы, он уже поставил ее в известность? Но… разве это заслуживает внимание его матери? Это же всего лишь нелепая шутка.

— В такой прекрасный день и без шампанского? — Она садится за столик напротив, подавая жест двум служанкам, которые все это время были поблизости.

Получив команду, девушки (кажется, новенькие здесь) быстро убирают со стола, оставляя фужеры и охлажденную бутылку игристого вина.

Я слышу, как госпожа Бланш увлеченно о чем-то говорит, перемежая свои слова с мелодичным смехом. Она выглядит обрадованной, а мне казалось, что в такой траурный день неприлично претворяться счастливой.

— Милая, на тебе лица нет. — Неожиданное изменение ее интонации отрезвляет меня. — Что случилось?

— Я… не думала, что вы уже знаете.

— В каком смысле? Я узнала об этом еще вчера.

— Вчера? — Недоуменно бормочу я. — Но…

— Мой сын ходил целый день сам не свой, а когда вечером он покинул дом, я поняла, что в этом как-то замешано чувство амурного характера.

Тц, а я-то думала, что материнское сердце никогда не лжет.

— Простота и изящество. Отличная работа. — Заключает мадам, беря мою руку, чтобы рассмотреть тонкий золотой ободок. — Какой же он нетерпеливый, ma chèrе. Ждать десять лет, чтобы провести традиционную церемонию, — невыносимое испытание для него. — Да нет же, глава просто и не собирается ее проводить. — Он все больше напоминает мне Николаса. Тот тоже был несносным бунтовщиком. Выкрал меня из родного дома, представляешь?

Я бы с удовольствием послушала эту историю, но почему-то мадам решила, что сегодня речь должна идти исключительно обо мне. А я бессовестно пропускаю мимо ушей ее восторженные возгласы, пока она вновь не приводит меня в чувства:

— Ты так хмуришься, дорогая. Вы поссорились?

— Не… конечно, нет. — Это невозможно в силу наших различий. Я. Господин Аман. Поссорились?! — Все отлично, просто… это несколько неожиданно. Я никогда бы не подумала, что… это произойдет вот так.

С ним.

— Ох, ты, кажется, не воспринимаешь его всерьез. — Как проницательно с ее стороны. — Милая, мой сын сорвался среди ночи, чтобы добыть эти кольца. Думаешь, он стал бы так стараться ради того, кого не захочет видеть рядом с собой уже через год?

Не хочу думать о времени. К тому же год — это не «уже через», а чертовски долго; мне ли не знать, после того, как я «проработала» здесь треть установленного срока.

— Простите, мадам Бланш, но если говорить откровенно… он не выглядит, как мужчина, которому не терпелось назвать меня своей женой. К тому же я… не Адель.

— Именно поэтому мне так нравится его выбор, ma chèrе! — Рассмеялась она.

Я пристально на нее посмотрела. Все-таки этот смех был не до конца искренен. Мадам радовалась за Амана как за сына, возможно, но не как за главу клана.

— Разве это не испортит его кровь? — Осмелилась спросить я, глядя на то, как Бланш замирает.

— Ах это… — Она неловко отвела взгляд. — От него требуется всего лишь чистокровный наследник.

— Разве это «всего лишь»?

— Милая, тебе не стоит забивать свою голову ерундой. — Женщина кладет свою руку мне на колено в успокаивающем жесте. — Он может любить исключительно тебя, даже если долг вынудит его быть с другой женщиной, для зачатия преемника.

Словно разряд тока. Возмущение, которое поднялось у меня в душе вместе с этими словами, стало для меня настоящей неожиданностью.

С другой. Женщиной. Для зачатия. Преемника.

Обида? Злость! Отлично устроился: любить одну, трахать другую, плодить детей с третьей. И мне было глубоко наплевать, кем именно из этих троих являлась для него я. Стоит ему объяснить, что я понимаю под словом «муж»…

— Боже, я не хотела расстраивать тебя! — Виновато улыбнулась мадам, слыша мое яростно стучащее сердце. — К тому же, я не думаю, что он сможет смотреть на других, когда рядом такая красавица.

Она льстит мне, чтобы успокоить. Я не была красавицей, только не для таких как они.

— О, мы же так и не попробовали шампанское! — Восклицает она, стараясь отвлечь меня от тяжелых мыслей.

Я слышу как вино разливается по фужерам, беру один из них в руку и не очень внимательно слушаю какой-то мудреный тост в исполнении мадам.

— Вы с Эмили тоже пили шампанское?

Мадам ошарашена моей прямотой. А мне просто надо знать, проходила ли через это и та несчастная женщина. Поздравляла ли ее госпожа Бланш? Говорила ли о том, что Каин любит только ее одну?

Женщина делает большой глоток, оставляя на фужере следы алой помады.

— Нет, милая. Каин никогда не рассматривал ее как достойную пару. Эмили была очаровательной девочкой, однако… она была слишком наивной для того мира в котором оказалась.

— В который ее насильно поместили. — Исправляю я едва слышно, поднимаясь со своего места. — Спасибо за поздравления и поддержку, мадам. И за шампанское. Оно великолепно.

— Мейа, я знаю, ты сбита с толку. — Торопливо говорит она. — Тебе даже может казаться, что он в тебе совершенно не заинтересован. Но это лишь потому, что ты пережила серьезную потерю. Мой сын просто не хочет на тебя давить, так как знает… — Да ни черта он не знает. Не хочет давить? Серьезно? Да он только этим и занимается. — …как тяжело тебе пришлось. Милая, ты дорога ему.

Я поджала губы, покачав головой.

— Я просто хочу, чтобы он был счастлив. — Прошептала Бланш, и на мгновение мне показалось, что она готова сорваться.

— К сожалению… сделать его счастливым не по силам человеку.

Смотря на него, мне кажется, что со столь тяжелой задачей не справиться и прекрасная представительница его расы. Госпожа Адель — эдакая роковая леди-вамп — лучший пример, доказывающий бесполезность этого труда.

— Тебе стоит надеть что-то более… — Его взгляд обводит мою фигуру, пока глава застегивает манжеты своей рубашки, — более подходящее этому вечеру.

Не хочет давить на меня, да?

