Утром десятого дня третьего месяца ира[1] 3068 от Литатэристарунры, Зари после Древней Смерти, Начальник Гавани Ангмара проснулся прежде обычного. И разбудил его шум, доносившийся со стороны порта. Не придав сему значения, Начальник Гавани встал с просторного ложа, отстранил колеблемую ветром паутинную кисею и вышел на обращенную к городу террасу.

Ангмар, Владыка Марры, распростерся по обе стороны широкой в устье, одетой в утреннюю дымку реки. Центр его, с возвышающимся надо всем Дворцом Наместника, еще спал. Но на окраинах, там, где, плавая в синеве и зелени листьев, теснились легкие домики простонародья, зоркий взгляд бывшего капитана уловил движение. Что ж, простолюдин и должен просыпаться с восходом!

Мягко ступая по синему шелку, устилающему тростниковые маты, Начальник Гавани вернулся в опочивальню. Ударив в бронзовый гонг, он прошел в соседнюю комнату, к бассейну. Погрузившись в горячую душистую воду, положил подбородок на опору лежака, вытянул испещренное шрамами, но не временем тело.

Нагая девочка-массажистка, разбуженная, может быть, минту[2] назад, заплетая на ходу отливающие медью волосы, вошла в бассейную со стороны террасы и бесшумно спустилась в воду. Тонкие пальцы ее тотчас принялись разминать онемевшую за ночь шею бывшего капитана. Начальник Гавани не обратил на нее внимания. Он размышлял.

Шорох тростникового занавеса прервал его мысли.

Начальник Гавани недовольно покосился на вошедшего, но, узнав, улыбнулся.

«Сделаю-ка я его старшим таможни вместо этой жирной хриссы[3] Тенана!» — подумал он, глядя на озабоченное лицо молодого офицера.

Девочка-массажистка, трудившаяся над поясницей хозяина, бросила работу и уставилась на красавца ситтура.

— Прошу меня извинить, торион[4]! — произнес вошедший, прикоснувшись пальцами ко лбу. — Эскадра Короната!

Начальник Гавани охнул. Рывком поднявшись из воды на бортик бассейна, он поскользнулся на мокрой эмали и едва не упал. Офицер подхватил его.

— Рога Тора! Сколько туронов?

— Двадцать шесть!

Смуглая кожа Начальника Гавани покраснела. Он опрометью выбежал на обращенную к порту террасу… и облегченно вздохнул.

Ситтур сказал правду: двадцать шесть больших туронов, военных кораблей Империи, вошли в залив. Но лишь один из них, сверкая белыми парусами, двигался по направлению к порту. Оставляя расходящийся след на зеленой спокойной воде, турон подошел на тысячу минов[5] и выбросил гостевой сигнал. Порты баллист на его выпуклых бортах были задраены. Ветер трепал морской флаг Короната — белый квадрат с голубыми волнообразными полосами и коронованным трезубцем Нетона в центре.

Начальник Гавани перевел взгляд на подвластный ему порт.

Четыре военных корабля под золотисто-коричневыми парусами Конга готовились отойти от причалов. Обслуга баллист в сторожевых башнях суетилась вокруг орудий. Цилиндрические снаряды с фламманетоном[6] штабелями громоздились рядом.

На пирсе уже собралась толпа зевак. Кто-то, обернувшись, заметил Начальника Гавани. Не желая становиться центром внимания толпы, тот отступил в глубь дома, где уже суетились взволнованные слуги. Сердито оттолкнув протянутую чашу с бодрящим напитком сетфи, Начальник Гавани прогнал всех, кроме домоправителя и молодого офицера.

— Бегуна ко мне! Кисть! Бумагу! — отрывисто бросил он.

Домоправитель исчез.

— Туронам — ждать! Башням — готовность! — приказал он офицеру.

Появился домоправитель с кистью и бумагой и заспанный бегун. Набросав послание, Начальник Гавани прижал печать перстня к мягкой смоле на краю листа, сунул свиток в руку бегуна:

— Во Дворец!

— Высадку разрешить? — спросил ситтур, когда топот посланца затих.

Начальник Гавани посмотрел на него в упор, и молодой воин смущенно отвел глаза: солдат не спрашивает. Но Начальник Гавани не рассердился.

— Нет! — сказал он и усмехнулся. — Пусть погреются на рейде, пока писаки из канцелярии подотрут обгаженные задницы!

Ситтур засмеялся. Его отец, так же как и отец Начальника Гавани, был моряком. Когда-нибудь и у него в мочке уха заблестит золотая серьга Владыки Морей Асты, такая же, как и у бывшего капитана.

— Думаю, ты напрасно сказал «нет», светлорожденный, — заметила Этайа, когда Эак рассказал им о событиях ночи и своем сне.

— Он не мог поступить иначе, — сказал туор, — хотя и не знал, что сделка была нечестной.

— О чем вы?

— Мессира полагает, что ты должен был согласиться на предложение Наместника (Эак удивленно посмотрел на женщину). Хоть он и пытался обмануть тебя: то была не фэйра, а обыкновенная девочка, над которой потрудился маг. Ты ошибся. Но поступил как должно. Теперь судьба твоя — в руках Безымянного.

— А ваша?

— О нашей твой сон не говорит. Отказавшись от покровительства Наместника, ты отдал себя и нас, разумеется, на милость того, чье имя — Таг.

— Милость — неподходящее слово, — сказала Этайа. — Но выбор не так уж важен — и тот и другой служат Пути Тьмы.

— Ты говоришь о маге?

— Нет, о людях. Знак мага скрыт от меня. Но он не слишком силен…

— Да?

— …иначе наградил бы тебя безумием, — сказал туор. — Делать иллюзии могут многие! Почти каждый туор может!

— Мне приятно это слышать. Особенно то, что ты, владея магией, скрыл это от меня!

— Не обижайся, светлорожденный Эак! Моя магия сродни твоей: я воин.

— Мне ли этого не знать!

— Отец! — вмешался Нил. — Пирог с телячьим пастетом[18] стоит целое состояние. А есть его можно только горячим. Если мудрость ваша обратилась к прошлому, ее можно совместить с обедом.

Биорк солгал Эаку, сказав, что не знает, куда пойдет. Он не был бы туором-воином, если бы еще вчера не отыскал место, где найти его будет так же трудно, как упущенную рыбу — в океане. А найдя — еще труднее схватить. Храм бога Тора!

Тор, бог Силы, которого считал своим покровителем его сын, Нил, был весьма почитаем здесь, в Конге, так же как и в других странах Асты. Многолюдный, общедоступный, где никто не смотрит на соседа (каждый пришел к богу), храм, в котором всегда полно чужеземцев и который постоянно испытывает нужду в руках для черной работы. Тор по существующей традиции не любил рабов, их в храме-монастыре было совсем мало. Что же до жрецов, то им совсем не хотелось пачкать руки в навозе священных быков. Храм Тора примет любого, кто пожелает скромно служить ему. И на территории его ангмарские стражники — всего лишь почитатели бога, уважаемого как земледельцами, так и носителями мечей. В особенности — носителями мечей. Первым он давал обильный урожай и супружеское благополучие. А воину — жизнь! Тор не был богом чиновников, но зато во всем Ангмаре не нашлось бы солдата, что рискнул бы оскорбить Могучего.

Когда Биорк подошел к храму, огненное колесо Таира еще не выглянуло из-за горизонта. Но толпы людей уже стекались сюда, к святилищу, чья пятидесятиминная центральная башня издали казалась огромной головой Быка с высунутым красным языком. Вычурная ограда опоясывала обширное подворье. Прутья ее, загнутые наружу и заостренные, поднимались на добрых два человеческих роста. Со столбов распахнутых ворот взирали на входящих черные бычьи головы с огромными рубинами вместо глаз. От ворот к храму вела просторная аллея длиной в восемь раз по восемьдесят шагов. Центральная часть, восьмигранная башня, каменные выступы на вершине которой загибались наподобие рогов, покоилась на нижней, более широкой, трехъярусной части внушительного здания. Утренние паломники, ручейками стекавшиеся к воротам, пройдя между бычьих голов, двигались под сенью тенистых деревьев Священной Аллеи к восьмиступенчатой лестнице, поднимающейся к вратам святилища.

Смешавшись с толпой, Биорк поднялся по желтым, стертым до кривизны ступеням. Входя, он незаметно подмигнул красной бычьей голове над вратами. Той, что издали казалась высунутым языком. Внешние стены храма были сплошь покрыты священными письменами. Письмена были на Рунис-Аррон: построен храм был задолго до отделения Конга от Империи.

Пройдя по мозаичному полу, Биорк свернул влево и поднялся на третий ярус хоров, опоясывающих внутреннюю часть центральной башни. Перила из темного полированного дерева оберегали неосторожных от падения с высоты двадцати минов.

Биорк повернул голову и увидел прямо перед собой свирепо-тупую бычью морду. Черные тяжелые рога загибались вперед, и расстояние между их черными, выкрашенными охрой остриями было почти шесть минов. А сама громадная статуя — голова зверя на покатых мощных плечах мужчины — была никак не меньше двадцати пяти минов высотой. Она занимала центр святилища. Алтарь был у ее ног и выглядел совсем маленьким сверху.

заревели густые басы величальных жрецов. Наклонясь мускулистым телом, вытянув вверх-вперед руки, бог Силы угрюмо и угрожающе внимал. Клубы цветного дыма поднимались от его ног к непропорционально большим гениталиям и, расплываясь, облекали черный торс подобием светлой ауры. Рогатая голова глядела вниз пылающими рубиновыми глазами, возвышаясь над текучим облаком курений.

— Прими, прими, Всепобедный, угодную жертву! — возгласил Верховный Жрец, задирая голову. Сверху и он сам, и алтарный стол с дарами казались игрушечными.

— Прими, прими, прими! — отозвались басы. — Мощный, мощный…

Дым загустел, накрыв рыжим облаком и жреца, и алтарь. Хрипло загудели рога. Им вторили визгливые флейты со второго яруса. Дым рассеялся. Даров не было.

— Принял!!! — завопил жрец.

— О-о! У-ум-м! — вступили басы.

— Мм-о-о! У-ум-му-у! — заревела толпа, подражая бычьему реву.

— Мо! — свирепо зарычал туор, чтоб не выделяться. Голос его был тонковат для подобных упражнений, но то была не его вина.

Как и все туоры, Биорк считал религию забавой. Сомневаться в существовании Высшего было нелепо для одаренных внечувственным восприятием, но напяливать бычью голову на человеческое тело! Любой магрут выглядел естественней, чем этот урод с копытами вместо ступней и свисающей до колен мошонкой.

Толпа потекла из храма. Сейчас они омоются в двух священных водоемах и разойдутся по своим и чужим пажитям. Хвала Тору оплодотворяющему!

Туор спустился вниз.

— Хвала Быку! — обратился он к первому попавшемуся жрецу.

— Хвала, — рассеянно отозвался жрец. — Что тебе, парень?

— Хочу служить Тору, — сказал Биорк, предусмотрительно опустив голову.

Жрец, тучный рослый мужчина в голубой хламиде, скользнул по нему взглядом:

— Похвальное желание! Видишь того длинного юнца, слева от малого жертвенника? Ступай к нему, он определит тебя.

— Хвала Тору! — поблагодарил Биорк.

— Истинно так! — тяжело ступая жирными ногами, жрец направился к выходу.

— Как, как тебя зовут? — спросил старший служка, костлявый юноша на голову выше Биорка.

— Тумес.

— Так ты чужак! — воскликнул старший служка. — То-то, гляжу, у тебя такая странная физия! — голос его ломался, и потому в шаткий баритон врывались звуки визгливого дисканта.

— Да, — согласился Биорк-Тумес. — Я из Утурана. Ходил юнгой на уасурском кумароне.

— Ну и как там, в Утуране? Ты, пацан, не дурак, что пришел к Тору. Он своих жалует. Работы, коэшно, хватает, но всяко лучше, чем день и ночь лазать по реям и глотать тухлую воду. Нет, ты точно угадал. С пустым брюхом не останешься! — Он похлопал себя по тощему животу. — А станешь «синим», служителем, о! Винище — рекой, девки, все! Смотри на меня, пацан: два ира — и я — «синий»! Уразумел, кто я? То-то!

Биорк-Тумес кивнул.

— Имя мне — Скон. Но ты зови меня… — он хлопнул туора по плечу, — Старшой! О! А ты — здоровяк! — закричал он. — О! Молодец! Тор любит сильных! — Его некрасивое лицо растянула улыбка. — Ставлю тебя кормить быков. Не обоссышься?

— Нет.

— Правильно. Храмовые быки — что нонторы. Зелье им дают. Чтоб не баловали — Тору зряшней крови не надо. А уж если мощь показать — есть у нас один. Во зверюга! Яйца — с твою голову. Уж его не замай — злой, как саурон! Только верховный с ним и вошкается. А и то — без магии он бы и Верховного убодил! Истинный Хаом!

Они вышли из святилища через дверь за спиной статуи Тора и оказались на служебном дворе. Скон привел туора к маленькому домику в самом углу двора, рядом с чугунной оградой.

— Тут будешь проживать, — сказал старший служка и втолкнул Биорка внутрь.

Туор оказался в большой комнате без окон, но с несколькими проемами в крыше. Тонкие стенки были сделаны из неплотно подогнанных досок, в щели между которыми просачивался свет. Мебели почти не было. Узкие лежанки вдоль стен, тумбы для одежды, длинный стол с изрезанной ножами крышкой. Пятеро подростков — старшему на вид семнадцать, младшему — около четырнадцати иров — уставились на вошедших.

— Твое место! — Скон ткнул пальцем в сторону одной из лежанок.

— О! — сказал старший подросток. — Новичок!

— Ха! Новичок! — Они обступили Туора, бесцеремонно разглядывая его.

— Ну, вы, парни, не очень! — сказал Скон, выходя. — Полегоньку.

— Не! — засмеялся юнец со щербатым ртом. — Мы — не очень!

— Как заведено! — подхватил другой, толкая туора в спину.

— Погоняем маленько!

— Трахнем по разику!

— Не, мы не очень! — самый высокий схватил Биорка-Тумеса за руку и потащил за собой. — Не бойся, чай, не до смерти!

Туор стряхнул потную руку и легонько толкнул юнца в грудь. Легонько — для воина. Ошарашенный юнец отлетел к противоположной стене и сел на пол, жадно глотая воздух. Туор шагнул к одной из опорных стоек и приемом «косая клешня» вырвал из нее изрядный кусок дерева. Уронил щепу на пол. Затем подошел к лежанке, скинул обувь, лег и закрыл глаза. Никто из подростков не посмел проронить и звука. Тихо, один за другим, они выскользнули из комнаты и снаружи раздались их высокие резкие голоса. Потом звуки смешались, и Биорк уснул.

— Дай мне свои губы, Черенок! Свершилось!

— Ты торжествуешь, сирхар? Он — сделал?

— Да, Черенок, он сделал, и он — мой!

— Теперь ты убьешь его, сирхар?

— Да, теперь я убью его.

Звук гонга за дверью вынудил Этайю закрыть лицо.

— Входи, — сказала она, и дверь отворилась.

Молоденькая девушка нерешительно шагнула на покрывающую маты шелковую ткань. Ткань была расписана под лесной луг. Небольшие цветы утопали в голубой траве. Художник изобразил даже пару серебряных аллор, пьющих нектар. Девушка потерла маленькие босые ступни, очищая их от уличной пыли. Серебряные браслеты на щиколотках тихо звенели. Чуткий твердый пальчик с перламутровым ногтем потрогал шелковый цветок…

— Госпожа! — в голосе девушки, звучном, полном обертонов, слышались одновременно и смущение, и вызов. — Можно мне говорить с тобой?

— Войди и сядь, — предложила Этайа.

— Благодарю! — двигаясь плавно, чуть покачиваясь, девушка пересекла гостиную и осторожно присела на край стула, плотно соединив круглые загорелые колени, но расставив узкие ступни на мин одна от другой. У нее было типичное конгайское личико, нежное, приятное, с мелкими правильными чертами. Умело подведенные большие карие глаза казались влажными. Тяжелый узел волос оттягивал затылок. Ожерелье из небесных камней спускалось с длинной сильной шеи до линии ключиц. Голубая безрукавка была расстегнута на груди.

По ножным браслетам и нарисованному на лбу знаку Этайа поняла, что конгаэла[22] — танцовщица.

— Хочешь пить? — спросила аргенета, кивнув на кувшин с соком.

— Если госпожа позволит — чашку вина! — лицо девушки было спокойно, но пальцы рук, лежащих на коленях, безостановочно двигались.

Этайа потянула шнурок под светильником. Появился служка. При виде девушки на лице его выразилось слабое удивление.

— Сениора?

— Чашку вина светлого уинона! — велела Этайа и, обращаясь к конгаэле. — Слушаю тебя, девушка!

Гостья облизнула карминно-красные губы. Запах юного тела, смешанный с ароматом благовоний, коснулся ноздрей аргенеты, и Этайа подумала, что танцовщица наверняка не испытывает недостатка в мужском внимании.

— Мальчик, — сказала девушка, — его зовут Соан, говорил с большим воином. Большой воин сказал ему: он будет искать Санти… Сантана этто э Тилон-и-Фламма…

— А не сказал ли он также, что большой воин велел ему не болтать? — спросила Этайа.

— Он не виноват, госпожа! — Девушка еще раз облизнула губы розовым язычком. — Ему трудно скрыть от меня то, что для меня важно. Он еще молод.

— А ты — нет?

Девушка улыбнулась, но улыбка не украсила ее. Было в этой улыбке что-то непристойное.

— Я — не он, — сказала конгаэла. — Прошел слух, что ночью у дома Тилона, отца Санти, что-то произошло. Скажите мне, — мольба слышалась в ее голосе, — вы ищете Санти? Да, госпожа? Позвольте мне помочь вам! Я… — Девушка осеклась, потому что в комнату вошел слуга, принесший вино. Выхватив у него чашку, она залпом осушила ее и вытерла рот тыльной стороной ладони. На руке остался розовый след. Слуга взял чашку и вопросительно посмотрел на Этайю. Женщина отпустила его взмахом руки.

— Я не верю тебе, девушка, — сказала она.

На глазах у ее гостьи выступили слезы.

— Но почему?

— А даже если бы и верила — не думаю, что это твое дело.

Слезы на глазах девушки мгновенно высохли.

— Это мое дело! — заявила она гневно. — Мое, а не твое! — Конгаэла вскочила на ноги.

Девушка оборвала песню так же резко, как и начала:

— Это он мне написал! Мне!

Она топнула ногой. Глаза ее разгорелись. Круглые груди подпрыгивали в такт быстрым взмахам руки.

— Сядь! — повелительно произнесла Этайа. И сила, которая была в голосе аргенеты, заставила конгаэлу угаснуть. Обмякнув, она безвольно опустилась на стул.

— Оставь свою магию для мужчин! — сказала Этайа. — Мне оскорбителен твой крик. Ты поняла?

Девушка кивнула. Потухший взгляд ее блуждал по стенам комнаты. Этайа взяла кувшин с соком и выплеснула его в лицо гостьи. От неожиданности девушка вскрикнула, вскочила. Густой сок, холодный, желто-зеленый, тек по ее груди и животу, по складкам красной повязки, туго охватившей бедра, по стройным ногам. Он лужицей скапливался у ее ноги, на голубом паутинном шелке, не пропускающем влагу.

— Полегчало? — спросила Этайа.

— Да, госпожа.

— Я скажу тебе. Да, мы ищем Санти. Я знаю, что он, может быть, еще жив. Если так, мы найдем его. — Лицо девушки посветлело. — Но не для тебя. — Ровные белые зубки впились в губу. До крови. — Согласна ли ты и теперь помогать нам?

Девушка кивнула, не поднимая глаз.

— Молодец! — похвалила Этайа. И отстегнула вуаль.

Щелчок застежки заставил конгаэлу посмотреть на нее.

— Боги! — прошептала она. — Как ты прекрасна!

Этайа ласково улыбнулась:

— У меня есть то, чего нет у тебя, но ведь и у тебя есть то, чего у меня нет, девочка.

— Это слишком сложно для меня, — тихо сказала конгаэла.

— Ты — танцовщица… И не только танцовщица, верно?

— Да, госпожа. — Девушка смутилась.

— И у тебя есть друзья… Важные друзья.

— Да, госпожа.

— Они многое рассказывают тебе…

— Да, госпожа.

— Я хочу услышать о Наместнике!

Конгаэла смотрела на точеный подбородок Этайи.

— Наместник… не в числе моих друзей.

— Знаю. Но у него есть доверенные. Я думаю, он причастен… Понимаешь?

— Да, госпожа.

— Ты узнаешь?

— Попробую, госпожа.

— Я дам тебе денег?

— Не нужно. Денег у меня хватает.

— Не для себя. Для тех, кому есть что сказать.

— Нет, госпожа. Платить опасней.

Этайа с новым интересом посмотрела на девушку:

— А ты права. Не зови меня госпожой. Когда мы вдвоем, мое имя — Тай. А твое?

— Мара.

— Храни себя, Мара! Нет, постой! — Женщина протянула ей полотенце. — Вытрись. И будь осторожна, девочка!

— Храни себя, Тай!

— Господин! — услышал Эак голос сотника. — Пора ехать.

Аргенет легко поднялся на ноги. Солдаты уже седлали урров, застегивали ремни амуниции. «Их стальные кирасы, должно быть, сильно раскаляются на солнце?» — подумал Эак.

Прошло не более трех минт, и отряд, поднимая мелкую серую пыль, поскакал по нагретой лучами Таира дороге. Вокруг были те же плантации, сады, поля. Казалось, они уже ехали здесь утром. В просветах между деревьями блестела желто-зеленая вода Марры. Дневное светило Асты посылало вниз потоки жара. Рубашка Эака липла к телу, и он порадовался, что не надел кольчуги. Даже грязноватая вода Марры показалась ему привлекательной. Он почти ощутил, как толкают его прохладные струи, несущие крохотные комочки желтого ила. Эак глотнул из фляги теплой подсоленной воды. «Не надо было пить вина», — подумал он.

Дорога спустилась в некое подобие оврага. По обе стороны поднимались заросшие жесткой бурой травой склоны. Снизу траву обильно покрывала дорожная пыль.

Слух Эака уловил топот скачущих урров. Впереди. Тело его слегка напряглось — дань инстинктивной для воина осторожности. Он понимал, что с таким эскортом вряд ли ему угрожает опасность.

Начальник сенты обернулся и посмотрел на аргенета. Губы конгая шевельнулись. Эаку показалось: сотник сказал что-то. Но сквозь шум тридцати четырех бегущих урров он не расслышал слова.

Из-за поворота показался отряд из двух дюжин всадников. Короткие пики и отсутствие опознавательных знаков показывали, что это не солдаты ситанга. «Воины какого-нибудь сонангая?» — предположил Эак. Оба отряда сближались со стремительностью пятнадцати лонг в хору. Командир чужого отряда, в стальной кольчуге, с тяжелым мечом у пояса, коснулся пальцем сверкающего шлема. Начальник сенты ответил тем же. И осадил урра. Одновременно с этим один из десятников хлестнул плетью урра Эака. Зверь обиженно мяукнул и одним прыжком вынес Эака на двадцать минов вперед. Всадники встречного отряда начали перестраиваться. Почуяв недоброе, Эак оглянулся на свой эскорт. И ему все стало ясно. Отъехав назад и поставив урров бок о бок, сопровождавшие аргенета заперли ему выход из ущелья. Начальник сенты и оба десятника не спускали с него глаз. И лица их были достаточно выразительны.

Эак посмотрел на отвесные склоны ущелья, заросшие пучками бурой травы и ползучим кустарником. «Пожалуй, хороший урр смог бы подняться! — подумал он. — Но даже плохой арбалетчик…»

Встречный отряд перестроился. Начальник его опустил забрало и выдернул из ножен меч. Всадники опустили копья, и урры рванулись вперед. В передней шеренге было пятеро всадников, скачущих плечо в плечо. Начальник отряда опередил их на один длинный прыжок. Урр Эака испустил рык, от которого кровь аргенета вскипела. Начальник отряда, размахивая мечом, налетел на Эака. Обученный урр аргенета шарахнулся в сторону, и меч врага, прочертив широкую дугу, прошел в мине от головы армэна. Собственный же клинок Эака вошел в разорванный криком рот конгая.

Аргенет выдернул меч, и враг его выпал из седла и повис на ремне, касаясь мертвыми руками пыльной дороги.

Не больше мгновения заняла схватка. Два прыжка скачущего урра. Два прыжка, на которые опередил начальник свой отряд. Первая шеренга, пять опущенных копий, острия которых были уже в десяти минах от аргенета, вторая шеренга — в восьми минах от первой, третья…

Взбешенный урр начальника отряда прянул назад и сшибся с первой пятеркой. Три пики одновременно пронзили его, и урр повалился под ноги мчащихся животных. Только один зверь сумел перепрыгнуть через образовавшуюся свалку. Этот единственный всадник оказался лицом к лицу с аргенетом, когда вторая шеренга врезалась в первую. И ущелье наполнилось воплями людей, ревом и визгом грызущихся урров.

Эак отсек наконечник пики своего противника и, без сомнения, прикончил бы его следующим ударом, но сквозь рычанье и крики впереди сумел уловить шум наверху. Он посмотрел туда, где над крутыми склонами ущелья синело небо… и мгновенно нырнул под брюхо своего пляшущего урра.

С обеих сторон, перевалив через гребни, катились на него на приседающих, визжащих, ревущих уррах размахивающие мечами всадники. Миг — и они уже на дороге. Все мастерство Эака оказалось бы бесполезно перед столь сокрушительным ударом. Но налетевшие сверху не сумели справиться со своими уррами, взбешенными ревом сородичей из первого отряда, рвущими друг друга. Боевой урр очень легко впадает в неистовство в бою. Один из зверей рванул клыками урра Эака. Тот завизжал, лязгнул челюстями, завертелся на месте, но его обидчик был уже в пяти минах, и клыки укушенного впились в ближайшее — плечо одного из всадников.

Вряд ли кто из нападавших сверху понял, куда пропал Эак. А если и понял — было не до Эака.

Волна, хлынувшая с левого склона, опередила правую. Поэтому урр аргенета оказался оттесненным влево. Это было очень сильное животное, ему удалось устоять на ногах. Вися под горячим пятнистым брюхом, Эак видел множество лап, взметающих дорожную пыль. На расстоянии вытянутой руки от него висел мертвый воин с начисто оторванной рукой, дальше бился, пытаясь встать, упавший урр, но лапы других прижимали его к земле, оставляя на пыльной шкуре кровавые следы когтей. Урр, лежа, рвал их клыками.

Место под брюхом было самым безопасным в этом побоище, но аргенет понимал: если он хочет спастись, сейчас самое время.

На расстоянии шести минов от него начинался правый склон ущелья. Шесть минов — восемь пар когтистых лап. Но Эак рискнул. Обрезав седельный ремень, он упал наземь, проскользнул под брюхом ближайшего урра и вынырнул сзади от второго. Едва его голова и плечи протиснулись между крупом животного и стеной, урр, извернувшись, попытался схватить человека. Но, сжатый со всех сторон, не смог дотянуться. Собственный его всадник был мертв: истек кровью из разорванного клыками бедра. Эак взобрался на широкий зад урра, оттуда — на спину распростертого на спине урра человека и, оттолкнувшись, прыгнул на склон ущелья.

Стелющийся кустарник и жесткие пучки травы мгновенно изрезали его руки. Сапоги для верховой езды скользили по ним. Но, помогая себе мечом, Эак упорно карабкался вверх. И, пока аргенет не одолел половину склона, никто не обращал на него внимания. Воин надеялся, что ему удастся уйти незамеченным. Но он забыл о собственном эскорте.

Начальник сенты сразу сообразил, чем закончится дело. Сразу, как только пронзенный копьями урр упал под ноги скачущих животных. А сообразив, приказал своим солдатам держаться подальше от свалки. Он видел, как Эак спрятался под брюхо урра. Но ожидал, что аргенет останется там, пока все не успокоится. В любом случае у него не было возможности вмешаться. И приказа вмешаться тоже не было. Сотнику было велено довести Эака до ущелья, отрезать ему путь назад и все.

Следуя приказу, сотник должен был позволить аргенету уйти, когда увидел его взбирающимся наверх. Но начальником сенты овладел гнев. И он не мог позволить хитрому северянину удрать, когда из-за него погибло столько конгаев.

Эак уже почти достиг верха стены, когда сквозь вопли и рычание услышал пронзительный крик начальника сенты. Эак оглянулся. Его эскорт, понукая урров, пытался взобраться наверх, но животные, подпрыгнув на шесть-семь мин, съезжали вниз. Никто из конгаев не догадался спешиться. Эак достиг края оврага и приготовился к схватке, но, к его удивлению, наверху никого не было. Эак бросился к зарослям сотты. «Если все начальники Конга так же умелы, — подумал он, — непонятно, почему мы потеряли эту провинцию?» До ровных рядов сотты ему оставалось не более двухсот минов. «Два умело укрытых арбалетчика… Ну четыре, учитывая, что охотиться придется на меня…» — подумал Эак. Нет, это была весьма странная история! И почему его не прикончили, пока он спал под сантаной? Куда как проще!

Эак достиг кустарника, когда позади раздался топот клангов. Он оглянулся и едва не вскрикнул от радости — его догонял одинокий всадник. Начальник сенты.

Эак остановился и повернулся к преследователю: ничто так не привлекательно для всадника, как затылок убегающего врага. То, что аргенет не попытался спрятаться в кустарнике, настолько удивило сотника, что он придержал животное и потерял единственное преимущество — скорость. Попытайся он грудью урра сбить Эака, тот вынужден был бы отскочить в сторону и попасть под удар меча. Аргенет шагнул вперед и издал крик, которому его выучил Биорк: тонкий ужасающий вой, от которого любой урр теряет самообладание.

Животное сотника было отлично вышколено. Урр не встал на дыбы, не ускакал прочь, а лишь зарычал и попятился, понукаемый всадником, но не в силах совладать с собственным ужасом. Эак бросился к нему. Сотник взмахнул мечом, и белый клинок встретился с дымчатым конгским лезвием. Одновременно с этим тонкий кинжал Эака, проткнув бедро сотника, разрезал артерию. В пылу схватки конгай даже не заметил раны. Он рубанул Эака еще раз, промахнулся, завертелся вокруг на рычащем урре, пытавшемся сначала схватить Эака, но получивши от него по носу, оставившего эти попытки. Эак уворачивался от меча сотника и выжидал. Он видел, что пятнистая шерсть на боку и светлый мех на брюхе урра уже пропитались кровью наездника. Эак не слишком торопился, но и особенно медлить ему не стоило: несколько солдат выбрались из оврага и бежали к нему. Эаку нужен был урр. И он получил его! Сотник покачнулся в седле, его рука с мечом повисла, меч вывалился из нее, и аргенет схватил конгая за поясной ремень, одновременно двинув кулаком по морде зверя, снова попытавшегося укусить. Сотник вывалился из седла. Прежде чем испуганный урр успел отпрянуть, Эак взлетел на его спину. Взмах — поясной ремень лопнул, и сотник тяжело упал на траву. Эак сжал колени, и урр быстрей стрелы помчался вперед. Раненый командир — вот все, что досталось подбежавшим солдатам. Десятник злобно выругался: урр сотника был одним из лучших в Ангмаре. Попробуй догони его!

— Это ты, Хуран?

— Я, кенсит.

— Что девушка?

— В грезах, кенсит. Она приняла слишком много.

— Брюхо Хаома! Когда, ты говоришь, Имх сможет заняться ею?

— Я этого не говорил, кенсит, но думаю, за хору-другую до захода Таира она перестанет путать сон с реальностью. Но еще долго не будет чувствовать боли.

— Я недоволен, Хуран!

— Твой слуга сожалеет об этом. Но позволь напомнить: не мне ты доверил эту службу.

— Мой воин — опытный человек. И он нужен мне: не сей между нами вражды!

— Я — твой слуга, кенсит! Но позволь мне напомнить также, что есть еще один воин, которому может не понравиться, если с девушкой будет поступлено неаккуратно.

— Я еще не потерял памяти, Хуран. Надеюсь, ты позаботишься о том, чтобы возможные ошибки наших храбрых и, без сомнения, верных ситангу друзей не огорчили слуха никого из Исполняющих Волю?

— Господин может быть уверенным. Значит ли это, что я могу передавать свои пожелания другу господина, как пожелания самого кенсита?

— Хм… Пока нет. Но если ты будешь предан мне, Хуран, ты не будешь обойден.

— Кенсит более добр ко мне, чем я сам.

— Да, это так. Полагаюсь на тебя, Хуран. Ступай.

Этайа коснулась струи итарры, и инструмент отозвался ласковым переливом.

«Почему ты никогда не поешь, светлейшая?» — вспомнила она вопрос, задаваемый многими.

«Разве моя игра несовершенна? — спрашивала она тогда. — Разве ее недостаточно для гармонии? Пение не сделает ее лучше».

«Пение сделает ее другой, не менее прекрасной», — говорили наиболее искушенные в убеждении.

«Да, другой, — соглашалась Этайа. — А мне дорого то, что есть».

Это было неправдой. Вернее, той правдой, что скрывает истину. Но что еще она могла сказать? Будь Эак сейчас рядом с ней, он узнал бы, почему она не поет. Но Эак был далеко. И Нил, знавший о ней намного больше, чем его сениор, тоже был далеко. И Биорк. Если не считать слуг, один лишь старик купец из Ариона был сейчас в гостинице. Нет, и купца тоже не было. Но они уже идут. Этайа еще раз тронула струны. Шаги слышались в коридоре: даже мягкие маты не в состоянии заглушить топот солдатских сандалий. Вот они уже сопят у двери. Сейчас один из них ударит в гонг. Или просто распахнет непрочную дверь. Этайа взяла следующий аккорд и запела…

Покрытый пылью и пеной, падающей из пасти, обагренный кровью скакун Эака вылетел на отрезок дороги, ведущий к заставе. Стражники прервали игру, вскочили, увидели желтый флажок гонца, все еще привязанный к голове урра, и поспешно бросились отодвигать решетку. Когда один из них признал Эака, было уже поздно. Урр вихрем промчался мимо. Воины растерянно смотрели, как садится облако пыли, поднятое всадником.

Старший опомнился первым. Выкрикивая проклятия, он устремился к высокому дереву. По деревянной лестнице конгай вскарабкался на верхушку, где был установлен сигнальный аппарат. Серия вспышек, отраженных зеркалом лучей Таира, полетела в сторону Ангмара.

Всадник на хрипящем урре вынесся на раскаленную ангмарскую площадь, едва не опередив лучи гелиографа. Сопровождаемый криками шарахающихся ангмарцев, понукая зверя, всадник поскакал в сторону Гавани.

Гавань Севера, цепь высоких причалов, скопище судов и суденышек, заполнивших устье Марры, была грязной, шумной и веселой.

Нил уже почти две хоры шатался по пирсам вдоль высоких берегов Марры. Он успел поболтать с сотней человек: матросов, носильщиков, шлюх, портовых пьяниц. Распил кувшин скверного морранского вина с портовыми стражниками (самые осведомленные люди в порту: брать мзду — большое искусство) и узнал имена всех капитанов и кормчих, что покинули Гавань в начале сестаис. Узнал он также и имя капитана большого кумарона, что должен был отплыть вверх по реке будущей ночью. Перебрасываясь шутками, добродушно переругиваясь с теми, кто мешал ему пройти, Нил отыскал нужное судно.

Кумарон стоял под погрузкой. Уровень воды в Марре уже упал, и край палубы кумарона был почти вровень с настилом пирса. Два десятка носильщиков, сгибаясь под тяжестью кулей, сновали туда-сюда. Узкие сходни качались и жалобно скрипели под босыми грязными ногами. Коренастый кормчий, приземистый, багроволицый, с внушительным носом и могучим брюхом, суетился тут же. Сортировал груз, орал, раздавал тумаки. Здоровенная фляжка на его поясе была наполовину пуста. Толстые короткие ноги, до колен заляпанные грязью, легко носили могучий торс с места на место. Нил остановился поодаль, наблюдая.

«Светоч Марры», новое двухмачтовое судно, пригодное не только к каботажу, но и к морскому дальнему плаванию, было пришвартовано к одному из самых чистых причалов. И носильщики, набивающие сейчас его трюм, были одними из самых крепких в порту. Двое из них как раз в этот момент волокли, сопя и переругиваясь, огромный тюк. Кормчий подбадривал их восклицаниями. Груз был тяжел. Едва грузчики вступили на сходни, один из них потерял равновесие… Кормчий с воплем вцепился в тюк… Все трое вместе с ношей наверняка оказались бы в грязной воде, если бы Нил не подскочил к ним и мощным рывком не забросил тюк на палубу кумарона.

Кормчий вытер короткопалой рукой заливший глаза пот, уставился на грудь Нила, что была как раз на уровне его глаз.

— Хо! — воскликнул конгай в восхищении. — Однако ты — силач, кусай меня в задницу!

Нил хмыкнул. Кормчий отошел на шаг и воззрился на сплющенный нос гиганта.

— Торион! — вскричал он. — Люблю торионов! Эй вы, ленивые слизни, бычий член вам в желудки! Шевелись! Шевелись! На, торион! Выпей, торион! Ты сейчас спас мне три ару, торион! Нет, не три — пять, кусай меня в задницу! На, пей, торион! Это не какая там хриссова блевотина из Морраны! Хлебни, хлебни! — и втиснул флягу в руку Нила. Великан по обыкновению ухмыльнулся, в два глотка опорожнил фляжку и вернул хозяину. Тот присосался к горлышку… И крайнее изумление отразилось на одутловатом лице.

— Пуста, кусай меня в задницу! — сказал он почти тихо. — Нет! Пуста! — заорал он. — Эй, торион! Ты все вылакал, кусай меня в задницу! Ты вылакал полфляги крепкого вина старого Гана-Асихарры, кусай меня в задницу! На! — Он ткнул короткую толстую руку. — Старый Асихарра твой друг отныне! Клянусь титьками Тауры, ты пьешь лучше старого кормчего! Выпить бы нам прямо сейчас. — В хриплом басе кормчего появились нежные нотки. — Нет, не могу. Эти блудливые пожиратели травы разворуют груз!

Асихарра задумался.

— Нет! — Он дернул себя за золотую серьгу. — Слово моряка, мы выпьем с тобой, торион! Вон идет мой сынок! Мой Филон! Выпьем крепкого винца за здоровье ситанга. И за наше с тобой, торион! — Он ткнул кулаком в живот Нила.

— Эй, старик, — насмешливо сказал Нил. — А кто тебе сказал, что я пойду пить с тобой?

— Ты отказываешься? — возмутился кормчий.

— Конечно! Я уже выпил твоего винца. И довольно! Нет, я не пойду с тобой, старик. Это ты пойдешь со мной. И выпьешь моего винца!

Толстые губы кормчего растянулись в улыбке.

— Шутник? — сказал он. — Шутник, кусай меня в задницу! Согласен! Но если ты еще раз назовешь меня стариком, попробуешь вот этого! — Кормчий показал кулак. — Будь ты хоть сам Тур, торион, кусай меня в задницу!

— Согласен, Асихарра! — сказал Нил и побренчал монетами в кармане.

— Эй, фрокки! Шевелись! Шевелись! Уснете, яйца отвалятся! — закричал кормчий носильщикам, которые, заметив, что он отвлекся, заметно сбавили пыл.

Невысокий плотный конгай в синей куртке, с крайтом[28] на кожаном поясе, подошел к ним. Он был похож на кормчего, но, разумеется, у него не было ни бочкообразного брюха, ни столь заметных следов возлияний на лице.

— Приветствие! Филон! — представился конгай, протягивая короткую, ластоподобную, как у отца, руку.

— Нил! Приветствие! — Филону было иров, пожалуй, около тридцати пяти. В отличие от отца, он выглядел спокойным, немногословным. Но Нил заметил, как оживились и шибче засновали носильщики при его появлении.

Конгай внимательно оглядел Нила с ног до головы. И остался доволен осмотром.

— Я взял бы тебя младшим кормчим! — произнес Филон. В его устах это было высшей похвалой. — Иди, отец, отдохни! — ласково сказал он. — Я найду тебя в «Дохлой рыбине», верно?

— А где же еще? — удивился Асихарра. — Ты пригласил меня, торион?

— А то! — Нил еще раз звякнул монетами.

«Дохлая рыбина» оказалась чистым приземистым домиком с крепкой мебелью и огромным чучелом саркула над очагом. Пахло пряным мясом иллансана, вином, моряцким потом, к которому примешивался легкий запах травки. Несмотря на ранний час, таверна была полна. Здесь были представители большинства народов Асты, у многих в ухе блестела сережка Владыки морей. Судя по виду: осанке, одежде, оружию — большинство из присутствующих были не простыми матросами, а старшими и младшими кормчими с туронов, кумаронов, ангун и иных судов, нашедших приют в ангмарской гавани.

Раскланиваясь едва ли не с каждым из сидящих за столиками, кормчий проследовал в угол зала, к черному резному изображению Уты на стенной панели. Там стоял стол, с которого слуга уже смахивал пыль и крошки.

Асихарра уселся на прочный шестиногий табурет и ткнул коротким пальцем в винное пятно на несвежей скатерти. Слуга тотчас убрал скатерть, а второй служка уже бежал за новой. Кормчего знали в «Дохлой рыбине».

— Крепкого морского! — велел Нил.

Глиняный кувшин с вином и пара маленьких деревянных плошек тут же появились на столе. Гигант плеснул в чашки вина, и новые приятели опорожнили их с подобающим уханьем.

— Недурно! — произнес кормчий, причмокнув толстыми губами.

Слуга поставил перед ними горшочки с дымящимся рагу.

— Откуда ты взялся, торион? — спросил кормчий, отправляя в рот порцию смешанного с овощами мяса. Нил решил, что обычай молчания во время еды свойствен только здешней верхушке общества. — Да ты можешь не отвечать, коли не хочешь, — невнятно произнес кормчий. Он хлебнул вина и закусил лепешкой из сотовой муки.

— Да нет, — сказал Нил. — Что мне от тебя таиться? Только ты не поверишь.

— Я?! — Асихарра поперхнулся рагу. — Да я столько видел в этом сраном мире, что поверю даже в лысину Хаома, кусай меня в задницу! Валяй говори!

— Тонгор! — сказал Нил. — То, что со мной было, — чухня в сравнении с тем, что со мной будет: я иду в Тонгор!

Кормчий перестал есть и очень серьезно посмотрел на Нила.

— Ты — здоровенный бугай! — сказал он. — Пожалуй, здоровше тебя я в жизни никого не видел. Но в Тонгоре с тобой точно — будет! И потом будет! Но без тебя!

— А почем ты знаешь? Ты был там, что ли?

— В Тонгоре не был. Был в Туге. Ходил с товаром. Видел этих… — Нил весь обратился в слух, — …тонгорцев. С виду-то они люди как люди. Тощие, не очень чтобы сильные. Шкура темная, потемней моей. Веет от них нехорошим. — Кормчего передернуло. — Гордые, скрытные. В Туге болтали, кто в их страну войдет, сразу отправляется к их богу, Хаору. И путешествие это… кха-кха… неприятно. Что еще скажу: был у нас случай. Купец из Морраны, тоже тварь паскудная, недомерял торговцу ткани. Может, обманул, может, просто ошибся, дело людское. Так тонгорец этот схватил меч и разрезал бедняге брюхо до самого позвоночника. Так-то! — Кормчий покачал головой. — Нет, торион, в Тонгор я тебе не советую. Хочешь сдохнуть — иди на юг, и все тут!

— Однако ж ты плавал в Туг-на-Излучине, — сказал гигант. — И живой.

— То — Туг! — сказал моряк. — Да, ходил! Больше не пойду, кусай меня в задницу! Хоть и навар получил неплохой — не пойду. Скверная там торговля, торион.

— Ну, мне и здесь жизни не будет, — беспечно сказал Нил.

— А что так, торион?

— Поломал я тут одного борца… Торон ему имя… Знаешь?

— Ой-хой! — воскликнул кормчий. — Конечно, Асихарра знает Торона! Весь Ангмар знает Торона! Поломал? — Кормчий нежно и восхищенно таращился на Нила. — Ха! Чуял я, что здоров ты, торион, но ты и меня удивил! Удивил! Но тут ты прав, торион, — жизни тебе в Ангмаре не будет, кусай меня в задницу! Он же хранитель тела самого душителя Тага, перец ему в мошонку! Уж Таг тебя не оставит, торион!

— А то! Я и этого самого Тага немножко… помял, — сказал Нил скромно.

— Герой! — сказал кормчий тише. — Жаль, шкуру твою натянут на столб. Сильно помял?

— Вроде нет, но он же хлипкий. Разок встряхнул — глазки и закатились.

— Да, торион! — сказал кормчий. — Пожалуй в Тонгоре тебе самое место. Сматываться тебе отсюда надо так быстро, чтоб тебя еще вчера здесь не было. Как же тебя еще не сцапали, торион? Ты ж прогуливаешься, почитай, на самом виду?