— Я плохо выгляжу?

Я только вернулась из библиотеки, застав главу за приготовлениями к семейному ужину. И если я думала, что наше скороспелое «венчание» как-то его изменило, то я ошибалась. Аман был так же отстранен, холоден и сдержан как и утром. Правда, теперь он позволял себе критиковать мой внешний вид.

— Не как моя жена. — Говорит мужчина, словно эта фраза должна была мне все разъяснить.

Называет меня своей женой и даже не пытается это подтвердить. Не то чтобы я настаивала на немедленной консуммации брака, но мне казалось, что именно этого и добивался господин.

— Простите, но я еще не родилась, когда вы расстались со своей последней. Так как должна выглядеть ваша жена? — Поинтересовалась я, невинно хлопая ресницами. Однако один его взгляд, и мои смелость и нахальство как ветром сдуло. — Думаю, сама разберусь.

— Мейа. — Я замираю около двери, ведущей на «мою территорию». — У меня было много женщин, но ни одну из них я не называл своей супругой.

Сглотнув, я быстро оказываюсь за спасительным порогом, закрывая дверь на замок.

Было много женщин… черт, я и так знала, что его любовницам имя легион, главе совершенно точно не стоило озвучивать очевидное.

Много женщин. Насколько много? Сколько несчастных Ев он соблазнил? Сотню? Тысячу? Он помнит каждую? Да какое мне дело до этого?!

— Много женщин… — Повторяю я тихим шепотом, перебирая вешалки с платьями. — Что ж, очень рада… Вероятно, и одевались они — что надо, не то что некоторые…

Моя рука замирает над маленьким черным платьем с молнией, идущей по спине. Вытащив его, я еще долго рассматриваю наряд, думая, что именно он идеально подойдет сегодняшнему вечеру и моему настроению. Эдакий элегантный траур.

Провозившись с нижним бельем, чулками и прической с полчаса, я в итоге принялась за платье. Которое не смогла застегнуть… конечно же, из-за чертовски неудобно расположенной молнии. Это главное украшение наряда выглядело весьма эффектно, но справиться с ним я так и не смогла, раздраженно выдыхая, когда дошла до поясницы.

В дверь вежливо постучали, намекая на то, что время — не Аман, потому ждать меня вечно не будет.

— Я сейчас. Одну минуту. — Крикнула я, вновь проходя к гардеробу.

— Опять заснула?

Молча терплю, зная, что мужчина ухмыляется в данный момент.

— Молния заела.

— Открой, я помогу.

— Сама справлюсь. — Ворчу я, лихорадочно перебирая наряды. Чертовски богатый выбор. И в этом вся проблема.

— У нас нет на это времени.

Выругавшись себе под нос, бреду, чтобы открыть замок.

— Закроешь глаза? — Спрашиваю я, приоткрывая дверь.

— Не в этот раз. — Заявляет Аман, проходя внутрь.

Его вид дает понять, что в моем теле он совершенно не заинтересован. Черт возьми, дайте мне инструкцию к этому мужчине! Какого дьявола он называет меня своей женой, смотря при этом как на пятно от соуса на своем манжете?

— Застегните. — Прошу я, поворачиваясь спиной к Аману.

Уставившись на носки своих туфель, я жду, чувствуя себя при этом ребенком. Опять. И так в течение минуты. Разве не он только что говорил о времени? Как последовательно, господин Аман.

— Все настолько плохо? — Спрашиваю я, чуть поворачивая голову в его сторону. Вещь выглядела дорогой, не хотелось бы узнать, что я ее испортила. — Мне переодеться?

Ответом мне служит глубокий вздох, после чего я чувствую на спине чужие руки.

Вздрагиваю.

— Стой смирно.

— Руки холодные. — Обиженным бормотанием отвечаю я, чувствуя скользящее движение молнии.

— Не переживай, я не весь такой. — Я слышу в его голосе насмешку, покрываясь краской с ног до головы.

Я прекрасно знаю, что с кровообращением у него полный порядок. И что он отражается в зеркале. Я прожила с ними достаточно, чтобы перестать верить в глупые мифы.

— Я и не переживаю. — В конце концов, меня абсолютно не волнует температура его тела.

Его тело, проклятье!

Встряхиваю головой, поправляя шиньон: пытаюсь всем своим видом показать беззаботность и в то же время невероятную занятость. Выгляжу при этом, наверное, весьма нелепо.

Мне трудно устоять на месте, когда господин Аман начинает медленно обходить меня, внимательно рассматривая. В его чуть сощуренных красивых глазах читается одобрение и… что-то еще, что заставляет меня вновь смущенно отвернуться.

— Сойдет? — Спрашиваю я, когда терпеть его взгляд уже невыносимо.

— Более чем. — Заключает самодовольно мужчина, после чего выходит из моей комнаты. — Подойди.

Чтоб его, вот же раскомандовался! Если он считает, что жена и рабыня — слова синонимичные, ему придется совсем скоро сильно разочароваться.

Но не сегодня.

Когда я подхожу к нему, стоящему возле журнального стола, мужчина забирает из шкатулки золотую цепочку. Потом браслеты. Крупное кольцо с драгоценным камнем. Господин Аман неторопливо наряжает меня, словно наслаждаясь происходящим. А я чувствую себя рождественской елкой. Чертовски смущенной рождественской елкой.

— У меня уши не проколоты. — Говорю я, когда на дне шкатулки остались изящные серьги.

— Я знаю. Мы не будем их трогать. — Отвечает мне Аман, смотря на часы.

— Это… будет обычный ужин? — Спрашиваю я, следуя за ним в коридор. На мне так много золота, что я с каждым шагом все острее чувствую земное притяжение.

— Ты хотела чего-нибудь необычного?

— Нет. — В моей жизни и так слишком много всего необычного. — Просто ужин — то, что надо.

Когда мы останавливаемся перед двойными дверями, ожидая, пока лакей распахнет их, Аман берет мою руку. Я застываю, впитывая в себя это непривычное ощущение его близости. Непривычное, но приятное, доказывающее мне мою важность, значимость, убеждающее в необходимости быть здесь, рядом с ним…

— Боишься?

Каждую секунду.

— Немного.

— Меня?