Нил потупился.

— О! — радостно вскричал Асихарра. — Пойдешь со мной. Ночью. Ночью мой «Светоч» отходит. Точно, в самый раз. Со мной пойдешь, торион! Все! Теперь только спрятать тебя до ночи.

— Я не один, — сказал Нил.

— Да? — огорчился моряк.

— Со мной мой господин, мой отец и женщина.

— Ой-хой! — с чувством произнес кормчий, и рука его потянулась к кувшину. — Тебя одного я еще мог бы вывезти без пропуска. Но четверых… Тем более женщину. А кто твой господин?

— Моряк. Его дядя — командующий Южной эскадрой Короната.

— Что?!

— Эак Нетонский. Аргенет Старшей Ветви.

— Ага… — сказал кормчий растерянно. — Понял… — Хотя было очевидно, что он совершенно ничего не понимает. — Я-то думал: с чего это простой торион схлестнулся с Тагом? Но ты, парень, все же молодец, что прибил эту тварь, Торона. Подлый был человек!

— Он жив, — сказал Нил.

— Зря. Уж этот бы тебя не пожалел. Сколько народу перебил. И на арене, и так, походя. Чего ему было бояться — за ним Душитель! Нет, ты его зря не задавил… А эти, сдается мне, — за тобой, кусай меня в задницу!

В таверну вошли человек шесть солдат во главе с десятником. Десятник поманил к себе хозяина:

— Эй, мясо! Иди сюда! Мы тут кой-кого ищем.

Хозяин, пожилой, толстый, со щекастой угодливой физиономией, поспешил к воину, но один из гостей схватил его за руку:

— Не торопись, Момон! — и десятнику: — Ты что здесь распоряжаешься, железнобрюхий, хуруг тебя дери?

Десятник уставился на говорившего, здоровенного моряка со здоровенным мечом и здоровенным шрамом через все лицо. Десятник заколебался — трое сотрапезников меченого глядели на него в упор. Плечи у них были пошире, чем у самого десятника, а глаза… Ему расхотелось с ними ссориться. Пожалуй, он так и ушел бы вместе со своими вояками, но тут в таверну ввалились еще два десятка солдат и стражник осмелел.

— Копченый огузок! — бросил он презрительно. — Не мешай слугам ситанга!

— Все! — сказал моряк, поднимаясь. — Или ты унесешь отсюда свои вонючие потроха, или я помогу им проветриться.

Десятник вновь заколебался: не менее тридцати моряков, полностью разделяющих взгляды обладателя шрама, вооруженных и не слишком почитающих ситанга…

Но тут один из солдат заметил Нила: трудно было его не заметить!

— Там, там! — заорал солдат, тыча пальцем.

Нил хотел встать, но Асихарра удержал его:

— Сиди, торион. Без тебя обойдется. Дай и другим побыть героями! — И Нил остался сидеть.

Десятник тоже увидел Нила, и радость сделала его лицо еще менее симпатичным.

— Слово ситанга! — заорал он и выхватил меч.

Одновременно десятки прямых лезвий и мечей и волнистых лезвий крайтов покинули ножны.

Свистнула арбалетная стрела и впилась в ягодицу десятника. Он вскрикнул.

— Я сказал тебе, что проветрю твои кишки! — сказал человек со шрамом на лице. И точным ударом ниже кирасы рассек стражнику мышцы живота. Десятник схватился за живот. Кровь струилась между пальцев и капала на пол. Лицо его приобрело серый оттенок. Солдаты сгрудились вокруг начальника, выставив вперед мечи. Атаковать они не решались — на каждого приходилось по меньшей мере по одному опытному бойцу. Десятника подхватили, чтоб он не упал.

Еще одна арбалетная стрела оцарапала ухо солдату, стоявшему впереди. Это решило дело: стражники ретировались.

Взгляды обратились к Нилу.

— Он немного повздорил с Душителем! — сказал Асихарра.

— Да, — ухмыльнулся гигант. — Я немного… придушил его. И он обиделся.

— Не врешь, белолицый? — спросил один из моряков. — Душитель никогда не ходит без мордоворота Торона!

— Торона он тоже немного… Как ты сказал? — Асихарра обернулся к Нилу: — Помял?

— Хочу выпить с тобой! — сказал моряк со шрамом, протискиваясь сквозь обступившую Нила толпу. — Выпить с тобой — честь. Мой кумарон уходит в море Урт завтра. Утром. Платы я с тебя, ясное дело, не возьму.

— А почему ты, Рубец? — возмутился худой длинный моряк с кривым носом и блестящими навыкате глазами. — Мой кумарон тоже уходит завтра утром. И Тиан лучше Атума!

— А потому я, — отозвался кормчий, — что я уже поил своего весельчака, — он похлопал по рукояти меча, — когда ты еще выцеживал свою тридцатую кружку.

— Тихо! — рявкнул Асихарра так, что зазвенели кувшины над головой трактирщика. — Я его привел сюда — со мной он и уйдет, кусай меня в задницу!

— Если б я мог, — сказал Нил, — я пошел бы с каждым, торионы. Нигде я не видел столько достойных мореплавателей, храни вас Ута! Хозяин! — Он повернулся к трактирщику, голова его на полмина возвышалась над макушкой самого рослого из моряков. — Хозяин, чашу! Хочу, чтоб вы все стали моими кровниками!

Чаша появилась на столе. Нил опрокинул в нее кувшин с вином, медленно-медленно провел кинжалом по предплечью. Кровь из ранки капнула в чашу. Асихарра чиркнул крайтом по руке — и его кровь смешалась с кровью Нила. Кормчий со шрамом стал третьим. Через десять минут вино пополам с кровью тридцати семи моряков разошлось по их желудкам. Нил разбил чашу о стену, и дружный рев вырвался из трех дюжин глоток.

— Ты не только силен, торион, но и неглуп! — шепнул Ган-Асихарра. — Только что ты был здоровенным аппетитным куском человечины для хриссов Тага, а сейчас за тобой — два десятка кораблей. Еще малость — и я поверю, что ты не только побываешь в Тонгоре, но и сумеешь рассказать о нем старому Асихарре!

Когда Начальнику Гавани, Стражу Севера, Отважному Саннону доложили, что аргенет в городе, он пил сетфи и читал балладу о Прекрасной из Тианы.

— Вызвать стражу из порта? — спросил домоправитель.

— К чему? — удивился Саннон. — Он — один. И я — один. Все в порядке.

— Но… — домоправитель замялся, — он очень опасен.

— Я тоже очень опасен. Не докучай! — И углубился в чтение.

Но едва домоправитель вышел, Саннон тотчас отбросил свиток. Подойдя к оконной арке, воин внимательно оглядел собственный парк с высоты третьего этажа. Потом проверил исправность арбалета-ловушки, нацеленного на дверной проем. Сняв мундир, Саннон натянул толстую фуфайку из белой шерсти, подкольчужную куртку из шести слоев паутинной ткани, а поверх — легкую, но очень прочную кольчугу из особого сплава. Затем опять надел мундир. Огромный коричневоглазый таг поднял голову и посмотрел на хозяина.

— Нет, Хаом! — сказал Саннон. — Я слишком люблю тебя. Пойдем. — Он увел тага в дальнюю комнату, снабженную дверью с запором и оставил животное там. Вернувшись, Саннон застегнул на руке боевой браслет и положил на стол три метательных ножа, сбалансированных, с тяжелыми широкими лезвиями. Вынув из ножен меч, Саннон осмотрел его и остался доволен. Конечно, это не бивень саркула, но дымчатое лезвие из лучшего конгайского сплава вполне могло устоять против белого клинка. Пусть Эак — один из лучших мечей Короната, но Саннон — из лучших мечей Конга. А измученный схваткой на дороге и бешеной скачкой аргенет будет не в лучшей форме. Да, он, без сомнения, справится с его личной охраной, но не с Санноном. А уж если Саннон один на один победит упрямого аристократа, обставившего сотню воинов, авторитет Начальника Гавани, пошатнувшийся после стычки в таможне, будет вполне восстановлен. Конгай улыбнулся: подсказав совершенно нелепый план засады командиру армейцев, Саннон поступил мудро. Опозорить сухопутных хриссов и «подготовить» Эака к поединку — одним махом. Пусть смерть Эака от руки конгского военачальника осложнит отношения с Империей больше, чем смерть его от руки разбойника, — ему-то что? Он — не Исполняющий Волю. Пока. Кто осудит Саннона за то, что тот защищался от убийцы?

Но где-то в глубине души Саннон чувствовал сожаление. Да, он убьет Эака. Но сложись дело иначе, Саннон охотно оставил бы аргенета в живых. Славный парень, немного чванливый, но доверчивый и отважный, как он сам. Пожалуй, проживи он еще десяток иров, — и из него получился бы добрый мореход, не хуже самого Саннона. Даром что аристократ! Саннон вспомнил о сонангаях, и губы его искривились: вот кого он пощупал бы своим мечом!

Крики, лязг металла, рычание урров донеслись снизу. Эак прибыл!

Рука Конона, протянутая к билу, так и не коснулась бронзы.

Сколько сам он и его солдаты простояли около резной двери, никто из них не смог бы сказать. Вечность! Все они успели прожить жизнь. Счастливейшую из жизней! И умереть. Так, как умирают лучшие. И воскреснуть. И стать несчастными, чтобы обрести покой. И еще тысячу жизней сменили они, как меняет листву дерево. И росли, как растет дерево. И выросли. И поднялись туда, куда только сильные крылья дракона могут поднять человека.

Кончилось волшебство. Опустил Конон руку, так и не коснувшись била. И стал легким Конон, как будто единственно из света состоял он. И те, кто были с ним, стали такими же. Нет, никто из них не забыл, для чего пришел он к розовой двери с алой ящерицей наверху. Но какое это имело значение? Какое значение имеет детская обида для превзошедшего ступень мага?

Добрые улыбки согревали мужественные лица, когда шли они по устланному шелком коридору. Казалось им, что ноги их едва касаются розовой ткани. И спустились они вниз, в просторный холл, а потом — по белым ступеням — на белую дорожку, что вела к высоким воротам. И дальше… чтобы много лет никто из ангмарцев не увидел ни офицера-мечника Конона, ни десятника Аша, ни тех трех солдат, что пришли в этот день в «Добрый приют».

— Тумес!

Биорк оглянулся: к воротам загона быстрым шагом, почти бегом, направлялся Скон. Туор похлопал быка по широкой слюнявой морде, поставил на землю ведро и двинулся навстречу старшему служке.

— Пойдем! — сказал Скон, крепко взяв Биорка за грязную руку. Ничего не объясняя, он повел его за собой. Они пересекли служебный двор и оказались перед маленькой дверью в стене храма. Скон отпер ее ключом и втолкнул туора внутрь. Биорк догадался, что они — в келье старшего служки.

— Два мордоворота были у Верховного! — сказал он без предисловий. — Ищут тебя!

— Ну и…?

— Я сказал: нет такого! Но мне, ясное дело, не поверили! А ты, значит, туор?

— Туор! — признался Биорк.

— Во! — Лицо Скона растянулось в улыбке. — Я уж и сам почти допер! Короче, надо тебе сматываться. Тумес, или как там тебя!

— Биорк! — сказал Биорк.

— Биорк! О, хуруг! И не выговорить! Пусть останется — Тумес! Я б оставил тебя здесь, но раз кто-то настучал — тебя все равно достанут!

— А тебе не влетит от Верховного? — спросил Биорк. — За вранье?

— Хой! Верховному-то что за дело до Наместника? Он сонангаям яйца не лижет! Его хозяин — Тор! Как и мне! — гордо сказал Скон.

— Тора я уважаю! — заметил Биорк. — Он моего сына покровитель!

— Сына? — вытаращил глаза служка. — А! Хуруг! Ты ж туор! Жаль, что надо тебе валить! Парни тебя прям полюбили! Да и я… — Скон смущенно хмыкнул. — А может, вправду…

— Нет! — твердо сказал Биорк. — Я уйду! Пора уж!

— Ну гляди! — На некрасивом лице служки были и огорчение и облегчение одновременно. — Знаешь, ежели как-нибудь… Ну, помочь тебе надо будет или что — ты приходи, не стесняйся! И сына своего веди! Он тоже туор?

— Да поболе меня будет! — улыбнулся Биорк. — Так раза в три-четыре поболе меня!

— Хой! — изумился старший служка. — Так он взрослый, что ли?

— Он — вождь! — сказал Биорк. — Воин!

— Ну? Слушай, Тумес! — глаза Скона загорелись. — Возьми меня с собой! А что? Я парень ловкий! Порядки знаю! Возьми! А то вот ты, к примеру, везде был, а я всю жизнь в Ангмаре, как амбарная хрисса! Ну возьми, а?

Биорк покачал головой.

— Извини, друг! Не могу! — И, увидев, как огорчил парня: — Но — слово! Если вернусь в Ангмар, тебя найду непременно! А там уж — как бог твой положит! Может, и поплывем с тобой по пенному морю!

— Да ладно! — махнул рукой старший служка. Хотя слова Биорка явно ему понравились. — Сам знаю, каков из меня спутник воину! — И, серьезным тоном: — Ща посидишь у меня! А уж как Таир вниз покатится, тогда и уйдешь!

И, вскочив со скамьи, на которую уселся было:

— Жди меня тут, Тумес! Ща я пожрать принесу и, — он подмигнул, — винца фляжку сворую! Посидим напоследок! Жди, Тумес! Я тя снаружи запру, чтоб никто не сунулся! Да я быстро!

Он сорвался с места и убежал.

Туор опустился на скамью. Улыбка оставалась на его лице еще целую минту.

Биорк покинул храм Тора во время полуденного отдыха. Он как раз добрался до гостиницы, когда посланные за Этайей воины вышли за высокие ворота.

По просветленным их лицам догадался Биорк, что произошло. Это и обрадовало, и огорчило туора. Обрадовало потому, что нашелся среди них, суровых солдат, человек с неопороченным сердцем. А огорчило потому, что, если Этайа использовала последнее средство, значит, ни аргенета, ни Нила рядом не оказалось. И более того, враги не опасаются мести. А это означало, что оба воина либо погибли, либо схвачены. Туор знал, что только безумец мог посягнуть на аргенету, зная, что на него падет месть этих двоих, уже доказавших свою силу.

«Однако я жив! — подумал туор. — А в этой стране довольно дураков, поэтому нет нужды думать, что мои друзья мертвы». Не желая обращать на себя внимание слуг (Биорк полагал, и справедливо, что они шпионят для своих правителей), туор вскарабкался на дерево и, раскачавшись, прыгнул на террасу третьего этажа.

— Вовремя, Биорк Эйриксон! — сказала Этайа, когда туор появился перед ней. — У меня есть достойное тебя дело.

— Слушаю, госпожа! — Туор потер испачканные пыльцой руки. — Но прежде скажи, что с Нилом?

— Отправился готовить наше отплытие, не тревожься. А вот нашему вождю угрожает опасность. И ни ты, ни я не успеем ему помочь. Он расплачивается за вчерашнее. — И аргенета рассказала туору о недавних событиях.

— Ты уверена, что я ничем не могу ему помочь? — спросил Биорк, когда она закончила.

— Да. Но слушай меня, воин, если не хочешь опять прийти слишком поздно…

Биорк торопливо шел по дороге в сторону Дворца Наместника. Таир висел двумя ладонями выше линии горизонта. Проходя мимо ворот храма Тора, который туор покинул полторы хоры назад, Биор увидел, что около входа топчутся угрюмые солдаты в стальных кирасах, с арбалетами наизготовку. Аллея Паломников и храмовый парк были полны солдат. Биорк увидел Верховного Жреца, разъяренных «синих», даже размахивающего руками Скона.

Солдаты перекрыли ворота, никого не впуская и не выпуская с территории храма. Паломники, уже начавшие собираться к вечернему приношению, бесцельно топтались у входа.

Биорк задержался, чтобы посмотреть, как будут развиваться события. Толпа росла. Настроение конгаев становилось все более агрессивным. С десяток «синих» по ту сторону решетки подзуживали толпу. Но жители Ангмара были слишком добродушны, чтобы броситься на солдат. Будь это храм Тура, все было бы по-иному, но здесь обе стороны пока ограничивались руганью. Биорк поспешил дальше. Мимо него промчался большой отряд всадников, не менее сенты, и, к его удивлению, не в сторону храма Тора, а по направлению к южной стороне порта. Туор достиг площади Умиротворения, на которую выходили армейские казармы. Еще один отряд промчался мимо него. Туор отпрыгнул в сторону, чтобы пятнистые тела прыгающих урров не сшибли его. Третий отряд поскакал к мосту через Марру. Биорк обратил внимание на воина, сидящего на мощном, почти черном урре, к которому то и дело подбегали офицеры. Значок начальника тысячи, строенные мечи под свернувшимся конгским драконом, блестел у него на рукаве. Лицо командира было сосредоточенным, но он не выглядел взволнованным или огорченным. Скорее, наоборот. «Любит подраться!» — подумал Биорк, разглядывая начальника тысячи.

Четвертый отряд вооруженных пиками всадников умчался в сторону Гавани.

— Похоже на Нила, — пробормотал туор и двинулся дальше.

У входа в дворцовый парк, как обычно, стояла стража. Но сегодня у солдат был не столь ленивый и самодовольный вид, как обычно. Оживление, царившее у казарм, не обошло стороной и Дворец. Только численность отрядов, время от времени вылетающих из ворот, была поменьше. Зато за те пару минт, что Биорк следил за воротами, не менее десятка бегунов покинули Дворец, и столько же вошли внутрь. Туор отступил к деревьям, окружающим стену парка снаружи. Для него не составило труда преодолеть ее. Поэтому через минту он уже бежал по ухоженной аллее дворцового парка.

Описание, данное ему Этайей, было предельно точным. Биорк сразу нашел маленькую стальную дверь — вход в подземелье. Дверь была заперта, но вряд ли был в Конге замок, способный остановить туора. Несколько движений бронзового крючка — и дверь, отчаянно заскрипев, отворилась.

Два стражника, улегшись на каменном полу, играли в кости. Мечи были небрежно брошены в пяти шагах от хозяев. Они подняли головы. Маленький воин был явно не тем, кого они ожидали увидеть.

— О! — сказал один из стражников.

Второй ничего не успел сказать: кулак туора вошел ему под ребра с правой стороны. Зато первый успел за это время вскочить и даже наполовину вытащить из ножен крайт.

— Молодец! — похвалил его туор, ударяя сначала ногой в голень, а когда стражник с воплем присел — головой в подбородок. Впрочем, лежавшие теперь без чувств стражники выполнили свой долг: шум у двери привлек внимание двух десятков солдат, бывших в соседнем помещении. Когда они, бряцая оружием и свирепо сопя, ввалились в комнату, туору пришлось отступить.

Часть воинов тут же отрезала Биорка от открытой двери, остальные обступили его полукругом, угрожая остриями мечей. Они были осторожны, помня предупреждение, полученное ими утром. Кроме того, лежащие тела товарищей говорили сами за себя.

Однако, когда двадцать здоровенных вооруженных вояк стоят против одного безоружного человечка, чей рост не выше, чем у их сыновей, они чувствуют себя глуповато. Тонкие руки туора не казались страшными. Правда, на поясе его висел нож…

— Брось нож! — гаркнул начальник стражников, рыжий конгай с покатыми плечами борца и гибкой талией танцора. Кольчужная рубашка из плоских чешуй закрывала его почти до колен. На голове красовался гребенчатый шлем, сдвинутый на затылок. Он даже не потрудился застегнуть подбородочный ремень.

Туор снял с пояса нож и бросил его на каменный пол.

— Дурачок! — сказал начальник и ударил его по голове плоской стороной меча.

Биорк упал на колено. «Язык змеи», выхваченный им из набедренной повязки, прыгнул к лицу начальника стражи и пробил череп на полпальца выше переносицы.

Никто из солдат ничего не понял. Только что они видели широченную спину своего командира, а теперь он валяется на полу, а на лбу его вспучивается кровавый пузырь.

«Язык змеи» покачивался в правой руке туора. Пальцы левой руки перебирали тонкую цепь. Те, кто никогда не сталкивался с этим оружием, с трудом могут представить, что это такое. Маленькая заостренная гирька из упругой стали на прочной и тонкой металлической цепочке в восемь минов длиной в руках тренированного бойца опасней, чем меч. Соперничая в точности и скорости с арбалетной стрелой, она способна поразить цель и вернуться в руку мастера быстрей, чем противник успеет мигнуть. Сила же удара такова, что «язык» пробивает не слишком толстую кирасу. Конечно, морранскую, а не конгскую. Особенно же опасен «язык змеи», когда нападающих много и атакуют они с разных сторон. То есть именно в той ситуации, в которой оказался Биорк.

Чем-чем, а трусостью конгаи никогда не отличались. Едва они оправились от удивления, вызванного видом поверженного начальника, как двадцать обнаженных клинков взлетели над головой туора. Если бы стражники не были охвачены гневом, если бы они питали большее почтение к маленькому воину, туору пришлось бы несладко. В соседней комнате было довольно арбалетов, чтобы нашпиговать стрелами полдюжины туоров. Но воин с мечом, особенно если он умеет им пользоваться, не побежит за арбалетом для того, чтобы подстрелить одного-единственного противника с маленькой железкой, к тому же ростом едва доходящего до плеча. Когда же двадцать солдат без всякого плана бросаются на одного-единственного бывшего туринга…

Первым пострадал солдат с самой лучшей реакцией. Когда он, опередив остальных, напал на туора, меч соседа проткнул ему бедро. Вместо того чтобы отступить к стене и этим прикрыть спину, туор прыгнул вперед. «Язык змеи» вылетел трижды, и три стражника рухнули под ноги товарищей. Еще один меч воткнулся не туда — гневный вопль пострадавшего смешался с хрипом другого солдата, которому гирька раздробила грудную кость над самым краем кирасы. Биорк нырнул прямо в образовавшуюся свалку и без ущерба вынырнул с другой стороны. Прежде чем кто-либо из стражников сообразил, что дичь ускользнула, маленький воин захлопнул стальную дверь и задвинул широкий засов. Учитывая, что еще раньше кто-то из стражников из осторожности захлопнул наружную дверь, а замок ее защелкивался при закрытии и отпирался только снаружи… Лязг рукояток, которыми стражники забарабанили в дверь, был оглушительным, но малоэффективным.

Руководствуясь собственным чутьем, Биорк углубился в подземелье и двинулся к намеченной цели. Любой лабиринт может быть пройден, если у идущего есть интуиция. А у любого туора, родившегося во тьме каменных пещер-лабиринтов чувство направления безукоризненно. Десять минт спустя Биорк увидел широкое низкое помещение, более напоминающее пещеру, с закопченным потолком и без единого светильника. Лишь свет пламени, горящего в открытом очаге, озарял грубую кирпичную кладку ее стен. Три человека находились в этом жутком помещении. Одной из них была девушка. Руки ее были прикованы к загнанным между кирпичами стальным костылям. Волосы распущены. Никакой одежды не было на ней. Блаженная улыбка ее подсказала туору, что она одурманена и не сознает реальности. Но двое мужчин, составивших ей компанию, были более чем реальны.

Один из них, угрюмый чиновник с отекшим бледным лицом, сидел за грязным столом и сосредоточенно грыз деревянный стержень кисти. Второй, более похожий на магрута, чем на человека, раскладывал на плоском камне у очага металлические предметы, назначение которых могло привести в трепет самого стойкого воина.

Тот, что стоял у очага, повернулся, и туор смог рассмотреть его подробнее. Толстогубый, с коротким, свернутым в сторону носом и темно-коричневой нездоровой кожей, человек был просто уродлив. Туловище его походило на раздувшийся мешок, поставленный на тонкие ноги. В довершение всего волосы урода были выкрашены в ярко-красный цвет.

— Умх! — сказал чиновник за столом. — Как думаешь, сколько нам еще ждать?

— Ждать? — тонким голосом переспросил палач. — Зачем ждать?

— Ну, пока дурь из девки выйдет?

— Выйдет! — сказал палач, перебирая свои инструменты.

Туор разглядел на его лице реденькую бородку.

«Он не конгай», — решил Биорк.

Палач взял тонкую длинную иглу на деревянной ручке и сунул острие в огонь. Когда, по его мнению, игла достаточно раскалилась, он подошел к девушке, смотревшей на него с бессмысленной улыбкой, схватил ее за руку и принялся медленно ввинчивать раскаленную иглу ей в локоть.

Девушка перестала улыбаться. Какое-то время лицо ее было неподвижно. Потом огромные глаза наполнились слезами.

— Не надо, — проговорила она. — Мне больно.

— Брось ты ее! — сказал чиновник. — Не видишь, она еще не очухалась.

Палач подошел к очагу и плюнул в огонь.

— Я не буду ждать! — сказал он. — Опять до утра провозимся!

Девушка с ужасом смотрела на свой локоть, из которого торчала игла. Туор скрипнул зубами: он ничего не мог сделать — между ним и комнатой была стальная решетка. Толстые прутья, заделанные в камень.

Палач подошел к девушке и пошевелил иглу. Она вскрикнула.

— Слышишь? — спросил палач. — Погоди немного — и она так завизжит, что ты оглохнешь.

— А она — ничего, — сказал чиновник и сглотнул слюну.

— Не люблю баб! — сказал палач и снова сплюнул. — Любуйся пока. Тем, что останется, даже магрут побрезгует.

— Ну ты говоришь! — сказал чиновник. — Вдруг она сразу все выболтает?

— Ну и что? — возразил палач. — Откуда мне знать, что она не врет? Нет! Моя работа мне известна. А твоя работа — кистью мазать. Кончим — пойдешь купишь бабу и трахнешь.

— После твоей работы только блевать хочется, — вздохнул чиновник. — Какие там бабы!

— Привыкай, привыкай! — покровительственно сказал палач. — В помощники возьму. Видал, как кенсит меня жалует?

— Лучше сдохнуть! — сказал чиновник.

На парковой лужайке, размахивая мечами, вертелись четверо всадников. Трое были личными стражниками Саннона. Четвертый — Эак, аргенет ар-Нетон, Диноит, ген-та Асенар и так далее. Прекрасный урр под светлорожденным был весь покрыт бурой засохшей кровью.

«Ранен? — предположил Саннон. — Нет, вряд ли. Слишком много крови, чтобы остаться в седле». Тут Саннон узнал урра начальника сенты и огорчился: добрый был солдат. Преданный.

Эак вышиб из седла последнего из противников и погнал урра прямо к дому. Саннону показалось, что взгляд аргенета все же зацепил его сквозь завесу листвы. Он поспешил в комнату и услышал на лестнице грохот.

Заляпанная кровью и грязью широкая грудь урра отбросила тростниковый занавес. Пригнувшись, чтобы не задеть верх дверной арки, сжимая в руке окровавленный меч, в комнату ворвался Эак.

С глухим чмоканьем стрела арбалета-ловушки воткнулась в горло урра. Саннон метнул нож. Урр, поднявшись на дыбы и попятившись, уперся задом в стену и тяжело рухнул на пол. Лапы и хвост его судорожно дергались. Эак успел соскочить — его поясной ремень не был пристегнут к седлу. Брошенный Санноном нож не поразил его в грудь, но все же разрезал плечо, и рукав изорванного камзола сразу набух от крови.

Второй нож, брошенный конгаем, Эак легко отбил взмахом меча.

Перепрыгнув через стол, Саннон рубанул мечом. Эак уклонился и попытался достать шею Саннона. Тот отвел меч браслетом. Противники обменивались редкими ударами, уважая друг друга и выжидая. Тактика эта была выгодна Саннону: аргенет истекал кровью. Долго ему не продержаться. Эак тоже понимал это. Он вынужден был атаковать всерьез. И нанес удар «пирующий клинок» — подсекающее движение с резким рывком вверх. Саннон подпрыгнул, чтобы уберечь колени, и едва избежал лезвия — клинок аргенета прошел в доле минима от его паха. Зато Саннон успел поймать белое лезвие собственным мечом, ринулся вперед и ударил Эака в лицо шипами браслета. Эак уклонился недостаточно быстро: шип рассек ему лоб, и струйка крови протекла вниз, заливая глаза.

Ни один из противников не сказал ни слова: открой рот — потеряешь дыхание — и жизнь.

Аргенет наискось ударил мечом. Простой удар. Такого Саннон не ожидал и не успел парировать. Меч Эака прошел вскользь по кольчуге, конгай пошатнулся и не успел нанести ответный удар. Эак получил преимущество и тут же воспользовался им, выполнил «падение дракона», серию из трех поворотов. Белый меч проткнул ногу Саннона пониже колена. Конгай упал.

Но аргенет не смог воспользоваться преимуществом — силы оставили его. Чтобы устоять, Эак тяжело оперся на меч. Сознание его туманилось, стены комнаты качались, он потерял слишком много крови, слишком много сил…

Саннон следил с напряженным вниманием. Боли он не чувствовал. Конгай знал: если Эаку удастся справиться со слабостью, Саннон умрет.

Эак справился. Взгляд его вновь стал осмысленным, и он сделал осторожный шаг к Начальнику Гавани, что стоял у стола, опершись на него левой рукой. Кончик белого меча описывал завораживающие кривые. Но Начальник Гавани был слишком опытен, чтобы смотреть на меч. Взгляд его был сосредоточен на бледных губах аргенета.

Эак сделал выпад… И метательный нож Саннона, все это время лежавший на столе, воткнулся в грудь аргенета чуть пониже сердца.

Саннон радостно вскрикнул.

И тут меч Эака, разорвав кольчугу, пронзил живот конгая и вошел в позвоночник.

— Жаль, что ты… шпион! — выдохнул конгский воин и умер. Последняя вспышка ярости Эака была действительно последней. Меч выпал из его руки, и аргенет безжизненным кулем повалился рядом с мертвым Санноном.

— Я могу положиться на тебя, Самит? — спросила Этайа стоящего перед ней пожилого мужчину, одетого в традиционный костюм имперского купца.

— Без сомнения, сениора! — Самит коснулся седой бороды и с достоинством поклонился женщине.

— Ее будут искать, мессир!

— Пусть. На моих кумаронах, сениора, я могу вывезти все, что ты пожелаешь. Здешние чиновники слепнут при виде золота.

— Благодарю тебя, мессир! Приди ко мне через две хоры.

— Та, за кого ты просишь, будет здесь?

— Надеюсь на это. Храни тебя Нетон, Самит из Ариона!

— Храни тебя Ута, светлорожденная!

Туор взялся руками за ржавые прутья и, упершись ногой, изо всех сил потянул. С тем же успехом он мог надеяться вырвать грот-мачту турона.

Палач тем временем раскалял на огне металлический прут со сплющенным концом. Он вынул его из очага, осмотрел, плюнул, остался недоволен и снова сунул прут в огонь.

— Рыбьи мозги! — выругал себя туор. Со всех ног он бросился назад, к выходу из подземелья.

— Может, спросить у нее что-нибудь? — предложил чиновник, которому было скучно сидеть без дела.

— Не время! — отозвался палач. — Сиди. Девка еще не готова.

Он вынул из пламени прут и тронул им деревянную скамью. От затлевшей древесины поднялся дымок.

— Годится, — пробормотал палач с удовлетворением и с прутом в руке приблизился к девушке. Прищуренные глазки с красными белками прошлись по ее телу. Палач кивнул сам себе и схватил ее за грудь выпачканной в саже рукой.

Глаза девушки выкатились от ужаса. Она закричала и забилась на цепях. Палач приблизил к ее соску раскаленный прут…

— Имх! — раздался за его спиной повелительный голос.

Палач недовольно оглянулся, не выпуская грудь девушки. Он услышал резкий металлический щелчок, выронил прут и повалился на камни. Черенок стрелы торчал у него из горла. Испуганный чиновник выскочил из-за стола и уставился на туора, поднявшего второй арбалет.

— Ты! — сказал Биорк. — Ключи от цепей!

Чиновник быстро-быстро закивал головой. Он, как завороженный, глядел на черный наконечник стрелы.

— Освободи ее!

Чиновник поспешно бросился к пленнице, вытащил из кармана тяжелую связку ключей и отпер замки. Девушка повалилась на каменный пол.

— Как мне попасть к вам? — спросил туор.

Чиновник задумался. Потом довольная улыбка появилась на его испуганном лице:

— Да, да, к нам! Ты пойдешь по коридору направо, господин, затем свернешь еще раз направо…

— Лжет, — раздался голос с другой стороны комнаты. Биорк резко обернулся. Рука его при этом задела стену, палец на спусковом крючке арбалета дрогнул, и мощные тяжи, освободившись, послали стрелу в цель, в сторону говорившего. Стрела вошла ему в грудь… И вылетела из его спины, расплющив наконечник о стену.

— Верю, что ты не хотел меня убить! — сказал незнакомец, опережая слова Биорка. На его длинной серой одежде не осталось даже прорехи в том месте, где сквозь нее прошла стрела.

Незнакомец пересек комнату и маленьким серебряным жезлом коснулся девушки. Глаза ее открылись.

— Кто ты? — спросила она, глядя на него снизу.

— Встань! — сказал незнакомец. И девушка встала.

Еще раз прикоснулся к ней серебряный жезл — и синяя безрукавка появилась на ней, а бедра обернула повязка цвета сока лиимдрео.

— Как твое имя, маг? — спросил маленький воин.

— Срезающий Плоды! — ответил чародей, оставляя девушку и приблизившись к решетке, что отделяла ее от Биорка.

— Как так? — удивился воин. — Ты же служишь Наместнику?

— Ты слишком долго прожил среди людей, туор, — сказал маг. — И почти забыл, кто ты. Но где ты слышал о маге, который служил бы человеку?

— Прости, — сказал Биорк. — То не мои слова. Если ты хочешь помочь нам…

— Не хочу, — ответил Срезающий Плоды, прикасаясь к решетке концом жезла. — Отойди!

Сталь быстро начала разогреваться. Туор ощутил исходящий от нее жар и отступил. Толстые прутья приобрели темно-красный цвет.

— Чиновник, — сказал маг, не оборачиваясь, — воды.

Тот поспешно зачерпнул ведром из кадки и подбежал к магу.

— Плесни сюда.

Холодная вода зашипела на каменной кладке.

— Еще!

Когда облако белого пара рассеялось, сеть трещин пересекла схваченные связующим раствором камни.

— Тяни! — сказал маг туору.

Биорк дотронулся до решетки: прутья были горячими, но не настолько, чтобы обжечь руку. Биорк потянул решетку на себя, и она выпала из развалившейся кладки. Туор отпрыгнул назад, и решетка, зазвенев, упала на гладкие камни коридора.

Биорк протиснулся в отверстие и оказался рядом с магом.

— Благодарю тебя, мастер Тайны! — сказал он.

— Не за что! Старший Брат, Двурогий Севера, велел мне помочь. Я — исполняю. Забудь! — Он коснулся жезлом головы чиновника. И туору: — Оставь свой арбалет здесь и идем!

Втроем, впереди — маг, за ним — девушка, последним — Биорк, они покинули страшное место и оказались в коридоре, ярко освещенном масляными лампами.

Маг уверенно вел их по подземелью. Биорк заметил, что, когда Срезающий Плоды идет, ноги его не касаются пола и движения их никак не связаны с перемещением мага.

Спустя короткое время они вышли из подземелья и оказались на первом этаже Дворца, в одном из залов.

Здесь было довольно много людей, но никто из них не видел ни мага, ни его спутников. Маг двигался прямо сквозь тела, но когда туор случайно задел одного из придворных, тот отшатнулся с возгласом удивления. Маг оглянулся, но ничего не сказал. Сам же Биорк стал осторожнее.

Не встретив никаких препятствий, они покинули Дворец и вышли в парк, которого уже коснулись вечерние сумерки.

Маг проводил их за ворота и, не прощаясь, покинул.

— Ты — Мара? — спросил Биорк.

— Да, мессир.

— Светлейшая Этайа послала меня за тобой. Боюсь, что я оказался не лучшим посланцем. Если бы не этот чародей, вряд ли я сумел бы тебя вытащить. Но сейчас, если ты не против, я отведу тебя к ней, девушка.

— Да, мессир! Благодарю! — ответила Мара и оперлась на плечо туора, потому что силенок после пережитого у нее оставалось немного. Если бы не маг, она вообще вряд ли была бы способна идти.

На площади Умиротворения солдат стало поменьше. И начальника тысячи уже не было. Зато у храма Тора кипела возбужденная толпа. Вдоль ворот цепью стояли копейщики, за ними — шеренгой, мечники с клинками наголо, а за мечниками — всадники на уррах, с арбалетами в руках. Между толпой и солдатами был просвет в пять мин шириной. Каменные плиты перед строем воинов были забрызганы кровью.

— Сейчас здешним правителям не до тебя, — сказал Биорк Маре. — Но потом я посоветовал бы тебе укрыться. У тебя есть покровитель?

— Да, — ответила девушка. — Но я не знаю, согласится ли он помочь мне.

Два человека встретились в пустом пиршественном зале гостиницы «Добрый приют».

— Приветствие, почтенный Самит!

— Рад видеть тебя, Асихарра!

Оба купца соединили ладони.

— Как идут дела, брат?

— Привез груз из Утурана. Думал, распродам в Ангмаре, да не вышло. Придется подняться до Кунга, иначе по хорошей цене не сбыть.

— Что нового в Утуране?

— Землетрясение, почтенный Самит! Уже второе в нынешнем ире! И убытки велики!

— Дела! И у нас в Арианне трясло! Прогневался Великий Нетон! Однако ж ты говорил о своем товаре! Думаешь, в Садах Тиниана заплатят больше?

— Уверен. Кораблям Уасура запрещено подниматься вверх по реке. Это они сбили здесь цены на утуранский товар.

— Да, люди уасуроми — добрые мореходы!

— Не лучше тебя, почтенный Самит! Как идет твоя торговля? Велик ли барыш? Слыхал я: уже четыре кумарона привел ты в ангмарскую Гавань.

Арионский купец провел ладонью по бороде.

— Хвала Нетону! В убытке не остаюсь. Но трудно стало торговать в благословенном Конге. Мало товара.

— Ой-мей! — удивился Асихарра. — Три урожая в ир дают наши поля!

— Однако цены на пряности высоки, пошлины еще выше. Хоранская лоти сейчас намного дешевле, чем сотта.

— О! — лукаво улыбнулся Асихарра. — Не верю, что столь опытный купец, как Самит, не нашел, чем загрузить трюмы!

— Смейся, Асихарра! Ремесленники Конга еще не забыли свое мастерство. Ваши мечи — по-прежнему лучшие в Асте.

— Если не считать тех, что куют туоры на западе.

— Но ты удивишься, если я скажу, какой товар я повезу в Коронат!

— Трудно удивить Гана-Асихарру! Попробуй!

— Люди! Я повезу людей!

— Удивил! — сказал конгай. — Но зачем? Разве они не станут свободными, едва ступят на землю Империи?

— Они и сейчас свободны! — засмеялся Самит. — И хорошо платят за места на моих палубах!

— Скверные времена! — Асихарра помрачнел. — Если народ Конга уходит из своей страны!

— Прости мне мой смех, Асихарра! — извинился армэн. — Я не подумал, что могу огорчить тебя!

— Пустое! Но скажи, разве отважный Саннон не препятствует тебе? Уж он-то…

— О, у него столько шпионов, что они сами забыли, кому служат! — перебил Самит. — А начальник таможни, сам знаешь…

— Знаю, — кивнул Асихарра. — Что ж, удачи тебе, Самит! Но позволь задать тебе вопрос?

Купец из Короната кивнул.

— Кто таков Эак Нетонский?

— А зачем тебе? — насторожился Самит.

— Он и слуги его этой ночью будут гостями на моем судне, — честно признался конгай.

Самит задумался. Потом спросил:

— А зачем светлейшему Эаку идти вверх по Марре, он не сказал тебе?

— Хтон знает! Его белолицый слуга говорит: им нужен Тангр. И сам слуга таков, что я могу поверить: он таки доберется до столицы Тонгора, кусай меня в задницу! Так что Эак? Он, верно, таков, чтоб идти в Тонгор, или это — предлог, чтобы скрыть настоящую цель? Не хотел бы я везти к истокам Марры врага Конга!

— Ты спросил! — произнес Самит задумчиво. — И ты знаешь, что я — слуга Империи. А Эак? Он высший слуга Империи! И ты поверишь моим словам, конгай?

— Ты — кормчий. И я — кормчий! — с усмешкой сказал Асихарра. — Ты не станешь мне врать. Если Эак — враг Конга, шпион, ты просто сказал бы: не знаю. Я прав?

— О, ты хитер, Асихарра! Ты — Торговец! — восхитился арионец. — Да, ты прав. И будь спокоен. Эак Нетонский может захотеть достичь даже Моны.

— Он что, сумасшедший?

— Нет. Хотя — да. По-своему. Он пойдет, если решит, что это — честь для него. Слышал: в бою он ведет себя так, будто ищет смерти. Уверен, если он ее найдет, смерти не поздоровится! И у него меч из бивня саркула. Таким мечом, если он заговорен, можно сразить даже демона.

— Белый меч? И он решился взять с собой такую ценную вещь? Разорви меня таг! Верно — сумасшедший, кусай меня в задницу!

— Не забывай! — захихикал Самит. — Меч Эака — в руке Эака!

Домоправитель вошел в комнату сразу же, как только услышал вой запертого тага. Он не посмел бы войти, если бы не был уверен, что хозяин не сможет возразить. Эака он опасался значительно меньше. Однако был приятно удивлен, обнаружив его лежащим без чувств около тела конгая.

Перешагнув через голову мертвого урра, домоправитель подошел к трупу Саннона и взялся за рукоятку меча Эака, инкрустированную драгоценными камнями. Только встав обеими ногами на труп, домоправитель сумел выдернуть меч.

В комнату неслышно вошла девушка.

— Морон! — сказала девушка.

Домоправитель вздрогнул и обернулся. Лицо его было искажено страхом.

— Ты зачем здесь, Дайна? — прошипел он.

— А ты зачем? — с вызовом ответила девушка.

Домоправитель пронзил ее взглядом, но ничего не сказал. Меч все еще был в его руках.

Девушка подошла к распростертому на полу телу аргенета и склонилась над ним.

— Красивый! — прошептала она, разглядывая окровавленное лицо Эака. Девушка наклонилась еще ниже. Домоправитель посмотрел на ее тонкую смуглую шею, и губы его искривила недобрая усмешка.

— Да он жив! — вдруг вскрикнула девушка.

И в этот момент конгай нанес удар. Белый меч прошел через шею девушки так легко, будто это была соломинка. Круглая головка отскочила, покатилась по полу и остановилась возле оскаленной морды урра, удивленно глядя синими глазами. Обезглавленное тело девушки упало на Эака. Кровь толчками выплескивалась из перерубленной шеи.

— Великий Тур! — прошептал домоправитель, глядя на белое лезвие, воткнувшееся в мат в миниме от его ступни. — Я мог повредить ногу!

Потом его глаза обратились к лежащему без сознания аргенету.

— Значит, живой? — произнес конгай.

Он выдернул из пола меч и потрогал рукой лезвие у рукояти, там, где оно не было запятнано кровью.

— Значит живой! — повторил он, занося меч…

Маленький туор вошел в гостиницу, ведя за собой Мару.

— Подними нас на третий! — крикнул он сонному слуге и втолкнул девушку в лифт.

— А нас здесь не поймают? — настороженно спросила Мара. Ей совсем не хотелось вновь очутиться в подземелье.

— Здесь — в последнюю очередь! — отозвался туор. — Когда тебя ищут, лучше всего быть там, где тебя уже искали. Или там, где ты жил бы, не будь за тобой охоты. Самое подходящее место для нас — Дворец Наместника. Но там слишком много людей и слишком много стражи. Этайа! — произнес он, останавливаясь у входа в апартаменты Эака.

— Входите! — раздалось из-за дверей.

Биорк протолкнул Мару вперед.

— Тебя надо одеть, — сказала Этайа, поглядев на девушку.

— Разве этого не достаточно? — удивилась конгаэла, прикоснувшись к безрукавке из синего шелка с черным кантом по краям.

— Хорошая магия! — засмеялась Этайа, и вуаль вскипела и опала над ее лицом. — Но тебе нужно что-нибудь более вещественное. Биорк! Спустись вниз, позови арионена.

Когда они вернулись, на Маре было серое длинное платье из прочной тианской ткани. Взято оно было явно из гардероба аргенеты, но пришлось впору девушке, хотя Мара и была немного ниже ростом и пошире в плечах и бедрах. Подобная одежда обычно подходит всем. Гибкую талию девушки обвивал плетеный кожаный пояс, черный, глянцевый, с тисненым тианским же орнаментом. На серебряной пряжке был вычеканен герб, которым удостоил Этайю великий короннос Империи: фигурка танцующей богини радости Уны. Герб, как нельзя более подходивший и самой Маре.

— Сениора! — произнес Самит с легким поклоном.

— Твой помощник? — спросила аргенета, разглядывая лоснящуюся, хитрую физиономию Гана-Асихарры.

— Не удостоен чести, госпожа! — пророкотал толстый кормчий. — Я, скорее, твой помощник, если мой кровник Нил, говоря «та женщина», имел в виду тебя?

— Меня. Благодарю! — ответила Этайа. — Не будешь ли ты столь добр, чтобы подождать, пока я устрою девушку?

Асихарра взглянул на Мару, и челюсть его отвисла.

— Нини! — воскликнул он. — Что ты здесь делаешь, дочка?

Мара ничего не ответила, лишь улыбнулась кормчему бледными губами.

— Ее ты вручаешь моему попечению? — спросил Самит.

— Да!

— Хлопотное дело, сениора! — сказал купец. — Она красива.

— Что с тобой за беда? — вмешался Асихарра. — Могу я помочь?

— Если у тебя есть ключи от подвалов Наместника и сказка для его палача.

— Жребий Хтона! — в ужасе воскликнул кормчий. — Ты можешь попасть в лапы Имха?

— Попала, — сказала девушка. — Он,— она указала на туора, — вытащил меня.

Асихарра обернулся к Биорку.

— Твой должник! — сказал он торжественно.

— Оставь! — отмахнулся туор. — Ты же кровник моего сына.

— Ты? Сы-сына? — Асихарра выпучил глаза. — Ты? Боги! Кто же была его мать? Великанша с южных земель?

Неожиданно дверь в покои распахнулась, и внутрь уверенно вошла женщина. Однако, увидев совсем не то, что ожидала, она замерла на месте, а затем попыталась улизнуть. Туор поймал ее за руку и втащил обратно.

— Ты кто? — спросил маленький воин, стальными пальцами сжимая ее запястье.

— Быстро пусти меня, недомерок! — сердито крикнула женщина, тщетно пытаясь освободиться. — Да ты знаешь, кто я?

— Хочу знать, — отозвался туор, еще крепче стискивая руку.

— Жена почтенного Тага! — сказала Мара.

— Ты… — крикнула женщина. — Я…

— Зачем ты здесь? — спросила Этайна. — Ты ищешь Нила? Отпусти ее, Биорк: она не враг.

— Пусть докажет! — возразил туор.

— Докажу, если отцепишься от меня! — огрызнулась Тэлла.

Туор выпустил ее, и она принялась растирать запястье.

— Поспеши! — угрожающе произнес маленький воин.

— Кто этот человек? — спросила Тэлла, показав на Самита.

— Армэн, — ответила Этайа. — Не тревожься, никто из нас тебя не выдаст!

Тэлла вынула из кармана маленький свиток.

— Вот пропуск на выход из Ангмара. Он составлен на имя Нила Биорена. И я отдам его только Нилу Биорену!

— Отдашь тому, кому я прикажу! — сердито сказал Биорк.

— Тебе он ни к чему! — презрительно отозвалась конгаэса. — В нем — описание владельца. Любому видно, что ты не его родственник! — К ее удивлению, все рассмеялись.

— Пусть так, женщина, — согласился туор. — Комната Нила! — Он показал на тростниковую завесу слева от двери. — Иди и жди его!

Тэлла сердито фыркнула и удалилась за занавес.

— Нужны тебе деньги? — спросила Этайа арионского купца.

— От светлорожденной Этайи мне довольно слова благодарности. — Купец погладил бороду. — Его я уже получил.

— Ты не передумала, девочка? — спросила Этайа. — У тебя теперь ничего нет, кроме жизни. И завтра я уже не смогу позаботиться о тебе!

— Она не будет испытывать нужды! — сказал Самит. — Не беспокойся, сениора!

— Благодарю тебя… госпожа! — поклонилась Мара.

Аргенета обняла ее:

— Храни тебя Ута!

— И тебя… Тай! — сказала Мара совсем тихо.

— Встретимся дома, сениора! — поклонился Самит. — Храни тебя Нетон! И тебя тоже, воин Севера! — Он сжал руку туора.

— А мне ты ничего не скажешь? — осведомился Асихарра.

— Береги своих гостей, ты, винный бочонок! Доброго ветра!

— Доброго ветра, старый пират!

— Самое время вернуться Нилу, — сказал Биорк, когда они остались втроем. — И хотел бы я знать, где наш гордый Эак?

— Повремени немного! — сказал Нил домоправителю, перешагивая через голову урра. — И дай его сюда! — Гигант протянул руку за мечом.

Морон отпрянул, попытался ткнуть Нила острием. Нил поймал конгая за руку, отобрал меч и щелкнул домоправителя по макушке.

— Разве я похож на девушку? — спросил он вкрадчиво.

Домоправитель посерел и попятился от него.

— Я тебя не убью, — сказал Нил. — Но наказать — накажу. — И взмахнул клинком.

Домоправитель дико закричал. В ответ в дальней комнате снова завыл таг.

— Лучше перевяжи! — бросил Нил корчащемуся конгаю. — А то и впрямь сдохнешь!

Наклонившись над Эаком, гигант выдернул из его груди метательный нож. Темная струйка крови вытекла из раны.

— Пустячок! — пробормотал Нил. Он пропел несколько слов, и кровь остановилась. Гигант подобрал меч, вскинул аргенета на левое плечо и вышел из комнаты.

Никто из слуг не посмел его задержать, и, провожаемый испуганными взглядами, Нил покинул дом.

Урр конгского сотника лежал мертвым, потому Нил подозвал одного из оседланных урров стражи. Почуяв запах свежей крови, урр нервно рыкнул, но Нил успокаивающе погладил его по голове и положил аргенета поперек седла.

— Пожалуй, нас двоих ты не унесешь! — сказал гигант урру и щелкнул языком. Два других урра тотчас подбежали к нему и потерлись мохнатыми мордами о его плечи. Нил сел на одного из них и бок о бок с животным, на котором лежал Эак, выехал на темную улицу.

Теплый ночной воздух овеял его лицо. Редкие прохожие со светильниками в руках косились на огромного всадника. Один раз мимо промчался десяток стражников, но гигант вовремя отъехал в тень старого орехового дерева. Южная тьма была хорошим укрытием, но сейчас обе луны катились по бархатному небу. Нил предпочел бы, чтобы они уже зашли. Ему и уррам света было бы довольно, а любому из конгаев — ничего не разглядеть дальше вытянутой руки.

У входа в гостиницу горели открытые светильники в виде трезубцев Нетона. (Гостиница была очень старой!) Шесть коротких оранжевых языков трепетали под порывами соленого ветра. Черные хвостики копоти вились над ними.

— Славная ночь, торион! — сказал Асихарра, встречая Нила у входа в «Добрый приют».

— Клянусь Рогами, кормчий, славы нам сегодня довольно! — отозвался Нил. С Эаком на руках он вошел и стал подниматься по лестнице.

— А я тут сторожу! — крикнул ему вдогонку Асихарра.

Ночь была тихой и сладострастной. Но Ангмар, растревоженный днем, не мог принять его очарования. Со стороны храма Тора все еще доносились крики. Отсветы пламени, подобные вспышкам зарниц, играли над южной частью порта. Не спали и во Дворце Наместника. Но Дворец был слишком далеко от «Доброго приюта», стоявшего на окраине богатого квартала, в трех милонгах от высокого берега мелеющей Марры.

Заскрипел лифт. На лестнице появился Нил, несущий гору дорожных тюков — хватило бы на несколько носильщиков.

Эак, бледный и слабый, но уже стоящий на собственных ногах, вышел из лифта, опираясь на плечо Этайи. За ними — туор, несущий оружие, и Тэлла.

Они вышли из гостиницы. Почтительный слуга придержал занавес. Двое других подвели тагов. Даже управляющий лично вышел проводить. Он был доволен: золотая монета приятно оттягивала карман.

— Тибун! — позвала Тэлла. Из темноты (обе луны уже обежали небо и теперь не появятся до последних предутренних часов) мягко выкатилась карета, запряженная пятеркой породистых тагтинов.

— Великодушный муж сделал мне подарок! — сказала Нилу конгаэса.

— Кстати, — заметил гигант, забрасывая тюки на крышу кареты. Он не пожелал доверить их слугам.

— Твои друзья могут сесть внутрь. Карету с драконом никто не остановит. Мы поедем верхом.

Нил кивнул, поднял ее и посадил в седло. Урр лизнул его в щеку.

Слуга похлопал тростью коренника, и тагтины, рыча и повизгивая, тронули с места. Легкая карета, покачиваясь, исчезла в темноте.

— Тебе будет грустно без меня? — спросила конгаэса. Их животные бежали так близко, что нога женщины касалась ноги воина.

— Нет, — ответил Нил. — Но я тебя не забуду. И, может быть, вернусь.

— Может быть, — Тэлла улыбнулась нежно и жалобно. — Подари мне что-нибудь, мой Тор!

Нил вынул кинжал и отрезал прядь желтых волос, падающую на его лоб…

— Возьми, — сказал он, протягивая прядь женщине. — Это то, что ты хотела?

— Да, мой Тор! — Тэлла поцеловала подарок и спрятала в кожаный кошель с бисерным узором, гайтан которого обнимал ее шею.

Некоторое время они ехали молча. Слышно было, как цокают по камню кланги и ровно дышат бегущие урры.

Тэлла крепко сжимала ногами мохнатые бока и ощущала коленями, как перекатываются мощные мускулы под толстой кожей.

— Я сочинила тебе песню! — сказала она Нилу. — Хочешь услышать?

— Ты спрашиваешь!

Тэлла положила руку на твердую луку седла. Ее пальцы начали отбивать ритм:

Я — угли, ты — ветер И боль моей груди. Ты — пламя, я — сети, Приди ко мне, приди! Войди, разбей меня! Войди — и я умру! И стану тенью я Под сенью твоих рук! Ты — влага, я — жажда, Я суше, чем песок! Ты гибнешь, я стражду: Ты плоть мою рассек! Иди, разбей меня! Иди — и я умру! Пусть стану тенью я В сплетеньи твоих рук!

— Тебе нравится?

— Да, моя Ута! Ты больше, чем я думал!

Тэлла тихо засмеялась, нашла в темноте его руку и прижала к губам.

— А ты — нет, мой воин! — сказала она.

Ладонь Нила легла на ее талию. Они ехали так близко друг к другу, как только позволяли урры.

— Я сразу поняла, кто ты! — прошептала Тэлла. — Но ты дал мне больше, чем я ждала!

— Ты — самая красивая из моих женщин! — шепнул воин, почти касаясь губами ее уха.

— А я знаю, что ты видишь меня даже в этой чернильной тьме! — и хихикнула, как напроказившая девочка.

— Ну, это не штука! — сказал Нил.

Урры, которым надоело бежать морда к морде, сердито шипели друг на друга.

— Пахнет водой, — сказала конгаэса. — Скоро мы расстанемся, мой Тор.

Катящаяся впереди карета остановилась. Нил соскочил на землю. Асихарра тяжело выбрался из кареты и вгляделся в темноту.

— Ни зги не видно, кусай меня в задницу! — проворчал он. — Возничий, это та самая лестница?

— Другой дороги нет! — заверил его слуга.

Над водой было светлее, чем там, где они стояли, в тени деревьев. Но испарения, поднимавшиеся над поверхностью воды, не пропускали слабого света звезд.

— Гляди туда, Асихарра! — сказал Нил, поворачивая кормчего в нужном направлении.

— А, вижу, — пробормотал Асихарра, разглядев наконец в четверти милонги темную тушу кумарона.

Кормчий дважды свистнул. В ответ на корме судна вспыхнул и погас красный огонь. Старый слуга зажег светильник и поставил его перед стволом сантаны. Вскоре они услышали, как шлепают по воде длинные весла. Потом днище карки проскрипело по мокрому песку.

— Отец? — тихо позвал из темноты Филон.

— Хой! — отозвался Асихарра. Голые мускулистые гребцы выпрыгнули на берег. Асихарра подал руку Этайе, и женщина ступила на землю. Лицо ее было открыто, но разглядеть его во тьме могли разве что Нил и туор.

Эак вышел из кареты следом за аргенетой. Силы так быстро вернулись к нему, что удивленный кормчий тихо выругался.

— Эти благородные и вправду вылеплены из другой глины, — сказал он сыну. — Только что наш кровник приволок его на плече, будто мешок с шерстью. И крови на нем было больше, чем одежды. А погляди, вот он стоит с таким видом, будто не прочь опять затеять с кем-нибудь потасовку.

Последний матрос столкнул карку с мели и запрыгнул на нос. Гребцы ударили веслами, разворачивая суденышко в сторону кумарона.

Прислонясь спиной к гладкому стволу, Тэлла смежила веки. Слабый ветерок теплой ладошкой касался ее лица и обнаженных плеч. Она услышала, как захлопали, поднимаясь, паруса. Потом противно заскрипел вал — подняли якорь. Корабль тихо-тихо сдвинулся, пошел, пошел… Мигнул на прощанье огонек, высокие мачты заслонили звезды, и тьма сомкнулась за кормой кумарона.

Старик слуга с ласковой фамильярностью коснулся руки Тэллы:

— Пора, госпожа!

Тэлла его не слышала.

Небольшая урра с оранжевой, в коричневых неровных пятнах шерстью, потыкалась мордой в плечо. Санти протянул ей слипшийся комок вяленых фруктов. Шершавый язык деликатно подхватил угощение, и комок исчез в широкой пасти. Урру звали Уной. Коричневый, с кремовым брюшком детеныш подбежал и пихнул Санти головой в поясницу: тоже хочу! Санти бросил ему еще один ком, и малыш ловко поймал его на лету. Молочно-белые клычки звонко ляскнули.

Санти принялся седлать урру. Язык Уны трудился над его головой. Когда юноша застегнул последнюю пряжку, волосы его были такими, будто он недавно попал под дождь. Санти ухватился двумя руками за края седла и, подтянувшись, влез на спину Уны.

— Купаться! — крикнул он. И довольная урра легким галопом, чтобы поспел детеныш, понеслась в сторону озера.

Никогда еще у Санти не было верхового животного. Конечно, он умел держаться в седле — мальчиков его сословия с пяти лет учат этому. Став старше, он иногда ездил на отцовском урре. Но то был урр отца — не его.

Уна почуяла воду и длинными прыжками понеслась вниз по склону. Отставший детеныш жалобно завизжал. Разбрасывая во все стороны сверкающие брызги, они врезались в прохладную воду. Урра принялась лакать, а Санти с удовольствием разглядывал поросшие лесом холмы. Владения антассио сонанги заканчивались в двух лонгах к северу. Там возвышалась сплошная каменная стена. Санти был предупрежден, что верх ее покрыт ядовитой смолой, разъедающей одежду и оставляющей на коже глубокие язвы. Но даже если бы он об этом не знал, взобраться на стену высотой в пятнадцать минов он все равно не смог бы. Тем более что все деревья рядом с ней были спилены, а снаружи и внутри постоянно двигались вооруженные караулы. К чему такие предосторожности, Санти не знал, но это не слишком беспокоило юношу. По крайней мере меньше, чем тот факт, что с момента его похищения ни единой строчки не возникло в голове юноши.

пропел Санти, чтобы убедиться хотя бы, не забыл ли он того, что сочинил прежде. Нет, не забыл. Он взглянул на круглые верхушки замковых башен. Все остальное было не видно отсюда, из впадины. «Вот то место, что виделось мне в снах!» — подумал он.

Санти проснулся, взмокший от пота, на мокрых простынях и целую минту стряхивал с себя ночной кошмар. Чаша Ортона! Пять ночей он здесь — и пять ночей сны его изнурительны, как прыжки поклонников Хаома над жертвенным пламенем. Санти ничего не помнил, но каждая клеточка его тела была выгоревшей, опустошенной, как пастбище в пору засухи. И опять тот же кислый запах витал в воздухе. Может, это был запах его пота?

Санти спустил ноги с ложа, и они по щиколотку утонули в густом белом мехе катти. Как всегда по утрам, свет Таира уже ворвался в башенку, ослепительный, веселый. Он будет здесь до полудня, а потом более высокие ярусы Дворца примут башенку в свою тень, а ветер принесет с востока влажное дыхание озера. Нет, башенка была хороша! Именно о такой он мечтал когда-то (давным-давно!) в доме отца. Высоко над землей, чтобы вокруг — только воздух.

Снизу башенка казалась маленькой, но на самом деле ширина ее достигала почти десяти минов. Комната, правильный восьмиугольник, в котором задняя часть отгорожена занавесом. Там — ванна и туалет. Стены — из бледного жилковатого камня, пять узких высоких окон, куполообразный потолок из полированного серебра, в углах — высокие вазы из розового кварца. Служанка каждый день меняла в них цветы, но всегда приносила одни и те же: светло-голубые, почти не пахнущие, похожие на взлохмаченные шары.

Войти в башенку можно было лишь через люк в полу. Меховой ковер над крышкой был надрезан по кругу и выкрашен в светло-розовый цвет. Под ним была деревянная лесенка, а с площадки, на которую она вела, можно было спуститься по спирально уходящим вниз ступеням или с помощью закрепленного на толстом деревянном шесте устройства. Стоило взяться руками за перекладину и встать на доску с выемками для ног — и устройство начинало скользить вниз. При этом специальный зажим плотно схватывал шест, и спуск был плавным, хотя и достаточно быстрым. Эластичный торс поднимал устройство наверх, но уже без человека. Подняться в башенку можно было только пешком.

Если б не хриссовы сны, жизнь в замке была бы восхитительна. Никаких ужасов из тех, что рассказывали о красноглазых. Красивые девушки, вежливые слуги, быстрые урры. Не будь той первой ночи, Санти мог бы сказать, что здесь все, как в рассказах о прежних временах, когда Конг и Коронат были одной страной.

Санти отодвинул занавес и вошел в ванную, в крыше которой был круглый фонарь, затянутый кисеей. Встав на прохладный гладкий камень ванны, он нажал на золоченый (а может быть, золотой?) рычаг. Твердые струи воды ударили в спину. Он опустил два оставшихся рычага, и с трех сторон на него обрушились потоки горячей воды, смывая с кожи испарину.

Санти топтался в ванне, похрюкивая от удовольствия, подставляя под колючие струи каждый кусочек своей кожи.

Горячая вода сменилась теплой, а потом — прохладной. Санти отключил душ и растерся пушистым, пропитанным благовониями полотенцем. Ему стало значительно легче. Мышцы обрели упругость, кожа слегка горела. Санти швырнул полотенце на пол и, встав на руки, сделал несколько шагов. Но пальцы его запутались в меху, и он повалился на спину. Лучи Таира грели ему живот. Санти потянулся, выгнулся и прыжком вскочил на ноги. Худощавый, ловкий, гибкий, как девушка, он был слабее большинства своих сверстников. Среди гражданских верхов Ангмара недостаток физической силы не считался изъяном. Власть и деньги вполне заменяли умение переносить тяжести или поднимать за загривок тага. Но из-за замкнутой жизни отца друзьями Санти были дети простонародья. А у этих — другие правила. Добро бы юноша умел владеть оружием или знал технику борьбы. Тогда ловкость и быстрота восполнили бы слабость мышц. Но отец запретил. И Санти не рискнул пойти против его воли, выучиться воинскому искусству.

«Отцу хорошо! — думал Санти. — Он-то может поднять урру на плечах! Да и мечом владеет, как мастер». Раз, случайно, Санти увидел отца, фехтующего с самим Санноном. И они были достойны друг друга! Почему тогда сын должен позорить себя слабостью? Но попробуй настоять на своем, когда Тилон сказал «нет»!

Если бы мать Санти была с ними… Санти почему-то всегда знал, что она жива. Пока он был совсем маленьким, он думал, что его мать — сестра отца. А когда узнал правду, все ждал, ждал: вот она приедет, его мама… Потом вырос и перестал ждать. Будь она с ними, отец не был бы таким нелюдимым. Хотя юноша не мог сказать, что Тилон многое запрещал ему. Куда меньше, чем отцы его сверстников — своим сыновьям. Но Тилон никогда не объяснял, почему он запрещает, а это было обидно.

Санти несколько раз высоко подпрыгнул, потом ухватился за выступ над окном и подтянулся.

Скрипнул, открываясь, люк, и юноша мягко упал на ковер. В башенку поднялась девушка-служанка, маленькая, отлично сложенная, с темным личиком и черными удлиненными глазами. Она поставила в вазу новые цветы, высыпала в чашу на столе фрукты и принялась чистить ковер, изредка поглядывая на Санти.

Юноша обернул вокруг бедер белую шелковую повязку и взял из чаши гроздь розового уинона. Пожалуй, после завтрака он поедет к озеру. Старик кормчий предложил научить его управляться с парусом. Будет совсем недурно, если к моменту возвращения в Ангмар он сможет управлять сиасой. Если, конечно, он вернется туда. Нет, конечно, вернется. И отец купит ему сиасу. И он возьмет Мару и увезет ее в одну из бухт на северном побережье, о которых рассказывали друзья. Вдвоем там совсем неплохо! Он посмотрел на служанку: славная девочка. И темная кожа такая гладкая. А как стреляет глазками! Явно не прочь поиграть.

Санти уже готов был протянуть к ней руки, но вдруг понял, что не испытывает никакого желания. Ничего. Будто это не женщина, а деревянная статуэтка. «Нет, — решил он. — Эти ночные кошмары еще хуже, чем я думал». Санти распахнул люк, скатился по шесту вниз, обул сандалии и отправился в трапезную завтракать. Лишь две дороги знал он во Дворце — туда и в свою башенку. Его подмывало побродить по всем этим хаотическим коридорам и галереям, но он опасался заблудиться и забрести в какое-нибудь запретное место. Все таки это Дворец антассио сонангов! Кто знает, чего от него ждать? Хорошо, если бы у него был здесь кто-то, кому известны здешние лабиринты. Но друзей во Владении у Санти не появилось, хотя он жил здесь уже три дня. Казалось, здешние обитатели сторонятся его. Что слово Властительницы не только охраняет его, но и отделяет от других. Санти вспомнил то, первое утро, когда его, измученного почти бессонной ночью в подземелье, едва не падавшего от голода, выволокли на свет два бронзовокожих стражника и посадили на каменные плиты у входа в подземелье. Санти щурился от яркого света, перед глазами его плавали разноцветные круги. Не сразу он заметил высоченного светлобородого воина, что разглядывал его, немного наклонив голову и теребя длинный ус. Воин не был конгаем. Об этом говорил весь его облик: от цвета волос и кожи до костюма, состоявшего из желтой куртки из тонкой плиссированной ткани и коротких черных штанов с буфами. На нем не было и доспехов, ничего, кроме прямого меча в ножнах, с рукоятью, украшенной узором из драгоценных камней. Но в том, что мужчина был воином, можно было не сомневаться.

Ни румян, ни знака профессии не было на лице светлобородого. Длинные волосы, густые, немного влажные, почти достигали плеч. Широкий обруч с золотой насечкой охватывал голову. Рядом с ним рослые стражники в стальных кирасах выглядели не слишком большими. Примерно так выглядел бы Санти, поставь его рядом с одним из них.

Поднятый подбородок, немигающий взгляд и жесткая линия рта ясно давали понять: человек в желтой куртке — начальник. Вряд ли Санти в этот момент представлял из себя приятное зрелище, но воин уставился на него так, будто хотел запомнить навсегда. Юноша переместился ближе к стене и оперся спиной на холодную каменную кладку. Он находился в маленьком внутреннем дворе. Посередине дворика — бассейн. Посреди бассейна — фонтан в виде золотой рыбы с раскрытым ртом.

При виде сверкающих струй Санти ужасно захотелось пить, и он облизнул пересохшие губы. Он чувствовал лицом маленькие брызги, приносимые воздухом. Юноша поглядел на стражников: они возвышались над ним, неподвижные, как колонны, поддерживающие надворотную арку. Еще трое — пожилой мужчина в сером переднике и две девушки в цветастых юбках — терпеливо ждали, пока высокий воин налюбуется плачевным обликом Санти. Наконец он кивнул, повернулся и, упруго ступая большими ногами в мягких черных сапогах, удалился.

Только после этого слуга и девушка взялись за Санти. Они стащили с него вонючую одежду, почти на руках отнесли в бассейн и опустили в прохладную воду. Санти пил ее, пока не почувствовал: сейчас она польется обратно. Тогда он закрыл глаза и отдался рукам девушек.

Девушки вымыли Санти до идеальной чистоты, умастили благовониями, высушили полотенцами волосы и красиво расчесали. Санти блаженствовал. Если бы не голод, он чувствовал бы себя превосходно.

— Я хочу есть! — обратился он к слуге в переднике. Тот поглядел на солдат. Лица воинов остались непроницаемыми. Тогда слуга мигнул одной из девушек. Она убежала и вернулась с двумя длинными кривыми ананами. Ничего вкуснее Санти сроду не ел. Слуга что-то сказал девушке на незнакомом Санти языке. Девушка отмахнулась и покраснела. Вторая служанка фыркнула и взбила рукой длинные черные волосы.

— Что ты сказал? — спросил юноша. Но слуга не обратил на это внимания.

— Время! — вдруг произнес один из воинов.

— Закончили! — ответил слуга, на этот раз — на конгайском, и подал Санти кожаные сандалии с задником и петлей для большого пальца. Таких в Ангмаре не носили. Девушка-служанка застегнула ремешки и отошла. Санти ожидал, что ему дадут какую-нибудь одежду, но солдат взял его за плечо и повел внутрь.

Они миновали несколько длинных галерей, потом второй стражник распахнул высокую дверь, и Санти оказался в зале, значительно превосходящем размерами весь дом Тилона.

Первым, кого увидел юноша, был светлобородый. Но сейчас он был одет, как подобает воину. Кираса из полированного металла, кольчужный кильт с бахромой до колен, золоченый шлем с забралом, поднятым на лоб, и зеленым пышным плюмажем. Рядом с закованным в доспехи воином голый Санти выглядел своеобразно. Кроме них в зале было не менее десятка стражников, дюжина слуг и важный пузатый господин в красно-белом балахоне. Господин этот сделал знак, и где-то за пределами зала пять раз ударили в барабан.

Двустворчатые двери распахнулись, и восемь рабов внесли носилки, на которых стоял сверкающий золотом и каменьями трон под высоким балдахином. Больше Санти ничего не успел разглядеть — тяжелая рука в кожаной перчатке легла на его чисто вымытый затылок и пригнула его голову к груди.

— Исполнено, антассио сонанга, — раздался слева от Санти голос светлобородого. Красивый голос: мощный, густой, как звук боевой трубы.

— Посмотри на меня! — произнесла сонанга. После баса воина, ее собственный голос можно было сравнить разве что с детской свистулькой.

Санти схватили за волосы, и голова его вздернулась так резко, что заныла шея.

Зато он увидел: на высоком троне, поставив обутые в золотые сандалии ноги на черную атласную подушку, восседала маленькая бледнокожая женщина. Сетка из золотых нитей охватывала ее головку. Белые редкие волосы падали из-под нее на скрепленную пряжками накидку из пурпурного цвета парчи. Накидка тяжелыми волнами ниспадала вниз, от ее тонкой шеи до самого подножия трона. Лиф с просторными, закрывающими кисти рукавами был щедро расшит серебром и жемчугом. Маленькое зеркальце из полированного золота сверкало чуть ниже края лифа. Ноги Властительницы были укрыты чем-то вроде синего с красными узорами пледа, из-под которого выглядывали маленькие ступни.

Сказать, что женщина была некрасива, значило ей польстить. Мелкие, остренькие черты лица, бледная до голубизны кожа, брезгливо опущенные бескровные губы. Но самыми неприятными были глаза: тускло-голубые, мутные, с какими-то рыжими точками, застывшие, как у мертвой ящерицы.

— Подойди, — произнесла антассио сонанга, почти не разжав губ.

Санти медлил. Откровенно говоря, ему было просто страшно.

Сильный толчок швырнул его через семь минов — к трону.

— Я сказала тебе, ниххан? — уронила женщина. В зале стало абсолютно тихо. Будто все разом перестали дышать. Санти почувствовал вокруг страх. Страх, намного превышающий его собственный потому, что все остальные знали, чего они боятся.

Санти поднял голову, посмотрел на сонангу и с облегчением убедился: слова относятся не к нему, а к толкнувшему Санти воину. Владычица оперлась руками на подлокотники трона и медленно поднялась. Санти, все еще распростертый на полу, открыл рот от удивления.

Юбка антассио сонанги состояла из нескольких слоев шелкового газа с вплетенными в него золотыми нитями. Она доходила до щиколоток. Когда Владычица выпрямилась, Санти показалось, что нижняя часть тела сонанги — от черной кромки лифа, та, что окутана была почти не различимым прозрачным шелком, — приставлена к верхней, принадлежит другому телу. В Ангмаре нет запретов на отсутствие или наличие одежды. Санти совершенно не стеснялся собственной наготы. Но в одеянии сонанги было что-то, заставившее юношу опустить взгляд. Но он снова поднял глаза, когда услышал шаги. Сонанга спускалась по ступеням. Золотые нити пришли в движение. Казалось, воздух вокруг ее бедер пронизан искрами. Это было по-своему красиво. Но вызвало у Санти неприятное ощущение, словно бы при нем совершалось кощунство. Впрочем, словами чувство свое он не смог бы выразить.

Цок! Цок! Цок! — выбивали по мозаичному полу острые каблучки сандалий. В наполненной страхом тишине звук их был оглушительно громким.

Цок! Цок! — отражалось от стен и сводов высокого зала.

Владычица подошла к лежащему юноше и остановилась. Санти больше не смотрел на нее — он смотрел в пол. Ему было жутко. Антассио сонанга наклонилась. Край парчовой накидки лег на его голову. Пальцы коснулись предплечья юноши, сжали его. С силой, неожиданной у такой хрупкой женщины, она потянула вверх, и рука Санти инстинктивно напряглась.

— Встань! — Владычица произнесла это слово мягко. Настолько мягко, насколько позволял ее пронзительный голос. И Санти понял, что она всего лишь хочет помочь ему подняться.

Будто ветер прошелестел по залу. Это из уст бывших в нем людей одновременно вырвался воздух. Отныне никто из них не смел не то что ударить — грубо прикоснуться к юноше. Но Санти этого еще не знал. Он поспешно поднялся. Благодаря высоким каблукам глаза сонанги оказались почти на одном уровне с его глазами. Санти заглянул в них, и они уже не показались ему такими отталкивающими.

— Ортран! — громко сказала сонанга.

Высокий воин быстро приблизился.

— Позаботься! — бросила ему антассио сонанга и повернулась к Санти спиной. Рабы поспешно подхватили носилки, подбежали к ней. Владычица неторопливо поднялась по ступеням, задевая их краем пурпурного плаща, и заняла место на троне. Важный слуга подскочил к ней, потянулся, набросил на колени плед, поставил под ноги атласную подушку.

Сонанга подняла трость и ударила по плечу одного из рабов. Сильно ударила — на смуглом плече остался красный след. По раб был не слишком чувствителен. Он взялся за ручку носилок. Трон подняли. Снова пять раз ударил барабан, и антассио сонанга покинула зал.

Так Санти из пленника превратился в принца.

Его поселили в сказочной башенке, предоставили ему полную свободу, более полную, чем та, которой пользовались остальные обитатели Владения. Никто от него ничего не требовал, никто ему не приказывал. Впрочем, Санти сам старался вести себя осторожно: любая свобода имеет границы, которые лучше не переступать.

У юноши не было сомнений, по чьей воле он оказался здесь. Но ему оставалось только ломать голову над тем, для чего он понадобился Властительнице. Все, чем он отличался от других ангмарских юношей, — его песни. Но здесь ортономо Санти также никому не требовался. Может быть, спой он разок для обитателей Владения — им пришлось бы это по вкусу. Песни здесь любили. Но у юноши не было желания петь для них: слишком подчеркнутой казалась ему почтительность слуг и вежливость воинов.

Легкие белые облачка неподвижно висели в небе. Дневное пламя Таира разбрызгивалось по крышам Дворца. Там, где из цветочного горшка высыпалось немного земли, укоренился перламутровый шарик летающего гриба-эриты.

«Еще сестаис — и полетит», — подумал Санти, переступая через гриб. Когда эрита созревала, нити, удерживающие ее на земле, высыхали и обрывались. Тогда наполненный водородом шарик взмывал вверх, унося внутри горсточку спор.

«Как там отец? — подумал Санти. — Хорошо бы известить его». Юноша знал, что день-два Тилон не будет тревожиться о нем. Но потом? Какая у них связь с Ангмаром? Скорее всего — никакой. Но надо все же спросить хотя бы кормчего Хорона.

«Если отец всерьез начнет искать меня, — подумал Санти, — ему понадобится не меньше менса. Конечно, Тилон добьется своего. Особенно если отважный Саннон поможет. Все знают: у Начальника Гавани — высокий покровитель. Документ с подписью ситанга Саннон запросто добудет для отца. А здорово будет, если Начальник ангмарского Порта самолично явится за мной!» И все же Санти не хотелось бы так сразу покинуть замок. Иногда здесь страшновато, но Владение — чудесное место. А Дворец… Эх, хорошо бы найти кого-нибудь, кто побродил бы с ним по Дворцу! Может, сама антассио сонанга? Но Владычица ни разу не говорила с ним со времени их первой встречи. Нет, чем дальше Санти здесь жил, тем меньше понимал. Но ему тут нравилось. И это было — Приключение!

Дворец антассио сонангов возвышался над Санти, отбрасывая на площадь огромную, иссеченную пятнами света тень. Главные врата его были обращены на запад, в сторону Черных Гор, а два неровных крыла изогнулись на пол-лонги к Полдню и Полночи.

Дворец был творением Тысячи Безумцев. Арки, башни, галереи, балконы. Переходы и наружные лестницы, соединяющие этажи хаотическими переплетениями. Колоннады под самой крышей и башенки, как фаллические символы, вознесшиеся на каменных столбах в десятки мин высотой. Лепка, мозаика, полотнища флагов, барельефы и острые шпили. Пятна ярчайших цветов были разбросаны по громадному строению, как в сне сумасшедшего. Фонтаны и водопады, перетекающие с этажа на этаж… Он походил на храм, этот Дворец. Но невозможно было представить бога, которому был бы возведен такой храм. Бог Хаоса, безумный, отталкивающий и прекрасный одновременно, бог, который был выше понимания Санти, но не выше его чувства. Дворец был воплощением полной свободы, настолько полной, что и от самой свободы он был освобожден. Воздушный и тяжеловесный. Яркий и угнетающий, он правил Владением больше, чем любой из антассио сонангов.

И даже нынешняя Владычица не могла с ним совладать. От старого кормчего Санти знал, что Нассини изменила все, оставленное ей мужем. Окрестности Дворца разделили правильные линии аллей, площадь перед ним была освобождена от бесформенных обелисков, уничтожен был Сад Любви и Сад Пыток — детища мужа ее, Сурруха, возлюбленные детища. Нассини посадила свои сады. Но неизменными остались десятки квадратных лонг заросших лесом холмов и этот Дворец, который один возвышался над серой стеной, опоясывающей Владение. И он был по-своему не менее прекрасен, чем голубое озеро и зеленые холмы, открывавшиеся Санти из окон сказочной башенки. Вблизи юноша видел парк, Веселую Рощу, поселок, за ним — поля и луга, на которых паслись стада торо и оис, видел фруктовые сады и плантации уинона. Земля Владения кормила и поила полторы тысячи его обитателей. Но возделанная его часть была совсем маленькой в сравнении со всей его огромной территорией. Три хоры нужно было всадникам, чтобы, измотав урров, объехать снаружи серую стену и вновь возвратиться к центральным воротам, единственной бреши в этой стене. А ведь говорят: никакой ветер не поспеет за мчащимся урром!

Санти услыхал за спиной тихий плеск и причмокиванье. Он обернулся, и глаза его расширились от изумления. На низеньком столике у восточной стены стоял совершенно необычный зверь. Ростом он был немного крупнее хиссуна, но выглядел в точности как настоящий урр, только совсем маленький. Взрослый урр, а не какой-нибудь детеныш! Полосатая голова зверя была опущена в чашку с недопитым кайфи. И — боги! — он преспокойно лакал его, подергивая коротким, будто обрубленным хвостом.

Санти сделал шаг, и зверь, подняв морду, уставился на него. Ну нет, это точно был не детеныш! Морда была самая разбойная! Поперек шла длинная узкая плешь, половины уха недоставало — настоящая морда старого боевого урра. Только не больше ладони!

— Ну? — спросил зверь. — Что уставился?

Рот Санти открылся. Не потому, что он хотел что-то сказать.

— Дрянной кайфи! — заметил зверь. — Надеюсь, в следующий раз будет получше?

— Ты? — наконец выдавил из себя Санти.

Зверь сел, вытянул заднюю ногу и несколько раз провел по ней черным языком. Потом перемахнул на окно, задрал обрубок хвоста и пшикнул наружу желтой струйкой.

— Ну и влип ты, паренек! — сказал он, скребнув раз-другой по дереву когтистыми лапами. — Ну, до скорого!

И пропал.

Обалдевший Санти потер глаза. Зачем-то подошел к столу и заглянул в чашку. Кайфи оставалось совсем немножко. Впрочем, Санти не помнил, сколько его было.

«Пригрезилось!» — подумал юноша и отправился завтракать.

Нассини с наслаждением погрузилась в розовую от благовонных масел, прохладную воду купальни. Морщинки на ее высоком бледном лбу разгладились. Удобное плавучее ложе ритмично покачивалось на волне, которую гнали три толстые конгайки, раз за разом приседающие и поднимающиеся у дальнего бортика купальни. Лепестки цветов плавали у губ сонанги. Нассини тихонько запела колыбельную, ту, что запомнила, услышав еще в детстве от кормилицы.

Свет Таира лился через фонарь наверху, собранный из прозрачных плоских кристаллов, обрамленных в серебро. Кристаллы эти отлично пропускали свет — воздух купальни был пронизан золотистыми лучами. Но при этом они обладали особым свойством: если смотреть через такой кристалл, ясные очертания вещей дробятся, множатся, явное делается таинственным тем больше, чем дальше от кристалла находится предмет. Потому сейчас Нассини были совершенно отчетливо видны лица тех, кому было дозволено на сей раз наблюдать за ее омовением. Лица, изнуренные неутоленным сладострастием.

«Что они видят?» — подумала Нассини и поскребла острыми ногтями заросший толстым волосом низ живота. От запаха благовоний немного кружилась голова. Нассини почему-то вспомнила свою первую близость с покойным мужем, Суррухом хи Миххазусса йе Хаттаси хи Муггазусса йе Тарахха, Сурруххом из Малой Ветви Гордых, Большой Ветви Дракона. Вульгарным громогласным вислобрюхим Суррухом. И в тот раз он был вульгарен: каждый раз, когда доверенный слуга по дыханию господина угадывал приближение оргазма, то подавал знак мечнику, и густой фонтан горячей крови обдавал новобрачных.

Вульгарен был Суррух, но не слаб: пять юных девственниц ушли в Великое Ничто. Тела их стали украшением свадебного пира, а головы, высушенные надлежащим образом, чтоб уменьшиться в размерах до величины ореха кернут, были подарены Суррухом жене. Ожерелье из них до сих пор валяется где-то в покоях Нассини: крохотные головки с длиннющими хвостами темных и светлых волос.

Пятеро девственниц — нелегкое испытание для невинности. Если бы она у Нассини была. Сонанга вытянула ногу и пошевелила пальцами: как красива ее бледная холодная кожа! Особенно если знаешь, что под ней — алая горячая плоть.

Вульгарен был Суррух. И однообразен. Вспарывать животы рабыням и удовлетворять в дымящихся ранах скотскую похоть. Или оскопить раба и, заляпавшись с ног до головы кровью и испражнениями, под омерзительный вой жрать его гениталии. Естественно. И отвратительно. Не такова Нассини. Благосклонный к ней Муггаисса, Великий Нечто, дал ей талант и власть над желаниями. И вот теперь Благосклонный вновь выразил себя: вместо одного необычайного прислал ей пятерых. Подобное — к подобному. Может, это еще не все? Сердце сонанги сжалось: кого еще приведет к ней Великий Нечто? О! Он знает, что в ее руках даже ниххан перестает быть нихханом, а если… Ей уже подарена была жизнь сонангая. Может статься, и высшее будет даровано ей? Нассини подумала о покоях, что есть в замке каждого из Владык, покоях, что предназначены для Величайшего… и тихонько застонала от предвкушения…

Появление Муггана прервало нежное течение мыслей сонанги. Стремительным шагом сын пересек купальню и остановился у бортика прямо над Нассини.

— Я не звала тебя! — недовольно проговорила она. — Удались!

Мугган ничего не ответил. Расставив длинные ноги в шелковых алых шароварах («самое дурное перенимает быстрее всего», — подумала она), Мугган глядел на нее. Нассини вытянулась в прохладной воде, развела и свела ноги так, чтобы вода приятно шевелила волоски.

— Ты обеспокоен? — спросила она, закрывая глаза.

Молчание. А потом она услышала треск рвущейся ткани. Сонанга открыла глаза: Мугган срывал с себя шаровары. Он торопился, будто кто-то мог ему помешать.

Нассини вздохнула и вновь закрыла глаза, а Мугган неуклюже плюхнулся в бассейн.

— Дурак! — сказала ему Нассини. — Ты не получишь ничего.

— Все, все получу! — зарычал сын, хватая ее за маленькие груди. Тощие ноги его вспенивали ароматную воду. Нассини снова вздохнула: ей было скучно. Она расслабила тело. Давно, очень давно ее научили делать боль приятной. Свою и чужую. Так воспитывали антассио сонанг. Но есть боль — и боль. Скучно!

Тело Муггана дергалось на ней. Крючья пальцев впились в нежные, мягкие бедра. Розовая вода бурлила между животами. Как он не понимает: Нассини всегда будет сильнее.

— Ты не устал? — спросила она заботливо. Мугган только засопел в ответ. Несомненно, услышал. «Скоро ему надоест», — решила сонанга.

— Ты не мог бы подождать хору-другую? — вновь спросила она спустя некоторое время. — Я недавно поела, а ты беспокоишь мой желудок своей… возней.

Движения Муггана замедлились. «Интересно, что видят эти?» — Подумала Нассини, глядя на лица за фонарем. Но сын обладал способностью обескровить даже малое удовольствие. «Скучно. Когда же он уберется?»

— Ты похож на годовалого тага, что пихает всюду, куда может дотянуться, — проговорила она. — Они со временем умнеют…

Мугган зашипел… И оставил ее в покое.

Нассини посмотрела, как он, ругаясь, выбирается из бассейна, стаскивает мокрую рубаху. Сочувственно посмотрела. Все же она была привязана к нему. И этим отличалась от других антассио сонанг.

Толстые конгайки продолжали приседать и вставать. Ложе Нассини приятно покачивалось.

Нассини вспомнила о наглом ниххане из Империи. Чем-то он напоминал ей сына. «Тоже, наверное, пытается схватить все, чего хочет. Или — что его дразнит. Забавно, что было время, когда мы, дети Муггаиссы, были вынуждены прятать что-то от этих червячков. Впрямь забавно!..» Нассини задремала, и служанка, заметившая это, велела рабу прибавить в бассейн горячей воды.

Мугган, бледный от ярости, с налившимися кровью глазами, не разбирая дороги, мчался по дворцовым галереям. Встречные поспешно убирались с его пути. Пробежав добрую половину Дворца, Мугган отшвырнул в сторону недостаточно расторопного стражника и с налета распахнул дверь, едва не сорвав ее с петель.

Здесь, в маленькой, скудно освещенной комнате жила его собственная рабыня, неряшливая коротконогая онгарка, похотливое глупое животное с плоским толстогубым лицом. Жрать, спать и неумело совокупляться — вот все, что она желала. То, что надо!

Когда Мугган ворвался к ней, рабыня отпрянула в испуге, но узнав, растянула в улыбке широкий рот и повалилась на спину. Ей было отлично известно, зачем приходит Мугган. Сын антассио сонанги рывком перевернул рабыню на живот, схватил за спутанные волосы, оттянул голову назад. Онгарка приподняла ягодицы, чтобы хозяину было удобней, и Мугган втолкнул в нее распаленную плоть. Вскоре ему полегчало.

Онгарка тоже была довольна. Жалела лишь, что повелитель так быстро уходит.

— Пусть ее лучше кормят! — приказал он, выйдя, слуге, что был приставлен присматривать за рабыней. — Хочу, чтоб она была толстой, как бочонок тианского! Ты понял, ниххан?

Слуга закивал, часто и поспешно: у сонангая была тяжелая рука.

«К суке больше не пойду! — решил Мугган. — И страже велю — не пускать!» — И ему стало легче, хотя он прекрасно знал: ни один из воинов не осмелится препятствовать его матери.

Вдруг он стукнулся подбородком о чью-то широкую грудь. Мугган настолько привык к тому, что все стражники убираются с его пути, что не рассердился, а удивился. Он поднял глаза: Начальник Внутренней Стражи Ортран возвышался над ним.

— Ты спятил? — глядя на воина снизу вверх, воскликнул Мугган, отступая и ища рукоять меча. К его огорчению, оружия при нем не было.

— Прости меня, антассио сонанг! — сказал Ортран и не думая посторониться. — Хочу сообщить тебе нечто важное!