Я вскидываю взгляд на мужчину, пытаясь определить степень его серьезности. Хотя имело ли это смысл, господин Аман чертовски серьезен, даже когда спит.

От необходимости отвечать меня спасает лакей, склоняющийся в почтительно-пригласительном жесте. И когда я захожу в большую ярко освещенную залу и предстаю перед взглядами его семьи, я понимаю, что это будет не простой и очень долгий ужин.

И тем не менее, как бы ни был труден этот вечер, мне не хотелось покидать границы роскошной трапезной. Потому что в окружении мадам Бланш, Каина, его невесты Вивьен и их беспечных разговоров, я чувствовала себя куда уютнее, чем наедине со своим… мужем.

Какая радость, что никто не поднял эту тему за столом, воспитанные леди и джентльмен словно читали мои мысли. Хотя они и успели обменяться пару раз многозначительными взглядами, которые не утаились от меня, а от Амана — тем более. Интересно, как это выглядит со стороны? Мы же так похожи на влюбленных, что этому не поверил бы даже слепой.

И ужин шел своим чередом… а потом я неожиданно поняла одну вещь: приближающаяся ночь — особенная. И называется она «первая брачная». Не знаю, насколько нужно было забить свою голову мыслями об Амане и нелогичности его поступков, чтобы совершенно упустить из виду эту маленькую деталь.

Распрощавшись с семьей главы, я намерено неторопливо шла по коридору, словно пытаясь отстрочить неизбежное, время от времени поглядывая на Амана. Он ведь сделает это, да? На что это будет похоже? Как именно будет проходить? Говорят, это весьма болезненно в первый раз…

Сердце учащенно забилось, когда мужчина открыл дверь, пропуская меня вперед. И я не осмелилась поднять голову, чтобы прочитать в его глазах свой приговор.

Оказавшись в гостиной я замерла, слыша, как щелкает замок за спиной. Молчание делало обстановку еще более пугающей и интимной. Попытаться заговорить? В моей голове такой бардак…

Возможно, стоит его попросить быть нежным?

Тихие шаги. Я слышу, как Аман подкрадывается сзади, и не могу сдержать дрожь, когда его рука касается меня. Моей шеи. Его пальцы скользят вниз, достигая молнии. Мне теперь не холодно, а чертовски жарко. И я не думаю, что после того, как он освободит меня от одежды, станет легче.

Где же трезвость мысли, когда она так необходима? Он же просто прикоснулся ко мне! Всего лишь дотронулся…

…И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Мое дыхание тяжелеет, и я закрываю глаза, когда чувствую, как он ведет язычок молнии вниз.

Вжик.

… избави от лукавого. Аминь.

Сосредоточенная и притихшая, я терпеливо жду. Он не касается меня всего несколько секунд, но я так остро понимаю, что скучаю по его рукам. По его губам. Боже, как давно это было.

Предвкушение. Паника. Невольно вспоминаю слова Каина о видах страха, и думаю о том, что мою робость будет слушать только мой муж.

Мой. Муж.

Который почему-то медлит.

— Неужели я должен помочь тебе и с остальным? — Я напрягаюсь, поднимая голову. Аман обходит меня, ослабляя узел галстука. — Я думал ты самостоятельная девочка, Мейа.

Ошалело хлопаю глазами.

То есть… выходит он… и не собирался? И это было просто… помощью, потому что он думает, что я скорее испоганю это платье, чем аккуратно справлюсь с проклятой молнией?

Стыд и ярость - ядерная смесь, переполняющая мое сердце, бушующая под кожей.

Саму себя забыла от одного прикосновения! Ни слов, ни говорящего взгляда, одно только осторожное касание. Господин, чтоб его, Аман — моя личная версия нейтрализатора. И судя по взгляду, которым он меня сейчас наградил, он считает меня неисправимой идиоткой. Не страшно, ведь он даже не может себе представить какими «комплиментами» я мысленно награждаю себя в данную минуту.

— Моя госпожа? — Зовет глава, словно пытается своим голосом вернуть меня на землю.

Обращается ко мне так же, как Каин обращается к своей невесте. Как мужчины его расы обращаются к своим избранницам.

Бесит.

Возможно, я пожалею об этом уже через секунду, но сейчас мне необходимо сбить с него эту спесь. Потому я, передернув плечами, скидываю платье на пол и переступаю через него. Я знаю — он внимательно следит за мной. За тем, как я нарочито медленно наклоняюсь, поднимая стильную вещицу. Я чувствую — мужской взгляд изменяется, он перестает быть безразлично-небрежным, теперь он обжигает.

— Как видишь, сама справилась. — Улыбаюсь я, после чего швыряю платье в его сторону. — Спокойной ночи, мой господин.

Ах, какое приятное чувство. Победа. Триумф. Доминирование. От выражения его лица, которое я наблюдаю краем глаза, гордо проходя к двери во всем своем великолепии, поставленном на каблуки, я получаю такое же удовольствие, как и от его прикосновений. Наконец-то мне удалось поколебать уверенность главы в себе, в его силе и воле. Надеюсь, он хорошо запомнит урок: мне ничего не стоит разбить иллюзию его власти надо мной.

Минутку, с каких пор я рассуждаю столь уверенно и надменно?

Стоило мне оказаться за порогом спальни, и чары (точнее чувство собственной силы и сексуальности) развеялись, и я поспешно закрыла замок. На все три оборота. И прислонившись к двери спиной, еще долго пыталась отдышаться и прийти в себя. Кажется, безумие господина Амана передается воздушно-капельным путем, потому что факт остается фактом — я окончательно сбрендила. И смотря теперь на свою огромную кровать, мне приходиться признать, что моя первая брачная ночь пройдет в одиночестве и будет самой ужасной первой брачной ночью всех времен и народов. Кажется, это начинает входить в традицию.

Крик, слетевший с моих губ, разбудил меня. Тяжело дыша, я лихорадочно сжимаю простыни в своих кулаках и смотрю в потолок. Секунда, вторая… Боже, так это был всего лишь сон. Всего лишь… сон…

Закрывая глаза, я вновь погружаюсь в пугающую, темную атмосферу греха…

Выкинуть это из головы. Срочно!