Сонангай уставился на Ортрана, как бык на красную тряпку. Но постепенно взгляд его смягчился. Интересная мысль пришла ему в голову.

«Если я переманю вернейшего из слуг суки, а?» — подумал он.

— Говори, ниххан! — сказал он с наибольшим дружелюбием, на которое был способен.

— Ты видел меч, господин?

— Еще бы! — Мугган сразу понял, о чем речь.

— Я знаю того, кто его носит!

— Это все, что ты желаешь мне сказать? — процедил сонангай.

— Пока все, господин. Если тебе угодно…

— Кто он такой, я сам знаю! — перебил его Мугган. — Он — ниххан! Прочь! — И, оттолкнув воина в сторону, быстро пошел по коридору. Мугган был разочарован.

Ортран тоже был разочарован.

«Зря я обратился к этому придурку, — подумал он. — У моего урра и то больше мозгов!»

Носильщики плавно и быстро несли паланкин. Эак шел рядом, держась за его посеребренный бортик. Прямая галерея тянулась уже полмилонги, и конца ее не было видно впереди. Свет из круглых, высоко расположенных окон падал на светло-коричневый паркет. Мягко ступали босые ноги носильщиков. Беззвучен был шаг воинов-телохранителей, обутых в матерчатые туфли. Только туфли Эака с подошвами из кожи саркула стучали, соприкасаясь с покрытой лаком древесиной.

Через неравные интервалы в галерее стояли низкие тумбы с диковатыми на взгляд аргенета скульптурами. То они походили на развалины Древних, то это были проволочные конструкции, причудливо раскрашенные, или вообще нечто невообразимое. «Вряд ли искусство, — подумал аргенет. — Но — своеобразно, весьма своеобразно!»

— Знаешь, куда мы идем? — спросила Нассини хриплым контральто.

— Надеюсь, коридор когда-нибудь кончится, — заметил Эак.

Рука Нассини легла на бархатную шапочку, что украшала макушку аргенета.

— Ха-ха! — засмеялась она, и тонкие пальчики с острыми ногтями зарылись в светлый затылок Эака.

Аргенет усмехнулся, но ничего не сказал.

— Мой сын хочет устроить небольшой спектакль. Для нас. Представление из тех, что он любит.

— Судя по его виду, — не обижайся, Великолепная, я помню, что он твой сын, — у него сомнительный вкус.

— Ты не прав, светлорожденный! — Пальчики сонанги безостановочно ворошили его волосы. — По-своему Мугган изыскан. Тебе понравится, я уверена!

— Возможно. Ого!

— Что? — удивилась Нассини.

— Коридор. Он кончился, — пояснил Эак.

Они миновали входную арку с оскалившимися звериными мордами наверху и оказались в помещении, похожем на разрезанный пополам цирк. Рабы поставили паланкин, и сонанга, опершись на плечо Эака, сошла с носилок.

Высокая металлическая решетка с заостренными, загнутыми вовнутрь верхушками отделяла полукруглую площадку, посыпанную смешанными с песком опилками, от кресел, что пятью полукруглыми рядами поднимались к завешанным портьерами стенам.

Сонанга проследовала к креслу во втором ряду, села и предложила аргенету занять место рядом. Телохранители встали сзади и по бокам от них.

Из двери, что была сбоку от ограждения, выбежал Мугган. Он хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Приветственно махнул матери, презрительно взглянул на аргенета.

Эак ответил ему насмешливой улыбкой. Мугган поглядел на него и зевнул, щелкнув зубами, как таг, ловящий ящерицу. Эак надменно отвернулся.

Сонангай еще раз хлопнул в ладоши, и в стене, примыкающей к огороженной площадке, открылась дверь. Сильный толчок выбросил из нее человека в набедренной повязке. Человек упал лицом вниз, но тут же вскочил на ноги. Это был Беззубый. Воин был совершенно невредим, если не считать ссадины на подбородке. Он заметил Владычицу и упал на колени, протянув к ней соединенные руки.

— Я виноват! — завопил он. — Позволь мне жить, госпожа! Я буду верен и предан, как никто! Я не хочу-у!.. — Он вдруг ткнулся лицом в песок и завыл.

— Нарушил повеление! — тихо сказала Нассини, кладя ладонь на затянутую в белое трико ногу Эака. — Повинен смерти! — Тускловатые глаза ее блеснули.

— Молчать, ниххан! — рявкнул Мугган, ударив кулаком по стене.

Провинившийся воин поднял голову. Желтые стружки запутались в его волосах. Он стоял на четвереньках, переводя затравленный взгляд с Нассини на сонангая. Глаза его постепенно наливались кровью.

Вдруг он вскочил на ноги и обрушил на них поток проклятий на языке утуроме, понятных, впрочем, одному лишь Эаку.

Тяжелый предмет упал на песок рядом с ним. Это был меч. Утуроме посмотрел на него непонимающим взглядом. Потом нагнулся и поднял. Меч был конгской работы, не из лучших, но достаточно острый и, на первый взгляд, без подвоха.

Пальцы Беззубого привычно обхватили рукоять. Он как-то сразу пришел в себя. Почти спокойно глядел на сонангу.

— Если ты желаешь, чтоб я сам зарезал себя, — не выйдет! Пусть кто-нибудь придет и убьет меня! Если сможет! — И вызывающе захохотал.

Словно отвечая на вызов, раскрылась еще одна дверь.

Услышав скрип, утуроме резко обернулся и уставился на черную дыру. Стало так тихо, что можно было услышать, как пересвистываются под потолком аллоры.

Утуроме сделал пару шагов по направлению к открывшейся двери и немного наклонился, заглядывая внутрь.

Неожиданно быстрое тело вымахнуло из темноты. Утуроме отшатнулся и, споткнувшись, упал на спину.

Крупный, шесть с половиной минов длиной, черный, как конгская ночь, котоар, щурясь от света, хрипло зарычал. Его длинный хвост с силой разбрасывал песок. Беззубый лежал в трех минах от него, но зверь не торопился нападать. Он медленно поворачивал голову, растягивал губы, распахивал пасть, демонстрируя белые острые клыки и красную жаркую глотку. Низкий рев волнами прокатывался над сидящими.

Утуроме поспешно вскочил, и котоар наконец соизволил обратить на него внимание. Медленным скользящим шагом он двинулся к человеку. Время от времени губы его приподнимались и из глотки вырывался глухой рев.

Воин отступал, пока спина его не уперлась в решетку. Тогда он с криком прыгнул вперед, размахивая мечом. Котоар отпрянул. На морде его появилось выражение, которое человек по другую сторону прутьев мог бы счесть забавным.

Утуроме настороженно следил за хищником, выставив вперед меч.

Нервы его не выдержали, и он снова бросился на зверя. Котоар опять отскочил. Воодушевленный успехом, воин напал в третий раз — и алая кровь выступила на черной шкуре чуть ниже правого уха.

— А-а-а! — заревел утуроме, поднимая меч.

Оглушительный рев зверя перекрыл его крик, прокатился под сводами зала и заставил даже Эака содрогнуться.

Удар могучей лапы вышиб меч из руки воина. Встав на дыбы, котоар навис над ним. Второй удар сорвал половину скальпа утуроме и переломил ему шею.

Тело воина еще содрогалось, когда зверь взмахом когтистой лапы вспорол ему живот и погрузил морду в горячие внутренности.

— Фуй! — брезгливо произнесла антассио сонанга. — Никудышный солдат! Я слишком доверяю Сихону!

Мугган вскочил на ноги. Он осыпал ругательствами утуроме, который уже не мог его услышать. Сонангай был взбешен. Паршивый ниххан! Позволил взять себя, как глупую овцу!

Вне себя Мугган перепрыгнул через два ряда кресел и стал карабкаться на железное ограждение. Достигнув вершины, он встал на изогнутые прутья и с высоты семи минов спрыгнул на арену.

Котоар оторвался от трапезы и повернул к нему окровавленную морду.

Мугган топнул ногой:

— Ну, иди, иди сюда!

Хищник какое-то время разглядывал его узкими желтыми глазами, потом кашлянул и вернулся к прерванной еде. Он не счел Муггана достойным внимания. Неудивительно: его не кормили три дня.

Мугган плясал по арене, стучал мечом по железным прутьям. Он даже помочился на опилки в пяти шагах от котоара. Зверь удостоил его лишь парой мимолетных взглядов. Помогая себе лапой, он отрывал и заглатывал куски мяса и довольно рычал.

Разъяренный Мугган схватил труп за ногу и потянул к себе. Котоар покосился на него, придавил тело Беззубого передними лапами к арене и продолжал жрать.

Мугган чуть не заплакал:

— Подлая тварь! Презренный! Ты будешь драться!

Котоар жрал.

Обезумевший антассио сонанг схватился двумя руками за ногу Беззубого и укусил.

Котоар оторвался от трапезы. Желтые раскосые глаза хищника смотрели в желтые хищные глаза человека.

— Не веришь, что я сожру его, ниххан? — зарычал сонангай. — Вот! Вот! — Он вцепился зубами в ногу мертвеца и вырвал из нее кусок кожи с маленьким клочком красного мяса. Он принялся ожесточенно жевать. Котоар внимательно следил за человеком. Длинным языком он облизнул слипшуюся от крови шерсть на морде. Мугган, продолжая жевать, потянул труп за ногу. Из ранки на ноге мертвеца вяло сочилась кровь.

— Ар-р-рх! — сказал котоар и угрожающе поднял лапу.

Мугган дернул изо всех сил… и вырвал тело из-под хищника.

Котоар изумленно посмотрел на окровавленный песок: только что тут была еда. А, вот она! И протянул лапу: схватить. Но Мугган отбежал, волоча за собой выпотрошенный труп.

И котоар действительно рассердился.

Он взревел. Он опустил морду к самой поверхности арены. Он ударил себя хвостом сначала по правому боку, потом по левому.

— Давай, ниххан, давай! — подбадривал его Мугган, вытаскивая меч.

Котоар скреб задними лапами песок. Усы его встопорщились, уши — прижаты к голове.

И он прыгнул! Мощные задние лапы выбросили в воздух длинное черное тело. Растопыренные передние с крючьями выпущенных когтей вытянулись далеко вперед. Сонангай отскочил, ткнул мечом — и огромная кошка пала у его ног. Судорожно дернулись ее члены. Яростные глаза помутнели и остановились.

Мугган с изумлением глядел на меч, глубоко вошедший в широкую черную грудь. Он не понимал: он кольнул совсем легонько, только лишь чтобы удержать расстояние. Но собственная масса котоара бросила зверя на острейшее конгское лезвие, клинок коснулся сердца, пронзил его, и жизнь покинула зверя.

Мугган выдернул меч и в бешенстве швырнул его наземь.

— О Муггарахха! — закричал он, упал ничком и завыл. Очень похоже на то, как выл недавно утуроме.

— Мой сын огорчен, — прошептала Нассини в самое ухо Эака.

— Это заметно, — согласился Эак.

Стражники вкладывали мечи в ножны. Котоар был мертв.

Мугган оторвал лицо от арены, приподнялся на руках и поглядел на людей. Желтые глаза его остановились на Эаке.

— Ниххан! — сказал он отчетливо. — Я тебя убью!

— Он сам хочет! — сказала Нассини и поцеловала аргенета в мочку уха. — Иди же!

— Не хочу! — воскликнул Эак. — Он не в себе! И это не вызов!

— Какого вызова ты ждешь? — удивилась Нассини. — Это я считаю тебя равным себе (Эак поморщился, но сонанга этого не заметила). Я, но не он! Укажи ему его место, если ты — воин!

— Он — твой сын, — предупредил Эак. — Я могу убить его?

Нассини помолчала немного, потом кивнула головой:

— Убей, если он не успокоится. Да, убей!

Эак поднялся.

— Ко мне, ниххан! — закричал сонангай. — Или я выковыряю тебя, как слизня из навозной кучи! — Он прыгал и бесновался, брызгая слюной. Меч в его руке со свистом рассекал воздух.

Эак подошел к решетке. Прутья ее не показались аргенету слишком толстыми.

Мугган делал рукой призывные движения: такими моряки зовут шлюх.

«Кто его научил?» — удивился Эак.

— Прыгай, прыгай сюда, ниххан! — вопил сонангай. — Я убью тебя немедленно! Сначала я отрежу…

Эак широко размахнулся. Конец его меча описал дугу и со звоном перерубил прут решетки. Это был хрупкий чугун, но все равно удар был хорош. Он ударил еще раз — и в заграждении образовалась щель, достаточная для него. Миг — и Эак на арене.

Мугган жадно глядел на меч аргенета. Губы его беззвучно шевелились.

— Я, — с нажимом произнес Эак, — убью тебя быстро!

— И не думай, ниххан! — уверенно сказал Мугган, отводя взгляд от меча. — Мой клинок прочнее этой проволоки. Ты храбро расправился с ней. И она не дала тебе сдачи, а, ниххан?

— Много говоришь, желтоглазый! — заметил Эак.

— Ты не передумала, светлейшая? — обернулся он к Нассини.

В это время Мугган нанес удар. Так себе удар. Мугган не уважал противника и просто ткнул мечом в колено. Достаточно быстро, впрочем. Эак убрал ногу, не потрудившись отбить клинок.

— Не слышу твоего ответа, госпожа! — крикнул Эак, все еще не глядя на Муггана.

Сонангай взмахнул мечом. Раз, два… И нанес удар в прыжке с поворотом, сверху вниз. Очень красиво, но не слишком опасно даже для того, кто хочет уклониться от боя.

— Ответ, госпожа! — Его клинок парировал новый удар. Мугган понял, с кем имеет дело, и сражался всерьез. Но ему было далеко до аргенета, которого обучал туор. К тому же он был слишком возбужден.

— Ответ, госпожа! — крикнул Эак. Даже более слабый противник опасен, если не опасается встречного удара. — Ответ!

Мугган поменял тактику. Теперь он кружил около Эака, выжидая удобного момента. Аргенет нанес короткий рубящий удар в бедро, но Мугган отскочил в сторону и едва не отрубил Эаку ухо.

— Ответ!

Нассини едва заметно кивнула беловолосой головкой.

Эак сделал шаг назад, закинул меч за спину и перехватил его левой рукой. Мугган ударил его, целя в живот. Клинок оставил на одежде прореху в миним длиной. Отличный клинок: разрезал белый паутинный шелк, будто только что выправленная бритва.

Эак взмахнул левой рукой. Меч выпрыгнул из-за его спины, как серебристая молния. И острие его нарисовало улыбку на горле сонангая прежде, чем Мугган успел его увидеть. Эак быстро отскочил, чтобы кровь не обрызгала белый камзол.

Мугган постоял несколько мгновений и рухнул лицом вниз, орошая кровью песок. Как и обещал аргенет, он умер быстро.

Эак посмотрел на клинок: лезвие было абсолютно чистым. Потом — на прореху в камзоле. С огорчением.

— Я велю его зашить! — проговорила Нассини, подходя к решетке. Она посмотрела на труп сына, и выражение, появившееся на лице сонанги, не было похоже на вызванное болью. Но и радости в нем Эак не нашел. Скорее это было вожделение.

«Их обычаи еще более странные, чем то, о чем мне рассказывали», — подумал аргенет.

— Хомхуна сюда! — бросила сонанга, не отводя взгляда от тела.

— Здесь! Здесь! О! Антассио сонанга! — Тучный высокий человек уже бежал к ней, приподняв длинные полы гиматия, чтобы не спотыкаться. Был он по-конгайски безбородым, но лицом более походил на хорсута или даже на туронну. А голос имел тонкий, неприятный. Но ростом был выше Эака и в плечах пошире.

— Бабье лицо, — подумал Эак. — И голос бабий. Кастрат, что ли?

— Приготовишь, как обычно! — сонанга указала толстяку на труп Муггана.

— П-правильно ли я понял Владычицу? — озадаченно проговорил Хомхун.

Сонанга резко обернулась, и жирные щеки Хомхуна затряслись.

Он быстро протиснулся в сделанную Эаком щель: слуги еще не успели снять решетку.

Хомхун легко поднял мертвое тело.

— Не знаю, можно ли назвать то, что ты сделал, услугой, — сказала Нассини Эаку. — Но ты сделал это по моей просьбе, и я отблагодарю тебя.

Эак склонил голову. То был всего лишь знак вежливости.

— Следуй за мной, светлорожденный! — И Нассини в сопровождении телохранителей направилась к выходу. На этот раз она обошлась без носилок.

Эак пошел за ними. Он обратил внимание на то, что у стражников отличные мечи конгской работы. Как-то ему рассказывали: куют такой меч из проволочного пука, где каждая проволока — из своего тщательно подобранного сплава. Кольчуги на воинах тоже были конгские, легкие, без рукавов, а шлемы украшены меховым гребнем.

На сей раз переход был коротким. Сонанга взошла на просторную платформу, мужчины стали рядом, заспанный слуга поспешно схватился за ручку барабана — и платформа поползла вверх. Пять нитей, не толще мизинца, были привязаны к ее углам. Эак сообразил, что эта паутина уранхайрута[34], самый прочный канат на Асте. Каждая такая нить способна была выдержать вес десяти урров.

Подъем был долгим — лифт двигался медленно, а когда он закончился, Эак увидел короткую, по масштабам Дворца, галерею, ведущую к черной двери с красным пятиугольником на высоте глаз. Нассини и ее спутники сошли с платформы, и в этот момент пол под ними содрогнулся. Эак поддержал сонангу, и вовремя: следующий толчок был сильнее. Несколько мозаичин отскочили от стены и ударились о мраморный пол.

— Не тревожься, аргенет, — сказала сонанга. — Это всего лишь землетрясение.

Эак бросил взгляд на телохранителей: они были абсолютно спокойны.

Еще несколько слабых толчков: будто мелкая дрожь сотрясала огромный замок.

— Нам стоит выйти наружу! — сухо сказал Эак. — Если мы успеем.

— Ты боишься? — удивилась Нассини. — Иди!

— Только дурак будет ждать, пока вот это, — он топнул ногой, — провалится вниз! На какой мы высоте, солдат?

— Пятьдесят минов! — сказал стражник. — Ты будешь лететь, как дракон, северный вождь!

Кулак аргенета разбил ему рот.

Стражник прижал руку к губам и вопросительно посмотрел на Владычицу.

— Иди, если ты испугался! — повторила Нассини. Следующий толчок заставил ее схватиться за стену.

Эак был слишком высокого мнения о себе, чтобы обращать внимание на обвинения в трусости, когда это делает женщина.

— Если ты сошла с ума — я выведу тебя силой! — сердито сказал Эак.

Нассини рассмеялась.

— Дай меч! — велела она одному из телохранителей.

— Ты будешь со мной драться? — изумился Эак. — Ты определенно сошла с ума!

Нассини взяла меч, размахнулась и вогнала его в пол.

— Хой! — воскликнул аргенет, забыв о землетрясении. — Что это за сталь?

Меч на полмина вошел в мраморный пол.

Стражники загоготали.

— Наклонись и посмотри! — предложила сонанга.

Эак выдернул меч. Лезвие было самое обыкновенное. Зато мраморный пол — не более чем тоненькое покрытие, разбившееся при ударе. Под ним — прочная древесина боукдрео.

— Дворцу не один сентан, — сказала антассио сонанга. — Благодарю за заботу… северный вождь!

Эак пожал плечами:

— Скажи ты мне сразу — и твой раб не стал бы болтать. Я думал, это камень. Эй, солдат, ты не в обиде на меня? Если — да, меч это исправит!

— В моем Владении не сражаются без моего приказа, — заметила Нассини. Она сделала знак стражнику, и тот распахнул дверь. В комнате за ней Эак увидел двух воинов, отдавших салют сонанге. Стражник распахнул дверь, которую они охраняли.

— Входи, светлорожденный! — предложила Нассини.

Эак вошел и оказался в комнате, достаточно скромной, опять-таки, по масштабам Дворца. Нассини вошла следом и затворила за собой дверь.

— Мои покои, — произнесла она особенным тоном. — Здесь мы одни. Здесь ты можешь меня убить — никто не помешает! — Она заглянула в светлые глаза Эака.

— Прости, антассио сонанга, ты говоришь глупости! — сказал аргенет.

— Если ты не хочешь меня убивать, пойдем дальше! — сказала Нассини.

Следующая комната была совершенно не похожа на то, что видел Эак прежде. Никакой мебели не было в ней. Световые блики бежали по цветным кривым, пересекающим стены. Эак взглянул вверх и увидел вращающийся диск с прорезями. Роспись и освещение вызвали у аргенета странное чувство: будто стены комнаты сейчас рассыплются. Мускулы воина напряглись, словно ощущая опасность, которую Эак еще не сознавал.

— Сними обувь! — велела Нассини.

Сама она уже шла босиком по ковру, который странно прогибался под ее ногами, а потом вновь становился ровным. Эак ступил на него и понял, что под ним — вода. Нассини потянула за черный шнурок — и Эак услышал странную тягучую музыку: низкие трубные звуки, смешанные с позвякиванием колокольчиков и ударами гонга. Время от времени к ним добавлялся звук барабана — глухой протяжный удар. По углам комнаты стояли бронзовые драконы-курительницы. Нассини зажгла их, и из распахнутых пастей потянулись дымные язычки: два белых, желтый, розовый и лиловый. Запах, наполнивший комнату, трудно было назвать приятным, но и неприятным он тоже не был. И не был похож на запах известных Эаку наркотиков. От звуков у Эака застыли зубы, но едва дым достиг его ноздрей, это ощущение прошло.

Эаку стало легко. Он посмотрел на Владычицу, и Нассини показалась ему очень красивой. И очень желанной. Ему стало жарко. Эак расстегнул камзол, потом снял его и положил на пол. Дернул завязки рубашки. Нассини неотрывно глядела на него. Аргенет аккуратно, чтобы не порвать кружева, снял с себя белоснежную рубаху. Нассини была в десяти шагах от него, но воину показалось, что он чувствует на своей груди ее горячее дыхание.

Сонанга шагнула вперед. Все ее замысловатое одеяние распалось на части, и она перешагнула через него, стройная, узкобедрая, как девочка. Она застыла, опустив глаза, уронив вдоль тела тонкие белые руки. Светлые пушистые волосы упали на ее грудь. Вся она была невинность. Прекрасная, как дева из мечты. Эак не смел приблизиться к ней, но руки его, огромные, жадные, потянулись к Нассини, смяли ее хрупкие плечи, прижали к горячей груди. И ее грудь была еще горячей. Эак не помнил, как избавился от трико, как повалил ее, все такую же неподвижную, вялую, как кукла или мертвец. Блаженство! Блаженство! Блаженство! Оргазм его длился так долго, так бесконечно долго! Он истекал, истекал, истекал! От него почти ничего не осталось — все перешло к ней, к Нассини. Он стал крохотным, как детеныш тогга. Меньше пальца. А Нассини стала огромной-огромной. Сказочной прекрасной великаншей. И она взяла его на ладонь, крошку Эака. И она гладила его огромным-огромным пальцем. И Эак стонал от наслаждения. О! Она играла с ним долго-долго. А потом сам он вырос, а Нассини стала крохотной, как ящерица-эллора. И вновь — огромной. И опять играла с Эаком. И то, что она делала, никто не посмел бы описать. Да это и невозможно.

Начальник Внешней Стражи Сихон подошел к Владычице после вечернего смотра. Он снял с головы шлем, погладил потную голову и поклонился.

Сонанга двинула плечом: подойди! У нее было отличное настроение. Новая мазь, что прислана была ей из Кора, оказалась действительно хороша. Кожа после нее становилась чистой и нежной, как у ребенка. И вдобавок прикасаться к ней было очень приятно. Последнее свойство, разумеется, — магия. Иллюзия в иллюзии. Но доставляет наслаждение. Нассини милостиво приподняла ножку, и Сихон, опустившись на колени, поцеловал носок позолоченной сандалии. Дрожь, охватившая его, вынудила воина простоять перед ней так, не вставая, закрыв глаза. Но вскоре он смог не только подняться, но и начать говорить. Крепка была воля Сихона.

— Владычица! — сказал он. — Мне нужен мечник вместо Беззубого.

— Сейчас я не могу тебя отпустить, — отвечала сонанга. — Обойдись теми, что есть.

— Мне нет нужды искать, антассио сонанга. Я уже нашел. Большой воин, что пришел с вождем из Короната. Он изъявил желание.

Нассини задумалась.

— Тебе он подходит? — спросила она.

— Немного увалень, госпожа. Но силен, как урр, и довольно ловок для своего веса. Кроме того, ест за троих и спит за двоих.

— Ты считаешь это достоинством?

— Для солдата хорошо, госпожа. Он совсем не жирный, значит, умеет шевелиться, когда надо. Когда солдат свободен, он должен есть, спать и возиться с бабами, чтоб не загустела кровь. Этот северянин именно таков. Он мне подходит. Еще как подходит!

Нассини внимательно посмотрела на Начальника Стражи:

— Ты еще никого не расхваливал так.

— Этот великан мне по душе! — честно сказал Сихон. — Прост, как таг, и, похоже, довольно жаден. Он настоящий солдат, госпожа, клянусь нюхом Тура!

— Я дам тебе ответ завтра, — сказала антассио сонанга. — Он спит в башне?

— Не уверен, госпожа. Думаю, нет. Прошлой ночью я видел его в Веселой Роще с девушками! — Сихон беспокойно пошевелился. — Я полагал, госпожа, что внутри Владения он так же свободен, как и остальные? Мой человек не спускает с него глаз!

— Вели ему спать у себя! — приказала Нассини. — Что до остальных схваченных — пусть ходят, где хотят. Пока. Впрочем, этой ночью твой здоровяк пусть будет где пожелает. Но следующей — только в своей башне! — Она стукнула палочкой по спине раба, и ее подняли и унесли.

Сихон поманил одного из болтавшихся поблизости слуг:

— Сбегай принеси мне вина, тонконогий!

Слуга вприпрыжку умчался на кухню.

Сихон вынул меч и погладил узорчатое лезвие.

Слуга вернулся бегом, неся на плече медный кувшин с пузатыми боками. Меньше трех минт понадобилось ему, чтоб выполнить поручение. Сихон взял кувшин, заглянул в горлышко.

— Приложился, мерзавец! — буркнул он и сделал добрый глоток. Слуга испуганно посмотрел на Начальника Стражи, но Сихон не рассердился.

— На, глотни еще! — он протянул кувшин. — Ты расторопен! Как зовут?

— Дагон, господин.

— Запомню! — Он отобрал у паренька кувшин и двинулся к воротам.

Таир уже коснулся горизонта. Ветер стих. Душный и теплый вечер навалился на землю. В траве под деревьями, в клумбах над раскрывающимися цветами свистели ящерицы. В Веселой Роще уже разводили костры, выносили нарезанное мясо. Оттуда слышался смех девушек и звонкие удары топоров. Через хору стемнеет и начнется вечернее пиршество. Темная клочковатая пелена висела над вершинами Черных Гор. Не так далеко было от Владения до поросших лесом подножий. Отсюда деревья, покрывающие склоны, казались курчавой овечьей шерстью. Выше, за дымкой, — перевал, а за ним — Тонгор. А еще дальше на запад, за следующим хребтом, чьи оснеженные вершины видны в хорошую погоду, — неведомый и страшный край. Земля магрутов, где светятся по ночам обглоданные Древней Смертью скалы и обитает вековечное Зло. Так говорят. Слава богам, высоки Черные Горы, не перехлестнет через них алчное Лихо Западных Земель. Довольно Конгу и своих бед!

В широкие ворота Владения въехал десяток стражников на пыльных уррах. Десятник приветствовал Сихона, прижав палец к стрелке шлема. Это был Сурт. Сменный отряд нестройной группой выехал из Владения, а пришедшие, усталые, но веселые от предвкушения отдыха, переговариваясь зычными голосами, поехали к речушке, что вытекала из озера и в четверти лонги от ворот, пойманная у стены подземной трубой, пенилась у решетки, ныряла вниз и стекала в Марру.

Десятник Сурт спрыгнул наземь рядом с Сихоном. Урр его потянулся за остальными и недовольно заворчал. Сурт свирепо дернул за ремень упряжи и прикрикнул на животное.

— Скажи, командир, — произнес он, размазав по лицу грязь тыльной стороной ладони. — Эти северяне, которых мы взяли вчера, они не показались тебе чудны́ми?

— Я плохо знаю северян, — сказал Сихон. И, понимая, что Сурт спросил неспроста: — Что-то заметил?

— Еще не уверен. Но держи руку на мече, командир!

— Два воина против всей стражи, — рассудительно заметил Сихон, — не слишком опасно. Даже если они лучшие бойцы, чем ты.

— Два воина? — переспросил Сурт. — Ах да! Ну ладно. Я сказал тебе, командир. Извини! Мой Ветеран, — он хлопнул урра по шее, — хочет пить! — Прыгнул в седло и ускакал, оставив Сихона недоумевать в одиночестве.

— Нахальный коротышка! — Десятник, тот, что командовал привратной охраной, стоял за спиной Сихона. — Пора бы его проучить!

— Вот и проучи! — рявкнул Начальник Стражи, не любивший, когда подходят к нему со спины.

— Проучу, подскажи — как! — ответил обиженный десятник.

Этот высокий некрасивый конгай был больше по душе Сихону, чем фехтовальщик Сурт. Просто попался под горячую руку.

— Вот вызову я его, даже если Владычица позволит, так он сделает из меня рагу! — продолжал между тем воин. — Ежели кто и сладит с ним, так это ты или мордоворот Ортран.

— Меня вычеркни! — отрезал Сихон. — Я слишком стар для этого демона. А Ортран… Сумеешь натравить его на коротышку — три дня отдыха. А если коротышка прикончит Большого — сестай в Ангмаре и тройной приз из моих собственных денег.

— Он не дурак, Большой Ортран! — вздохнул десятник. — И Владычица не позволит драться.

— Ты почем знаешь? Попробуй!

Десятник безнадежно махнул рукой. Но вдруг лицо его оживилось.

— Слышь, Сихон! А если натравить на него этого, ну, новенького, того, что привели? Он чуть побольше Ортрана, а? — десятник хохотнул.

— Пустое! — сказал Начальник Стражи. — Я пробовал его на мечах. Против Сурта он — мешок!

— Жаль! — огорченно сказал десятник. Тут его окликнул один из солдат. — Разреши, я пойду?

— Я что, держу тебя? — проворчал Сихон. — Иди, работай!

Мимо проехал совершенно голый стражник на мокром урре. Вооружение и одежда его, связанные в узел, были приторочены к седлу.

«Пойти и мне окунуться?» — подумал Сихон. Он почесал голову под шлемом и свистнул. Никто не отозвался. Сихон вложил пальцы в рот и засвистел так, что у самого заложило уши, а стайка ящериц на ближайшей клумбе разом вспорхнула в воздух. На сей раз зов достиг цели. Его урр, проломившись через кусты, примчался к хозяину и, затормозив сразу всеми четырьмя лапами, застыл, высунув длинный красный язык. Сихон поскреб черное пятно на лбу урра и положил в открытую пасть кусочек копченого мяса. Зверь проглотил и весело толкнул хозяина большой головой. Сихон влез в седло и поехал к озеру. Ему, Начальнику Стражи, это было разрешено.

Красный Таир совсем скрылся из виду, лишь розоватый отсвет обозначал место, куда ушло дневное светило. В нескольких милонгах заревел бык. Мощно, протяжно. Стадо возвращалось с выгона.

«Как в деревне! — подумал Сихон. — Покойник Суррух небось глядит из Нижнего Мира и язык грызет от злости! Простой был человек. Простой красноглазый людоед. То ли дело — Нассини!»

Как всегда, он лишь подумал о сонанге, а сердце уже запрыгало в груди, а рот наполнился слюной.

— Хой! Хой! — крикнул он, чтоб избавиться от наваждения, и обрадованный урр припустил большими прыжками. Сихон выхватил меч и вертел его над головой, пока кисть не устала.

Старик кормчий удивленно уставился на него с борта сиасы.

«Самый свободный человек во Владении!» — подумал о нем Сихон и шагом спустился к воде.

— Это — он, сирхар?

— Да, Черенок, это он.

— Как велик! У нас нет подобного ему, сирхар!

— На всей Асте нет подобного ему. Но моя власть — выше!

— Тогда… Дай его мне, сирхар! Подари его мне! Клянусь сердцем Хаора, уж я не отпущу его!

— Я уже наскучил тебе, Черенок?

— Ты?.. О нет! Я пошутила! Прости, сирхар! Прости мне! Лик его обольстителен! Не гневайся! Вспомни, я покинула своих мужчин ради тебя! О сирхар!.. Пусть он умрет!

— Вот так лучше, Черенок! Да, я возьму его. А Дитя поиграет с ним, прежде чем Хаор выпьет его душу. И ты… бойся ослушаться меня, Черенок! Или мне придется отказаться от тебя… к скорби моей!

— О сирхар…

…

— Господин мой, ты не мог бы изгнать его тень? Она мешает мне любить тебя!

— Нет! Я должен видеть его! Должен помнить: он силен, хоть и утратил, слава Хаору, свой Дар! Надеюсь, что утратил! Но он силен! И он идет! Терпи, Черенок! То воля Хаора!

— Сирхар, отчего твое «волшебное око» потемнело?

— Там тоже ночь, Черенок…

Ночь была теплой и тихой. Согретые вином, отяжелевшие от еды воины перебрасывались ленивыми, медленными словами. Девушки, тоже сытые, теплые и мягкие, как ночной воздух, щурили на огонь блестящие глаза и потягивались, как миуры. Их время еще не пришло. Оно наступит, когда взойдет над темными кронами невидимая отсюда златоликая Уна. Подвижное пламя костра пожирало дрова и обглоданные кости.

Нил, благодушный, как напившийся крови котоар, сидел, опираясь широкой спиной на ствол сантаны. Слева от него, поглаживая могучее белое плечо, сидела на корточках нарумяненная девушка. Справа подруга ее, грудастая и игривая, покусывала мятое большое торионово ухо. Третья девушка, положив светловолосую головку на волосатую ногу Нила, гладила его опытной ручкой по сытому животу. Солдаты, принявшие великана в свой круг, как родного, то и дело отпускали в адрес его грубоватые шуточки. Нил был приятен еще и тем, что не обижался по пустякам. А уж минувшей ночью он показал себя молодцом! «Не попал бы к вам — совсем бы ошалел! — признался он новым приятелям. — Где ж это видано, такого здоровяка, как я, — без баб? Не понимают солдата благородные! Говорю ему: возьмем девку в Ангмаре! Пусть с нами плывет! Так нет же!»

Воины цокали сочувственно: «О! Нил — человек! Свой в доску!»

О женщинах солдату приятно поговорить. Но лучше — без женщин. Оно так: с бабами — о службе, на службе — о бабах! Нынче же говорили о мечах. Вспомнили все: от хорских сабель до имперских унрасов. Даже пертид, мифическое оружие русов, о котором и не знали ничего, вспомнили. А уж какой меч лучше — это спор давнишний. Большинство стояло за прямые, конгские, но немало нашлось сторонников и у кривых, хорских, клинков.

— По мне, — сказал Нил, поглаживая одну из девиц по бархатистой спинке, — что прямой, что кривой — чем больше, тем лучше! Помню, ехали мы как-то…

Но его перебили. Серьезный разговор, нечего байки травить.

— Сурта надо позвать! — предложил кто-то. — Сурт верно скажет!

— А ну его! — отмахнулись сторонники прямых лезвий. — Известное дело, сам хорскими машет! А мужик дерьмовый, без уважения! Известно!

— А я позову! — сказал чернобородый воин родом из Хорана. — Вот пусть и скажет, чем хорская сабля лучше конгского клинка. Язык-то у него — будь здоров!

— Что — да, то — да! — подтвердило несколько голосов.

Подбросили в костер, и пламя вспыхнуло, выбросив сноп искр. Хорошо горит смолистое дерево, ярко! Девушек послали за вином. Сразу трех послали, а то еще перехватит кто по дороге! Для верности надо было б и кому из мужчин пойти, но лень. Впрочем, вернулись все три. Принесли бурдюк хорского и кувшин харуты — тем, у кого брюхо озябло. Кто-то воткнул в дерево кинжал — повесить бурдюк. Зашипело вино, расплескиваясь по кружкам. Одна из девиц Нила наполнила огромный рог и принялась поить великана под хихиканье и болтовню. Вино текло по широкой груди Нила. Но вытекало немного. Основной поток с клекотом вливался в просторную глотку.

— А вот и Сурт! — закричал кто-то.

Явился. Навеселе, ловкий, длиннорукий. Сабельные ножны — врастопыр. Дракон! Только маленький — с ящерицу. Сграбастал одну из девушек, смочил горло харутой и пожелал узнать, кто тот идиот, кто сравнивает конгскую железяку с его умницами. Ежели есть такой, пусть встанет, и он, Сурт, выпустит ему жирок раньше, чем тот скажет: О!

Солдаты переглянулись. Нет, от пьяного Сурта толку не будет! Зря звали. Только настроение поломает.

— Я! — сказал десятник, заглотив еще харуты и так стиснув девчушку, что та жалобно пискнула. — Я любого вздрючу. Любого здоровенного беловолосого барана. Хоть с мечом, хоть с колючей шишкой на веревке! — Сурт имел в виду Начальника Внешней Стражи. Но Нил, краем уха поймавший обрывок насчет здоровенных беловолосых баранов, заинтересовался.

— Что там вякает этот грабастый? — осведомился он негромко у девушки, что лежала на его коленях.

— Да не слушай его, миленький! — обеспокоенно принялась уговаривать девушка. — Так, болтает спьяну. Тебе-то что?

— А то пойдем? Ночь — в самую пору! — предложила ее подруга, поглаживая Нила по животу.

— Поспеем! — Великан смахнул ее и приподнялся, оторвав торс от древесного ствола.

Сурт тем временем, при полном молчании слушателей, вовсю распинался о трусливых северянах и собственной храбрости. В одной руке десятник держал кружку с харутой, в другой — девушку. Он ощущал себя подлинным героем: ну, кто посмеет бросить ему вызов?

Вдруг десятник с беспокойством ощутил, что ноги его потеряли опору, хотя не так уж он был и пьян. Он даже выпустил девушку, тут же отбежавшую в сторону. Но чашку, как истый солдат, держал в кулаке. Харута, впрочем, вся вылилась.

— Что ж это ты болтал, козявчик, насчет беловолосых северян? — нежно спросил Нил. — Продолжай, я послушаю.

Трудно выглядеть грозным, когда тебя подняли за шиворот.

Но лицо Сурта действительно стало грозным. Для тех, кто видел. Нил же наблюдал лишь стриженый затылок.

— Молчишь? — так же ласково спросил великан.

И прежде, чем рука десятника нашла эфес, он вдруг ощутил резкую боль пониже спины и еще то, что быстро летит по воздуху. Куст, в который он приземлился, смягчил падение, но оказался довольно колючим.

Пока Сурт ворочался там, проклиная всех богов и северян разом и по частям, Нил невозмутимо вернулся на свое место и притянул к себе девушек.

— Погорячился я, — добродушно сказал он выпучившим глаза воинам. — Ну болтает спьяну человек, и пусть ему! Дай-ка мне, мурочка, винца! И сама, сама хлебни! И ты, киска, на, на!

Его спокойствие и воркующий басок заставили девушек забыть, кто именно сейчас задом вылезает из кустов, бормоча страшные угрозы.

Наконец Сурт выбрался. Колючки торчали у него из одежды. Три воткнулись прямо в лицо, но мечник не замечал их. Жалобно всхлипнули сабли, покидая ножны.

— Сурт, о! Сурт! — несмело произнес кто-то из воинов.

Десятник бросил на говорившего такой взгляд, что тот прикусил язык, облившись потом.

Шагом твердым и неспешным подошел Сурт к балагурящему Нилу. Так мясник подходит к быку.

Он остановился перед сидящим воином.

— Ты! — выплюнул он. — Паскудный жирный белобрысый протухший слизень!

Нил поднял голову.

— А, это ты, малыш! — сказал он рассеянно и вновь переключил внимание на девушек.

— Мать твоя, — раздельно говорил Сурт, — болтливая грязная шлюха! Отец твой — черный дрянной подземный паук с откушенным членом! Сестры твои…

Нил перестал тискать девушек. Он слушал Сурта так, как слушают актера. Цокал языком, когда сравнение казалось ему особенно удачным. Когда же десятник уподобил его семя слизи, что выделяет страдающий поносом на шестнадцатый день болезни, Нил дважды хлопнул толстыми ладонями.

Тут наконец Сурт понял, что выглядит комедиантом. И замолчал. Глазки его метнули молнии. Он готов был тотчас зарубить Нила: плевать ему на наказание! Но опасался, что из-за застилающей глаза ярости случайно заденет одну из девушек, лианами обвившихся вокруг великана. Они-то понимали, что ему угрожает, и хотели по-своему защитить. Это было трогательно. Но не для Сурта.

Десятник бросил в ножны один из клинков, схватил за плечо ближайшую из трех и дернул к себе. Девушка завизжала.

Добродушное лицо Нила вмиг стало безумной маской. Его длинная рука сцапала лодыжку Сурта, и десятник снова оказался в воздухе. Взмахнув им, как палицей, гигант зашвырнул мечника в злополучный куст.

Но на сей раз северянин к девушкам не вернулся. Похлопав себя по бедру и обнаружив, что меча при нем нет, Нил, на глазах у изумленных солдат, выворотил из земли небольшое деревце, обломил тонкую верхушку, и в руках его оказалась дубина в десять минов длиной, с тяжелым, облепленным землей комлем, из которого, как клыки, торчали белые обломки корней. Уперши ее в землю, наклонив голову, он ждал, пока десятник выдерется из куста и, окровавленный, ослепший от ярости, бросится к нему с мечом в руке…

Тяжелый ствол в два с лишком роста длиной смел Сурта вместе с его гневом и саблей, как палка мальчишки сшибает дрянной гриб. Десятник перелетел через поляну (третий его полет всего лишь за четверть хоры) и покатился по траве. Сабли он не выпустил и почти не пострадал. Палица скорее толкнула его, чем ударила. И не усмирила. Он бросился снова, увернулся от комля, нырнул вперед… Он уже чувствовал своим клинком живот великана, когда второй конец дубины, которую Нил держал посередине и перевернул в руке, подсек ноги Сурта. Мечник извернулся в воздухе, как дикая кошка, и упал на четвереньки. Сабля по-прежнему была в его правой руке. Но Нил свалил его толчком на спину и придавил толстым концом ствола к земле.

Мечник барахтался, как перевернутая на спину черепаха. Он сек мечом основание ствола, но ему было не замахнуться как следует, и из-под клинка летели в основном ошметки коры.

Но постепенно удары его стали слабеть, Сурт не мог даже крикнуть: попробуй крикни, когда в живот тебе упирается целое дерево, на которое к тому навалился сверху мужик в триста мегов весом?

Нил мог бы раздавить десятника так просто, как посох давит змею. Но зачем ему? Когда конечности Сурта перестали трепыхаться, великан снял с него комель, аккуратно прислонил палицу к дереву, взял бурдюк и стал пить прямо из горлышка.

За сим его и застал Сихон, приведенный встревоженным соглядатаем.

Углядев распластанного на земле Сурта, Начальник Внешней Стражи подошел к десятнику и тронул его ногой.

Сурт застонал, глаза его открылись, и он что-то прошептал. Сихон еще раз тронул десятника ногой, и тот жалобно скривился: должно быть, Нил все же сломал ему пару ребер.

— Твоя работа? — сурово спросил Сихон великана, утирающего подбородок краем куртки.

— Моя, — признался Нил. — Не ругайся, командир. Мозгляк сам налетел на меня. Если б я его не вздул, он, пожалуй, попортил бы мою шкуру, хоть она у меня и крепкая!

Тут все воины разом закричали, и Сихону с трудом удалось их унять.

— С тобой все в порядке, парень! — успокоил он Нила, оценив ситуацию. — Я не сержусь! (Еще как не сержусь, парень! Ты лихо стряхнул с него спесь!)

— Ну, так я… пошел? — спросил Нил, поглядывая на девушек.

Сихон кивнул.

— Эй, ты и ты! Несите его к лекарю! Да поаккуратней! — добавил Начальник Стражи, заметив, как грубо схватили воины бедного Сурта.

Но лекарь уже пришел сам. Большой, толстый, с писклявым голосом и жирными щеками. Мягкими умелыми ладонями он ощупал десятника и похлопал его по исцарапанной щеке, вытащив предварительно из нее иглы.

— Мог бы и сам прийти! — сказал ему лекарь. — Косточки целы. — И Сихону: — Пусть поваляется денек в тени, а потом — за работу! Знаю вас, мудаков (это — солдатам). Как в седло — так задница болит. А как девок щупать…

— Завидуешь, слизень? — прошипел, морщась от боли, Сурт.

Лекарь взял его за подбородок.

— Утром, — сказал он своим тонким, противным голоском, — ты, ублюдок, придешь ко мне. Припарки сделаю.

Нил посадил на шею одну из девушек, подхватил двух других под мышки и трусцой покинул поляну. Девушки радостно повизгивали. Воины с уважением поглядели вслед.

— Крутой парнишка! — сказал рослый рыжий солдат с поломанным носом.