Принимая такое решение, я ухожу в ванну и трачу там не меньше часа, принимая душ, прокручивая в голове события недавнего прошлого, а так же то, что заставило меня сбежать из соблазнительного плена кровати. Кажется, я становлюсь совершенно испорченной.

Когда красноту щек можно списать на действие горячей воды, я выхожу из-под хлестких струй. И на этот раз я надеваю первое, что попадается под руку, готовая дать отпор Аману, если его вновь не устроит мой внешний вид. Черт, нет, я больше не буду демонстративно раздеваться!

Выходя из комнаты, я надеюсь, что сумею прошмыгнуть незаметно. Глава мог отлучиться по важным делам, ему совершенно не обязательно встречать меня каждое утро, как это у него было заведено. Однако господин Аман был все это время неподалеку — в своем кабинете. Из приоткрытой двери доносится его голос: скорее всего, обсуждает свои дела по телефону. Что ж, не буду ему мешать…

— Доброе утро, моя госпожа. — Я замираю, не дойдя до двери, ведущей в коридор, всего несколько шагов. Думаю, «моя госпожа» в его исполнении когда-нибудь окончательно остановит мое сердце. — Снился кошмар?

Ты даже не представляешь какой!

— Пустяки. — Пытаюсь выглядеть беспечной, в то же время отказываясь оборачиваться.

— Не расскажешь?

— Это… личное.

Я не лгала. После всех испытаний, посланных щедрыми небесами, мне частенько снились кошмары. Очень даже личные. Однако не они посетили меня этой ночью.

— Настолько, что нельзя доверить собственному мужу?

Ему особенно!

И вообще, Аман так часто говорит о том, что является моим мужем, словно хочет, чтобы я поскорее смирилась с этой правдой. Хотя прошел только день с нашей «свадьбы».

— Это всего лишь сон.

— Именно поэтому ты так дрожишь?

Дрожу? К сожалению, у меня слишком много причин для дрожи.

Кстати.

— Эм… то, что произошло вчера… мне очень жаль. — Кидаю на него несмелый взгляд через плечо. Господин Аман стоит на пороге своего кабинета, скрестив руки на груди, и внимательно меня слушает. — Мое платье… вы мне его отдадите?

— Нет.

— Почему это? — Теряюсь я.

— Ты замечательно выглядела и без него.

Резко отворачиваясь, я хватаюсь за ручку двери и выхожу в коридор.

— Ну и носи на здоровье. — Бормочу я, слыша за спиной тихий мужской смех.

Он так умеет? С ума сойти, я думала глава и не знает о том, что такое веселье.

Его смех — вид нежной ласки, потому я торопливо сбегаю, намереваясь найти Франси. С некоторых пор она была не лучшей собеседницей, но ведь от нее требуется только присутствие: я буду чувствовать себя намного комфортнее в обществе хранительницы. Ее вид будет напоминать о моих проступках, которые ранили не только меня, но и ее, а еще рядом с ней я буду старательно отсевать все мысли об Амане. В том смысле, что мне будет стыдно даже думать о нем при посторонних.

Чертов сон! И почему я не могу забыть его так же, как и все остальные? Казалось, достаточно просто выглянуть в окно, чтобы стереть воспоминания о кошмаре под чистую.

Не в этот раз. Кажется, Аман взял под контроль и мое подсознание.

Позавтракав, я спряталась в библиотеке, рассчитывая потратить на вдумчивое чтение пару часов. Вероятно, безделье когда-нибудь наскучит мне (ведь супруга главы должна выполнять какие-нибудь обязанности в его доме?), но пока я не готова приносить пользу. Собственно, от меня ее в данный момент, как от козла — молока.

Пролистывая картотеку, я самодовольно думаю о том, что весь этот выбор, сравнимый разве что с библиотекой Конгресса, принадлежит мне. И что я теперь могу выставить за дверь любого, кто переступит этот порог. Особенно острых на язык горничных (если такие появятся). Это так похоже на личную версию нирваны…

И тем не менее, перебрав пару книжек, я пришла к выводу, что в данный момент меня может удовлетворить разве что учебник по ядерной физике, потому что в художественной литературе через строчку говорилось о любви. Или же у меня ярко выражена паранойя раз я патологически избегаю это слово?

«Госпожа, возможно, я смогу вам что-нибудь посоветовать?» — Пишет Франси, когда я в очередной раз встаю со своего места, чтобы подыскать себе более подходящее чтиво. — «Я знаю эту библиотеку довольно хорошо».

Не понятно почему, я смущенно отвожу взгляд, сбивчиво отвечая:

— Да… было бы здорово… знаешь, что-нибудь… попроще.

Франси недоуменно вздергивает бровь, словно пытается понять, было ли это просьбой достать букварь.

— Что-нибудь… не романтическое. В смысле, совсем.

Задумчиво покивав, она ушла, надолго скрываясь в стеллажах. Наверняка, остановит свой выбор на топографическом словаре. Терпеливо ожидая хранительницу, я заняла ум молитвой, просто чтобы не думать. Не думать ни о чем. Особенно о вчерашнем вечере. О чужих прикосновениях. О проклятом сне. О мужском смехе. О его голосе так порочно произносящем «моя госпожа»…

Я распахнула глаза, когда Франси положила мне на колени сборник Сетона-Томпсона. Посмотрев на хранительницу, я тихо ее поблагодарила, а девушка просто пожала плечами, мол, вроде это подходит под мои критерии.

И правда, его рассказы простые и неромантические от слова «абсолютно», и все же, наткнувшись через десять минут на слово «любовь», я со стоном накрыла книгой свое лицо, сползая в кресле. Мой случай клинический, ведь я думаю о своем муже, даже читая произведения для детей.

Рука легонько сжавшая мое плечо в тревожном жесте, заставляет меня убрать книгу и посмотреть на Франси.

«Поискать что-нибудь другое?»

— Нет… Книга замечательная, Франси. Это я… — с ума сошла, — …не могу собраться с мыслями. Видимо, мне не удастся почитать сегодня.

«Вас снова что-то беспокоит.»

Ее взгляд почти требовательный, она лучше остальных знает, как опасно замыкаться в себе. Франси снова быстро пишет и отдает листок мне.