— Ты тоже красивый! — прижалась к воину его подружка. Она не преувеличивала, если за эталон брала Нила.

Воины разбредались по роще. Кто — с подружкой. Кто — с дружком. Кто — просто поспать на теплой, мягкой от опавших листьев земле.

Владение погружалось в сон. Но хозяйка его не спала. С масляной лампой в одной руке и небольшим ящичком — в другой тихо поднималась Нассини по спиральной лестнице.

Вот она достигла верхней площадки и бесшумно приподняла входной люк…

Снаружи желтая Уна уже обежала небо и скрылась за его краем. Бледная, печальная Мона сменила ее. Иглы созвездий горели в глубокой небесной черноте, как загадочные письмена. Но с запада навстречу им уже двигалась тьма. Тучи, пожиратели звезд, наплывали на высокое небо Конга.

Санти валялся на берегу речки и сквозь высокую траву подглядывал за девушками, что стирали белье. Девушки знали, что он за ними наблюдает, а Санти знал, что они знают, а они знали, что Санти знает, что они знают… и так далее. Каждый получал свое, пусть и малое, удовольствие.

«Пожалуй, у той, высокой, фигурка не хуже, чем у Мары», — подумал Санти, переворачиваясь на живот и кладя подбородок на соединенные руки.

«Вот странное место! — пришла к нему уже не раз обдумываемая мысль. — Девушки — чудо! Земля — ласковая! Трава — как шелк! Речка — светлая, как глаза Уны! Таир — ярок! А выдерись из соседней рощи кто-нибудь страшный, хоть саурон, — не удивлюсь! Что здесь такого, что все время ожидаешь чего-то ужасного? Расслабился вроде, а нет, вот она, внутри, бьется напряженная жилка: сейчас…»

Что-то твердое и острое коснулось обнаженного плеча. Санти взлетел, как ужаленный… Но это был всего лишь Биорк, потрогавший его кончиком прутика.

— Ты что вскочил? — удивился маленький воин. — Лежи! — И сам плюхнулся на землю.

— Слышал о тебе в Ангмаре, — произнес туор, глядя на обтянутые яркими повязками ягодицы девушек. — Ты, говорят, поэт?

— Немного, — ответил Санти. — Как тебе эти малышки?

— Да, — безразлично отозвался туор. — Сказал бы что из виршей своих. Я стихи люблю. Хоть у самого дара нет.

Санти медленно перевалился на спину и посмотрел на сине-зеленые листья наверху.

— Скажу, отчего же нет, — ответил он. — Иттара была б — спел. Но могу и так.

Он сосредоточился, и вдруг прежнее зашевелилось внутри. Этой ночью кошмары не мучили его, вспомнил юноша. Фэйра снилась ему. И встал он радостным и сильным, как в лучшие свои пробуждения в доме отца.

«О! — подумал юноша. — Я еще могу!» Слова уже стучались в него, просились наружу.

Скрестив ноги, опершись на сантанный ствол, Биорк смотрел на юношу.

«Совсем дитя!» — думал он.

Санти облизнул губы, и глаза его из зеленых вдруг стали синими, как Срединное море.

«Бред? — удивился воин. — Или магия? Вздор! Откуда у малыша магия, что может обмануть меня?»

Глаза юноши вновь обрели прежнюю зелень, и загадка осталась неразрешенной.

— Слушай меня, Биорен! — проговорил Санти, садясь. — У меня нет иттары, но я спою так. Это твоя песня, Биорен! Слушай!

Руки юноши ударили о землю, отбивая такт. Он запел:

Санти в последний раз ударил ладонями и повалился на траву.

— Песня хороша, — сказал туор, покачав головой, — но, друг Санти, отчего ты решил, что она — моя?

— Хтон знает! — засмеялся юноша. — Мое дело — петь!

Биорк кивнул. Он напряженно думал, но никак не мог «ухватить тага за хвост».

Девушки кончили стирать, выкупались и отжимали сейчас длинные мокрые волосы.

— Она зовет меня! — вдруг проговорил Санти.

— Этайа?

— Да.

— Мне проводить тебя?

— Нет. Благодарю, теперь я сам найду дорогу!

Когда юноша ушел, Биорк поднялся и не спеша двинулся в другую сторону. Девушки обогнали его, засмеялись и, раскачивая корзины с отжатым бельем, поспешили к Веселой Роще.

Биорк миновал большое дерево, под которым, положив голову на подушку с яркой вышивкой, спал Нил. Великан любил свежий воздух. И комфорт тоже любил. Приставленный к Нилу шпион перемигнулся с туоровым соглядатаем.

«Быть тебе без обеда!» — подумал Биорк, знавший, что проспать десять хор кряду его сыну ничего не стоит.

Кое-кто из встречных с удивлением поглядывал на туора. Не все видели его прежде, а во Владении детей не было. Сонанга их не любила, а пристрастий своего покойного мужа не разделяла.

Туор внимательно рассмотрел стену и решил, что преодолеть ее можно, но перетащить урров вряд ли удастся. А пешком они уйдут не слишком далеко. Оставались ворота. Если не считать времени, когда один дозор сменяет другой, там было только пять стражников. Не слишком много для них. Но потом по следу беглецов устремится не меньше сотни воинов. Будь это обычные солдаты, это бы его не встревожило. Но стражи антассио сонангов были отнюдь не обычными солдатами. Пожалуй, столкнись он сам хотя бы с тремя, вряд ли у него было бы больше половины шансов. Туор видел их на тренировках: настоящие бойцы! Каждый из них.

«Но, — подумал маленький воин, — нет тюрьмы, из которой нельзя сбежать. А если тюрьма размером в десятки квадратных лонг…» Но он понимал: времени у них немного — два-три дня. Интуиция говорила бывшему турингу: чем скорее они уедут, тем лучше.

Биорк дошел до игровой площадки и перепрыгнул через низкое ограждение. Сегодня было не слишком жарко: облачка то и дело заслоняли око Таира. Биор отошел в дальний угол и занялся гимнастикой. То, что он делал, не превышало возможностей плохонького акробата — большего он позволить себе не мог.

Шпион, которому надоело смотреть на прыжки и приседания, отправился туда, где играли в мяч. Полезная игра: без правил, без ограничений, каждый — за себя и против всех.

Мысли туора сосредоточились на антассио сонанге, но у него было слишком мало информации. Тренированный мозг Биорка питался только фактами. А тут необходимо было или предвиденье Этайи, или… «Если бы Нил поменьше дрых!» — подумал он. И сразу понял, что несправедлив к сыну. У того — свои цели. И у фэйры — свои цели. И у Эака. Но если он, Биорк, не найдет выхода, их истории окажутся незаконченными. И его собственная тоже. Как это часто бывало с ним, если ум его не мог найти что-то в настоящем, он обращался к прошлому, туда, где был завязан первый узел судьбы его сына.

Редкость для Конга в этот сезон, но утро нового дня не принесло с собой радующих сердце золотистых лучей. Небо заплыло ватной серой мутью. Лишь изредка проглядывал сквозь нее более бледный, чем Мона, задымленный кружок дневного светила. Липким туманом завалило низменности, и над поверхностью Марры шевелился он, доползая почти до самых ворот Владения. Грязно-белые клочья плавали над Дворцовой площадью, а синяя вода озера стала серой там, где она была видна сквозь туман.

Веселая Роща опустела. Тонкая пленка сырости осела на лицах стражей утреннего караула.

Впрочем, дневная жизнь Владения началась в обычное время. Погнали на пастбище животных, вспыхнул огонь в печах и жаровнях; запах жареного мяса, пряностей, подогретого вина, достигая ноздрей, заставлял двигаться живее сгущенную сном и туманом кровь.

А потом вдруг серое одеяло, растянутое над миром, лопнуло, и вниз ударил желтый горячий луч. И сразу истаяли ватные клочья, вспыхнули краски, развернулись и посветлели округлые листья нэмитер. Вызревший еще вчера перламутровый шар летающего гриба-лауриты, четырех минов в поперечнике, оборвал соединительные нити и взмыл над сантановой рощей. Четыре девушки, идущие с южных холмов с тяжелыми корзинами, полными гроздьев уинона, поставили корзины на землю и, показывая друг другу на шар, захлопали в ладоши.

Проснулся Нил в желтой своей башенке.

Остановил урру Санти.

Задрал голову Биорк, плещущийся в холодной воде речушки.

Очнулась Нассини. Ударила в гонг, чтоб служанки отнесли ее в бассейн, где уже пузырилась теплая вода с целебными отварами.

Сел на постели Эак, сжал голову влажными руками, поплелся под горячий душ.

Проснулся Ортран. Поглядел на рыжеволосую головку, лежащую на его плече, попытался вспомнить имя девушки — не смог. Из новеньких. Освободил плечо, встал, потянулся, выгнув спину, с наслаждением напрягая мускулы…

Вымотанный ночным дежурством Сихон с удовольствием завернулся в одеяло и закрыл глаза.

Этайа подняла жалюзи, впустила свет внутрь башенки.

Бронзовый дракон, один из тех, кого видела Мара несколько дней назад, кругами набрал высоту и полетел к северному побережью.

Туор и Санти вошли внутрь касурратена.

— Уна! Уна! — позвал юноша. Проснувшиеся животные подняли головы. Туор, видевший в темноте, похлопал ближнего по шее:

— Поднимайся!

Сняв со стены два комплекта упряжи, он положил один к ногам Санти. Урра его уже была рядом. Оставленный детеныш подобрался под брюхо одного из самцов и продолжал спать.

Животные шли совершенно бесшумно — на них не было клангов. Санти объяснил туору, куда им нужно ехать, и теперь ему оставалось лишь следовать за ним. Верней, урра сама двигалась на полкорпуса позади первого всадника.

Когда они въехали в лес, туор дал животному свободу и урры помчались. Санти прыгал, как мячик, в высоком седле. Темные стволы деревьев призраками проносились мимо. Он пригнулся, чтобы уменьшить напор встречного ветра. Урры огромными черными тенями взлетали на вершины пологих холмов и еще стремительней неслись вниз, со свистом рассекая воздух. Темнота не была помехой гигантским кошкам. Самец, на котором скакал Биорк, испустил низкий устрашающий рев. Урра ответила ему коротким хриплым рыком. Санти двумя руками вцепился в луку седла — урра неслась длинными прыжками, занося далеко вперед задние лапы, а потом швыряя в воздух сильное тело с маленьким всадником на спине. Ни один зверь на Асте не мог соперничать в скорости с уррами.

Зверь, несший туора, поздно заметил овраг и едва не свалился вниз. Он затормозил так резко, что не будь туор туором, он вылетел бы из седла и упал в черную пасть оврага. Санти сам едва удержался, хотя Уна остановилась куда менее резко. Юноша спрыгнул на ковер из опавших листьев, размял затекшие ноги. Биорк подошел и отдал ему светильник. Огонек погас, но не составило труда зажечь его вновь.

Они спустились в овраг.

— Куда? — спросил туор.

Санти огляделся и легко определил место. Через пару минт они были у входа в пещеру. Биорк полез первым. Санти хотел отдать ему светильник, но туор отказался:

— Если ты пойдешь позади, света мне хватит!

Они перешагнули через кучку ржавчины и углубились в тоннель. Ход был идеально прямым, с гладкими стенами и потолком. Разводы грязи на полу говорили о том, что время от времени сюда проникала вода. Они прошли не меньше милонги, когда Биорк вдруг остановился.

— Что случилось? — спросил Санти, который видел впереди все тот же идеально ровный коридор с полукруглым сводом.

— Придется вернуться, — сказал Биорк.

— Зачем? — удивился Санти.

— За уррами. Пешком мы можем идти всю ночь.

Они возвратились и позвали урров. Животные без всякого страха вошли в подземелье. Светильник плавно покачивался в руке Санти. Урра шла рысью. Через четверть хоры они достигли конца тоннеля и спешились. Туор принялся изучать преградившую им путь стену.

— Прикрой светильник! — велел он Санти. И, когда юноша уменьшил язычок, туор нашел то, что искал: тускло светящийся зеленый клин-треугольник. Биорк приложил к нему ладонь, и Санти едва не подпрыгнул — прямо над их головами раздался голос.

Слова были непонятны не только юноше, но и туору. Маленький воин потер лоб, Санти чувствовал: он колебался. Потом туор отошел на шаг и произнес невнятное междометие. Стена перед ними сдвинулась, стала опускаться вниз, пока верхний край ее не сравнялся с полом. Биорк облегченно вздохнул.

Едва они перешагнули через то место, где была стена, вспыхнул свет и Санти увидел впереди обширный зал со странными растениями, чья кора была усыпана драгоценными камнями. Юноша с некоторой опаской подошел ближе и понял, что это не камни, а светящиеся огоньки, наподобие тех, что бывают у морских рачков. Он прикоснулся к одному из них и ощутил твердую холодную поверхность, словно это действительно был отшлифованный драгоценный камень. Тут, к его удивлению, прямо из пола вырос белый, как молоко, гриб с вогнутой посередине овальной шляпкой.

— Однако! — проговорил Биорк.

Урра просунула между ними голову и лизнула «гриб» розовым языком. Лизнула и недовольно фыркнула. Санти, повинуясь внутреннему импульсу, потрогал «шляпку» рукой. Белая поверхность была гладкой и теплой. И сразу же «растения» вокруг пришли в движение. Их переплетающиеся ветви зашевелились, огоньки замерцали, а потом ближайший «ствол» в три мина толщиной дал расходящуюся трещину, и Санти увидел жгуты переплетенных жил, по которым струился жидкий огонь.

— Клянусь льдами моего моря! — негромко сказал туор. — Тут не обошлось без колдовства!

Санти, оторвавшись от созерцания светящегося нутра «дерева», вопросительно посмотрел на него.

— Я видел кое-какие поделки Древних! — Биорк привычным движением попытался взять себя за бороду, но его пальцы сжали лишь воздух. — Хм! — Он потер подбородок. — Пожалуй, я хотел бы пройти дальше!

— Ты не против, если я пока побуду здесь? — спросил Санти.

— О! — Биорк посмотрел на него с уважением. — Ты смелей, чем я думал!

— Вряд ли! — Юноша смущенно улыбнулся. — Понимаешь, мне… Ну, мне… нравится здесь! Может быть, я слишком… глуп, чтобы бояться?

Биорк хлопнул его по плечу:

— Это я слишком много думаю о войне, брат Санти! Такие мысли делают трусливым даже туора! Ты прав: здесь не Магр! И вряд ли опаснее, чем там. — Он показал пальцем на потолок.

— Я буду здесь! — сказал Санти. — Если что — я закричу!

— Ага! — Туор сделал шаг и хотел наклониться, чтобы пройти под «ветвью» с бахромой голубых тонких усиков. Но ветвь сама приподнялась, образовав арку.

— Однако! — второй раз произнес Биорк и заставил себя шагнуть под нее. Ничего не произошло, если не считать того, что спустя несколько мгновений ветвь снова опустилась. Туор двинулся дальше по переливающемуся огнями «лесу», а Санти обернулся к раскрывшемуся «стволу». И не удивился, обнаружив, что тот «замкнулся».

Кто-то толкнул его в спину. Санти, не глядя, шлепнул по мохнатой шкуре. Он решил, что это его урра. Но острые клыки тотчас сомкнулись на его руке, и юноша, вскрикнув, обернулся.

— Невежливо, очень невежливо, красавчик! — процедил маленький урр, сжимая острыми зубами его ладонь.

Санти, помимо собственной воли, широко улыбнулся:

— Привет! Я думал — это кто-то из урров!

— Руку тебе откусить за такие слова! — фыркнул маленький урр. Но ладонь отпустил. — Так, по-твоему, — я не урр?

Он вспрыгнул на «шляпку» гриба, и его хитрая морда оказалась на одном уровне с лицом Санти.

— Как тебе здесь нравится, паренек?

— Угу! — сказал Санти. — Послушай, что это такое?

— Сядь сюда! — Урр похлопал лапой по «шляпке» и бесшумно спрыгнул на пол. — И поторопись, пока твой воинственный дружок не заявился!

— Биорк — хороший человек! — серьезно сказал Санти.

— Мне говоришь! — фыркнул урр-малыш. — Кстати, что у тебя во фляжке?

— Вино. Хочешь?

— Нет. Садись, не тяни время!

Санти хотел потрепать его по холке, но вовремя одумался и просто сел на указанное место.

Тотчас «ствол дерева» вновь разошелся, светящиеся жилы вспыхнули и померкли, и прямо перед Санти заклубился черный туман. Юноша не успел отшатнуться, а туман уже накрыл его и погрузил в темноту.

— Не дрейфь! — раздался совсем рядом насмешливый голос урра.

Но Санти не испугался. Туман был лишен вкуса или запаха. И глаза ангмарца не видели ровно ничего. Хотя он достаточно хорошо ощущал под собой «шляпку», на которой сидел.

А потом появился Шар. Голубой шар, похожий на Мону, в обрамлении звезд. Знакомых звезд. Хотя контуры созвездий и были несколько искажены. Санти невольно потянулся вперед, чтобы рассмотреть шар поближе… И «упал» на него! Точнее, он так и остался сидеть, но у него было полное ощущение того, что Шар стремительно надвинулся на него, увеличиваясь до огромных размеров. Санти будто «падал» с огромной высоты вниз. Это было похоже на то, что он испытывал в снах фэйры, но сейчас он только «видел», а не ощущал происходящее.

«Падение» длилось лишь несколько мгновений — и перед его взором появилась «картинка». Такая, будто он смотрел на землю сверху, с высоты нескольких сотен минов. Цвета ее были странные, но юноше совсем не трудно было узнать ее. То была часть Владения. Он видел Марру, широкую, изогнутую ленту, только не зеленую, а желтую, как глаз миуры. Он видел стену и дорогу, ведущую к замку. И сам замок, более светлый на темном фоне земли. Еще он увидел алые точки там, где должна была быть Веселая Роща. И удивился, что свет костров проникает сквозь непроницаемую крышу листвы. Озеро тоже было желтым, и Санти даже различил темный силуэт сиасы у одного из берегов.

«Картинка» расширилась, будто Санти поднялся выше.

«Словно летишь на драконе!» — восхищенно подумал юноша, никогда на драконе не летавший.

Санти отыскал даже тоненькую ниточку ручья в овраге, из которого они вошли в подземелье.

«А само подземелье?» — подумал он. И ответ не заставил себя ждать. Красная линия пересекла темное пространство погруженных во тьму холмов и разошлась широким овалом. От красного овала потянулись еще две линии. Одна заканчивалась посередине Марры, а вторая, пройдя под «дикой» частью Владения к западу, пересекла стену и оборвалась, прочертив почти такой же отрезок за пределами земель Нассини.

— Пока, паренек! — услышал Санти голос маленького урра. И сразу же: — Оу! Санти! — голос туора.

— Эй, что с тобой! — воскликнул Биорк, увидев застывшего юношу.

Он коснулся руки сидящего, и черный туман окутал маленького воина.

И вид Владения исчез, сменившись изображением города.

— Рон! — удивленно воскликнул туор.

Они плыли на высоте примерно двух тысяч минов над ним. Санти отчетливо видел голубой край озера Эланор, знакомого ему по рисункам.

— Не могу понять, что там происходит! — пробормотал Биорк. И они сразу же опустились ниже. Теперь можно было разглядеть даже редкие фигурки людей. А цвета были самыми обычными, совсем не такими, как в первом «ви́дении» Санти.

— Не может быть, чтобы набег! — продолжал бормотать туор. — Видишь, они идут как ни в чем не бывало. Да и какой набег в Роне, мнимые боги!

— О чем ты? — спросил Санти.

— Посмотри на дома!

Тут только юноша обратил внимание, что часть зданий разрушена.

— Может, землетрясение? — спросил он, не думая, потому что мысли его были заняты другим.

— В Роне?! — воскликнул туор. — Да там никогда!..

Туман неожиданно рассеялся, вернее, исчез, и Санти увидел нахмуренное лицо маленького воина.

— Ну да! Конечно, ты прав! — И лицо Биорка стало мрачным.

— Кажется, я нашел выход из Владения! — сказал Санти, чтобы порадовать его.

— Выход?.. А! Да! Где? — Биорк снова был бесстрастен и сосредоточен.

Санти в двух словах рассказал ему об увиденном.

Туор тут же засвистел, призывая урров.

Санти хотел пойти пешком, но туор уверенно вскочил в седло.

— Огибай стволы! — крикнул он Санти. — На «ветки» не обращай внимания.

Урры, ворча и фыркая, двинулись вперед. Им явно не нравились шевелящиеся «деревья». Но страха они не испытывали.

— Ты точно знаешь, куда нам ехать? — крикнул Санти после десяти минт движения по этому странному «лесу».

— Ты же мне рассказал! — удивился Биорк.

— Да? — Сам Санти сильно сомневался даже в том, что отыщет дорогу обратно. «Деревья» были разными, но все они сливались в памяти юноши в некое мерцающее переплетение.

Ортономо решил положиться на чутье туора и не ошибся. Спустя четверть хоры они оказались у серой стены.

— Промахнулся! — огорченно сказал Биорк. И повернул урра налево. Еще через две минты перед ними открылся проход в уходящий вверх коридор.

Урры тут же перешли с осторожного шага на быструю рысь. Еще полхоры езды между серыми, тускло светящимися стенами — и они оказались перед стеной. Внизу горел уже знакомый Санти зеленый клин.

Туор спрыгнул вниз и приложил к нему ладонь.

Стена осталась неподвижной. Но через несколько мгновений раздался глухой удар, треск, скрип и приглушенный скрежет камня по камню.

А потом стена бесшумно ушла вниз, и Санти увидел уходящую вверх лестницу. Оставив урров внизу, они поднялись по ней и оказались под каменной крышей, опирающейся на шесть мощных колонн.

Выйдя из-под нее, друзья очутились на вершине холма под высоким звездным небом. Ниже по склону тянулись темные ряды возделанного уинона.

Что было у подножия холма, Санти не мог разглядеть, но знал, что они на свободе. Он оглянулся и ахнул. «Крышей» беседки была огромная скала, этакий каменный зуб высотой в семьдесят минов, поднятый шестью столбами на пять минов над поверхностью земли.

— Впечатляет, да? — произнес стоящий рядом Биорк.

— Нам пора возвращаться.

Когда они вошли в тоннель, стена опустилась, а потом раздался тяжелый удар, от которого пол под ними слегка содрогнулся. Урры занервничали.

— Что это? — спросил Санти.

— Люк задраен! — усмехнулся туор. — Вперед.

Без приключений они миновали тоннель, зал и коридор, выходящий в овраг. Когда урры вынесли их на поверхность, небо уже начало светлеть.

Спустя полхоры друзья выехали из леса, а к восходу Таира — каждый был в своей башенке.

Начался их последний день во Владении антассио сонанги Нассини.

И день этот обещал быть спокойным. Владычица затворилась у себя и отказалась говорить даже с Начальником Внутренней Стражи. Хотя все Владение гудело от обилия слухов и предположений, жизнь его текла по привычному руслу. И воины, и слуги вольны думать о чем угодно, но при этом неукоснительно выполнять свою работу. Разумеется, и Сихон, и Ортран были весьма обеспокоены тем, как поступит Нассини с Эаком (остальные, естественно, разделят его судьбу). А решить она могла что угодно. Эак мог быть предан позорной смерти, а мог стать и новым Властителем. Последнее предположение имело своих сторонников лишь среди самых молодых слуг, и, как ни странно, в лице Сихона. Ортран не предполагал ничего. Единственным его желанием было: выставить аргенета за пределы Владения. Пусть его приканчивают где-нибудь в другом месте, если уж это так ему по душе. Ортран был готов прямо пойти к Эаку и предложить ему покинуть территорию антассио сонанги, но не знал, как аргенет отреагирует. Кроме того, он после разговора с Биорком и Санти был весьма обеспокоен его здоровьем. Кто станет разбираться: умер Эак от ран, полученных в честном поединке, или зарезан во сне? Да и был ли поединок честным? Ортран знал, что представлял из себя Желтый Цветок. Кстати, не понятно, что случилось с беднягой. Должно быть, ошалел от наркотиков. Жизнь Эака висела перед магрутом, как спелый плод. Начальник Стражи и мысли не допускал о том, что тут замешана магия. Откровенно говоря, он и не воспринимал магию как действующую силу: никогда не сталкивался с волшебством сильней приворотного заговора.

Как только Ортран убедился, что во Дворце все в порядке, он отправился на поиски наиболее доступного из «гостей», Нила.

Великана он застал за утренней трапезой. Тот сидел за уставленным яствами столом, перед дюжиной тарелок и тарелочек, большая часть из которых уже опустела. По правую руку от Нила стоял кувшин в виде человеческой головы, наполненный вином. Время от времени он подносил его ко рту, и вино с бульканьем переливалось из одной головы в другую. Более он ничем себя не утруждал: две смазливые служаночки наперебой закладывали ему еду прямо в рот, стоило великану чуть повести глазами. Его голая грудь была сплошь перемазана цветными соусами. Когда вошел Ортран, одна из девчушек как раз слизывала подливку с его живота. Глазки при этом у нее так и сияли. Ортран безжалостно выгнал всех троих, уселся напротив и подвинул к себе тарелку с тушеной говядиной.

— Не возражаешь? — спросил он, поливая ее острым соусом.

— О чем речь! — невнятно проговорил гигант. — Чем скорее мы съедим, тем скорей принесут что-нибудь новенькое. На-ка, хлебни! — И он протянул Начальнику Стражи кувшин.

Ортран сделал глоток и едва не поперхнулся: это было не вино, а харута!

Он поманил пальцем одну из служанок, чья кудрявая головка показалась из-за занавеса.

— Хорского! — приказал он.

Девушка принесла серебряный кувшин и хрустальный бокал на тонкой ножке. И опять пристроилась около Нила. Ортран не стал ее гнать.

Скоро стол опустел, и великан, задумчиво поковырявшись в зубах, изрек, обращаясь, видимо, к девушке:

— Пожалуй я съем еще пирожок с пастетом. И полей его сладким соусом. И фруктов принеси. Молока тоже. И тех желтых грибков… — Великан почесал грудь. — И копченых колбасок, а к ним этот, кисленький, красный… И сюда налей! — Он показал на кувшин. — Ну, овощей, понятное дело, но не тех, что были в той миске, а тех, что вот в этой. Ты желаешь, торион?

— Сыт, — отрезал Ортран. — Кайфи мне. И кувшин с водой для омовения.

Через минту все сказанное появилось на столе. И три девушки тоже заняли свои места. Нил набросился на еду так, будто три дня ничего не ел. Зато, когда через четверть хоры кушанья исчезли, живот его несколько округлился.

Ортран сидел напротив, потягивая кайфи, и наблюдал за актом обжорства почти с благоговением.

— Ты чем-то озабочен? — вдруг спросил великан.

Ортран вздрогнул от неожиданности. От человека с аппетитом урра он почему-то ожидал и урровой проницательности.

— Ты прав, — сказал он. — Я обеспокоен здоровьем твоего господина.

— Не тревожься! — ответил Нил, отхватив изрядный кусок колбасы. — Он поправится!

Начальник Стражи посмотрел, как мощно перекатываются жевательные мышцы Нила.

— Надеюсь! — произнес он, поднимаясь.

— Приятно провести время! — бросил Нил ему вслед.

Ортран еще раз обошел замок и попытался добраться до Нассини. Сонанга опять не ответила на гонг, и Начальник Стражи позволил себе неслыханную дерзость: приоткрыл дверь и заглянул в щелку.

Увидел он достаточно, чтобы успокоиться. Нассини сидела на полу рядом с курительницей. Тело ее монотонно раскачивалось.

Ортран притворил дверь, велел стражнику занять свое место и отправился проведать Эака. Но в отведенной аргенету башенке было пусто. Ортран спустился вниз, взял в касурратене собственного урра, черного и огромного — под стать хозяину. По дороге он заехал к себе и взял маир-унратен. С ним он чувствовал себя уверенней.

Когда Начальник Внутренней Стражи верхом на своем черном Демоне объезжал Владение, слуги кланялись ему как можно ниже, а солдаты салютовали с максимальной поспешностью. Ортран не был жесток, но был скор на расправу, если считал, что приказы его выполняются недостаточно быстро, а подчиненные недостаточно почтительны.

Сейчас он поймал за чуб одного из сихоновых соглядатаев и велел ему отыскать Эака. Соглядатай умчался, а через пять минт прислал парнишку-бегуна.

— У озера! — закричал бегун еще издали.

Ортран нашел всю компанию около причала. С ними был еще Хорон, кормчий. Ортран остановил урра и понаблюдал за ними сверху. Голосов он не слышал, но удивился, заметив, что мальчишка держится со взрослыми как ровня, а старик немного робеет. Нил по обыкновению валялся на песке, не принимая активного участия в беседе. Он ограничивался отдельными восклицаниями. Их-то как раз Ортран слышал: голос у великана был как у боевой раковины. Светлорожденный Эак, скрестив ноги, сидел поодаль. Он ковырял песок ножнами меча и выглядел нерадостно. Зато ангмарский юноша так и сиял. И смотрел только на женщину.

«Что он там видел, за этими тряпками?» — подумал Ортран.

Как ни странно, первым воина заметил именно мальчишка. Видимо, он сказал об этом остальным, но лишь Санти и Эак подняли головы, чтобы взглянуть на Начальника Стражи.

Ортран спрыгнул с урра и спустился вниз.

— Приветствие! — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. И сделал знак кормчему: уйди. Подумал, не прогнать ли Санти, но решил, что юноша почти такой же «гость», как и остальные.

— А! — сказал Нил. — Земляк! Садись, еще настоишься!

Ортран опустился на песок. У него не было привычки сидеть на земле, и он чувствовал себя не слишком уверенно.

Пять пар глаз были обращены на него.

— Мы тут поспорили, — сказал Нил. — Что лучше в море — сиаса или бот?

— Сиаса, — не раздумывая ответил Ортран.

— Ты не патриот, — огорчился великан.

— Хочешь нам помочь? — спросила женщина.

Ортран быстро обернулся к ней. Сквозь вуаль лица было не видно, только общие очертания, но голос поразил воина.

— Да, — сказал он после небольшого колебания. — Я хочу, чтобы вы покинули Владение.

— Это желание твоей госпожи? — спросил мальчик.

Ортран посмотрел на него и понял, что никакой он не мальчик, а самый что ни на есть туор. Только на голову выше своих собратьев.

— Тебе стоило бы побриться, — заметил Ортран.

Биорк смущенно потрогал подбородок. Сегодня утром он действительно забыл побриться.

— Нет, — продолжал Ортран, — госпожа ни при чем. Это мое желание. Не хочу, чтоб ваши жизни оборвались.

— Благодарим! — сказала Этайа.

— Там видно будет! — отозвался Нил.

— Ты говоришь не все, воин! — заявил Биорк.

— Я говорю довольно! Что нужно вам, чтобы покинуть Владение? Сегодня вечером я выведу вас наружу.

— А что скажет госпожа? — поинтересовался Нил.

— Ничего. Она вдыхает дым и не покинет своих покоев. Сейчас здесь командую я!

— Вот разговор! — Нил причмокнул губами. — Жратвы! Выпивки, конечно. И побольше! — И посмотрел на отца.

— Нам нужны урры, оружие, наше оружие, и вещи. Хиссун. Два урра для груза и пять верховых.

— Почему пять? — удивился Ортран. — Вас же четверо!

— Пятый — для него! — указал Биорк на Санти.

— Но он не ваш! — с сомнением произнес Начальник Стражи. — Его привезли по личному желанию Владычицы…

— Наш! — сказала Этайа. — Без него мы не уйдем!

— Что еще? — спросил Ортран.

— Пища, оружие, урры, снаряжение, наш хиссун! Если ты нам поможешь, мы у тебя в долгу! — сказал Биорк.

— Если когда-нибудь вернешься в Коронат, требуй, чтоб долг вернули! — произнес Эак. И это была его единственная реплика.

Ортран встал:

— Я делаю это для себя, мессиры! И мне приятно, что вы поверили мне.

— Ты не предашь, — сказала Этайа. — Но если захочешь освободиться сам, скажи!

— О чем ты? — И понял, о чем она. Внутри у него что-то оборвалось. — Нет! Пока — нет! — с трудом выговорил он. И пошел прочь.

— Что ты ему сказала? — удивился Биорк. — Его будто ошарашило…

— Он знает, — отвечала фэйра. Эак поднял голову и взглянул на нее с нежностью. Он тоже знал, о чем она. И он любил ее, хотя не признался бы в этом даже самому себе.

Шпион донес Сихону: Ортран говорил со схваченными. О чем — неизвестно. Что-то им пообещал.

— Ой-хой! — пробормотал Начальник Внешней Стражи, выпроводив соглядатая. — Этот громила — тоже северянин. Как бы они не снюхались!

«Нет, вряд ли!» — сказал он сам себе. Кому, как не Сихону, знать, что за веревочка привязывает Ортрана к сонанге.

А вот подставить под гнев Нассини ее любимчика? Ох-хо! Сколько ждал Сихон подходящего момента! Дождался, слава богам!

Начальник Внешней Стражи вскочил на ноги, забегал по комнате.

«Вот тут бы не ошибиться! — думал он. А мысли разбегались, как стая голодных хриссов. — Так, Владычице намекнуть: радует, что доблестный Ортран так заботится о ее гостях, особенно, хм, о женщине… Хотя нет! Она не ревнива к ниххан. А… Если… О! Ортран прежде служил под началом Эака. Под началом. От воинов слышал. Нет, мало! Плевать ей, у кого он служил».

Сихон бегал по комнате, слишком тесной для его длинных ног. «О! Есть! Желтый Цветок! Огорчилась, огорчилась Владычица наша! Даже насчет обычного забыла вовремя распорядиться. И у Хумхона в первый раз не вышло, ха-ха! Да. Цветок. Все видели: Ортран говорил с ними перед поединком. И готовил обоих. Вполне мог подсыпать магруту зелья. Ну, ясно! Отчего бы ему иначе взбеситься? Наверняка и подсыпал. Э, пошевелил бы раньше мозгами — сегодня Ортран был бы у меня под коленом! Хумхону она его, конечно, не отдаст — полезный человек. Но первым ему не быть!» — Сихон покосился на водяные часы: до вечернего парада — около хоры.

— Нынче вечером я тебя уложу, Ортран! — сказал он вслух и засмеялся. «Но, — подумал он тут же. — Зачем ждать? Разве я не могу сейчас пойти к Владычице? С такой вестью?»

Сихон поспешно нацепил меч и выбежал наружу.

Однако у покоев Нассини его остановили.

Стражник решительно заступил ему путь к гонгу:

— Нельзя, начальник!

Сихон хотел отодвинуть дурака: вот еще! Если он, Сихон, полагает, что можно беспокоить Владычицу, то не этому решать: пускать, не пускать!

Но стражник считал иначе.

Он отбросил руку Сихона и со скрежетом выволок из ножен широкий меч, и второй уже тут как тут!

— Извини, начальник! — стражник, здоровый туповатый малый, судя по желтой роже — откуда-то из Хорана. — Не велено! — И легонько толкнул Сихона в грудь острием меча.

Сихон выругался. В другом месте он тут же проучил бы нахала! Обоих ублюдков тут же проучил бы! Но у покоев Владычицы! Да после этого она его и слушать не станет! И вся Внутренняя Стража сбежится. Объясняй тогда Ортрану, для чего к сонанге собрался через его голову! Нет, надо уступить!

— Понимаю! — сказал он, отступая на шаг. — Делай свое дело. Я не в обиде! — А сам постарался хорошенько запомнить солдата.

«Уж я с тобой сочтусь, урод!» — подумал Начальник Внешней Стражи, повернулся и пошел по галерее. До вечернего парада осталось всего ничего.

— Вот засранец! — сказал стражник напарнику. — Проверять меня вздумал! Небось сговорились с нашим. Отступи я — и плетей!

— Ну ты не сплоховал! — сказал второй. — Отбрил ловко! Как положено!

Стражники ударили ладонью о ладонь и засмеялись. Потом подмигнули друг другу, и тот, кто стоял у двери, сдвинул висевшую на стене, на высоте глаз, маску быка и заглянул в щель, известную уже не одному поколению стражников.

Сквозь розоватую дымку курений он увидел сонангу, лежащую на черном толстом ковре. Лица ее не было видно оттого, что голова была запрокинута назад, — только подбородок и молочно-белое горло. Голые груди испачканы чем-то желто-розовым, похожим на цветочную пыльцу. Втянутый живот вздрагивал, пальцы зарылись в мех ковра. Согнутые ноги Нассини, с широко разведенными коленями, подтянуты к животу, приподняты над полом. Маленькие розовые ступни прижимались одна к другой, двигались, терлись, как отдельные живые существа.

Запах курений коснулся обоняния стражника, и он судорожно вздохнул. Второй похлопал его по плечу, стражник отодвинулся, уступая место, и вытер с подбородка слюну. Галерея качнулась перед ним. Это была не галлюцинация — просто подземный толчок.

«Часто трясет нынче», — подумал солдат и поправил набедренную повязку под кольчужным кильтом.

К несказанному огорчению Сихона антассио сонанга на вечернем параде отсутствовала. Рабы несли пустые носилки, а заправлял смотром Ортран. Солдаты были огорчены. Теперь, после смерти Муггана, как им казалось, порядки станут помягче. И антассио сонанга больше будет с ними. Но кто займет место сонангая? Ни для кого из солдат Нассини не делала исключения. Каждый думал: а вдруг — я? Но те, кто служил здесь еще при Суррухе, побаивались: вдруг она позовет кого-то из сородичей — ниххан есть ниххан!

Начальник Ортран верхом на злобно скалящемся Демоне медленно ехал вдоль строя. Солдаты не смотрели на него, центром внимания были пустые носилки. Ортран понимал их: немного воображения — и видишь сидящую на троне Нассини, ее бесстрастное маленькое лицо под широким обручем диадемы.

Зато все дворцовые служанки глазели на Ортрана. Он был хорош: высокий, светловолосый, в длинном голубом плаще, накинутом поверх золоченой кольчуги, на черном, как смола морранских деревьев, урре.

Ортран поискал взглядом северян, но не нашел. Пусть. Хорошо. К чему мозолить глаза?

Начальник Внешней Стражи, хитроумный Сихон, смотрел на гордеца и беззвучно смеялся: «Пыжься, пыжься! Недолго уже. Не сегодня — так завтра…» Но все же он был сильно огорчен отсутствием сонанги. Неприятно откладывать торжество. Да и видеть ее — немалое счастье.

«Пускай! — думал он. — Когда я спихну этого, Владычица будет удостаивать меня почаще!»

— Тай, — спросил Санти, — светлорожденный Эак знает, что ты фэйра?

— Нет. Ему и так нелегко со мной.

— А Нил?

— Да.

— Но почему? — удивился юноша. — Слуга знает, а господин…

Этайа нежно коснулась его щеки:

— Пора тебе стать лучше чувствующим!

Санти потерся лицом о ладонь фэйры.

— Я чувствую тебя очень хорошо! — прошептал он. Потом повторил фразу мысленно и радостно засмеялся.

Этайа бережно отняла руку.

— Не обо мне, — сказала она. — Нил прошел обучение и посвящение в Руне.

— Он — маг? — изумился юноша.

— По-своему. А до того он был вождем тысячи на Севере. А до того овладел искусством туоров.

— Борьбой?

— Борьба — снаружи! — засмеялась фэйра. — Он может казаться тем, кем захочет. Но тебя внешнее обманывать не должно!

— Разве он выглядит не так, как я вижу? Как ты?

— Нет, Санти, конечно, нет! Я — фэйра. Он — человек. Почти человек. Ему нет нужды менять облик. Но одно и то же может казаться и страшным, и добрым.

— Как так?

— Ты видел аскиса?

— Да, в зверинце.

— Он страшно ревет?

— Внушительно! — улыбнулся юноша. — Представляю, каково услышать его ночью в лесу.

— У меня дома живет аскис. Он — мой друг. Любой аскис — мой друг, я знаю их язык.

Вдруг из нежного горла фэйры вырвался мощный рык, злобный, вибрирующий на нижних нотах.

— О! — вскричал Санти.

— Как думаешь, что это значит?

Санти попытался подсмотреть ответ в мыслях фэйры, но она показала ему его собственное ухмыляющееся лицо.

— Не знаю, Тай. Может, он голоден?

— Вовсе нет! Он сыт. Хочет поиграть! — Она показала Санти щенка тага с набитым брюшком, валяющегося на траве, задрав все четыре лапы.

— Это я понял, — сказал юноша. — Но чувствую, ты подразумеваешь что-то еще.

— Да. Сегодня мы уходим. И ты идешь с нами. Верней, мы с тобой идем с ними. Любой из нас должен уметь защищаться сам и беречь других, иначе кто-то из нас погибнет.

— Понимаю, — грустно сказал юноша. — Не хочу быть обузой. Мне никогда не стать таким воином, как Эак или Нил. Я остаюсь, вы идите! (Уна знает, чего ему стоили эти слова!)

— Таимилэо[35]! — ласково произнесла Этайа. — Разве у меня есть меч? Слышал ли ты аэтона?

— Конечно!

— Разве он не мастер иллюзий?

— Я не аэтон!

— Ты — лучше. Ты создатель! — Фэйра наклонилась, взяла футляр с итаррой и вынула инструмент.

— Спой мне! — она протянула итарру Санти.

— Тебе будет неприятно слушать, — отказался Санти. — В сравнении с тобой…

— Пой! Я так хочу!

Санти пожал плечами:

— Хорошо. Я спою новую. Ту, что пришла этой ночью. — Он взял пару аккордов. — Хороший инструмент! Лучше того, что был у меня в Ангмаре.

— Пой же! — приказала фэйра.

Санти прикрыл глаза, выпрямился, откинул голову:

Вот плывет корабль в чужедальний край, В чужедальний край золотых снегов, Золотых снегов, что несет гора, Что несет гора Облаков. Вот летит корабль на шести ветрах, На шести ветрах, мимо трех земель, Мимо трех земель — там пирует Страх. И любой чужак — только цель! Только цель стрелкам да потеха злым, А под ними Твердь — грозовой рекой. Но летит корабль (он быстрей стрелы!), И летит корабль Высоко! А под ним лежат облака руном. А над ним горит золотой Таир. А за ним Нетон спит тревожным сном. Он кричит — и рушится Мир!

— Так! — говорит фэйра.

Санти наливает себе чашку лиимного сока и пьет маленькими глотками.

— То, что ты пел, — говорит фэйра, — то и не то. В песне ты только веришь — не видишь. Если ж ты и веришь, и видишь, и хочешь, чтоб другой уверился и увидел, — сделай. И будет так! Смотри!

Стены башенки закачались и растаяли, а сам Санти оказался висящим в воздухе на высоте двадцати минов от земли. От неожиданности он уронил чашку, она полетела вниз и разбилась, ударившись о каменные плиты. Санти провел под собой рукой — и не обнаружил опоры. Зато увидел Этайю, плававшую в воздухе.

— Вот то, о чем я говорю! — промолвила она.

Санти закрыл глаза и провел рукой, пытаясь нащупать кресло, но под ним по-прежнему был только воздух.

Он услышал смех фэйры:

— Закрой внутренние глаза!

Санти понял, попытался сделать, как она велит, и у него получилось, хоть и не сразу. Зато он вновь оказался сидящим в кресле, а у ног его — опрокинутая чашка. Целая. И желтое пятно растекшегося сока.

— Можешь сделать то же, — продолжала Этайа. — Научись открывать другим внутренний взгляд и рисуй перед ним, как это делает аэтон.

— Это моя магия? — спросил Санти.

— Нет! Это часть твоей магии. Моя — иная. — Фэйра провела рукой над желтым пятном, и желтизна исчезла, будто пролита была простая вода.

Санти заслонился от внушения, но пятно так и осталось бесцветным. Он потрогал пятно, понюхал пальцы: вода! И вопросительно посмотрел на Этайю.

— Узнаешь. Со временем. Сейчас я не могу показать, как я это делаю. Хочу только научить тебя защищаться! — Волна ласковой нежности охватила юношу. — Но это не так уж важно для тебя, Туон, не так уж важно! Потому что я буду с тобой!

Ее руки обняли Санти, подняли ввысь, и он увидел впереди, в синем небе, белое пятнышко, подобное облаку. Он сделал движение — и они мгновенно пролетели десяток лонг, а прямо перед ними вырос корабль. Огромный летящий корабль с облачными парусами, золотисто-коричневым узким корпусом… И Санти узнал его…

Когда вечерние сумерки поглотили зелено-голубые кроны, Ортран с помощью бегунов собрал всех пятерых в тени одного из хозяйственных флигелей. Урры, оседланные, навьюченные, переминались с ноги на ногу и косились на новых хозяев. Когда все собрались, Ортран отправил слуг и вручил туору и Нилу взятое у них оружие!

— Езжайте за мной! — велел он, вскочил на Демона и поехал в сторону ворот.

Но ворота, вопреки обыкновению, оказались заперты.

Пеший воинский отряд преградил им путь. Сорок воинов, весь ночной разъезд во главе с Сихоном.