«Вы можете рассказать мне абсолютно все. Вы же знаете, что любая ваша тайна умрет со мной.»

— Боже. Конечно же я знаю это, Франси. — Протянула я мучительно. — Дело не в том, что я тебе не доверяю. Просто это… слишком личное. Не думаю, что смогу рассказать это… кому бы то ни было.

— Даже мне? — Раздается из дверей, заставляя меня подскочить на месте. Появляться внезапно, словно из шляпы фокусника, это у них семейное. В библиотеку входит Каин, улыбаясь, как звезда Голливуда с фотокарточки. — Не смотри на меня так, я просто хотел переброситься с тобой парой слов после долгой разлуки. Мы же теперь семья, Мейа.

Брось, и ты туда же!

— Эм… брат Лукас, а вы разве не должны сейчас быть с госпожой Вивьен?

— Мейа, мы помолвлены, а не прикованы друг к другу цепями. — Разве это не одно и то же? — К тому же… дьявол, как я соскучился по твоему «брат Лукас»!

Я, признаться, тоже соскучилась. Все же молодой господин был единственным в доме Вимур, кто позволял мне частенько над ним подтрунивать. Что говорить о том, что с Каином было довольно… просто. А простоты моей жизни весьма не хватало.

Мужчина присаживается в соседнее кресло, давая Франси понять взглядом, что ей не обязательно стоять по стойке смирно в его присутствии.

— Так о чем речь? — Он берет книгу с моих колен, бесцельно ее пролистывая. — О моем брате, разумеется.

— Кажется, вы прекрасно справляетесь с этим разговором и в одиночку.

— И швец, и жнец, Мейа. — Улыбается он сухо, а я почему-то думаю о том, что у него чертовски красивая улыбка. Вероятно, у Амана такая же… увидеть бы хоть раз. — И все-таки ты должна как-то повлиять на нашего главу. Мужик звереет день ото дня.

— Это как раз таки плоды моего влияния.

— Значит, то ли еще будет, да? — Каин насмешливо покривил губы, тихо добавив: — Впервые его таким вижу… м-да. — Захлопнув книгу, он кинул ее на стол. — Видишь ли в чем дело, Аман попросил нас не поднимать эту тему, но когда я подчинялся авторитетам?

— И то правда.

— Я бы хотел услышать от тебя о причинах твоего… осмелюсь сказать, бунта и побега. Что случилось с тобой после? Что ты узнала нового… о нас? О них?

— Круг вопросов весьма личный, вы так не считаете?

— Ты же понимаешь, Мейа. Просто любопытство.

— Господин Каин, вы и вправду сын Евы.

— И?

Я пожала плечами. Что тут скажешь: он пришел весьма вовремя: у меня была куча свободного времени, которое мне, как я уже поняла, не суждено провести за книгой.

— Я потребую от вас такой же откровенности.

Каин удовлетворенно кивнул, давая понять, что эти условия для него — пустяшные.

И прежде чем начать свой рассказ, я подумала о том, что Вивьен весьма повезло. Каин совершенно не походил на своего молчаливого, угрюмого брата, который любил руководить всем и всеми. И который чертовски пугал… многим, но особенно — своей нелогичностью. Хотя, вспомнив его слова, я поняла, что существует особый вид женщин, которых это привлекает. И у него их было чертовски много. Много женщин, которые знали его не как жестокого главу, а как любовника. Много тех, кого он без труда ставил на колени или укладывал на лопатки или…

— Прости, у меня, видимо, проблемы со слухом. — Напомнил о своем присутствии господин Каин, и я закатила глаза.

— Нетерпение и любопытство, брат Лукас. Не представляю, как вам столь умело удавалось претворяться монахом.

— Очевидно, так же, как и тебе законником. — Молодой господин намеренно подталкивал меня к интересующей его теме, потому пришлось сдаться под его напором и волной воспоминаний, несмотря на то, что воспоминания эти были весьма болезненными. — Итак?..

Вероятно, наряжать своих женщин было в традиции мужчин его семьи. А может и целой расы. Как бы то ни было, господин Аман украшал мою шею, запястья и пальцы золотом и в этот раз, пока я смирно стояла, пытаясь не показывать собственное волнение. Хотя, уверена, мое сердце меня уже выдало.

— Ты сегодня встречалась с Каином. — Говорит Аман как бы между делом, ловко застегивая замочек браслета. Его пальцы задерживаются на моем запястье.

Я хмурюсь, кидая него быстрый взгляд.

Как он узнал? Неужели следил?

Не могу понять, о чем он думает. Глава выглядит как всегда совершенно не заинтересованным во мне и смотрит лишь на украшения, оценивая свои старания. С таким количеством золота можно идти топиться, но Аман, кажется, доволен.

— Просто говорили.

— О чем?

— Если это допрос, то я воспользуюсь пятой поправкой.

Аман медленно проводит взглядом по моему телу, снизу вверх, достигая в итоге глаз.

— Мы не в США, моя госпожа. К тому же, должна быть причина, по которой ты не хочешь свидетельствовать против себя.

— Не… не называй меня так. — Бормочу я, смотря мимо него.

— Не нравится?

Проблема как раз таки в обратном.

— Не люблю, когда ты лжешь.

— Меня радует, что в этом мы похожи. — Я еле сдерживаю себя от шага назад, когда его пальцы заправляют прядь моих волос за ухо. — Так о чем ты говорила с Каином?

— О том, о чем не могу поговорить со своим мужем — обо всем.

Кажется, я вижу, как приподнимается уголок его губ в насмешливой полуулыбке.

— О чем не хочешь с ним говорить.

— Разве мы не опаздываем? — Беспокойно спрашиваю я, пытаясь увести разговор в другое русло.

— Ты хочешь, чтобы я поднял эту тему за семейным ужином?

Шантажирует меня, это же надо!

— Он спрашивал меня о последних двух месяцах, которые я провела вне этого дома. — Говорю таким тоном, словно это ничего для меня не значит.

— Мило поболтали, моя госпожа?

Снова, черт!

— Да, вполне. Брат Лукас очень… интересный собеседник.

— Еще бы. Он всегда красноречив с женщинами, которых пытается затащить в свою постель.

Ну вот опять. Его слова можно было бы растолковать как ревность, если бы не эта непроницаемая интонация.

— Не все они являются женщинами его старшего брата. Хотя кто знает, у тебе же их было полно.

— Наконец-то. — Вздыхает удовлетворенно Аман, беря меня за руку и ведя к дверям.

— Что… что это должно значить? — Недоуменно шепчу я, смотря на наши руки. Его прикосновения всегда слишком сильно действуют на меня.

— Наконец-то ты сама признала это.

— Я не… — Замолкаю, понимая, что оправдываться уже нет смысла. Потому иду другим путем: увожу разговор в совершенно иную степь: — Каин сказал, что ты встречался с Захарией раньше.

— Ты могла узнать это и от меня.

Несомненно. Но случай избавил меня от такой необходимости.

— Почему ты… не убил его тогда? — Шепчу я, заставляя Амана остановиться.

Я смотрю в сторону, сознательно пряча свои глаза. Там злость и детская обида.

Если бы глава уничтожил ублюдка, когда была такая возможность, моя семья была бы сейчас жива, и кто знает, как сложилась бы моя судьба. Возможно, я бы вообще не появилась на свет при таком раскладе. В любом случае, мое положение не было бы хуже нынешнего…

— Кем же ты меня считаешь? — Задумчиво говорит Аман, а я чувствую его пронизывающий взгляд.

— Единственным, кто мог это сделать.

— Но кто пошел на поводу долга. Таких как Захария — единицы…

— Это точно. — Лично я еще не встречала таких отпетых подонков.

— …они неприкосновенны.

— Потому ты просто сделал его калекой.

— Да.

— Тогда почему ты не убил его в этот раз?

Конечно же, по той же самой причине. Он не имел права трогать Захарию, хотя от этого тщедушного старика уже нет никакой пользы.

— Потому что я пришел к нему домой. Пришел требовать плод его крови.

— Я - никто для него. Он отдал бы меня и даром.

— Дело не в нем, а во мне. — В его спокойном голосе проскальзывало недовольство. — Захария понял, что может торговаться, раз уж я явился к нему добровольно. Что может требовать все что угодно.

— И ты дал ему свою кровь. Каин сказал, это запрещено. И это табу находится на одной строчке с убийством чистокровных людей! — Мой голос достиг высоты непозволительной для разговора с главой. Я вырываю свою руку из его ладони. — Но этот закон ты нарушил, а тот… он безжалостно убил мою семью! Если я… я все еще не верю в это, но если я что-то значу для тебя, почему ты…

Я замолчала, не в силах договорить. Я обвиняла не его на самом деле, а саму себя. Обвиняла в слабости и страхе перед этим тяжелейшим грехом. Потому что решившись однажды убить Захарию, я знала, что не смогу пройти через это снова. Я не в состоянии отомстить за них и себя. Я слишком слаба для этого.

— Какая кровожадная.

— Думай, что хочешь. — Нервно бросаю я, уходя вперед. — Живя там, я на каждом шагу только и слышала что о мести и ненависти. Каждый встречный-поперечный говорил мне о необходимости отомстить, потому что это лучшее обезболивающее. Я не предавала значения их словам лишь потому что клан Вимур, якобы уничтоживший моих родных, был высотой недоступной для меня. Я бы никогда не справилась с этой задачей, потому и старалась об этом не думать. Но когда я узнала о том, что их смерть — вина Захарии… возомнивший себя богом, он был рядом все это время, лгал, улыбаясь, калечил судьбы других людей, тогда как сам был всего лишь человеком… Мне казалось, что сделать это по силам мне. Я была готова. Тебе следовало бы опоздать… ах!

Моя спина резко соприкасается с холодной стеной, и я впервые за этот вечер жалею о том, что выбрала платье с глубоким вырезом сзади. Воздух покидает легкие одним толчком, и когда я открываю глаза, прижимаюсь к стене плотнее. Как же… близко…

— Моя ошибка, Мейа, я не сказал тебе о том, что в этом доме наложены запреты на некоторые темы. — Очень тихо говорит господин Аман, нависая надо мной. А я бессовестно смотрю на мужские губы, убеждая себя в том, что на этот раз его недовольство мной не закончится страстным поцелуем. Конечно, нет. — Так вот одна из них — мои поступки, которые касаются непосредственно тебя. Особенно, если это имеет отношение к твоей безопасности, твоей жизни.

— Или смерти.

— Особенно смерти. — Рычит мужчина, а я продолжаю недоуменно на него пялиться. Сколько экспрессии. Ну просто… ничего себе! — Потому я тебя настоятельно прошу больше не говорить о том, что стало бы, опоздай я на какую-то секунду. Договорились?

— Настоятельно просишь? Похоже на приказ.

— Моя госпожа, ты же знаешь, я не могу тебе приказывать. Я просто ставлю тебя перед фактом, что тебе не понравиться то, что произойдет, скажи ты еще хоть раз о возможности умереть.

Я ошарашено смотрю на него, взглядом умоляя о расстоянии.

— Ты… ты… ударишь меня?

О, кажется, я сделала только хуже. Мужчина буквально изменился в лице.

— Мейа. — Тихо вздыхает господин Аман, кладя свою голову мне на плечо. — Я же только что говорил тебе о том, что твоя безопасность — мой приоритет.

Я облегченно закрываю глаза. Он и не был похож на тех, кто может позволить себе бить женщину, но его слова про «не понравится»… что еще они могли означать?

— Много того, о чем ты узнаешь в скором времени. — Прошептал в ответ на мой вопрос глава. Очень многообещающе. — Ведь ты даже не слышала о покорности.

Не правда, я очень покорна и веду себя исключительно прилично.

— Ты просто смеешься надо мной. — Говорит на это Аман, а мне почему-то нестерпимо захотелось его обнять. Мы стоим так целую вечность, забыв о времени. — Хочешь, чтобы я забрал его жизнь?

Я тяжело вздыхаю. Почему-то мне кажется, что если я отвечу утвердительно, для Захарии сегодняшний день станет последним. Однако я и так доставила главе полно хлопот, не стоит заставлять его нарушать еще больше законов.

— Мне больно. — Говорю я чуть слышно. — Просто я наивно полагаю, что после станет легче… А еще… кажется, без него мир станет лучше.