— Хаом! — выругался Ортран. Он спрыгнул с урра и подошел вплотную к Начальнику Внешней Стражи.

— Почему твои люди здесь, а не в карауле? — прорычал он, окидывая Сихона тяжелым взглядом.

— А почему ты — предатель, Ортран? — поинтересовался тот.

Воины Внешней Стражи образовали стену в шести шагах позади своего командира.

Ортран свистнул. Демон с рычанием подбежал к нему.

Не спуская глаз с насмешливого лица Сихона, Начальник Внутренней Стражи отцепил от седла маир-унратен. Улыбка сбежала с физиономии Сихона. Ортран левой рукой опустил забрало, и оно, щелкнув, закрыло верхнюю часть его лица. Сквозь четырехугольную прорезь он увидел, как Сихон вынул меч и отпрыгнул назад. Воины за его спиной зашевелились, лязгнуло железо. Позади Ортрана зацокали кланги — подъехали северяне.

— Сдохни, дурак! — прошипел Сихон и метнул левой рукой нож. Нож ударился о кирасу и отскочил, не причинив вреда. Шипастый шар маир-унратена с шумом рассек воздух. Ортран еще не бил, только разминал руку. Вдруг сбоку от Сихона появилась низкорослая фигура.

— Не спеши, командир! — раздался тонкий голос Сурта. — Пусти меня позабавиться!

Сихон с облегчением отступил. Он боялся Ортрана, и справедливо.

Сурт встал на освещенное место. Мона только что взошла, и стена, окружающая имение сонанги, отбрасывала длинную широкую тень. С другой стороны лежала тень от крайних деревьев аллеи. В ней скрывались урры и сидящие на них всадники.

Ортран ударил первым: «смертоносная звезда» описала широкий полукруг. Сурт пригнулся и прыгнул вперед. Ортрану пришлось отступить. Сурт позволил ему это. Оба понимали, что маир-унратен не слишком выгодное оружие против двух хорских сабель. Правда, Ортран был в тяжелых доспехах, но они же делали его неповоротливым.

— Хо! — прогремел сзади бас Нила. — Коротышка пришел за новой взбучкой! Не марай стали, норман! С него довольно палки!

— А, плоскомордый! — крикнул Сурт. Мечи в его руках слились в сплошную завесу стали. — Потерпи! Я наделаю дырок в твоем брюхе!

Он сделал полный оборот, стремительно вошел в нижнюю позицию, нырнул под шест, которым Ортран попытался его оттолкнуть, и уколол одной из сабель в щель между кирасой и нижним краем шлема, а второй подсек ногу воина ниже наколенника. Ортран успел убрать ногу и прижать подбородок к груди: клинок Сурта лишь скользнул по шлему. Стальным налокотником Ортран ткнул десятника в лицо, но тот отпрыгнул назад и засмеялся:

— Ты — мой, Ортран! Я обрублю тебе ноги! Я выколю твои глаза! Я выскребу твое мясо из скорлупы! Ты слышишь меня, Ортран? — Он взлетел вверх, будто подброшенный, перевернулся в воздухе и нанес двойной удар по шлему Ортрана, срезав половину плюмажа. Солдаты восторженно взревели и затопали ногами.

Тут что-то мелькнуло над головой Ортрана, упало на освещенный Моной кусок площадки: Биорк, прыгнувший со спины урра.

Раздался хохот. Солдаты узнали прыгуна. Как комично выглядел Биорк, защищающий огромного Ортрана. На голову ниже даже маленького Сурта. А меч в руке туора казался просто игрушечным. Но Сурт, к общему удивлению, отнесся к противнику-ребенку совершенно серьезно. И, едва ноги Биорка коснулись площадки, бросился в атаку. И, к еще большему изумлению, мальчишка не удрал, не упал, обливаясь кровью, а твердо стоял на месте и работал мечом так искусно, что Сурт сам вынужден был отступить. Вновь замелькали клинки. И вновь Сурт отступил.

Несколько мгновений они стояли не шевелясь, делая осторожные, почти незаметные движения, потом Сурт снова прыгнул. Биорк присел, и меч его плашмя ударил десятника под колени.

Воин упал на спину, тут же вскочил, будто оттолкнувшись лопатками. Туор шевельнул мечом — и Сурт отпрянул. Стало ясно, что десятник боится.

— Сурт твое имя? — тонким голосом спросил туор. — Меч, да?

Десятник не ответил, но отступил еще на шаг. За его спиной было открытое пространство, и он это знал.

— Меч? — повторил Биорк, не двигаясь с места. — Или демон?[36] — И, на языке туоров: — Кто учил тебя светлому искусству, Демон? Назови имя.

Тут нервы десятника сдали. Он швырнул мечи, повернулся и бросился к деревьям. Туор взмахнул левой рукой…

Нечто подобное тонкой серебряной ленте тускло сверкнуло в лунном свете. Не успев сделать и двадцати шагов, Сурт вскрикнул и опрокинулся навзничь.

Твердо упершись ногами в землю, Биорк поволок его к себе. То, что издали казалось лентой, было тонкой плоской цепью с тройным крюком на конце. Таким ловят большую рыбу. Один из когтей крюка глубоко вонзился в плечо Сурта.

Туор подтянул десятника себе под ноги и выдернул крюк вместе с клочком плоти. Меч его коснулся горла Сурта, который не издал ни звука, даже когда туор освобождал оружие. Но, может быть, то было оцепенение животного, схваченного хищником.

Арбалетная стрела ударила в грудь туора. Она не пробила кольчуги, но отшвырнула малыша на пару шагов.

Ортран тут же оказался рядом с ним, а Биорк, вскинув свой арбалет, направил его на Начальника Внешней Стражи. Сихон попятился и уперся спиной в грудь стоящего сзади воина.

— Не стрелять! — приказал он.

— Что нужно, чтоб они оставили нас в покое? — спросил Биорк.

— Отойти от ворот, — ответил Ортран. — Но мы должны прорваться. Это наш единственный шанс.

— Мы отойдем! — сказал туор. Ортран посмотрел на него как на помешанного. — Скажи, что мы обещаем не штурмовать ворот.

— Тогда, — возразил воин, — завтра мы все умрем!

— Скажи им. И поклянись!

Позади слышали их спор. Эак выехал вперед. Он подогнал урра вплотную к Сихону.

— Ты! — властно произнес он. — Раб своей госпожи! Может, слишком верный! — И засмеялся. — Тебя стоит похвалить! Аргенет! — обратился он к Ортрану. — Этот человек обязан тебе подчиниться?

— Нет, — нехотя признал Ортран. — Но он не имеет права приказывать мне. Он охраняет границу. Это все.

— Тогда он в своем праве! Завтра он будет стоять перед хозяйкой. А сейчас мы уезжаем. От этих ворот. Можешь распустить людей — я через них не пойду. Слово сениора! — Он повернул урра и поехал в глубь Владения. Туор повесил за спину арбалет и последовал за ним.

— Не сердись, светлейший! — крикнул вслед Сихон. — Я выполняю то, что приказано!

Огорченный Ортран повернул урра. Он догнал Эака:

— Ты твердо решил умереть, светлорожденный?

Изумленный Эак уставился на него:

— С чего ты взял… аргенет?

Ортран смутился:

— Мне показалось, ты решил принести свою жизнь, чтобы дать Империи повод начать войну против Конга?

Какое-то время путешественники переваривали его слова, потом все рассмеялись.

— Польщен! — проговорил Эак сквозь смех. — Нет, ты ошибся.

— Тем печальней! — пробормотал Начальник Внутренней Стражи. — Моя жизнь стоит немного, но она мне приятна. А ваши… Мне не хотелось бы, чтобы они прервались. Единственный выход — покинуть Владение. Благодаря твоему слову Сихон, может быть, отправил солдат в дозор. Тогда мы выйдем. Но тебе, аргенет, придется остаться. Ради чести.

— Есть другой путь, — заметил Биорк.

— Стены неприступны! — возразил Ортран. — Во всяком случае, для урров. А без них нас догонят за день.

— Потерпи, — ответил Биорк. — И увидишь.

Они замолчали. Мона зашла, но ее сменила Уна и окрасила дорогу в золотистый цвет. Когда они миновали Дворец, Санти, обернувшись в седле, мысленно попрощался с ним. Какие бы страшные дела здесь ни происходили, ему дом антассио соннангов не принес зла. Напротив, подарил счастье. Юноша взглянул на Этайю, ловко сидящую в седле. Одетая в трико, куртку и сапоги, она казалась маленькой и уязвимой. Почувствовав мысли Санти, фэйра обернулась и одарила его своей странной улыбкой. Света Уны было недостаточно, чтоб выдать оттенок ее кожи и волос, потому в вуали не было нужды. Этайа была без головного убора, только серебряный обруч удерживал пушистые волосы. Санти послал урра вперед, и они поехали рядом, беззвучно переговариваясь.

— Нас преследуют! — заметил Биорк.

— Соглядатаи! — пренебрежительно отозвался Ортран.

— В трехстах минах — отряд из двадцати всадников!

— Откуда ты знаешь? — удивился Ортран. — Я ничего не слышу!

— С урров сняты кланги, — пояснил Биорк. — Но я вижу их.

— В такой темноте?

— Уна отлично светит. К тому же я — туор.

— Прости, забыл. Кстати, еще не поблагодарил тебя за помощь. Полагаю, ты спас мою жизнь. Пусть и ненадолго.

— «Хтон знает», так, кажется, вы говорите? Ты отлично владеешь «звездой», но против хорских клинков она не годится. Мой закон требовал, чтоб я вмешался: предатель обучил негодяя светлому искусству. Жаль, я не успел узнать, кто это сделал!

— Еще узнаешь, отец! — вмешался Нил. — Коротышка живехонек, клянусь прыщами Кулдора! Зря ты его не прикончил!

— Сам он — ничто! — сказал Биорк.

Хассун в седельной сумке тявкнул.

— Почуял свиту! — засмеялся Нил. — Прибавим?

— Ни к чему! — сказал туор. — У нас ночная прогулка!

Они уже миновали озеро.

— Надо бы накормить урров! — заметил Нил.

— В овраге много грибов! — сказал туор. — У нас будет минт двадцать, если эти ребята, — он кивнул назад, — не будут слишком назойливы!

— Тогда мы их слегка проучим! — засмеялся Нил. — Их только три десятка! Да, отец?

— Два, — уточнил Биорк.

— Они хорошие бойцы! — предупредил Ортран. — Я сам не берусь управиться больше, чем с тремя.

— Здесь-то? — откликнулся Нил. Они как раз въехали в лес, и их окутала темнота.

— Спорю, что управлюсь один!

— Принимаю! — сказал Ортран.

— Не советую! — вмешался Биорк. — Нил видит в темноте не хуже меня. Ты проиграешь!

— То-то! — великан захохотал.

Биорк, знавший дорогу, выехал вперед. Остальные держались в нескольких минах от него. Всадники отпустили урров, и животные не могли потерять друг друга. Погоня держалась в двухстах минах позади.

Они подъехали к оврагу. Демон одним мощным прыжком оказался внизу, подняв тучу брызг. Остальные урры спускались более осторожно. Пока они неторопливо ехали вниз по ручью, урры жадно глотали грибы, время от времени рявкая друг на друга.

Их преследователи ехали поверху. Слышно было, как шуршат листья под ногами их урров. Оба отряда делали вид, что не замечают друг друга.

— Здесь! — тихо сказал Биорк, указывая на вход в подземелье.

— Что это? — так же тихо спросил Ортран.

— Жилище Древних. Наш путь к свободе.

— Вы отважные люди! — сказал воин. — Жаль расставаться с вами!

— Так составь нам компанию! — предложил Нил. — Как бы тебе не влетело от хозяйки. Поедем! Не хочу, чтобы ты умер из-за нас!

— Нет, нет! — нервно проговорил Ортран. — Я… должен остаться!

— Ты умрешь, — бесстрастно сказал Эак. — Нас это огорчит, хотя я тебя понимаю.

— Я не могу, не могу! — твердил Ортран, отъезжая от него и Биорка.

Удар кулака Нила можно было сравнить с ударом маир-унратена. Хотя нанесен он был по затылочной части стального шлема, но Ортран без чувств повалился на шею урра. Глаза Демона вспыхнули. Он молниеносно развернулся. Клыки щелкнули в опасной близости от лица Нила. Но великан тут же поймал его за шерсть под нижней челюстью и хлопнул ладонью между глаз.

— Тихо, дур-рак! — рявкнул он. Удивительно, но урр тут же успокоился. — Нет времени на болтовню, отец! — сказал он. — Того и гляди орехи посыплются нам на головы! Вперед!

И всадники один за другим нырнули в черную пасть пещеры. На сей раз у них не было светильника, но зато туор знал дорогу. Задержался он лишь однажды: чтоб, дотронувшись до зеленого знака, затворить ход. Он еще в прошлый раз заметил светящийся клин и лишь опасался, что ржавчина — это все, что осталось от наружных «дверей». Но опасения оказались напрасными: поднявшаяся снизу стена перекрыла тоннель в двух минах от входа. Друзья быстро преодолели темный тоннель, и туор «открыл» ход в зал. Здесь все осталось неизменным. Сияние «ветвей» и «стволов» диковинного леса показались Санти ослепительным после темноты коридора. Всадники невольно придержали урров. Только фэйра спокойно поехала вперед, и «деревья», к которым она приближалась, вспыхивали еще ярче. «Стволы» некоторых раскрывались, обнажая мерцающую сердцевину. В воздухе запахло грозой. Голубоватая дымка окружила фэйру и пространство вокруг нее. Из дымки, вернее, ею самой, творились смутные пятна, формы, колеблющиеся очертания возникающих и распадающихся фигур. Но сама дымка и то, что создавалось ею, было достаточно прозрачным, чтобы видеть медленно ступающего урра и стройный силуэт женщины, покачивающейся в высоком седле.

Биорк опомнился первым. Его урр с коротким рыком прянул вперед, настиг Этайю, обогнал и пошел впереди.

Тогда и остальные двинулись: первым — Санти, за ним — Эак и последним — Нил, ведущий за собой Демона с бесчувственным Ортраном на спине.

Всадники двигались беззвучно в полной тишине. Тишине, которая, казалось, поглощала все звуки. Даже цоканья клангов не было слышно. «Лес» вокруг сиял. Но люди перестали обращать внимание на переливы драгоценных камней. Потому что образы, рождаемые призрачной дымкой, становились все более реальными.

Теперь в них угадывались лица людей, пейзажи, прекрасные или мрачные, удивительные строения… Все это смешивалось в хаотических соотношениях, лишенное пропорций и естественных цветов… Видения были похожи на музыку, которую воспринимаешь глазами. И самым прекрасным, равно и самым устрашающим, было то, чему невозможно было найти определения. А сила воздействия этой фантасмагории была такова, что через минту Санти ощутил, как его переполненный мозг содрогается изнутри. Юноша был на грани потери рассудка. И не он один: все, кроме фэйры и потерявшего сознание Ортрана, испытывали то же, что и ортономо.

Санти хотел закрыть глаза, но забыл, как это делается. Окружающая его тишина вдруг обрела тысячи голосов, и юноша почувствовал, как тело его распадается, растворяется во множествах окружающих его форм…

Узкая теплая ладонь легла на его веки, опустила их, и спасительная тьма окутала Санти. Потускнели и угасли призрачные голоса. Покой понемногу исцелял его лихорадящий разум. Санти вновь ощутил себя на спине урра, услышал негромкое «кланг-кланг» ступающих лап.

— Можно открыть глаза! — раздался мелодичный голос фэйры.

Санти поднял веки. Волшебное подземелье осталось позади. Урры несли всадников по серому коридору. Санти был последним. Его урр отстал от черного Ортранова Демона на три десятка минов. Санти сжал коленями его горячие бока и вдруг явственно ощутил затылком чей-то взгляд. Урр уже прыгнул, когда юноша быстро обернулся, едва не потеряв равновесия.

Он удержался на спине урра, только вернувшись в обычное положение. Но и одного мгновения было достаточно. Он совершенно ясно увидел у входа в подземный зал человеческую фигуру. За ее спиной сиял и переливался «лес», и света было довольно, чтобы Санти разглядел лицо мужчины, на голову которого был наброшен капюшон серого плаща. Как раз в тот миг, когда юноша обернулся, стоявший у входа сдвинул рукой капюшон, и Санти увидел серебряный обруч над его глазами. Обруч с черным, отливающим багровым огнем камнем точно посередине высокого лба.

В следующее мгновение урр уже унес юношу прочь, и вход в подземный зал скрылся за плавным изгибом коридора.

Санти, все еще не освободившийся до конца от видений «леса» Древних, решил, что человек в сером плаще — последняя из иллюзий.

Урр ортономо догнал Этайю и, повинуясь руке юноши, пошел рядом с ней. Спустя три четверти хоры они выбрались на вершину холма, под усыпанное белыми звездами небо Конга. Их урры еще не достигли подножия, когда позади раздался мощный удар и почва слегка вздрогнула под лапами урров. Огромная скала, поднятая механизмами Древних, вновь опустилась, надежно запечатав вход в подземелье.

* * *

— Держись от него подальше, короткохвостый, если не хочешь потерять последнее ухо!

— Ур-р-р! А я-то думал, ты мне друг, Одиночка!

— Правильно думал! Совет друга!

— Как же! Вы, двуногие, слишком высокого мнения о своей магии! Если вы два века…

— Три!

— Все равно! Три века лепили его, значит, никто другой и не подходи! Да я, может быть, вытащил его…

— Чушь! Сам знаешь, что чушь!

— Ур-р-р! Ну и что с того? Мне он нравится! И клянусь собственной драной шкурой, он еще покажет вам всем!

— А я тебе советую, пестроголовый, не вертеться у нас под ногами! Я-то тебя не обижу, но есть кое-кто, кому ты не больше, чем земляная ящерица!

— Мог бы сказать и — червяк! Я не обидчив! Ну, слушай, а когда вы завяжете надувать щеки и плевать друг в друга дымом, я могу пристроиться к парню? Клянусь твоим третьим глазом — мы уже приятели!

— Можешь! Будь готов получить хорошего пинка! А сейчас: марш в свой трактир, дуй кайфи и сиди тихо!

— Надеюсь, ты не думаешь, Одиночка, что я сдрейфил?

— Не думаю! Проваливай, ради Безымянного!

— Пока, Одиночка! Поддай им огоньку!

— Пинка тебе, маленький разбойник!

— Ур-р-р!

* * *

Когда Санти, завернувшись в одеяло, лег в нескольких шагах от крохотного костра, ему показалось, что между Владением и настоящим мигом лежит несколько иров. Ангмар же вообще затерялся в глубинах времени.

Юноша видел спящих Нила и Эака, бодрствующего туора, Этайю, в нескольких минах от Санти, рядом с лежащим на спине Ортраном. Он видел серебряную Мону и бархатное небо, и, сам не заметив как, — уплыл в сны. Удивительные сны, страшные и прекрасные одновременно. Он видел города, возводимые на берегах древних морей, видел горы и лесные долины. Видел быстрые синие реки, выгрызающие ущелья в Черных Горах. Он видел яркие до нестерпимого краски джунглей и зарево над стенами павшего города. И пылающее лицо демона. И чешуйчатую бронзово-блестящую спину дракона. И себя — на этой спине. А внизу — острые гребни и багровое пламя заходящего Таира.

Еще он видел отца: яростное лицо в маске из пота и пыли и широкое лезвие меча над его головой. И снова пламя, пламя, пламя и черные клубы, поднимающиеся к тусклому небу…

А потом, ниоткуда, из желтого облака, подсвеченного небесным огнем, из пепла, кружащегося над огнедышащей вершиной, из грохота тарана, ударяющего в запертые, почерневшие от времени врата цитадели, — пришло к нему имя: «Сегейр»!

Тракт был запущен, но три урра вполне могли проехать по нему рядом. Между деревьями иногда проглядывали возделанные участки, далеко не такие пышные, как в Междуречье.

Эак, Нил и Ортран ехали впереди, и черный урр Ортрана постоянно пытался обогнать других. Следом двигались Этайа с Санти, за ними — Биорк, а последними — два вьючных урра. Один из них время от времени глухо рычал: ему не нравилась ноша — туша синей ящерицы, которую утром подстрелил туор.

Небо было мглистое, забитое серой ватой. И от этого обступивший дорогу лес казался мрачнее, чем он был на самом деле. Смешанный лес: оэки, дрионы, тисы, кернуты, колючие низкорослые нгату, из которых режут отличные посохи. Одичавшие плодовые деревья рядом с широколапыми гигантами экдрео, распушившими мягкие голубые иглы.

Полхоры назад путешественники обогнали караван из шестнадцати повозок. Караванщики, на подбор — крепкие молодцы с широкими поясами из бычьей кожи. Хищные цепкие зырки из-под пестрых головных повязок, длинные конгские мечи. Так не похоже на добродушных купцов Низовья! Только слепой мог бы назвать их дружелюбными. Впрочем, благодаря Нилу, Ортрану и Эаку, маленький отряд выглядел достаточно внушительно.

Общительный Нил тут же по обыкновению завязал разговор с предводителем, разделил с ним хурум и узнал, что в двадцати лонгах выше по дороге — большая деревня с постоялым двором.

— Можем там заночевать, — сказал он друзьям.

— Что за люди? — поинтересовался Эак.

— Контрабандисты, — ответил за Нила Ортран. — Торгуют с Тонгором. Серьезные мужи. Если у тебя больше денег, чем силы, от них лучше держаться подальше.

— Это не о нас! — засмеялся Нил. — Хотя кое-кто не прочь размяться, а, сениор аргенет?

— Может, стоит расспросить их о пути в обход Тонгора? — проигнорировал замечание Эак.

— Они не скажут, — ответил Ортран. — Я знаю эту породу: двое таких были под моим началом во Владении. Отличные бойцы. Но скрытные: свой язык, свои законы. Говорят, они воруют женщин и продают их в Тонгор.

— А что еще?

— Еще: оружие, пряности, ткани. А оттуда — камни, металл, чудодейственную смолу. Впрочем, в точности я не знаю.

Войдя в опочивальню, Верховный Жрец и сирхар Тонгора Ди Гон по привычке бросил взгляд на мерцающее рядом с альковом «волшебное око». То, что он там увидел, застало сирхара врасплох. Рука мага инстинктивно вцепилась в Хлыст, а квадратная челюсть отвалилась, продемонстрировав редкие зубы. Средних лет мужчина с нескрываемой иронией глядел на Ди Гона из дымчатой глубины «ока».

— Не ожидал, а? — спросил мужчина. Черный камень на его высоком лбу полыхнул рубиновым отсветом.

Сирхар Тонгора попятился. «Око» было только оком, а не ухом. Никогда прежде оно не передавало звука.

— Я не боюсь тебя, Одиночка! — вызывающе заявил Ди Гон, хотя вид его свидетельствовал об обратном.

— Это дело твое! — отозвался человек с камнем. — А с подглядыванием — все!

— Машина Древних служит мне! — запальчиво воскликнул Ди Гон. — Я укротил ее! Что смыслишь в ней ты, Одиночка?

— Уж если ты смыслишь, Катышок, — заметил тот, кого назвали Одиночкой, — я точно управлюсь!

Сирхар кусал губы. Глаза метали молнии. Маг уже успел забыть, как его дразнили в ученичестве.

— Ты посмел!..

— Ага! — весело сказал собеседник. — И учти: я разбираюсь в любых игрушках. А вот ты, Катышок, похоже, так и не понял, во что влез, а?

— За мной — сила самого Хаора! — угрожающе прошипел Верховный Жрец. — Ты готов сразиться с богом, Одиночка?

Губы человека с камнем растянулись еще шире. Только губы. Глубоко посаженные глаза были холодны, как осколки льда.

— Хочешь взглянуть на того, кто за мной, Катышок? — И резко бросил: — Смотри!

Тотчас лицо человека исчезло из светящегося «ока», а взамен в нем возник образ, от которого ноги Ди Гона превратились в студень.

— Н-не может б-быть! — пролепетал он, пятясь.

«Око» ослепительно вспыхнуло, из создающего образы жезла повалил желтый вонючий дым, и «око» угасло навсегда.

— Не может быть! — повторил Ди Гон немного тверже. — Одиночка солгал! Иначе… иначе… О Хаор! Помоги мне! Клет! Клет! — закричал он, распахивая дверь.

Слуга тотчас примчался на зов и застыл, тяжело дыша.

— Нужно девять жертв, Клет, — сказал Ди Гон.

Он уже успокоился. Если слуга заметил исчезновение «ока», то спросить об этом не посмел.

— Девять жертв, — повторил сирхар. — Все — мужчины-воины.

— Но, — нерешительно возразил доверенный, — час неурочный…

Ди Гон задумался. Но мгновенно нашел выход.

— Иди прямо к начальникам хогр. Скажи: добровольцы. И каждый получит вечную жизнь. И народ их увидит. Все понял?

Слуга кивнул.

— Шевелись!

Клет бросился вон, а Ди Гон с удовольствием потер бритый подбородок.

— А ты дурак, Одиночка! — пробормотал он. — Дурак, что показался! Поглупел от времени! Теперь я знаю, с кем имею дело!

Тень скользнула по лицу Ди Гона: он вспомнил о последней «картине», показанной «оком». Но колдун сумел отогнать пугающую мысль.

— Ты еще попробуешь моей магии, Одиночка!

Ди Гон подошел к окну и с высоты ста минов посмотрел на озаренные лучами Таира крыши Среднего и Нижнего городов, спускающиеся с вершины холма к реке. У врат, отделяющих Средний город от Верхнего, королевского, топтались четверо стражей в остроконечных шлемах и рыжих плащах. Желая испытать свою силу, Ди Гон сосредоточил взгляд на одном из них, пробормотал заклинание.

Маленькая фигурка качнулась и повалилась навзничь. Три других стражника бросились к упавшему. Сирхар Тонгора, усмехнувшись, отошел от окна: сила была при нем.

Вернулся Клет. Погруженный в собственные мысли, Ди Гон не сразу заметил его.

Слуга кашлянул.

— Сделано, сирхар! — доложил он. — Через хору начальники хогр дадут людей. Но ты… Тебе придется выполнить обещанное: воины желают увидеть обретших вечную жизнь!

— Увидят! Приготовь все для приношения. Позови старших жрецов: Тунга, Пуона и Беда. Троих довольно. Если все пройдет как подобает, получишь девушку. Сам выберешь из тех, что привезли в прошлом менсе.

— Благодарю, сирхар! — Клет отвесил низкий поклон и вышел.

Ди Гон направился в соседнюю комнату, чтобы переодеться: он делал это сам, потому что не доверял слугам. Он помнил, как ушел в Нижний Мир его учитель и предшественник.

Перепуганные всадники на обезумевших от ужаса уррах мчались по каменистому склону горы. Уже не менее лонги покрыли они с начала бешеной скачки. И еще не менее лонги скакали бы урры, но каменный завал преградил им путь. И животные остановились, роняя желтую пену, со свистом и шумом втягивая воздух распаренными глотками. И, остановившись, почувствовали, что гнавший их ужас пропал. Конгаи спешились, сбились в кучу, тоже переводя дух. Во время стремительного спуска никто не пострадал, не потерялся ни один вьюк. Животные успокоились, но люди были возбуждены. Девушки тихо молились. Пирон распоряжался преувеличенно громким голосом.

Эак и Ортран были смущены: они не смогли удержать урров, бросили своих друзей в явной опасности. Как только их животные остановились перед преградой, они, не раздумывая, повернули их и поехали наверх. Не слишком быстро, потому что урры здорово устали. Они поднялись по меньшей мере на милонгу, когда ветер донес до них испуганный крик одной из девушек. К ней присоединилась другая. Оба воина остановились. Сверху, оттуда, где остались их друзья, не доносилось ни звука. Эак первым принял решение. Он развернулся и погнал урра вниз. Ортран понесся следом, и Демон, как всегда, вырвался вперед.

Теперь они увидели зловещую фигуру с обнаженным мечом в руке. Человек стоял на вершине одного из каменных обломков, и ветер свирепо трепал полы его длинного плаща. Прежде чем северяне достигли завала, еще несколько таких же фигур появилось из нагромождения камней. Все они бросились к конгаям, и мечи в их руках говорили сами за себя. Контрабандисты образовали круг, девушки в середине, и встретили врага жалами клинков. Северяне были уже в тридцати шагах. Эак ощутил радостное возбуждение, всегда охватывающее его перед битвой.

Но, к удивлению аргенетов, урры их остановились за два десятка минов от обороняющихся конгаев. Даже неустрашимый Демон отказался повиноваться: он рычал, хрипел, мотал здоровенной башкой. И отступал. Урр Эака вел себя еще хуже. В конце концов воин не выдержал и спрыгнул на землю. Ортран тотчас оказался рядом с ним.

Едва нападавшие заметили северян, конгаи перестали их интересовать. Аргенеты не поняли, что их привлекло, но все семеро напавших бросились к ним. И воинам сразу стало тесно. Лиц противников они в темноте не могли разглядеть. Но кольчуги, шлемы, владение оружием ясно показывали: это профессиональные бойцы. И двигались враги так быстро, что Эак еле успевал отражать мелькающие перед ним мечи. И он сразу почувствовал странность движений: быстрых, резких, но каких-то угловатых. Так двигается паук. И то была не единственная странность. Эак скоро убедился в этом. Три противника атаковали его. Они ловко орудовали длинными мечами, очень похожими на конгские. Эак защищался собственным мечом и длинным кинжалом. Как ни опытен он был, но дважды только кольчуга спасала ему жизнь. А потом он, улучив момент, оказался один на один с правым нападающим и, нырнув под меч, ударил сбоку, наискось. Белый клинок разрубил кольчугу и на ладонь погрузился в тело врага. Эак был уверен, что теперь против него только двое врагов. Но ошибся. Третий боец по-прежнему ловко махал мечом, будто не он получил только что тяжелейшую рану. Может быть, это обескуражило бы другого воина, но Эаку только прибавило сил. В бою он любил неизвестность: щекочет нервы! Прыжком уйдя от подсекающего удара, Эак плечом отбросил одного из противников на другого, молниеносно развернулся к третьему, гардой кинжала блокировал меч, вонзил клинок в правое подреберье врага, повернул и рывком выдернул обратно. А тот — будто и не заметил раны. Эак едва не погиб, успев в самый последний момент поймать меч противника крестовиной кинжала. И опять завертелась вокруг него стальная карусель.

Если Эаку приходилось нелегко, то Ортрану было еще тяжелее. Маир-унратен обрушивался на головы и плечи врагов, сбивал их с ног, сминал шлемы, разрывал кольчуги, но упавшие поднимались, отброшенные назад возвращались. Ортран, в отличие от Эака, не находил удовольствия в битве с неуязвимым противником. Он забеспокоился. Пока сын Дино защищал его спину, он мог удерживать врагов на расстоянии и пользоваться преимуществом в оружии. Но маир-унратен не меч. Норман стал уставать.

Эак, сделав ложный выпад кинжалом, напрочь отсек руку одному из противников. Все же Белый Меч есть Белый Меч! Враг отпрыгнул назад, преспокойно вынул оружие из отрубленной руки другой и снова напал на аргенета.

Эак совершенно потерял ощущение времени. Он атаковал, уклонялся, снова атаковал, отскакивал, наносил удары, прыгал, приседал, вертелся, парировал, рубил… Его враги были неуязвимы. Один дрался без руки, второй лишился шлема, части головы, половины лица. У третьего в животе зияла дыра. Из ран не текла кровь, а воины продолжали сражаться. Но Эак уже сообразил, что ему нужно делать. Отрубленные конечности не прирастали, и тот из врагов, которому аргенет колющим ударом повредил позвоночник, двигался заметно медленнее других. Его и выбрал Эак, чтобы, уйдя от рубящего удара в шею, широко размахнуться и опустить меч на голову врага, с которой аргенет мгновением раньше сшиб шлем.

Меч Асенаров рассек врага надвое. Обе половинки упали на землю и продолжали дергаться в чудовищной агонии. Но опасности они уже не представляли.

Теперь Эак совершенно отказался от колющих и коротких ударов. Он уклонялся, выжидал. И случай представился. Один из двух оставшихся противников поскользнулся, и белый клинок молнией упал на плечо врага на миним левее шеи. Этот удар не разрубил его пополам, но, пройдя наискось до тазовой кости, сделал свое дело. Противник упал, забился, пытаясь подняться, но туловище его разваливалось надвое. И хотя встать воин не мог, он все равно пытался достать Эака мечом. Следующий удар развалил третьего. Эак стремительно обернулся, желая удостовериться, что с Ортраном все в порядке. Но не увидел его — только мелькнувшие силуэты убегающих врагов. Поле боя осталось за аргенетом. Только непонятно было, куда делся Ортран. Небо затянули тучи, и стало довольно темно. Эак сделал несколько шагов, споткнулся, и увидел Ортрана. Прямо у своих ног. Мечи людей-чудовищ превратили тело воина в кровавый студень. Ортран был мертв. Наклонившись над ним, Эак понял, что Ортран обезглавлен. Аргенет посмотрел вокруг, заметил что-то круглое. Но то была не голова, а всего лишь шар маир-унратена с обрывком цепи. Рядом лежали отрубленные голова и правая рука одного из врагов. В просвет между тучами проглянула Уна, и аргенет увидел, что обрубок живет, глаза его следят за Эаком, а губы шевелятся, словно пытаясь что-то сказать. В другое время аргенет был бы потрясен подобным зрелищем, сейчас же ему было все равно. Он вернулся к обезглавленному телу Ортрана, опустился рядом на землю.

Пирон приблизился к нему.

— Господин! — тихо сказал конгай.

Эак поднял голову, но посмотрел как сквозь пустое место.

— Господин! — умоляющим голосом позвал Пирон. — Прости нас! Мы не умеем сражаться с демонами!

Эак ничего не ответил. Его невидящий взгляд был устремлен в сторону Черных Гор.

Таким его и застали Нил, Биорк, Санти и Этайа. По другую сторону мертвого аргенета, опустив большую черную голову на мощные лапы, лежал Демон. Такой же неподвижный и безмолвный.

Ортран был единственным погибшим в ночной схватке. Один из конгаев получил рану на голени. Даже не рану — царапину. Похоже было, что именно норман был целью нападающих. Но никто не мог понять — почему. И никому не пришло в голову допрашивать изрубленные тела, ползающие по земле. Их природа была ясна Этайе и Нилу.

— Утунры, «лишенные покоя»! — тихо сказала фэйра Санти.

Пока мужчины рыли могилы в каменистой почве, она обошла останки, останавливаясь над каждым, нашептывая что-то, словно уговаривая. Когда фэйра закончила, останки утунров стали просто мастями мертвых тел. Их сложили в одну могилу и забросали камнями.

Ортрана похоронили отдельно, в покореженных доспехах, с мечом по правую руку, как подобает хоронить воина. Нил прочел молитву-обращение к богам-покровителям, на маленький холмик вместо надгробия положили колючий шар маир-унратена, на котором тускло заблестел первый луч взошедшего Таира.

Гибель Ортрана опечалила каждого, но Эака она просто поразила. Эак не мог забыть, что именно он первым повернул урра, чтобы помочь контрабандистам. И именно он защищал спину Ортрана. Если бы не Эак, Ортран был бы жив. Это было действительно так, и потому легший на плечи Эака груз оказался для него непосильным. Аргенет утратил веру воина: в себя, в свою цель, в свой меч, в свою удачу. Он понимал это и понимал также, что воин, утративший веру, теряет и силу. Такой воин не живет долго. Дни Эака были сочтены.

Утомленные, хмурые, путники оседлали урров. Кроме Демона. Черный урр Ортрана лег рядом с могилой хозяина и так рявкнул на подступившего было к нему Калана, что конгай в ужасе отшатнулся.

— Не трогай его! — негромко сказала Этайа. — Он останется с господином.

Нил подошел к черному урру. Демон прижал изорванные в боях уши и оскалился. Великан отпихнул его морду и распустил ремни упряжи. Демон перестал рычать, только следил за Нилом умными желтыми глазами.

Нил положил седло на могилу рядом с маир-унратеном и вспрыгнул на спину своего урра. Цепочка всадников тронулась. Демон не смотрел в их сторону. Но еще с полхоры, оглядываясь, люди могли видеть черное пятнышко рядом с кучкой бурых камней. Потом скалы заслонили и это.

Они спускались все ниже и ниже. Бесплодная зона кончилась, появились первые кактусы. Обрадованные урры набивали отощавшие животы, и люди тоже повеселели. Было время цветения. Великолепные соцветия всех возможных окрасок украшали мясистые стволы, лопасти и отростки. Режущий лицо холодный ветер вершин наконец-то сменился теплым дуновением. Мертвые горы остались позади.

Через два дня после гибели Ортрана всадники спустились на каменное плато. С западной стороны хребта осыпей и каменных нагромождений было намного меньше. Путешественникам ни разу не пришлось воспользоваться канатами. Не было сложностей и со свежей едой. Сочная мякоть кактусов, тушенное с пряностями нежное мясо ящериц, в изобилии шнырявших между камнями. Калан показал известное ему растение, маленький серо-голубой кактус, полый изнутри и полный терпкого сока, похожего на молодое вино. Люди пили его трижды в день и чувствовали себя превосходно. Каждому казалось: впереди ожидает что-то очень хорошее. Каждому, кроме Эака. И, пожалуй, туора, который не любил, когда все идет слишком гладко.

Отряд, уже вразброд, а не цепью, потому что места было довольно, бодрой рысью пересекал плоскогорье, объезжая часто растущие темно-зеленые столбы таор. Над ними пламенел Таир, куда более приятный здесь, в горах, чем в жарких низовьях Конга.

Биорк ехал во главе отряда, внимательно оглядывая местность. Кто поручится, что впереди не поджидает враг? Утунры не нападают по собственной воле. Ее у них нет. Недавно он поделился своими сомнениями с Нилом, но сын отреагировал легкомысленно:

— Не ломай голову, отец! Должно быть, кто-то из магов поставил их стеречь перевал. Место подходящее. Ортрана жаль! Остальное — ерунда. Не тревожься!

«Нил стал совсем беспечным, с тех пор как вышел из Руны», — решил туор. Но после отповеди сына обращаться к фэйре не стал. Если бы она хотела предупредить, Нил узнал бы первым. Нет так нет. Биорк был даже рад, что не надо спрашивать Этайю: старый воин робел перед фэйрой, как мальчишка.

Впрочем, туор, как всегда, был настороже. Хотя на сей раз глаза, слух, обоняние — все, кроме интуиции, — подвели бывшего туринга.

Ни он, ни кто другой из отряда не заметил никаких признаков опасности, пока тройная цепь солдат не преградила всадникам путь.

Даже для туора было полной неожиданностью, когда они поднялись в двухстах минах впереди — нестрашные с виду, маленькие фигурки в бурых, под цвет почвы, плащах. Но арбалеты, направленные на всадников, не оставляли сомнений в их намерениях.

Одного поворота головы хватало, чтобы убедиться — бежать не удастся: такие же шеренги поднялись слева и справа, а четвертая — позади, отрезая путь к бегству.

Конгаи заняли круговую оборону, но северяне не присоединились к ним — бессмысленно. Врагов слишком много. Целая армия.

— Спрячь меч, брат Пирон! — сказал Нил старшине контрабандистов. — Мы сможем справиться с сотней, если повезет. Но не с тысячей!

Солдаты приблизились. Санти не без любопытства глядел на них. Тонгриа. Узкие лица с кожей цвета старого пергамента, горбатые хищные носы, глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Худые, высокие, с непропорционально длинными торсами, они настолько же не походили на конгаев, насколько толстогубые онгарцы были непохожи на них самих. А ведь поговаривали, что когда-то Конг и Тонгор были одной страной!

Но сейчас это были враги!

«Тай! — мысленно позвал Санти. — Сделай что-нибудь!»

«Не могу, — получил он ответ. — Они укрыты от моей магии, Санти! Но ты не бойся. Нас не оставят!»

«Нас! А других?»

«Кому ведомы желания богов?»

— Эй! — сказал Нил дружелюбно. — Опустите ваши игрушки! Мы не враги! — И поднял обе руки в знак мира. Великан говорил на конгаэне, надеясь, что его поймут.

Поняли его или нет, но обращение осталось без ответа. Между всадниками и плотно сомкнутыми шеренгами тонгорских солдат оставалось пустое пространство в десять шагов.

Время шло. С тех пор как отряду преградили путь, миновало почти полхоры. Солдаты безмолвствовали, но арбалеты были наготове. Всадники спешились, урры легли. Если их захотят убить, то сделают это, будут они в седлах или нет.

Миновало еще полхоры, и вдали раздался топот урров. Отряд из двух дюжин всадников появился из-за кактусов, и шеренги расступились, давая им проехать. На прибывших, всех, кроме одного, были те же бурые плащи с капюшонами, то же конгское вооружение, только лучшей работы. Внешне они были очень похожи на солдат, но лица были более живыми. Всадник, одетый особо, был облачен в желто-коричневый полосатый хитон. Тощие ноги в красных сандалиях сжимали бока упитанного урра. Он был без оружия, но держался так, будто был главным. Его длинные, не слишком чистые волосы удерживал обруч с медным подобием горящего факела надо лбом. Он бесцеремонно разглядывал путешественников. Нил не менее бесцеремонно разглядывал его самого.

При виде девушек лицо тонгорца оживилось. Он что-то сказал своим спутникам. И один из них тут же возразил «полосатому». И достаточно грубо. Они заспорили, закричали друг на друга пронзительными гортанными голосами. Судя по всему, возразивший выиграл спор. По его знаку солдаты зашевелились и принялись отделять конгаев от северян. Один из солдат попытался присоединить к девушкам и Этайю, но едва коснувшись ее, с криком отдернул руку. На его ладони, буквально на глазах вздулся пузырь, как от ожога. Желто-коричневый велел ему подойти, долго разглядывал руку. Потом слегка поклонился Этайе, и ее оставили в покое. То есть — с северянами. Зато Санти попал в одну компанию с контрабандистами и девушками. Возразивший тонгорец сразу же, как только произошло размежевание, взял десяток солдат и уехал, забрав с собой конгаев. Причем у людей Пирона даже не отняли оружие. Остальные солдаты таким же плотным кольцом окружали четверых оставшихся. И у тех уже не оставалось сомнений, кому приготовлена столь «торжественная» встреча.

— Оружие — дать! — на скверном астроне скомандовал желто-коричневый. Три воина повиновались. Даже аргенет безропотно отдал меч, но с принявшим его солдатом случился конфуз. Он завопил, уронил меч и затряс рукой. Порезаться он не мог, так как Эак отдал меч вместе с ножнами. Всадники тонгриа воззрились на него, и солдат быстро-быстро заговорил, видимо объясняя.

Желто-коричневый с помощью одного из солдат спешился и с опаской поднял меч с земли. Он не обжегся, и на его узком длинном лице появилась довольная улыбка. Но улыбка сразу пропала, когда ему не удалось вынуть меч из ножен. Он тянул изо всех сил, но безрезультатно. Тогда желто-коричневый предложил попробовать одному из военных. Но тот отказался, красноречиво кивнув на пострадавшего солдата. Жрец, пожав плечами, протянул меч Эаку.

— Что это есть оружие? — спросил он.

— Не оружие! — опередив Эака, быстро ответил Нил. — Жезл. Дал отец.

Жрец кивнул, видимо, удовлетворенный. И посмотрел на Эака с уважением.

Разоружили и туора. Маленький воин пожалел о том, что перестал брить лицо. С четырехдневной щетиной на щеках он уже не мог выдавать себя за ребенка.

Колонна двинулась. Только Этайе разрешено было остаться в седле. С ней вообще обращались подчеркнуто вежливо. У мужчин же отобрали урров и заставили идти пешком. После нескольких дней верховой езды им это было даже приятно. Пленников окружали всадники, всадников, перестроившись в каре, — солдаты. Меньше чем за хору они прошли оставшуюся часть плато и оказались на пологом склоне, по которому проходила грунтовая дорога. Отсюда взгляду открывалось длинное озеро, дальний конец которого обступали отвесные скалы, а на ближнем располагалось большое селение, к которому и вели пленников.

Архитектура тонгорских домов отличалась от конгской. Здания были приземистые, массивные, с плоскими красными крышами. Построенные из бурого камня, они плотно примыкали одно к другому и были достаточно большими, чтобы вместить несколько семей. Здания уступами располагались на склоне, а прямые улицы, ведущие к озеру, разделяли селение на «полосы» в три-четыре дома шириной. Сначала северянам было непонятно, как тонгорцы попадают в собственные дома, но загадка разрешилась, когда они подошли к селению. Плоские крыши домов прекрасно заменяли переулки.

Пленники и их многочисленный конвой спустились по широкой, вымощенной плитами дороге почти к самому озеру. Мужчинам велено было войти в большой одноэтажный дом с толстыми стенами и крохотными оконцами под самой крышей. Здесь их и заперли. Изнутри здание напоминало склад. Толстые стены и прочные двери были очень кстати для тех, кто решил использовать дом как тюрьму. Брошенные на пол старые и не очень чистые шкуры, как предполагалось, должны были служить мебелью.

— Надеюсь, нам дадут пожрать! — сказал Нил, растянувшись на полу. — Аргенет, сениор! Может, ты проковыряешь своим мечом дырку в стене? Хочу поглядеть, не несут ли нам чего?

Эак хмуро посмотрел на великана и отвернулся. Раньше его раздражало, когда Нил пользовался простонародным жаргоном. Сейчас ему было наплевать.

— Э, нет! — проговорил Нил, поднимаясь. — Так, мой сениор, не пойдет. Я не Этайа, на итарре тебе сыграть не могу, но угробить тебя не дам. Даже тебе самому!

Он подсел к неподвижному Эаку, обнял его ручищей за плечи:

— Я ведь твой слуга, не забыл?

Эак не сделал попытки сбросить руку, но и не проронил ни слова — просто сидел, уставясь в пространство, опершись спиной на каменную стену.

— Он умер, аргенет! Умер! — настойчиво сказал Нил. — Он теперь в Нижнем Мире. Если ты хочешь уйти за ним — сделай это, как подобает Асенару! Ты дрался с ним рядом. Только Хтон решает, чей узел жизни будет развязан. Его, мой, твой? Мы не выбираем, сениор! Мы только сражаемся — и боги решают за нас все: за что мы будем биться, кого погубим, кто погубит нас. Все, кроме одного: будем ли мы сражаться достойно? Вот это решаем мы сами. Ты сражался достойно, мой сениор! Не срами себя унынием, ну же!

Эак обратил на сына туора потускневшие глаза.

— Я мог бы его спасти, — сказал он безразличным тоном. Слова эти вырвались помимо воли Эака. Просто они всегда были с ним.

— Ты так думаешь? — с участием откликнулся Нил. — Но, скажи, почему?

И Эак начал говорить. Внутри у него что-то лопнуло, что-то, запрещавшее говорить о слабости, об унижении его, Эака Нетонского. Словно лопнула пряжка пояса «Честь и превосходство», и аргенет, освободившись, наконец вздохнул свободно. Он говорил не о себе, об Ортране. Нет, и о себе тоже, но об Ортране. Как он чувствовал его, как разделял каждую мысль. О том, что норман напомнил Эаку Дино, отца. О том, как Эак намеревался, возвратившись, восстановить честь нормана. И он сделал бы это, потому что слово Асенара многого стоит в Коронате.

А теперь — все. И виноват он, Эак. Потому что забыл, что не Ортран защищает его спину, а он — спину Ортрана. Потому что, окруженный живыми мертвецами, он сам почувствовал себя мертвецом, забыл обо всем и обо всех. Потому что он, Эак, бросился защищать трусов, которые стояли и глазели, как убивают Ортрана, спасавшего их, но которые ничем не хуже, чем он, Эак, потому что, если бы Эак берег спину Ортрана, как тогда, в ущелье, норман был бы жив…

— И что дальше? — перебил Нил. — Ты знаешь, что нас ждет? Ты уверен, что мы будем живы через две хоры? Вдруг ты пожалеешь, что утунры не прикончили и тебя?

Эак с удивлением посмотрел на Нила.

— Об этом я не думал! — признался он.

— И не смей осуждать конгаев! Они не воины! Они только суеверные купцы. Их не учили выбирать смерть в бою. Кстати, именно ту, что досталась Ортрану. А как умрешь ты, аргенет?

— Ты полагаешь, нас убьют? — спросил Эак.

— Это будет непросто! — пообещал Нил. — Но если мы умрем, то умрем как воины. Или ты стал бояться смерти, Эак Диноит?

— Нет. Хотя… — Губы аргенета дрогнули, как будто он пытался улыбнуться. — Смерть перестала меня волновать! — решительно сказал он. И сам удивился этому открытию. — Понимаешь, Нил, раньше я ждал ее, как новую возлюбленную, лучшую из всех! Я хотел ее, искал! Ты понимаешь меня?

— Конечно, сениор! Отлично понимаю!

— А теперь я ее не хочу. Не боюсь — просто не хочу.

— Наше время еще длится, аргенет! — улыбнулся ему Нил. — И наш долг… Потрясатель жив, сениор Эак! Мы не сделали своего дела — боги не позволят нам умереть!

— Да. Да. Да! — голос Эака постепенно обретал прежнюю твердость. — Клянусь тебе Чашей и Звездами, я не забуду о Долге! Благодарю тебя, Нил! — Эак нашел руку великана и сжал ее.

— Пока мой меч со мной, я — Асенар!

— Вот теперь я вижу! — подтвердил Нил. — Нас трое, мой аргенет! И мы заставим их уважать нас!

— Они нас уважают, — заметил туор. — Нас оценили в тысячу воинов. Тебе мало?

— Это не воины! — отмахнулся великан. — Это корм для падальщиков!

Дорога Богов, ровная, прямая, как полет стрелы, полого текла между желтых тонгорских лугов. Иногда она возвышалась над ними на десяток минов, иногда погружалась в неглубокие ущелья, вырубленные в незапамятные времена в каменистой бурой земле. Никогда в жизни Санти не видел ничего подобного этой дороге. Путь Древних, по которому шли они с другой стороны хребта, был в сравнении с ней извилистой горной тропкой. На сером гладком покрытии дороги не было ни трещин, ни сколов, хотя многие столетия прошли над ней. По краям покрытие приподнималось на полмина, и невысокие сплошные бортики словно ограждали серую реку, текущую по желтым покатым полям.

Там, в желтой траве, густой и сочной, поднимавшейся кое-где по пояс человеку, паслись отары овец, розовых, серых, белых, оберегаемые лохматыми черномордыми тагами. И стада коров, мелких короткорогих, непохожих на медлительных тучных торо Междуречья.

— Земли селения Гнон! — с гордостью сказала Ронзангтондамени юноше. — Стада моих мужчин!

Они втроем ехали в тикке[39] Женщины Гнона, легкой, удобной, выкрашенной в снежно-белый цвет и запряженной шестеркой таких же снежно-белых, рослых тагтинов с маленькими острыми ушами. Ронзангтондамени время от времени улыбалась Санти. И улыбка эта казалась странной на ее волевом лице.

Ронзангтондамени лично решила сопровождать Санти и Этайю в столицу, раз уж они не пожелали остаться у нее. В то, что Нил — воплощенный Хаор, она не верила ни единого мига, но какое это имеет значение, если он друг Санти? Пусть зовется кем хочет! Она даже отдала ему, Нилу, собственную колесницу и собственного возничего. Пусть потешится: возил самого Хаора! Возничий был одним из ее мужей, а Ронзангтондамени чувствовала себя немного виноватой по отношению к ним: совсем перестала их любить со времени появления Санти. А ведь они были мужьями, закон требовал, чтобы Женщина Гнона заботилась о них. Это справедливо!

Торжественная процессия растянулась больше, чем на милонгу. Первыми, в сопровождении верхового эскорта, ехали Начальники Королевских хогр. В полном вооружении, с развевающимися на ветру султанами из горных трав над островерхими шлемами. Три брата были так похожи, что казались одним человеком, утроенным прихотью какого-нибудь бога. При виде их, гордо восседающих на откормленных уррах, встречные поспешно уступали дорогу.

За исполненными важности хогранами белая с золотыми навершиями колесница везла самого Хаора Доброго и Грозного, восседавшего на дорогих мехах с каменно-неподвижным лицом и идеально прямой спиной. Ширина этой спины лишь немного уступала ширине задней стенки колесницы. Зато лицо возничего то и дело расплывалось в улыбке. Без всякой нужды он щелкал бичом над головами тагтинов, давно уже не обращавших на это внимания. Колесница ехала медленно. Так же медленно, как и всадники впереди, как и белая изящная тикка Женщины Гнона, окруженная мужьями и телохранителями Ронзангтондамени в конгских кольчугах, конгских шлемах и с прямыми конгскими мечами у бедер. Богато селение Гнон!

А за тиккой, за широкими задами выхоленных урров, тянулось пешее войско: королевские солдаты в бурых плащах, пыльные, невзрачные, одинаковые до безликости. Таков обычай Женщин селений: лучших мужчин они оставляли себе. Королеве — то, что лишнее.

Эак и Биорк были в свите начальников хогр, среди отборных воинов, в большинстве — сыновей приближенных Королевы. В отличие от селений, в Тангре высшие знали своих детей и приглядывали за их воспитанием: закон этого не запрещал. Три начальника хогр, братья-близнецы, были сыновьями самой правящей Королевы от вторых родов. И гордились этим. Их сызмала готовили к воинскому труду, и они были бойцами, настоящими солдатами, в отличие от сброда, который составлял королевские хогры. Преданные Королеве, они были преданны и друг другу — преданностью кровной и кровосмесительной. Что, впрочем, не мешало им заглядываться на красавца-аргенета. Да и Биорк казался им если не привлекательным, то заманчивым: еще бы! — мальчик-мужчина, такого не было в их краях! И оба — истинные воины: по всему видно! Нет, три брата непременно заполучили бы их, если б не грозная громадина там, позади. Хаор не Хаор, а, пожалуй, захочет — и расшвыряет не только сотню пехотинцев, но и весь эскорт хогранов из сорока семи бойцов-командиров.

Оба северянина постоянно ощущали на себе эти оценивающие взгляды. Эак морщился брезгливо, задирал подбородок, как в прежние времена. Биорк же, более снисходительный к чужим обычаям, только посмеивался и скреб заросшие щетиной щеки. И радовался задранному подбородку Эака, хотя прежде порицал его надменную гордость.

Серая Дорога Богов широким выпуклым мостом соединяла острые края ущелья, где внизу, между черных скал, метался и рычал мутный желтый поток. Серые, казавшиеся несоразмерно тонкими колонны поднимались со дна и поддерживали пологую арку. Снизу, там, где основание было «объедено» водой, виден был фундамент колонн — шестиугольные «быки», зарывшиеся в белую пену и глубже — в базальтовое дно ущелья.

— За мостом — земли селения Румтгон, — сказала Ронзангтондамени. — Сестра примет нас! — и, недовольно: — Если мы не оставим наш «хвост», доберемся до Тангра не раньше чем через три дня!

— Мы не спешим, Генани, сестра! — сказала Этайа. И в тикке снова воцарилось молчание. Но только для тонгрийки. Санти и Этайа с самого утра вели мысленную беседу. Юноша уже научился «держать» лицо, глаза его были прикрыты, казалось, он дремлет. Лицо же фэйры, то, которое видела Генани, с самого начала было иллюзией. Но женщина не была огорчена мнимой молчаливостью спутников: ей было довольно собственных чувств и того, что Санти рядом.

«…истина в том, Туон, что боги Асты — не боги, а демоны ее — не демоны».

«Но они существуют?»

«Да. Хотя все меньше вмешиваются в дела людей. По мере того как забывают, что сами были людьми».

«Людьми? Боги? Как это было?»

«Не могу показать тебе. Не знаю, что показать. Удовлетворись мыслью. Не это главное».

«Что же?»

«Не Аста породила людей и богов».

«Да. Я знаю. Читал „Астакартаон“. Думаешь, в нем правда?»

«Насколько может быть правдой записанное слово. Тот, кто выше богов, богов Асты, мы называем его Создатель. Безымянный…»

«Сказано — „Чье Имя Непознаваемо?“»

«У него бесконечное число имен, больше, чем песчинок на всех берегах Асты. Бесконечность — ничто. Мы, фэйры, говорим — у него нет имени. Безымянный».

«Вы поклоняетесь ему?»

«Мы его любим. Он создал нас. Задолго до того, как на Асте появились люди и Мертвое Знание сделало из некоторых демонов и богов».

«Вы древнее Древних?»

«Мы — да. Не народ фэйров. Мы, которые стали фэйрами по воле Безымянного».

«А люди?»

«Где-то далеко, в месте, известном лишь Ему, — прародина людей. Оттуда они пришли в наш мир. Там, волей Создателя, Добро и Зло были разделены и Зло торжествовало над многими, потому что и люди, готовя пашню, выжигают лес. Пламя Зла выжгло тот мир и приготовило пашню к приходу Добра. Но часть его, изгнанная огнем, перетекла сюда, на Асту, недавно рожденную. И не волей Безымянного, как сказано в Книге, а лишь попустительством его, давшего собственную волю и вам, и нам, и другим, чьей великой магией созданы Врата. И смешались народы, а малое породило разделение времен, и вспыхнул огонь, но не тот, что для сеятеля. Из него, магией Других, вышли и боги ваши, и демоны. И обуздали боги демонов и людей, от них самих же. Но мертва их воля, пока не познают они Создателя. И кто обуздает богов?»

«Обуздает богов?»

«Боги не таковы, какими их ваяют. Но это не для человеческого разумения. И так многое выдумали о них люди по подобию собственных злых мыслей. Но скоро познают все волю Создателя».

«Скоро?»

«Через век. А может — через миллан милланов».

«Это скоро?»

«Не для человека, Туон. Но ты — увидишь».

«Но… разве я не человек?»

«Человек. Тоже».

«А вы?»

«Мы — нет! Когда-нибудь станем людьми. Мы рождаемся, зная».

«Я не понимаю».

«Поймешь. Когда воочию увидишь богов Асты».

«Воочию? Тай! А кто же тогда ты?»

«Я — фэйра, Туон. Твоя фэйра».

От дома Ронзангтондамени до Дворца — три минты пешком. Но этикет требовал, чтобы подъехала Женщина Гнона на тикке или колеснице в сопровождении свиты и протрубил ее глашатай, возвестив:

— Женщина Гнона приехала!

И хотя открыта была арка, ждала Ронзангтондамени, пока не подойдет привратница, пока не скажет:

— Королева ждет тебя, Женщина Гнона!

Только тогда возничий свистнул, тагтины натянули постромки и тикка, въехав в арку, покатилась по парковой аллее. Выйдя из кареты, Ронзангтондамени отпустила всех, кроме трех избранных мужей. Если бы не этикет, она отослала бы и мужей, взяв одного Санти.

Впятером они проследовали к входу во Дворец.

Санти впервые увидел Королеву Тонгора. И удивился, как она похожа, и внешностью, и одеянием, на Ронзангтондамени.

«Может быть, все Женщины Тонгора похожи?» — подумал юноша. Скоро у него появилась возможность убедиться в правильности своего предположения.

Королева обняла Ронзангтондамени.

— Здравствуй, Гилли, сестра! — сказала Женщина Гнона.

— Здравствуй, Генани, сестра! — ответила Королева.

На мужчин она не обратила внимания.

Генани вошла во Дворец. Слуга в цветах Королевы, желтое и золотое с коричневым, часто кланяясь, провел гостей в пиршественную залу. После Дворца сонанги пиршественная не показалась Санти очень большой. Но была светла и роскошно убрана. Столы, пересекавшие ее длинными рядами, были застелены скатертями, вытканными так, что не уступили бы гобелену. Еду еще не подали, но большая часть гостей уже появилась. На возвышении у дальнего конца самого длинного из столов Санти увидел трон из темно-коричневого дерева с золотыми украшениями. На троне же — знакомую фигуру. Впрочем, знакомой она показалась ему не сразу. Санти привык видеть Нила в трико и распахнутой на груди кожаной куртке, с непокрытой головой. Теперь же платье великана было совершенно другим. Могучую грудь плотно облегала кольчуга, золоченая, отличной работы, с вычерненным в центре силуэтом горы. Плащ-мантия из коричневой парчи с золотой каймой тяжелыми складками спускался к подножию трона. Волосы, тщательно завитые, были заправлены за уши, на мочках которых висели тяжелые, рубиновые в золоте серьги. Открытый шлем, легкий, церемониальный, венчал крупную голову Нила и сам венчался золотым драконом, раскинувшим треугольные крылья над плечами великана. Мраморно-белое лицо Нила было неподвижно. Брови вычернены. Отросшая светлая борода делала его лицо еще больше. Вид у гиганта был потрясающий. Если бы Санти пожелал представить себе грозного бога, он представил бы его именно таким. Эак и Биорк занимали места на ступенях подножия трона. Аргенет был по-прежнему великолепен, но красота его казалась красотой эллоры рядом с парящим драконом Нилом.

Биорк сделал Санти предупредительный жест. Но юноша и сам догадался, что знакомство с ними демонстрировать не следует. Он гость Ронзангтондамени.

— Трон королевы ему маловат! — тихо сказала Генани.

— Королевы?

— Да! — Она взглянула на Санти: что удивительного? Но юноша, спохватившись, вспомнил, кто правит Тонгором.

— Интересно, куда сядет она сама? — продолжала женщина. — Если на место своих мужей, я улыбнусь!

Санти увидел других Женщин Селений. Величественные и самоуверенные, они расхаживали между столами в сопровождении мужей. Наряд их отличался от одежды Ронзангтондамени только расцветкой и украшениями. Кое с кем Женщина Гнона обнималась, с другими — ограничивалась приветствиями, а третьих — не замечала.

Кроме Женщин Селений в зале были и другие, без мужской свиты и с несколько менее надменными лицами. На них были цвета Королевы.

— Они Приближенные! — ответила Ронзангтондамени на вопрос Санти.

Вошел Ди Гон. Как всегда, один. Но одна из Приближенных тотчас подошла к сирхару. Маленькая, много меньше ростом, чем другие женщины. Хотя лицо ее и фигура, пожалуй, были привлекательней, чем у большинства других. На взгляд Санти.

Ди Гон небрежно коснулся ее щеки и двинулся к Нилу.

— Приветствую тебя, Повелитель! — произнес он, преклонив колено. Царственный облик Нила не произвел на Ди Гона впечатления: мага не волнует то, что снаружи.

Веки Нила опустились и вновь поднялись: бог заметил жреца.

Сирхар встал и неторопливо двинулся к своему месту, во главе одного из столов. Когда он сел, Санти обратил внимание, что большинство из присутствующих уже заняли места. Пришла и их очередь. К огорчению Санти, ему было указано сесть отдельно от Ангнани, вместе с ее мужьями, старавшимися не смотреть на юношу. Женщины селений разместились за королевским столом, который на этот раз возглавил Нил.

К противоположному его концу поставили еще один трон. Когда последняя из Женщин заняла свое место, вошла Королева и опустилась на этот трон, высотой не уступающий тому, на котором восседал Нил. Вокруг Королевы расположились ее мужья. Присутствующие в зале вели себя совершенно свободно. Переговаривались, вставали. Относительный порядок был лишь за королевским столом. Шум постепенно затихал.

Дюжина слуг внесла на гигантском блюде настоящего быка. Мохнатый тонгорский бугай, с грозно наклоненной головой, широко расставленными передними ногами и задранным хвостом, выглядел как живой. Санти даже решил поначалу, что бык действительно живой. Его пронесли между столами и после одобрительного кивка Королевы мгновенно разделали на части. Запеченный целиком бык был нафарширован фруктами, жаренными с пряностями в бараньем сале. Нилу на серебряном блюде поднесли мозг. Санти получил солидный кусок грудинки, спрыснутый огненным соусом. Кубок его наполнили вином. Никто не говорил, слышалось лишь лязганье ножей и звук работающих челюстей. Санти с трудом расправился с грудинкой, и ему тотчас было предложено еще с десяток блюд. Юноша выбрал овощной салат с ломтиками крабьего мяса, слоеные пирожки с языком, суп, напоминающий суп из морской черепахи, потом филе незнакомой ему розовой змеи. Он был осторожен в выборе после грудинки под соусом. Большинство блюд были чересчур «горячими» даже для жителя Ангмара. Но ни пирог с речными грибами, ни огромного моллюска, сваренного в вине, ни множества других блюд ему попробовать не удалось. Не поместилось. Не без зависти смотрел юноша на Нила, при общем восхищении поглощавшего неимоверное количество пищи. И он заметил, что многие, в том числе и Королева, перестали есть и с восторгом наблюдают, как кушанья одно за другим исчезают в утробе великана. Биорк с Эаком еле успевали подавать их ему и наполнять вином огромный хрустальный кубок.

Появились музыканты. Жиденький оркестрик из пяти инструментов, игравший так, что любой ангмарский уличный лабух обставил бы всех пятерых даже с похмелья. Но когда они, спотыкаясь и сбиваясь с шага, добрались до конца пьески, присутствующие одобрительно зашумели. Санти наклонил голову, чтобы скрыть улыбку. Когда шум стих, юноша поднял голову и поймал на себе взгляд девушки, подошедшей к Ди Гону до начала пира. Девушка тут же сделала вид, что смотрит на кого-то за спиной юноши, но Санти не обманулся. И сразу ощутил, что девушка не так проста, как пытается изобразить ее милое личико. Мысль пришла и ушла, потому что Санти увидел идущую к нему Ангнани.

Женщина Гнона испытывала тревогу. Повод был смешон, но справиться с собой она не могла. Она ревновала Санти к Королеве, она боялась, что его могут отнять. Женщины селений могли брать любого мужчину, который им приглянется, если тот не возражал. А возражали очень немногие. Но лишь тонгорцев. Одно дело, когда сирхар покупает девушек: у них не должно быть детей. Совершенно иное дело, когда Женщина берет себе чужеземца. Если она родит от него, кровь Тонгора будет осквернена. Скрывать бесполезно. Она потому и решилась выставить Санти на всеобщее обозрение, чтобы длинные языки слуг и чуткие уши соглядатаев не опередили ее. Раз показывает — значит, чиста. Гилли уже спросила ее глазами, и Генани ответила «нет». Но Королева чутка. Могла догадаться, что «нет» не по ее воле. Что будь ее воля — и она, Женщина Гнона, охотно родила бы от Санти. И не раз. И плевать ей на чистоту крови! Санти ее не испортит!

И тут ее собственное чутье подсказало ей, что не только Королева интересуется юношей. Кто-то еще… Ронзангтондамени поискала и нашла. И кровь вскипела у нее в жилах: Силгангмакузани, маленькая дрянь! Как смеет она, ничтожная, любовница и наушница сирхара, чужеземца… О Хаор! Чужеземца! И Королева позволяет ей! Своей Приближенной! Как ни странно, Генани успокоилась. Нет худа без добра. Однако ж вдруг эта девка приглянется Санти? «Тогда я ее задушу!» — мстительно подумала Ронзангтондамени. А если сирхару не понравится, что его наперсница строит глазки Санти? При мысли о том, что может сделать маг с «теплом ее сердца», кровь прилила к лицу Женщины. Ронзангтондамени встала со своего места.

— Мы уходим! — сказала она, подойдя к юноше.

— Что-то случилось? — спросил Санти.

Во взглядах мужей тоже был вопрос.

«Бедные вы мои! — подумала Генани с нежностью. — Совсем я о вас забыла!» Но тревога за Санти была сильнее.

— Так надо! — ответила она.

Санти кивнул и поднялся. Встали и мужья. Вместе с ними Женщина Гнона двинулась к выходу.

— Генани! — раздался голос Королевы. — Ты уходишь, Генани? Подойди ко мне!

— Да, Гилли, сестра! — Она согнала с лица тревогу и, успокоив мысли, твердым шагом подошла к Королеве.

Повелительница Тангра наклонилась к ее уху.

— Не тревожься о мальчике! — шепнула она, и Ронзангтондамени вздрогнула от неожиданности. — Я надеюсь, ты будешь разумна. Скажи мне, Генани, сестра моя, правда ли, что перевал закрыт?

— Да, сестра!

— Что ты скажешь?

— Есть другой перевал, Гилли, сестра!

— Ты знаешь?

— Выходит на мою землю. Тяжел, но проходим. Так сказали конгаи.

— А этот, Хаор, он пришел с ними?

— Да, сестра! Но они не сказали, где он присоединился к ним.

— Должны сказать!

— Они ушли. Знай, что Кунг пытался его принести. И их тоже, но мой человек отстоял конгаев. Думаю, у Кунга не было приказа, а сам приказать воинам он не решился.

— Мои хогры не подчиняются Кунгу!

— Ты знаешь, кому они подчиняются, Гилли, сестра! Позволь мне идти?

— Нет! Товары, которые привезли конгаи… Не продавай их!

— Девушки уже у сирхара, Гилли, сестра!

— А остальное?

— У меня. Но я…

— Я понимаю, Генани, что цены возросли. Ты назовешь их. Но продашь только мне, поняла?

— Да, сестра. Я продам их тебе! — И, улыбнувшись: — Лучших условий мне никто не предложит! Я могу идти?

— Да, сестра! Благодарю! Я призову тебя. На днях.

— Буду рада! — Ронзангтондамени поклонилась и, испытывая немалое облегчение, отошла.

Королева интересуется не Санти!

Но если бы она заметила взгляд, которым проводил ее сирхар, беспокойство Генани утроилось бы. Королеву связывает Закон. И то, что она сестра каждой из Женщин селений. Первая, но не высшая. А Верховного Жреца связывает только Королева. Если захочет. Женщинам Тонгора он ничего не может сделать, но любого мужчину уничтожит одним взглядом. Он сирхар! «Но нет! — вдруг вспомнила Генани. — Есть еще Хаор!»

— Вечно нам достается самая грязная работа! — процедил Начальник Королевской хогры, обращаясь к брату-близнецу.

— Да уж! — согласился тот. — Королева, похоже, подарила нас этому мяснику!

Два тонгорца, сидя в высоких седлах, наблюдали, как солдаты выволакивают наружу трупы и укладывают их на возы. Урры, чуя запах человеческой крови, беспокойно ворчали. Зато нонторы, попарно запряженные в возы, флегматично перетирали жвачку, лишь время от времени взмахивая хвостами и задирая головы, чтобы посмотреть на тучи унратенр, черных пожирателей падали, кружащихся в вечернем небе. Цепочки солдат непрерывно, как мигрирующие крабы, двигались от двух открытых дверей к возам и обратно. С нагруженных повозок доносились стоны. Там были не только мертвые. Но приказ сирхара был однозначен: всех.

Около каждой из дверей грудами лежало оружие.

— Я-то надеялся, что этот новоявленный Хаор придержит мясника! — сказал один из братьев другому. — Помнишь, он запрещал Приношения?

— Надейся! — сказал второй хогран. — Бьюсь об заклад: полосатые сами порезали друг друга!

— Принято! — обрадовался первый хогран. — С тебя — выпивка!

— Это почему же?

— А погляди сюда! — Он ткнул пальцем в кожаной перчатке в сторону трупа, который сейчас несли мимо.

— Ну что? Дохляк как дохляк! — отозвался второй.

— Нет, ты посмотри! — Он заставил брата подъехать ближе. — Посмотри на раны! Ну? Ты же воин? Разве это удар полосатого? Разве полосатый может ударить так?

— С меня! — согласился проигравший. — Эй, гляди, совсем пацан! — желая отвлечь внимание от собственного проигрыша, закричал хогран.

— А? Где? — И, приглядевшись, солдату: — Ты, черноногий, неси этого сюда, да поаккуратней, хрисс тебя! Пацан, говоришь? — когда солдат положил тело у ног урра. — А борода у «пацана» тебе не знакома?

— Хаор! — восхитился второй хогран.

Перед ними лежал Биорк.

Начальник Первой Королевской хогры спрыгнул на землю и пощупал пульс на шее туора.

— Живой! — изрек он удовлетворенно.

— Один здесь, значит, и второй?.. — подумав, предположил его брат.

— Не иначе! Иди-ка, брат, погляди, что выносят, а я поищу на возах. Зачем им умирать? Такие славные парни!

— А сирхар? — сомневался второй хогран.

— А что сирхар? Они же не полосатые! — И, хитро посмотрев на брата: — Не так?

— Годится! — кивнул второй.

Минту-другую спустя первый хогран углядел на одном из возов ногу в испачканном кровью, когда-то белом трико. Он пощупал ее: нога была теплая.

Хогран кликнул солдат, и те быстро извлекли из окровавленной груды тело аргенета.

— Этот-то вряд ли жив будет! — сказал, подъехав, второй. — А красавцем ему и тогда не быть! — с брезгливой гримасой глядя на обгоревшее лицо.

— Ты что, лекарь? — недовольно поинтересовался первый. — Это же наш брат, боец! А ты его — в падаль! Что ж, если не красавчик, так скормить его унратенрам?

— Да я не против, — смутился второй. — Возьмем и его. Конечно, возьмем, что говорить. Ты, трупонос! — гаркнул он одному из солдат. — Дом наш знаешь?

— А то! — солдат тут же отпустил ноги жреца, которого нес, и его напарник, едва не упав, разразился потоком ругательств.

— Заткни пасть, хрисса! — беззлобно бросил ему солдат. И, радуясь поводу увильнуть от неприятной работы, рысцой подбежал к начальникам.

— Возьми пустой воз, положи на него этих двоих и вези к нам! Скажешь брату… Ничего не говори, сам сообразит! Пшел!

Солдат со всех ног бросился к ближайшей упряжке.

— Где ж их господин? — задумчиво проговорил первый хогран. — Мясник-то мог и собственного бога выпотрошить!

— Ты все же не болтай! — урезонил его второй. — Как-никак он сирхар и Верховный Жрец. Все слышит и видит, говорят! Бессмертие дарует опять-таки. Сам же видел!

— Видел-то видел, да где они теперь, бессмертные? С тех самых пор и пропали? Может, давно уж померли: шутка! — мечом насквозь пропороть! Нету — и весь разговор!

— А ты все же не болтай, брат! — обеспокоенно проговорил второй хогран.

Наполненные возы один за другим отъезжали от дома сирхара. Хозяин не показывался. Братьям надоело смотреть на изрубленные тела жрецов. Они вынули мечи и затеяли шутливый поединок. Таир коснулся вершин Черных Гор. В небе глубокого синего цвета, намного выше привлеченных запахом смерти унратенр, парил бронзовый дракон.

— Что это? — Нил вертел в руках цилиндрик в мин длиной, выточенный из светло-желтого камня и испещренный загадочной резьбой.

— Не знаю, — ответила Этайа. — Там, внутри, что-то движется.

— Это я и сам чувствую! — Великан положил цилиндрик на стол и потрогал фибулу с голубым бериллом, стягивающую края его пурпурного плаща.

Эак, дождавшийся своей очереди, взял цилиндрик и принялся его разглядывать. Санти посмотрел на его обезображенное ожогом лицо.

«Теперь он пострашней Нила!» — подумал юноша.

Этайа помогла Эаку, но помощь пришла слишком поздно: рубцы уже образовались, и сейчас на левую сторону лица и шеи аргенета невозможно было смотреть без содрогания.

«Может быть, ему еще можно будет помочь, — подумал Санти. — Надо спросить у Тай. Какие-то жалкие рубцы! Не может быть, чтобы магия фэйров…»

— Может быть, это печать? — предположил Эак. — Можно попробовать сделать оттиск?

— Ни к чему! — сказал Нил. — Что бы это ни было, я возьму его с собой!

«Он должен умереть, — подумал Санти. — Но ведь сейчас он жив!»

— Тебе не нужно спешить! — настойчиво произнесла Этайа. — Подожди — и Дар вернется к тебе! Я уверена!

— Даже если и так, — возразил Нил. — Стала бы ты ждать, если бы Горы Фэйр могли обрушиться на Золотой Лес?

— Этого не будет! — спокойно ответила Этайа.

— Но завтра и этот дом может кануть в Пылающую Твердь! Разве нет?

— Не думаю.

— Послезавтра. Я лечу послезавтра, будет благоприятный день.

— Я полечу с тобой! — вдруг сказал Санти.

— В этом нет нужды! — Нил быстро обернулся к юноше. — Но я признателен тебе! Понимаю: ты знаешь, на что идешь!

— Я полечу!

— Санти! — умоляюще сказала Ронзангтондамени. — Этайа, сестра, отговори его!

— Я решил! — твердо сказал юноша. — И попробуй не взять меня, Нил Биоркит!

— А верно, сын! — вступил Биорк. — Пусть летит с тобой! Этот парень способен на многое! Ты позволишь, Этайа?

— Он свободен. И сила его мала — весы не дрогнут. Но, Санти, ты рожден для другого!

«Для чего же, Тай?»

«Этого я тебе пока не вправе сказать».

«Тогда я иду с Нилом».

— Возьми мой меч, Сантан! — предложил Эак. — Теперь он даже больше твой, чем мой!

«Если ты останешься, я смогу сказать тебе, кто твоя мать».

«Я решил, Тай!»

— Спасибо, Эак! Ну так как, Нил? — И протянул ему руку.

— Ты загнал меня в угол! — улыбнулся тот, и рука юноши утонула в огромной ладони северянина.

— Гестион!

— Что? — Мальчик созерцал падающие и взлетающие струи фонтана, и голос Нила вывел его из оцепенения.

— Мы летим втроем. Санти полетит с нами.

— Здорово!

— Санти! — Ронзангтондамени с болью смотрела на юношу. Ее лицо сразу как-то осунулось, постарело. Санти встал, подошел к ней, опустился рядом, прижал ее голову к груди.

— Я вернусь, Ангнани! — тихо сказал он. — Вернусь! Ты веришь мне?

Женщина печально качнула головой.

— А ты верь! — сказал он настойчиво. — Верь! Ты же Женщина Тонгора!

— Генани, сестра! — промолвила Этайа. — Я не вижу его смерти! Он должен вернуться!

Но Ронзангтондамени отрицательно покачала головой, мягко оттолкнула юношу, встала и быстро ушла в дом.

«Иди за ней!» — велела Этайа.

Санти улыбнулся Нилу и покинул двор.

Юноша вошел в дом и бегом поднялся на третий этаж. Генани лежала лицом вниз на ковре. Санти наклонился к ней, взял за плечи, попробовал перевернуть, но женщина сопротивлялась. Тогда юноша просунул ладонь под ее прижатые к лицу руки и понял, что она плачет.

— Ангнани! — пробормотал он, не зная, что сказать. — Ангнани, милая моя!

Она повернулась к нему так резко, что Санти даже не уловил движения. Он сразу оказался в ее объятиях, окунулся в ее запах и тепло. Генани осыпала поцелуями его лицо, и юноша обнял ее, прижал к себе, стер губами слезы с ее трепещущих век. Они не успели даже сбросить с себя одежду, а тела их уже смешались. Тела не хотели ждать, и руки сбросили только самое необходимое. Никогда ни у одного из них близость не была так стремительна. И так полна!

Меньше минты прошло с тех пор, как Санти произнес последние слова, а они уже лежали, расслабившись, обнимая друг друга.

Меньше минты — и целая вечность!

— Ты, наверное, бог, мой Санти! — тихо сказала Ангнани. — Или сын бога. Мне никогда не было так хорошо!

Санти ничего не сказал. Только коснулся губами ее руки.

— Может быть, мы разденемся? — предложил он через некоторое время.

— Нет! Я не хочу! — и засмеялась. — Прости! Такого со мной, действительно, никогда не было! Санти, мой Санти! — Она спрятала лицо в шелковую ткань его рубашки. — Теперь мне не страшно умереть! — вдруг сказала женщина.

— Я понимаю тебя! — прошептал юноша. Ему не нужно было читать ее мысли, чтобы знать, что она думает и чувствует.

Маленький караван двигался к западу. По широкому мосту, «быки» которого, говорят, были построены еще Древними, они пересекли Морру. Впереди виднелись серые склоны гор с рыжими и фиолетовыми островками растительности. Дорога поднималась вверх, и, чем выше они взбирались, тем лучше видна была горная долина Тонгора, по которой текла Морра. И все меньше становился Город на Холме, Тангр.

— Тонгор — красивая страна! — сказал Санти, глядя на спускающиеся к реке сады.

— А бывают некрасивые страны? — удивилась Ронзангтондамени.

— Бывают. Морранна, например. Правда, сам я не видел…

— Там, где живут люди, должно быть красиво!

— Наверно. Зависит от людей. Говорят, когда-то и Морранна была чудесна. Кстати, где твои мужья?

— Я их отправила! — Ронзангтондамени немного смутилась, будто сказала что-то неприличное. Но Санти не разбирался в тонгорских нюансах семейной жизни.

— Когда мы вернемся, — сказал он, — я прилечу прямо в Гнон. Меня очаровал твой озерный домик!

— Дом, а не домик! — Ангнани засмеялась и поцеловала его. Санти поддержал ее, потому что возок подпрыгнул на ухабе. — Я больше не боюсь, что ты не вернешься. Пусть мне скажут — почему?

— Потому что я вернусь. А ты колдунья и заглядываешь в будущее. Вы же все колдуньи, Женщины Тонгора, разве нет?

— Колдуньи. Но мое колдовство не слишком помогло мне с тобой, а?

— Я был на волосок. Ты и без колдовства…

— Льстец! Как ты непохож на мужчину!

— ?

— Ах, я забыла, у вас же все наоборот!

— Дракон! — сказал Санти. — Летит дракон!

Он мазнул губами по щеке женщины, прыгнул из возка прямо в седло бегущего рядом урра и, обогнав телохранителей, подскакал к Этайе.

«Да, я позвала его! — подтвердила фэйра. — Дальше ехать незачем».

«Ты права, Тай! Ты не сердишься на меня из-за… Ангнани?»

«Таимилэо! Она дала тебе то, него у меня нет, мой Санти!»

«Ты знаешь?»

«Да. Потому что я — фэйра. И я была с вами».

«Ты?!»

«Таимилэо! Я же твоя фэйра! Я всегда с тобой! Дракон садится, поспеши!»

Их обдало ветром, поднятым огромными крыльями: дракон пролетел над головами людей, приветствуя их, а потом взмыл вверх и уселся на широкий каменный карниз. Телохранители Женщины Гнона закрыли лица руками в знак почтения.

Ронзангтондамени покинула возок. Остальные тоже спешились, собрались вокруг Нила. Эак торжественно расстегнул пряжки ремней и препоясал Санти собственным мечом.

— Да хранит тебя Судьба Арсенаров! — он сжал руку юноши.

— Путь подходит к концу, сын! — сказал Биорк.

— Воля Хтона! — отозвался Нил с беспечной улыбкой. Великан вновь сменил королевское облачение. Сейчас на нем был открытый стальной шлем, простая, но надежная стальная кольчуга и серые штаны из мягкой кожи, заправленные в высокие сапоги с бронзовыми пряжками. Поверх кольчуги он натянул толстую меховую куртку. Не потому, что боялся замерзнуть, а потому, что хотел, чтоб такую же куртку надел Санти: юноша был всего лишь чувствительным к холоду южанином. Вид у великана был грозный, но там, куда он летел, пугаться было некому.

Санти, в такой же темно-серой куртке с нашитыми сверху стальными полосками, опоясанный мечом, выглядел настоящим воином. Ронзангтондамени, глядя на него, восхищенно улыбалась. Санти поцеловал ее, потом, приподняв вуаль, поцеловал фэйру.

— Будьте вместе! — шепнул он Этайе. — Я люблю вас!

Когда юноша сжал твердую, как сухое дерево, ладошку туора, тот серьезно посмотрел на Санти и тихо сказал:

— Оберегай его!

Санти подумал, что туор шутит, но нет, тот не шутил.

Нил вскинул на спину мешок со снаряжением.

— Эй! — крикнул им со спины дракона Гестион. — Я проголодался!

— Я тоже! — закричал в ответ Нил, хлопнул Санти по плечу, и они полезли наверх.

Спустя несколько минт дракон уже парил над кучкой людей, глядевших снизу, запрокинув головы. Потом он поймал восходящее течение и стал подниматься вверх. Когда фигурки внизу превратились в крохотные точки, бронзовый зверь взмахнул треугольными крыльями и полетел в сторону Черных Гор.

Полет дракона не сравнить со скачкой на урре. Там — мелькание проносящихся деревьев, вверх-вниз длинных прыжков, удары лап, удары седла, свист воздуха, выталкиваемого из мощных легких. Скорость! Полет дракона — полет. Медленно-медленно плывет внизу земля. Далеко внизу. И даже воздух толкает в лицо слабее, потому что раздвигает его треугольная, отливающая металлом голова. И никакого видимого, ощутимого движения, только тело становится немного тяжелее, когда дракон набирает высоту, и немного легче, когда он ее теряет. И все же дракон обгоняет урра, легко обгоняет. И там, где урр через четверть хоры упадет, задыхаясь и закатывая желто-коричневые влажные глаза, дракон будет лететь. Хору, две, три. Словно и никаких усилий ему не требуется, чтобы парить над измельчавшим миром. Но и дракону нужны силы. Потому ест дракон хоть и нечасто, но много, и только одну пищу: белое мясо живых островов-иллансанов, полурастений-полуживотных, неторопливо плавающих по астианским морям и длинным хоботом-трубой втягивающих планктон. До милонги в поперечнике бывают иллансаны. И пока цела центральная часть с хоботом и желудком, с нервным узлом, сколько от него ни отрежь-отъешь — снова обрастет. Только их и едят драконы. И по собственной воле не отлучаются от моря больше, чем на хору полета. И спят драконы тоже много. Но никто на Асте не может сравниться с ними в скорости. И уж если понравится человек дракону, а дракон — человеку, любое место, любой самый затерянный уголок становится им доступен. Но ненадолго. Дракону нужно есть.

Санти глядел сверху на остроконечные черные вершины. Он сидел в удобной впадине, держась за плечи Гестиона и упираясь спиной в роговой выступ спинного гребня.

Позади устроился Нил. Юноша слышал, как великан напевает себе под нос: «Солдат, солдат, глотни вина…»

Теперь уж Санти мог сполна насладиться полетом. В тот, первый, раз он был слишком взволнован и летели-то они всего ничего. Бесшумно и быстро. Холодный, бьющий в лицо ветер. Горячая, упругая спина. Блестящая, как полированный металл, шкура. Говорят, арбалетная стрела не пробьет ее и с двадцати шагов. Уж Санти никогда не стал бы пробовать! Никакой упряжи, никакого седла. Всадник упадет, только если захочет дракон. Санти с Гестионом сидели во впадине между двумя позвонками. Первый, тот, что ближе к голове, был просто бугром мина в два. А вот второй, за спиной у Санти, вдвое выше и в четыре раза шире. Как спинка кресла. Еще один такой же — за спиной у Нила. Впереди юноша видел длинную толстую шею и загнутый вперед рог, конец которого был почти медного цвета. Треугольная голова с длинными челюстями и широкими ноздрями, круглые глаза под выступами надбровий — их он со спины видеть не мог, зато широченные крылья, несущие длинное тело, расстилались справа и слева, как огромные паруса из полированной бронзы. Когтистые пальцы, растущие из третьего сустава крыла, когда дракон летел, были сжаты в подобие кулака.

Когда дракон делал круг, Санти мог видеть сзади и горизонтальную ромбовидную лопасть, которой завершался длинный и гибкий драконий хвост.

Полет дракона, пожалуй, даже приятней тех, которые Санти совершал в волшебных снах. В нем — волнующая осязаемость, уверенность от медленных мыслей дракона, которые без всякого усилия улавливал Санти, от тепла и твердой упругости сильного тела под ним.

— Сколько нам еще лететь? — спросил он Гестиона.

— Не знаю. Не знаю, куда мы летим.

— Так спроси его! — предложил юноша.

— Что ты! Драконы не знают времени. У тебя нет какой-нибудь еды? Я не ел со вчерашнего дня!

Санти вынул из сумки кусок пирога и протянул мальчику.

— Спасибо! — поблагодарил он и впился зубами в уже начавший черстветь кусок сдобного теста.

— Вы же были на побережье! — удивился Санти. — Там полно плодов, сейчас самый сезон!

— Когда он летал есть, я летел вместе с ним, а когда он спал, я тоже боялся отходить далеко!

— Но почему?

— Почему, почему! А вдруг он улетит без меня!

— Я послала за тобой, сирхар! — Королева Тонгора окинула Биорка неприязненным взглядом. — Мне не следовало этого делать, а тебе — заставлять меня ждать!

Туор посмотрел в ее недовольное лицо: «Пусть я никогда не увижу Моря Льда, если я ее понимаю! Хотя на астроне она говорит неплохо. Кстати, откуда она знает астрон?»

— Что тебя не устраивает? — спросил он.

Королева посмотрела на него так, будто он выдал нечто постыдное.

«Ну, сынок, удружил! — подумал он. — Впрочем, баба есть баба, даже если она Королева: было бы желание, а повод для недовольства всегда найдется!»

— Если я нарушил ваши законы, — он старался говорить как можно мягче, — то я приношу извинения! Я их не знаю, и никто не потрудился мне их объяснить. Что же до твоей армии, которой я сейчас занимаюсь, — солдаты ее таковы, что благодари ваших богов за горы, отделившие вас от мира. Эти вояки не выстоят и против Морранны, а хуже солдат, чем в Морранне, я не видел ни в одном государстве!

«Я немного сгущаю краски, — сказал он себе, — но это действительно не войско, а сброд. Придется гонять их не меньше двух сезонов, прежде чем из них выйдет что-то путное».

Взгляд Королевы выразил крайнее изумление. Но она молчала.

«Крылья дракона! Чего она хочет? Почему она молчит и смотрит? Так смотрит!»

А Королева просто потеряла дар речи.

«Он что, хочет унизить меня, этот чужак? — думала она. — Вероятно! Все они таковы, чужестранцы! И Ди Гон тоже пытался заставить меня забыть о том, что я — Королева! Но этот попросту прикидывается дураком. И я до сих пор не могу понять, маг он или нет!»