Дочь священника, называется.

— Всему свой срок, моя госпожа. — Едва ли цитата из Екклесиаста утешит меня. — Я не убиваю старых инвалидов.

В его словах звучит обещание. Конечно, Каин говорил об этом: кровь чистокровного вампира для человека — живая вода. Мы еще увидимся с Захарией, эта встреча неизбежна. Потому что вернув себе молодость, сильнейший законник не захочет с ними расставаться снова. Он придет за новой дозой.

— Мы опаздываем на ужин, мой господин. — Шепчу я, не желая на самом деле никуда идти. Даже просто шевелится.

Склонившись надо мной, слушая стук моего сердца, Аман кажется безмятежным и… счастливым.

Последняя неделя походила на непрекращающийся ванильный сон. Иногда, сидя в саду и храня молчание вместе с Франси, я, взглянув на себя со стороны, понимала что выгляжу непозволительно счастливой. У меня было все, что только можно пожелать. Крыша над головой (очень недурная крыша), еда (гурманы удавились бы за возможность единожды ее попробовать), богатый выбор одежды (видела бы меня Аги!), общество верной подруги (по три раза на дню говорю Франси, что ей идет новая прическа, потому что она обладательница по-настоящему красивой формы черепа), внимание мужчины, имя которого некогда я боялась произносить даже мысленно.

— …потому у меня есть две новости для тебя. Хорошая. И отличная.

Я нахожусь в кабинете главы, сижу в кресле и слежу за движением красиво очерченных мужских губ.

Господин Аман мог дать фору любому Дон-Жуану, в частности своему брату, если дело касалось соблазнения. Глава просто выбрал удачную ненавязчивую тактику: ему не нужно было подкупать понравившуюся женщину. Один его вид, звук голоса, взгляд делали то, чего не могли добиться украшения, цветы, сладости и звезды с небес. И почему-то теперь его сдержанность и серьезность не казались отталкивающими, скорее даже напротив…

— Моя госпожа. — Зовет меня глава, заставляя очнуться и сфокусировать на его фигуре свой взгляд, по которому Аман понял, что астрально я уже достигла Марса. — С какой начать?

Мотнув головой, я пытаюсь переключиться с фазы созерцания к осознанию.

— А-а… что, прости?

— Кажется, я тебя утомляю. — Заключает Аман, отходя от меня и садясь за стол. — Тогда начну с отличной. Я вынужден уехать на неделю.

Словно пощечина, который мигом приводит меня в чувства.

— У… уехать? — Повторяю я шепотом, пытаясь сообразить, что по правилам мне нужно чувствовать в этот момент. Радость? Предвкушение свободы?

К черту правила: мысль о том, что глава покидает этот дом, автоматически превращая его из неприступной цитадели в отличную мишень, пугает меня. К тому же, кроме дома, он покидает и меня. А ведь мне только начало казаться, что… что у меня вновь выходит из под контроля фантазия! В конце концов, Аман не зря сказал, что новость «отличная». Для него!

— Ясно. — Заявляю я в итоге, наверное, слишком резко. — А какая вторая?

— Я нашел для тебя учителя.

— Учителя?! — Что за… Эти новости сбивают с толку, а не радуют. — И что именно я должна буду изучать?

— Ничего из того, что может тебе не понравиться.

Кусаю губу, смотря на то, как пылинки кружат в свете летнего солнца.

Намекает на то, что я деревенщина? Ладно, на правду не обижаются, по сравнению с ним мой интеллект уверенно держится на уровне валенка.

— Я не считаю тебя необразованной, но как моей супруге тебе необходимо многое узнать и многому научиться.

— Я думала, ты сам меня всему научишь. — Перевожу взгляд на него, замечая, как опасно сужаются его глаза. Ох, черт. — Точнее… ну там… Ладно. Учитель? Хорошо. Думаю, это здорово. Да.

Надеюсь, эта Мэри Поппинс еще и логопед по совместительству.

Ведь это женщина? Определенно женщина, ведь господин Аман не позволяет мне даже к Каину приближаться. Только при условии, если он сам будет поблизости.

— Если ты не хочешь, я могу в любой момент дать отбой. — Добавляет Аман через минуту.

Я задумчиво тереблю кольцо на пальце.

Знаю, что он говорит об учителе, а не о своей поездке. Хотя в любом случае, я ни за что не стала бы вмешиваться в его планы. До сих пор чувствую себя виноватой и обязанной. В конце концов, ранее я платила за удобства своей кровью, теперь же никто из этой семьи ничем мне не обязан.

— Нет, я рада, что ты нашел мне применение. — Неудачный. Выбор. Слов. — В смысле… мне как раз нечем было заняться, и я сходила с ума от тоски… — Очередная ошибка. Из меня вышел бы хреновый сапер. — Новое знакомство — то, что доктор прописал. И этот твой учитель не даст мне заскучать. Теперь. Спасибо.

— Сходишь с ума от тоски, Мейа. — Повторил тихо Аман, кладя локти на стол и поглаживая свою нижнюю губу большим пальцем. — Я уверен, мы сможем что-нибудь с этим сделать.

Черт его дери, что он имел ввиду? Если бы не его безразличный ко всему взгляд и такая же интонация, я бы подумала, что он намерено меня соблазняет. А так создавалось впечатление, что он думает об очередном учителе… или какой-нибудь занятной игрушке, которая могла бы меня отвлечь, дабы я не мешала такому взрослому и серьезному дядечке.

— Ты уже сделал. — Почему-то я чувствовала себя задетой, намеренно обиженной. Брошенной. — И когда ты… уезжаешь?

— Сегодня. Тебе придется идти на ужин одной. Справишься?

Намекает на ту самую историю с платьем. Бессердечный.

— Если что, попрошу Франси поменять мне пеленки. Так что не беспокойся, мой господин. — Заявляю я флегматично, желая покинуть его кабинет как можно скорее. — Счастливого пути.

— Мейа. — Его голос заставляет меня остановиться и обернуться через плечо. — Пообещай, что будешь держаться подальше от Каина.

Я недоуменно хмурюсь.

— Не доверяешь мне?

— Моему брату.

— Он не подойдет и на ракетный выстрел. Доволен?

— Почти. — Слежу за тем, как глава наклоняется, выдвигает ящик стола, после чего достает небольшой телефон. — Бери.

Очередной сюрприз. Глава продумал такую мелочь, как наше общение на расстоянии. Как это… романтично?

Поднимаю на него свой растерянный взгляд, после чего подхожу к столу.

— Первый номер в списке контактов — мой. И ты должна звонить мне, когда посчитаешь нужным. — Верчу телефон в руках, чувствуя приятное волнение. Что ж, Аман уже успел позаботиться о достойной игрушке. — Ты поняла меня, Мейа?

— Да. Без проблем. — Бросаю я, изучая подарок.

Но кажется, глава понял, что в моих планах не были намечены переговоры с ним. В конце концов, это же не очень вежливо, требовать его внимания прямо «здесь и сейчас» только потому, что я считаю это важным. Кто знает, в какой неудачный момент я могу позвонить. Он может заниматься спасением мира, а тут я со своими разговорами.

— Не важно когда. Не важно где. Если ты чувствуешь, что должна о чем-то рассказать, ты просто звонишь мне. Не идешь к Каину, моей матери или Франси. А обращаешься ко мне. Ясно?

— Угу. — Какая интересная вещица! Клянусь, я не засну, пока не обменяюсь номерами со всеми обитателями виллы, у которых есть такие же штуки.

— А теперь я хочу достойно с тобой попрощаться.

— Ладно. Ну так я пойду?

Поднимаю на него взгляд и мило улыбаюсь: его подарок пришелся мне по вкусу настолько, что мне уже не терпится опробовать новинку. Однако улыбка сползает с моего лица, когда я вижу Амана. Медленно, не отрывая от меня взгляда, мужчина поднимается, обходит стол. Он выглядит так угрожающе, что я делаю невольный шаг назад. В чем я опять ошиблась?

— Что ты… — хочешь сделать?

Через секунду мне уже не требовался ответ.

Телефон упал, глухо ударяясь о ковер, а мои руки, которые взметнулись для защиты, теперь впились в мужские плечи.

Аман целовал меня лишь однажды и было это так давно, что я уже успела забыть вкус его страсти, этот особенный настойчивый жар, опаляющий мои губы… всю меня. Непривычно, ново, пугающе и в то же время так отчаянно желанно. Кажется, я начинаю оспаривать титул «короля противоречий», который все это время был закреплен за Аманом.

Внезапно отклонившись, глава обеспокоенно оглядывает меня. И в этот момент он похож на человека, который допустил ошибку и теперь пытается понять, насколько сильно она отразится на его будущем.

— Я не хотел тебя пугать. — Сокрушенно бормочет он в итоге, явно намекая на мои широко распахнутые глаза, сбивчивое сердцебиение и ногти, впившиеся ему в плечи. — Но когда ты начинаешь так открыто меня игнорировать…

Будь все проклято, если я не заставлю его заткнуться прямо сейчас. (И куда запропастился мой страх, когда он так нужен?)

Кажется, Аман не ожидал от меня такой настойчивости и отчаянной смелости. Но когда я подтягиваюсь к нему, порывисто соединяя наши губы, от мужчины не слышно ни слова против. О… да, кажется, его все устраивает.

Я чувствую его ладони, скользящие по моему лицу, по шее, плечам… прохлада обручального кольца, обхватившего его безымянный палец, контрастирует с моей разгоряченной кожей. Мои глаза закрыты, я тону в нежной ярости его прикосновений, вцепившись в мужчину, боясь допустить мысль об отдалении.

И когда мир успел встать с ног на голову? Ведь всего минуту назад я и помыслить себе не могла о том, чтобы вешаться Аману на шею. А теперь кажется, что я умру, если он остановится.

Словно из-за тысячи стен слышу звук падения вещей и шелест бумаги, а потом земля уходит у меня из-под ног, и я оказываюсь сидящей на… ох, это же его рабочий стол! Почему-то мысль о том, что все это безумие твориться в святая святых клана, на этом столе, за которым глава решает свои важнейшие вопросы, делает меня невероятно дикой.

— Скажи мне остановиться. — Бросает мужчина, давая мне вздохнуть.

И прежде чем я успеваю осмыслить его слова, Аман вновь впивается в мои губы, прижимаясь ко мне всем телом.

Остановиться? Черта с два!

— Мейа… — Не отвлекайся, прошу. — …сюда идет… — Еще. Я хочу большего. — …мой гребаный брат. — Тройной стук и скрежет дверной ручки. — Только попробуй открыть эту дверь!

Угрожающее рычание отрезвляет, хотя слова предназначались не мне. Слышу, как за дверью тихо выругался Каин, а через секунду в гостиной хлопнула дверь.

Тяжело дышу, боясь посмотреть на главу. Чтоб меня, я только что готова была отдаться ему на этом самом столе.

Накрыв тыльной стороной ладони свои губы, я низко опустила голову.

Это похоже на одержимость, на какой-то внезапный приступ болезни, на магию. Я никогда бы не подумала, что такое возможно. И тем более, что моя любовь к этому мужчине будет похожа на нечто подобное.

— Прости. — Лепечу я в итоге, на что Аман тихо усмехается.

— Это мое слово, моя госпожа.

Ставя руки по обе стороны от моего тела он наклоняется, чтобы устроить свою голову на моем плече. Я чувствую, как его дыхание щекочет шею. И даже такая мелочь невероятно заводит.

— Что же мне делать с тобой? — Разговаривает сам с собой Аман, слушая умоляющий зов моего сердца. — Просто ходячая катастрофа.

— Прости.

Я вздрагиваю, почувствовав нежный укус в шею. Страх и предвкушение слились воедино, посылая чувственный разряд по всему телу.

— Прекрати извиняться, моя госпожа.

— Иначе что? — Шепчу я, думая, что его дальнейшая угроза предполагает то самое, что мне «не понравится».

— Иначе я… — Он резко выдыхает, и все внутри меня переворачивается от легкого скользящего движения его ресниц по моей коже. — … не ручаюсь за себя.

Закусив губу, я набираю воздух в грудь и смелость в сердце.

— Прости?