— Может, тебе не нравится то, что я живу не в этой запущенной башне, а в доме Женщины Гнона? Так я готов переселиться в твой Дворец, если ты хочешь. Но можешь мне поверить: свое дело я знаю. И, клянусь собственной рукой, у тебя еще не было лучшего сирхара, чем я, если судить по твоей армии!

«Он сошел с ума!» — мелькнуло в голове Королевы.

— При чем тут армия или место, где ты живешь? — с досадой сказала она. — Ты — сирхар, живи где хочешь и, если тебе нравится, можешь возиться со своими солдатами. Но, во имя Хаора, не забывай о своем долге, сирхар!

— Разве не мой долг сделать твоих солдат хоть немного похожими на солдат? — недовольно произнес Биорк. — Я не виноват, что твои хограны больше думают о собственном фехтовальном мастерстве, чем о подопечных! Я бы немедленно сместил их, но мне неоткуда взять замену. Все остальные еще хуже!

«Что он говорит?» — Королева совсем растерялась. А с ней это случалось не часто.

— Но у тебя только один долг передо мной, сирхар! Только один! При чем здесь мои хограны?

Теперь растерялся Биорк. И с ним это тоже было не часто.

— Долг? — сказал он. — Я исполню свой долг, только…

— Вот теперь я слышу слова сирхара! — перебила его Королева. — Идем! — И встала.

Биорк, совершенно не представляя, что она собирается делать, пошел за ней.

Королева быстро поднималась по широкой мраморной лестнице с черными гладкими перилами, и шлейф длинной мантии подметал бело-розовый камень ступеней. Они были заметно изношены теми, кто ир за иром поднимался по ним.

«Как давно строили этот Дворец? — подумал Биорк. — И кто его строил?»

Ему приходилось спешить, чтобы не отстать от Правительницы Тонгора.

«Несомненно, эти строители были непохожи на нынешних тонгриа, — размышлял он. — Впрочем, и они неплохие люди. Но пусть дрогнет в бою моя рука, если это не самый странный народ на Асте!»

Наедине с собой Биорк всегда был склонен к преувеличениям.

Королева, покачивая бедрами, уже шла по широкой галерее третьего этажа.

«А в ней есть величие! — с одобрением подумал Биорк, глядя на нее сзади. — Хорошо бы еще понять, чего она добивается! — Ему приходилось почти бежать, чтобы не отстать от женщины. — Надо будет сказать ей, чтобы на лестницу постелили ковер, — подумал он. — Тогда ступени будут меньше стираться!»

Двое слуг распахнули перед Королевой зеркальные двери. И затворили их за Биорком. Следующие двери Правительница Тангра открыла сама. Они прошли три зала, три светлых прекрасных зала, расписанных изображениями растений и животных, с великолепными плафонами и цветными витражами. Краски фресок были такими яркими, что казались нарисованными совсем недавно. В третьем зале, высоком и немного мрачноватом оттого, что здесь было лишь одно окно, Королева остановилась. И выжидающе посмотрела на туора.

Биорк прошелся по залу, выстланному толстым ковром, пружинящим под ногами, сполоснул руки в маленьком фонтанчике с бассейном не больше десяти минов в поперечнике. Вода была теплой.

Королева нетерпеливо похлопывала себя рукой по бедру. Она ждала, но ждать ей уже надоело. Биорк определенно должен был что-то предпринять. Но что?

— Сирхар! — повелительно произнесла первая из Женщин Тонгора.

— Да, Королева? — Биорк тянул время.

— Здесь зови меня Анг-ли! — Она нетерпеливо притопнула ногой. — Долго мне еще ждать, сирхар? — произнесла она со значением.

— Может, ты начнешь сама? — схитрил Биорк.

— Это против традиции. Но тебе решать! — Королева отошла на шаг и выдернула фибулу, скреплявшую ворот мантии.

Голубая парча упала на ковер. Когда женщина расстегнула пояс и принялась расшнуровывать лиф платья, туор забеспокоился всерьез. Когда же и платье оказалось на полу, а Королева взялась за застежки нижней юбки, Биорк задал вопрос:

— Ты уверена, что это необходимо?

— А ты — нет? — удивленно спросила Королева, продолжая раздеваться. Она делала это медленно. И не потому, что тоже тянула время, просто ей было непривычно раздеваться самой. Когда же на женщине осталась только диадема на голове и цепь с драгоценным кулоном между грудями, Биорк понял, что от судьбы не уйти. Да он и раньше «сопротивлялся» только из стратегических соображений.

«А она хороша! — подумал он. — Восхитительна с головы до пят! Нилу понравилась бы! Да что лукавить: мне она тоже нравится! Раз надо, то почему бы и нет?»

Биорк разделся много быстрее, чем Королева. У него была большая практика и меньше одежды. Да, она возбуждала его! Биорк не собирался этого стыдиться. А сложен он был так, что любой мужчина ему позавидовал бы. Все, кроме роста. И он, Биорк, достаточно опытен в любовных играх. Не мудрено за такую жизнь! И с женщинами людей приключений у него было достаточно. Это ничего, что ее грудь выше макушки головы Биорка. Главное, чтоб грудь была хороша!

Взбодренный собственными мыслями и предвкушениями, туор приблизился к тонгрийке.

— Может, ты ляжешь? — предложил он, глядя на нее снизу вверх.

— Ты уверен, что это необходимо? — с сомнением спросила Королева.

— А как же иначе? — удивился туор. «У нее своеобразный вкус! Но здесь ведь даже встать не на что!»

Если в голову Биорка и закралась мысль о том, что он делает что-то не так, то уж теперь он отогнал ее без жалости.

Королева покорно опустилась на упругий ковер, и Биорк принялся за дело. А дело он знал!

«Будь я проклят, — подумал он, глядя на ее раскрасневшееся влажное лицо, — если ей это не по вкусу!»

Тайное искусство учит воина контролю и безукоризненному владению телом. И своим, и чужим. Во всех случаях.

Когда Биорк позволил Королеве немного отдохнуть, за окном уже садилось дневное светило.

— Ну как, Анг-ли? Тебе хорошо? — спросил маленький воин.

— Да! — Королева улыбнулась и облизнула пересохшие губы. — Это было неплохое начало.

— Продолжение будет еще лучше! — пообещал Биорк, но женщина отодвинула его руку.

— Довольно! — сказала она мягко. — Давай перейдем к главному, мой сирхар!

— Главному? — Биорк прикусил губу. — Что ты имеешь в виду?

И Королева объяснила. Да так, что Биорку осталось только встать и уйти. Но он был воин. И умел проигрывать. Хотя и не любил.

— Прости, Анг-ли! Я ничего не знал!

— Ты?.. — Королева не могла прийти в себя от изумления. — Он же сам назначил тебя, Хаор, то есть тот, кто убил сирхара, я не знаю его настоящего имени. Сам назначил! Ты должен!

Биорк немного растерялся. Такое с ним случалось не часто.

— Тот, кто убил сирхара, сам становится сирхаром! — продолжала Королева. — Если он поставил тебя на свое место, ты обязан знать все!

— А ты уверена, что приходил действительно бог? — как туор, Биорк относился к богам скептически.

— Я уверена!

— Может быть, подождать, пока вернется настоящий победитель? — маленький воин решил, что время полной откровенности еще не наступило.

— Я не могу ждать! — нетерпеливо сказала Королева.

— Это настолько лучше, чем то, что было только что? — усомнился маленький воин.

— Несравненно лучше! — у нее даже голос изменился.

— Я не маг, — задумчиво проговорил туор. — Я не могу вызвать у тебя иллюзии или вызвать тебе Хаора (было бы кого вызывать!). Впрочем, кое-какая сила у меня есть, но…

— Что? — быстро спросила женщина.

«Нехорошо лишать ее надежды! Вдруг ее собственного воображения окажется достаточно?»

— Я не знаю заклинаний, например…

— Я помню их все! — Королева живо вскочила на ноги. — Тебе останется только повторять за мной. И все! Раз ты сирхар, у тебя получится!

Биорк тоже поднялся и отошел подальше, чтобы видеть ее лицо.

«Нет, она превосходная женщина! — подумал он. — Я просто обязан сделать то, что она хочет! А вдруг этот Хаор существует и явится сюда?» — пришла откуда-то мысль. Но Биорк отогнал ее прочь. Нет, не отогнал — сама ушла. В его твердом убеждении не было никаких лазеек.

— Что ж, начинай! — сказал он.

Дракон плавно кружил над базальтовыми вершинами.

— Он ищет! — сказал Гестион Санти. — Но не может найти!

— Я попробую ему помочь! — отозвался юноша.

Он уже воспринял картину, данную Этайей дракону.

Конечно, глаза дракона видят много лучше глаз человека, но глаз человека уловит то, на что дракон не обратит внимания. Санти наклонился вправо, свесился со своего «седла» и принялся искать знакомые очертания каменных изломов.

Дракон описывал огромные круги.

Вдруг внизу мелькнуло зеленое пятно. Санти пригляделся внимательнее, но они были слишком высоко.

— Попроси его спуститься пониже! Вон туда! — сказал он Гестиону.

Но дракон уже сам воспринял его желание и скользнул вниз.

Между серыми горами был совершенно отчетливо виден овальной формы кратер, а внутри — зеленое пятно воды.

— Посмотри вниз, Нил! — крикнул Санти. — Там озеро!

— Не вижу!

Крыло дракона закрывало великану обзор.

— Гестион! Дракон нашел место?

— Нет, Санти, он ищет! Где-то близко! Но он обеспокоен, потому что голоден!

«Опустись здесь!» — напрямую сказал Санти дракону.

Зверь изогнул шею и камнем рухнул вниз. Ветер свистел в ушах Санти. Серые скалы стремительно росли. Но над самой землей дракон вдруг расправил крылья и одним плавным движением выровнялся, почти застыл в нескольких минах от земли. Плавно, но людей буквально вжало в его спину.

Дракон мягко упал на лапы в центре скальной площадки. В мозгу Санти еще раз возникли образы: высокий, почти отвесный обрыв с острыми скалами внизу, потом серая стена, испещренная выходами подземных тоннелей, а потом серая стена и коническая вершина с длинной трещиной вдоль склона.

«Я хорошо увидел. Спасибо!» — передал Санти дракону.

Зверь опустил крыло, и юноша съехал по нему вниз. Нил спрыгнул следом, и дракон тотчас заковылял к краю площадки и, бросившись в пропасть, сразу же взмыл вверх.

«Я вернусь за тобой!» — уловил Санти его мысль. Обрадованный, он послал дракону свою благодарность, но тот уже был слишком высоко, чтобы неопытный Санти мог быть уверен, что услышан.

— Что ты говорил об озере, брат? — Нил уже укрепил на спине тюк со снаряжением и притоптывал, разминая затекшие во время полета ноги.

— Оно там, за гребнем!

— И имеет отношение к нашему… делу?

— Возможно!

Санти покривил душой: ему хотелось взглянуть на озеро поближе. Еще оттуда, с неба, оно буквально притянуло его взгляд. Откровенно говоря, именно из-за него Санти велел дракону сесть здесь.

— Там, за гребнем!

— Так идем! — И великан уверенно двинулся вверх по склону.

Подъем не представлял труда даже для Санти. Каменная стена была наклонена градусов на сорок пять, и впадин и выступов на ней было более чем достаточно. Спустя двадцать минт они уже взобрались на самый верх.

И оказались на краю огромной серой воронки, гигантского цирка. А внизу, на глубине около трехсот мин, полуприкрытое дымкой, лежало нежно-зеленое озеро.

— Смотри, там, у берега, что-то желтеет! — возбужденно проговорил Санти. — Может, это золото, Нил?

— Вряд ли, — великан чувствовал себя неспокойно. — Ты не чувствуешь? Здесь как-то странно пахнет?

Санти втянул воздух расширенными ноздрями. Его так и тянуло вниз, к озеру.

— Да, — сказал он. — Запах, как от целебных источников.

— Думаешь? Хочешь спуститься?

— Да, да!

— Хорошо. Видишь террасу? — Нил показал рукой. — Она спускается как раз к тому месту, откуда прямо можно сойти к берегу. — Вперед, брат Санти!

Нил двинулся вниз, но не слишком быстро, чтобы юноша поспевал за ним.

Они преодолели почти половину пути, когда воздух в кратере шевельнулся и в ноздри им ударил резкий, удушливый запах. Санти закашлялся.

— Не дышать! — приказал Нил.

Он оторвал лоскут от своей рубахи, плеснул на него вина из фляги и зажал им рот и нос юноши.

— Держи! — И сам закашлялся, потому что запах стал намного сильней. Оторвав еще один лоскут — для себя, — он опустился на камни и потянул за собой Санти.

— Это не вода! — из-за платка голос Нила звучал глухо. — Надо выбираться отсюда, но мы немного подождем. Я чую опасность!

— Что это? — спросил Санти.

— Пока не знаю. Поглядим.

Санти прислушался к себе, постарался замедлить дыхание и ощутил, что со стороны озера определенно идет «зов». И теперь, когда ядовитые испарения обожгли ему глотку, он уже не обманывался по поводу «озера». Тот, кто звал, был смертельно опасен. Санти постарался «укрыть» свои мысли, и, словно в ответ на это, зеленая поверхность забурлила, ядовитый туман стал гуще. Санти полностью отключил сознание, только смотрел.

На зеленой поверхности вскипел бугор, а потом из него медленно поднялась голова. Чем-то она напоминала голову дракона, но лоб был намного выше, а челюсти — короче. Голова была абсолютно черная, глянцевая, с тусклыми зелеными глазищами, с голову юноши — каждый. С головы чудовища стекала ядовитая зеленая жидкость озера, а сама голова поднималась все выше, выше на длиннющей, такой же глянцево-черной шее. Поднималась и поворачивалась, обшаривая склоны кратера выкаченными мутными глазами. А на затылке монстра было еще одно «око», черное, матовое — на глянцевой коже, ищущее, ощупывающее невидимым лучом серые скалы, отыскивая потерявшуюся жертву. И оно подбиралось ближе, ближе…

«Я — камень!» — сказал себе Санти. И превратился в камень, серый и теплый, гладкий мертвый камень. И Нил стал таким же камнем, немного побольше и потемнее. Оба они были неподвижны. Неподвижны очень давно, с тех пор как застыла выплеснувшаяся из недр вязкая кровь Асты. Невидимое щупальце скользнуло по двум камням, скользнуло, не задержалось, поползло дальше, раскачиваясь вверх-вниз, не пропуская ни одной ложбинки.

Рука Нила коснулась Санти. Они очень осторожно двинулись вверх, припали к скале, когда морда чудовища вновь повернулась к ним, сделав полный оборот. Голова продолжала медленно вращаться, мутные глаза ушли, и они продолжили подъем. Когда черное «око» стало приближаться к ним, Нил и Санти уже бежали по террасе и, прежде чем оно коснулось их, перевалили за гребень.

— Кто это был? — спросил Санти, когда они, спустившись со склона, сели передохнуть.

— Думаю, демон! — сказал Нил. — Никакая живая тварь не сможет жить в этой гадости!

— Да? — Санти никогда не сталкивался с демоном, но все же склонен был думать, что черное чудище — именно живое существо. С демоном у него скорее ассоциировался тот «слизень» на перевале.

— Но это не демон, к которому мы идем! Потому забудем о нем и отправимся искать нашего!

— Хорошо, — согласился Санти. — Я думаю, нам нужно идти туда! — Он показал на уходящий вниз склон, образованный застывшим лавовым языком.

— Ты ведешь! — сказал Нил. Но пошел первым.

Поначалу спуск показался Санти делом совсем нетрудным. Тем более что Нил безошибочно находил самый удобный маршрут. Но не прошли они и лонги, и юноша запросил пощады. Ноги его совершенно отказывались работать. Нил же, казалось, совсем не устал, хотя, в отличие от шедшего налегке Санти, тащил огромный тюк. Великан сжалился над ним:

— Отдых! — сказал он. И юноша без сил повалился на камни.

Нил развязал мешок, вынул из него одеяла, легкий шатер из паутинного шелка, еду. Через двадцать минт Санти, сбросив куртку, уже сидел внутри обогреваемого масляной лампой шатра и уплетал мясо, запивая его сладким подогретым вином.

К его изумлению, Нил съел едва ли не втрое меньше, чем он сам.

— Я как таг: наедаюсь впрок! — засмеялся он в ответ на вопрос юноши.

Когда Санти поел, его неудержимо потянуло в сон. Все плыло перед его глазами. Он хотел сказать Нилу, чтоб тот разбудил его, когда придет время Санти караулить, но не успел. Уснул. Великан завернул его в одно из одеял, и Санти спокойно проспал до самого следующего дня.

Нил разбудил его, когда лик Таира выглянул из-за восточного хребта. Юноша с трудом разлепил веки. Он увидел свет, пробивающийся сквозь шелк шатра, и со стоном сел. Все мышцы его болели, а о ногах — и говорить нечего.

— Сколько я спал? — спросил он Нила.

— Хор десять, думаю, проспал, — усмехнулся великан.

Санти, охая, как старик, подполз к выходу и откинул клапан шатра.

— Уже день! — воскликнул он. — Почему ты не разбудил меня?

— Разбудил, как видишь. На, пей! — великан протянул ему чашку с подогретым вином.

— Нам давно пора быть в пути! — возмущенно заявил юноша.

— Угу! Сейчас пойдем! — Нил насмешливо разглядывал его недовольное лицо. А потом отобрал у него чашку: — Ну-ка раздевайся! Выжмем из тебя лишний сок.

Санти заартачился, но великан сделал свирепое лицо и, пошевелив толстыми пальцами, заявил:

— Сейчас я тебя взбодрю!

И Санти, кряхтя, снял с себя одежду. Спать на камнях он тоже не привык.

— Взбодрю! Ох, взбодрю! — приговаривал Нил, разминая его икры.

Санти закусил губу: ему было очень больно.

— Ты покричи, покричи! — посоветовал Нил. — Полегче будет. Воин не охает, как ты. — Он очень похоже передразнил юношу. — Воин испускает боевой клич. Вот так! — и взревел взбесившимся греамотом, совершенно оглушив юношу.

— Ну-ка попробуй, брат Санти!

Санти попробовал.

— Для пробы сойдет! — одобрил Нил. — Ну-ка; еще раз! А теперь — зашипи! Сквозь зубы! Очень помогает, когда тебя бьют дубинкой по животу.

Санти рычал, шипел, вопил. Руки великана месили его так, будто действительно выдавливали сок.

— Арр! Ух! У-у! У тебя… о!.. ловко получается! — сообщил ему Санти.

— Что могу — то могу! — согласился великан. — И, заметь, мне наплевать, что ты — весь деревянный! — Его ладони выбили барабанную дробь на спине Санти, а заодно и весь воздух — из его легких.

— Хей-мей! Брат! Иногда я думаю, что и мертвого смог бы заставить плясать!

Он ухватил Санти за плечи и, придавив коленом, выгнул ему спину так, что юноша едва не потерял сознание.

— А ты — молодец! — сказал он Санти, у которого перед глазами плыли черные круги. — Терпеливый! Ну, еще немного — и ты запрыгаешь по скалам, как влюбленный магри!

— Это еще кто?

— Дрянная тварь. Но сигает отменно! Все! Поднимайся! Хватит изображать из себя дохлого тага!

Санти очень осторожно сел. Каждая клеточка его тела горела, но это было не больно, а даже приятно. И он мог двигаться, не сжимая зубов.

— Ты — маг! — восхитился юноша.

— Что правда, то не ложь. Садись, поешь и отправимся!

Пока Санти, сидя на свернутом одеяле, поглощал завтрак, Нил упаковывал вещи. Таир стоял высоко, и воздух потеплел.

Когда юноша покончил с едой, Нил запихнул одеяло в тюк и вскинул его на спину.

— Куда, проводник? — весело осведомился он.

Одно за другим повторял Биорк непонятные слова. Ничего не происходило. Да он и был абсолютно уверен, что не произойдет.

— Может, я слишком тихо говорю? — спросил он Королеву, чтобы показать свою заинтересованность.

— Это не имеет значения, сирхар! — Королева была растеряна.

«Пожалуй, не будь на ней этой маски Правительницы, ее можно было бы назвать красивой, — подумал туор. — Желанной, во всяком случае!»

Королева стояла перед ним, совершенно не стесняясь своей наготы, и Биорку это было приятно. Он уже знал, что в Тонгоре иначе относятся к обнаженному телу, чем в Конге.

— Все! — сказала упавшим голосом Правительница Тонгора. — Он не пришел!

— Я думаю, все эти маги тебя просто дурачили, — попытался утешить ее туор.

— Уверена, что нет! Если бы ты видел, как Хаор обращался с ними…

— Как?

— Даже глядеть на это было… неприятно!

— Я знаю многих магов, — Биорк старался быть убедительным. — Я видел, как они создают иллюзии и играют ими. Если маг дарит тебе женщину, она желанней всех женщин мира. Если он дарит тебе сотворенный им перстень, перстень может «пережить» даже твоих внуков. Если он ударяет тебя мечом… Я видел, как умер человек, когда его проткнули таким «мечом». А в руке мага ничего не было! Мага я убил, кстати. Тот человек был моим другом. Но я говорю: настоящий маг может почти все. А блаженство? Есть тысячи способов достичь блаженства. Например, я знаю один кактус, он растет у вас, в Тонгоре…

— Довольно! — перебила его Королева. — Ты забываешь: я — Женщина Тонгора! У нас тоже есть магия! И не слабее, чем у сирхара! Ни одной из нас Ди Гон не мог ничего сделать, потому что мы — дочери Хаора! Он же был лишь его рабом! Как и ты! А вот есть ли у тебя магия, я сейчас узнаю. Боги! — в голосе ее звучало неподдельное горе. — Я проверяю, есть ли магия у моего сирхара!

Туор выслушал ее совершенно спокойно. Он не верил в богов. В магию он верил, но боялся ее не больше, чем рубящего меча. А уж что касается женской магии…

Взгляд Королевы затуманился. Биорк ждал. Он ничего не чувствовал. И ничего не происходило. По его мнению.

— Довольно? — предложил он через несколько минт.

— А?

Вид у Королевы был совершенно ошеломленный. Каким бы ни был результат ее «проверки», это было явно не то, что она ожидала.

«Может, все же сказать ей, кто убил Ди Гона? — подумал туор. — Вдруг это избавит ее от иллюзий?» Но, оценив выражение лица королевы, решил воздержаться от откровенности. «Я опростоволосился, — подумал он. — Пусть хоть звезда Нила не потускнеет. Нил все-таки маг, вот он и разберется с этим мифическим Хаором! Или создаст ей подходящую замену!»

Он приблизился к женщине и провел ладонями по ее гладким бедрам. Кожа Анг-ли была цвета темного янтаря.

— Может быть, нам продолжить то, что мы начали? — предложил он ласково.

— Нет! Ты не муж мой! И не сирхар! К сожалению. Я — Королева Тонгора и должна чтить обычаи. У тебя нет Силы! — И довольно грубо оттолкнула туора от себя.

В следующее мгновение она уже лежала на полу. Королева потеряла дар речи. Откуда ей знать, что Биорк с легкостью уложил бы трех ее самых сильных воинов.

— Анг-ли! — прошептал он ей в самое ухо. — Я — сирхар! Потому что так сказал тот, кого мы оба уважаем! — Королева, прижатая к ковру так, что не смогла бы и шевельнуться, молчала. — Ты хорошо понимаешь мой астрон?

Женщина машинально кивнула.

— Если я неприятен тебе, скажи! Может, тебя смущает мой рост?

Королева не делала попыток освободиться, но и не проявляла никаких чувств.

— Может, тебе не нравится, что у меня нет магии?

— Она у тебя есть! — живо сказала Королева. — То есть не магия, а наоборот. Ты знаешь это?

Но у Биорка сейчас не было желания обсуждать собственные возможности или слабости.

— Если ты все еще против, только скажи? — И нежно куснул ее за ухо.

— Нет, — нерешительно проговорила женщина. — Нет, я не против, но…

— Вот и хорошо! — Биорк тут же отпустил ее руки.

Королева вздохнула… и покорилась.

— Очень похоже на то самое место! — Санти внимательно разглядывал скалы внизу. — Если нам удастся спуститься…

Нил посмотрел на крутой склон под ними, не склон — обрыв. И черные каменные зубцы, казавшиеся клыками ожидающей их чудовищной пасти.

— Если это то самое место, брат, — сказал он. — Мы спустимся.

Он распаковал вещи и достал снаряжение.

— У нас только тысяча минов троса! — сказал он.

— Больше и не потребуется, — отозвался Санти. Он был почти убежден, что место — то самое. Уверенность пришла извне, и юноша перестал сомневаться.

Нил забил в расщелину костыль и закрепил трос.

— Одень рукавицы! — сказал он юноше.

Нил ухватился за тонкий паутинный канат с редкими узлами и, отталкиваясь ногами от стенки, «полетел» вниз.

Санти последовал его примеру. Держаться за тонкий трос было довольно сложно. Ноги его не всегда находили опору. Хорошо, что великан отобрал у него весь груз.

«Ты — в горах. И ты — новичок, — заявил он. — Если ты сыграешь вниз, кто будет меня спасать, а?»

Нил быстро достиг широкого плоского выступа и остановился, чтобы дождаться Санти, который, тяжело дыша, присоединился к нему через несколько минт.

— Отдохни! — предложил великан. — Ты совсем запыхался!

— Зря ты согласился меня взять! — проговорил Санти, жадно втягивая воздух. В последнее время он почему-то все время страдал одышкой.

— А ты не забыл, брат, что без тебя я блуждал бы, как новорожденный урр? Отдыхай! Десяток минт ничего не значит!

Однако этих десяти минт у них не оказалось.

Каменный балкон, карниз шириной не больше четырех минов, вдруг слегка тряхнуло. Санти не придал этому значения, но Нил встрепенулся.

— Ты слышал? — спросил он.

Санти помотал головой. Но он знал, что слух у сына туора намного лучше, чем у него.

— А что слышал ты?

— Похоже на хлопок, — Нил встал, но тут же вынужден был присесть — еще один толчок едва не сбросил его с карниза.

— Похоже, Потрясатель хочет с нами разделаться! — пошутил Санти.

И словно в ответ его словам оглушительный взрыв потряс горы. Санти инстинктивно пригнул голову, а потом посмотрел вверх и увидел, что из ближайшей к ним конической вершины бьет вверх узкая прозрачная струя раскаленного газа. Поднявшись на высоту в тысячу минов, струя расширилась, превратилась в колонну, почти сразу же почерневшую от миллионов кусков породы, вырванных струей пара.

Взлетев на огромную высоту, они посыпались вниз.

— Лезь! — закричал Нил, всовывая в руки Санти трос.

Пока юноша соображал, великан толчком сбросил его с карниза. Санти повис на канате, а сверху уже сыпались раскаленные камни. Санти взглянул себе под ноги и вдруг увидел там то, что было им больше всего необходимо сейчас: неровное широкое отверстие в скале. Прямо под балконом.

— Нил! — громко закричал он, чтобы перекрыть грохот извержения. — Пещера! Сразу под карнизом!

Он скользнул вниз на десять минов и оказался прямо напротив черного широкого входа внутрь горы. Шесть минов отделяло его от края пещеры. Шесть минов — и пятисотминная пропасть. Камень ударил его в плечо, и левая рука тут же онемела. Хорошо еще обломок был совсем маленький. Иначе Санти полетел бы следом за ним. Он с трудом удерживался на тросе, а тут еще Нил сверху стал раскачивать его.

— Прекрати! — в отчаянии завопил юноша.

Но Нил не обратил внимания на его вопль. Канат раскачивался все сильнее. Санти изо всех сил вцепился в него правой рукой, ногами… И вдруг понял замысел Нила. Понял, когда ударился о склон в двух минах от края пещеры. Второй раз он уже ухитрился оттолкнуться так, чтобы изменить траекторию. Моля богов о том, чтобы не сорваться, оттолкнулся еще раз, посильнее, и следующим махом угодил прямо в отверстие. У него хватило сообразительности не отпустить трос. Неровный пол пещеры служил удобной опорой. Он натянул канат — и Нил тут же оказался рядом с ним. Шлем Нила был немного помят, и на ногах великан стоял не вполне твердо. Но доспехи и теплая куртка сослужили свою службу. Теперь оставалось только ждать, глядя, как проносится мимо каменный дождь. Гора еще несколько раз вздрогнула, и Санти поглядел на своды над ними — выдержали ли они толчки? И тут в голове его что-то произошло, и он узнал.

— Нил, — он коснулся руки великана. — Это — то место!

— Да? — Нил совсем не удивился.

— Я уверен! — Санти с опаской посмотрел в черную глубину пещеры.

— Я тоже так думаю! Поспорим, что через десять минов пол станет гладким, как кожа девушки?

Санти не стал спорить, он просто шагнул в темноту.

— Нет уж! — великан схватил его за руку. — Вперед пойду я! И изволь не отставать! На-ка! — Он вложил в ладонь Санти конец кожаного ремня. — Вперед!

Они прошли десять минов и сто, но основание пещеры осталось таким же, как и прежде. Никаких следов того, что это место Древних. А ведь, насколько Санти понял из намеков Нила, демон обитал именно в таком месте. Санти не хотелось идти дальше. Он буквально чувствовал, как сам воздух толкает его назад. Если бы не ремень в руке, он, пожалуй, остановился бы. И скорее всего, двинулся бы обратно. Он и остановился. Ремень в его руке дернулся, а потом он услышал шаги возвращающегося к нему Нила.

— Сейчас, — пробормотал великан. — Сейчас!

Санти услышал, как он положил тюк, развязал его.

Вдруг во мраке пещеры вспыхнул свет: Нил зажег светильник.

— Возьми! — сказал он, вручая его Санти. — С ним тебе будет веселее!

И они двинулись дальше. Глядя на потрескавшиеся неровные стены, Санти еще раз убедился, что пещера — естественного происхождения. И все же в ней было что-то необычное.

Нил словно бы угадал его мысли.

— Какой-то странный звук! — проговорил он. — Идешь по твердому камню, а звук такой, будто по чему-то мягкому. Вроде травы.

Санти ощущал то же самое.

— Что будем делать? — спросил он.

— Да ничего! Идти вперед!

Санти взглянул на светильник. Масла оставалось еще на полхоры.

— Нил, — спросил он, — у нас есть еще масло?

— Сколько угодно! Не беспокойся! — и вдруг остановился.

— Что случилось? — почему-то шепотом спросил юноша.

Великан ничего не сказал. А потом вдруг хлопнул в ладоши. И еще раз.

— Что ты делаешь? — удивился Санти.

— Здесь нет эха! — сказал Нил.

Точно! Эха не было.

— Сдается, мы на верном пути! — удовлетворенно изрек он и двинулся дальше.

Санти старался от него не отставать. Он почувствовал покалывание. Множество маленьких иголочек притрагивались к его спине, затылку, ногам. Он не стал говорить об этом своему спутнику, но попытался «увидеть» пещеру внутренним зрением. То же, что и в башне сирхара: его внутреннее «око» ослепло. Санти встревожился всерьез. Особенно когда ощутил еще кое-что: он «потерял» Этайю. Все время пути, до самого входа в пещеру, он чувствовал: фэйра рядом. Сейчас ее не было. Она «ушла», и он, возбужденный падением вулканических «бомб», не заметил вовремя ее «отсутствия».

Какое-то время он машинально двигался за Нилом, но, наконец осознав важность собственных наблюдений, решил, что должен поделиться ими со своим спутником.

— Нил! — Он догнал великана. — Стой!

Сын туора остановился как вкопанный.

— Что? — негромко спросил он, и юноша лишь сейчас заметил, насколько Нил напряжен.

Как мог внятно, Санти передал ему собственные ощущения.

Нил внимательно слушал его, а потом спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Не знаю… — растерянно отвечал Санти.

— Тогда идем! — резко произнес Нил, повернулся и зашагал по странному полу тоннеля.

Санти ничего не оставалось, как последовать за ним. Свет масляной лампы по-прежнему озарял стены. Значит, шли они не так уж долго. Отчего же Санти кажется, что прошло так много времени?

Но он продолжал идти потому, что остановиться — значит, оставить Нила одного.

— Ти-ихо! — прошипел великан, резко останавливаясь.

Санти на миг застыл с поднятой ногой, потом осторожно поставил ее. Он тоже услышал звук. Пение. Негромкое пение. Слов не разобрать, но голос похож на женский.

— Стой здесь! — приказал Нил.

Он сбросил со спины тюк. Вернее, аккуратно положил его. Санти видел, как великан начал было вытаскивать меч, но потом все же оставил его в ножнах. Медленно, очень медленно и осторожно Нил двинулся вперед. Тоннель изгибался вправо и вниз, и через двадцать шагов Санти перестал видеть спину великана, а Нил уловил брезживший впереди свет. Сын туора сделал еще несколько шагов, и вдруг «пол» ушел у него из-под ног и он упал вниз, на спружинившие ноги, так и не поняв, что произошло.

Нил оказался в огромной пещере, громадном каменном зале, украшенном белыми сходящимися колоннами сталактитов и сталагмитов, похожих на пальцы гигантских рук, вмурованных в камень. Зал был потрясающе огромен. Рука человека никогда не касалась его стен, но непонятно откуда идущий тусклый серый свет озарял его бугристые своды.

И Нил увидел того, кто пел. И тот, кто пел, увидел Нила. И оба одновременно узнали друг друга. И Нил невольно попятился, а тот, кто пел (если это он пел), прыгнул вперед.

— A-а! — обрадованно пискнуло Дитя — Ты! Ты! Ты! Поиграем? Да? — В пухлой «ручке» моментально возник огненный шар.

— Нет! Не спеши! — закричал великан. Впрочем, рядом с этим «ребенком» он вовсе не казался великаном.

— Почему? — «малыш» надул губки. Каждая — в мин толщиной.

Нил силился что-то вспомнить, но не мог.

— Это твой дом, сынок? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Не-е-е… Не мой! Поиграем, а?

Демон подпрыгнул на одной ноге и приблизился к Нилу сразу на десяток минов. Сын Биорка заметил, что босая «ножка» твердо стоит на полу, а не висит над ним, как тогда, в подземелье Ди Гона.

— Не твой? — удивился Нил. — А где же твой дом, сынок?

«Личико» демона перекосилось.

— Ты плохой! Плохой! — закричал он. — Уходи вон!

Сноп огня едва не испепелил Нила. Тот едва успел отпрыгнуть в сторону.

— Сынок! Постой! — закричал он. — Игрушки! Игрушки у тебя есть?

— А? — «Малыш» остановился, поглядел на сына туора, склонив голову к плечу. — Игрушки есть.

— А покажи! — попросил Нил, не зная еще, нашел он верный тон или короткую дорогу в Нижний Мир.

— Сынок! Сынок! Дон! Дон! Дон! — «Малыш», напевая, поскакал на одной ноге к центру пещеры. — Дон! Дон! Дон! Я хороший! — сообщил он, поворачиваясь к Нилу.

— Хороший, сынок! Хороший!

— Гляди, какая у меня игрушка! — игриво проговорил «малыш». Из его ладони выплеснулся сноп искр, взорвавшийся в воздухе и очертивший в нем нечто вроде шара.

— Красота! — важно сказал демон и еще раз полыхнул огнем. — А теперь ты! А теперь ты!

Санти, потеряв Нила из виду, не рискнул сразу пойти за ним. Он ждал несколько минт. А потом светильник в его руке стал быстро угасать, и через мгновение юноша оказался в полной темноте. Нет, не в полной! Там, куда ушел великан, брезжил слабенький, почти призрачный свет.

Санти не оставалось ничего другого, как нарушить приказ старшего друга. Ждать в темноте ему было физически невтерпеж.

Санти шел вперед, и свет постепенно разгорался. А потом нога юноши зацепилась за что-то твердое, он едва не упал, но уперся коленом в невидимую ступеньку, встал на нее, затем на следующую — и вдруг оказался под высокими сводами каменной полости. И увидел Нила.

— Теперь ты! — требовательно сказал «малыш», маня сына туора ручкой.

— Я не могу! — сказал Нил.

Лицо «ребенка» вновь искривилось:

— Ты не хочешь! — убежденно сказал он. — Ты плохой! Не хочешь со мной играть! — И двинулся к Нилу.

Меньше всего тому хотелось играть в пятнашки с огненным демоном. Он попытался укрыться за одним из сросшихся с полом сталактитов. Но демон двигался прямо к нему. И прошел при этом через точно такую же белую колонну, словно ее и не было.

— Сынок! Сынок! — закричал Нил. — Погоди!

Санти оценил положение.

— Эй! — крикнул он.

Демон мгновенно обернулся.

— Привет! — сказал Санти. — Как дела?

— У! — застенчиво сказало Дитя.

— Поиграем? — сказал Санти.

«Детское личико» расцвело улыбкой:

— Ага!

— А ты можешь бросить мяч, а потом поймать?

В руке демона тотчас появился огненный шар. Он швырнул его вверх, и шар взорвался, ударившись о потолок.

— Не так высоко! — крикнул Санти.

Демон бросил еще один шар и на сей раз поймал его. Шар будто сам притянулся к его «ладошке».

— А теперь ты! — крикнул он Санти, и огненный мяч полетел к нему.

Санти присел, шар пролетел над его головой и взорвался в глубине каменного тоннеля. Рука юноши невольно коснулась эфеса меча. Бессознательный жест. С той же вероятностью он мог бы взяться за застежку куртки. Но эффект был поразительный. Исчезли базальтовые стены пещеры, исчезли сталактиты. Юноша стоял на пороге громадных размеров Сферы. Нил и Дитя были внутри ее.

Сын туора стоял на прозрачной светящейся пленке, разделяющей сферу надвое. На этой же «пленке» стоял и Санти. А посредине, там, где взорвались выпущенные демоном искры, очень медленно поворачивался огромный голубой шар. Санти узнал его: этот шар плыл ему навстречу, увеличиваясь, там, в подземелье Древних. Завороженный его красотой, Санти забыл обо всем.

Крик «малыша» вывел его из оцепенения:

— Перестань! Перестань! Немедленно перестань!

Санти посмотрел на демона: «малыш» исчез. Остался сгусток красного свечения, выбрасывающий огненные протуберанцы. Это было ужасно!

Нил не видел того, что видел Санти. Зато он увидел, как поплыли, потекли черты «детского» лица, превращаясь в красную маску-череп. Рот стал огненной щелью, разделяющей голову пополам, а тело по-прежнему оставалось телом громадного ребенка. И руки его начали расти, удлиняться, потянулись к стоящему на пороге Санти извивающимися, как щупальца, пальцами.

— Сегейр, Нил! Сегейр! — закричал юноша, отшатываясь от тянувшихся к нему языков огня.

Невидимая преграда в мозгу сына Биорка рухнула. Он вспомнил!

— Сынок! — закричал он. — Сынок! Лови! — Выхватил из-за пазухи цилиндрик и бросил его демону.

Рука Санти в этот момент соскользнула с рукояти меча. Он увидел на миг нависшую над ним маску Смерти, а потом — вновь профиль счастливого детского лица.

Точным движением демон поймал цилиндрик:

— И-и-и! — в восторге заверещал он и прижал крохотный предмет к своей груди. Черты лица его разгладились, успокоились, блаженная улыбка раздвинула пухлые губки.

Он медленно опустился на пол пещеры, поджал ноги и закрыл глаза. Нил сделал шаг, и глаза демона открылись.

— Спасибо! — отчетливо произнес «малыш» и опустил веки.

Санти прикоснулся к мечу и вновь увидел волшебную Сферу. И голубой, медленно вращающийся шар. Он посмотрел на демона. И вместо красного пламени увидел голубые, сплетенные в кокон светящиеся нити. Санти сделал мысленное движение и «заглянул» внутрь.

…И увидел себя, только себя очень маленького, не больше четырех иров. Он сидел на ступенях дома перед небольшой зеленой лужайкой. Сидел и гладил большущего хиссуна, очень похожего на тага. А за лужайкой была невысокая оградка из витых стальных прутьев. Он сидел и ждал. А потом увидел фигуру женщины, идущей через лужайку.

— Дом, доу, вау! — напевала она и улыбалась Санти.

И была она очень-очень большая и очень-очень любимая. Санти вскочил со ступенек и бросился к ней, протягивая руки:

— Мама! — закричал он изо всех сил. — Мамочка!

Санти открыл глаза. Сначала он не понимал, что происходит. Кто-то нес его. Вокруг было темно.

— Очнулся? — раздался рядом, прямо над ним, ласковый бас Нила.

— Да-а! — пробормотал Санти. — Можешь поставить меня на ноги.

— Как хочешь! Но смотри: я могу еще долго тебя нести, ты не слишком тяжел! — Санти услышал смешок.

— Поставь, поставь! — сказал юноша. И Нил опустил его на пол.

— Зажечь светильник? — спросил великан.

— Погоди! — Санти прикоснулся к рукояти меча. И тьма исчезла. Он был в залитом зеленым светом коридоре, за стенами которого пульсировало и переливалось нечто, не имеющее имени в человеческой речи. И еще он услышал музыку. Санти не сразу понял, на что она похожа. Но когда понял, то стал еще счастливей: то была музыка фэйров.

— Нил! — сказал он. — Мне не нужен свет. И мне не хочется отсюда уходить!

— Если так, побудем немного здесь, — согласился великан. Но Санти слишком хорошо ощущал его тревогу.

— Идем! — сказал он. — Идем!

И они двинулись к выходу.

Снаружи была тишина и синее прозрачное небо, полное света. Вулканическая бомбардировка кончилась. Земля больше не содрогалась, даже воздух, казалось, стал чище и свежее.

Нил взглянул на Санти и улыбнулся:

— Мы сделали! — сказал он. — Сделали! Остается только вернуться назад!

Внутри у сына Биорка было легко и пусто. То, ради чего он переплыл два моря и прошел половину Мира Асты, осталось в прошлом. А будущее не предложило ему пока ничего взамен.

— Вернуться назад! — повторил он.

— Пустяки! — Санти тряхнул головой с отросшими волосами. — Как только мы выберемся на подходящее место, я позову дракона.

— Замечательно! — обрадовался Нил. — Слушай, брат Санти, я очень рад, что ты пошел со мной! И не только потому, что в одиночку мне было бы не совладать… Я никогда не встречал более надежного парня, чем ты!

— Шутишь, да? — улыбнулся юноша. — Я всего только ортономо, певец. И никогда не скрещивал меча с врагом.

— Меч не главное! Я хочу, чтобы ты поехал со мной, в Тауран, в Норн! Тебе понравится в Коронате, Санти! Ты — наш! Я, Эак, Биорк — мы все сделаем, чтобы тебе было хорошо на нашей земле! Ты увидишь Асту, Санти! Увидишь Горы Фэйр, Арианну, Тианну, Север…

— Спасибо, Нил! Мне бы очень этого хотелось! Но… Все же Конг — моя страна. И я не знаю, что с моим отцом…

— Мы поможем тебе его найти! — пообещал Нил. — Биорк отыщет все, что угодно. И кого угодно! Мы найдем твоего отца, и вы поедете вместе!

— Еще — Этайа! — сказал юноша. — Что скажет она? Ей известен мой путь лучше, чем мне! Правда, я все время сползаю на обочину! — засмеялся он. — Но думаю, что не зря!

— Свидетельствую! — подтвердил Нил и важно поднял руку.

Оба засмеялись. Им было очень славно сейчас, Нилу и Санти. Они были просто готовы танцевать от радости.

— Давай отложим это дело до возвращения! — предложил Нил. — Если мы все разом навалимся на тебя, тебе придется уступить!

— А Генани? — улыбнувшись, спросил юноша. — Думаешь, она тебя поддержит?

— Мы и ее возьмем с собой! — щедро заявил Нил. — Женщина Тонгора — в Коронате! Да ее выйдет встречать пол-Нетона!

— Ладно! — согласился Санти. — Поговорим, когда вернемся в Тонгор! В таинственный Тонгор! О! — закончил он, понизив голос и округлив глаза.

— Добро! Полезай наверх! — Нил взялся за конец веревки. — Полезай! Я подержу!

Когда они оба взобрались на карниз, Нил сбросил мешок и достал флягу с вином:

— Сполоснем горло! — сказал он, протягивая флягу Санти. — Немного передохнем и поднимемся на плато.

— Я не устал! — ответил юноша.

И это было правдой. Он чувствовал, что жизнь так и бурлит в нем. Санти было весело. И Нилу было весело, тем более что гнетущее чувство, мучившее сына туора с тех пор, как он утратил Дар, ушло. Да и зачем теперь ему Дар? Теперь он вернется домой, на Север, станет тем, кем был до Руны. И у него отличные друзья! Жаль вот, что Ортран…

— Пусть тому, кто шел вместе с нами и ушел, не простившись, будет хорошо там, в Нижнем Мире! — сказал великан, сделал глоток и отдал флягу ортономо.

— Будет так! — отозвался юноша.

Нил встал, подергал паутинный трос. Крепко! Ох, как ему хочется домой!

Держась за канат, Нил полез вверх. Ноги, привычные к горным кручам, сами находили опору. И все же подъем не был легким. Мешок за спиной тяжело давил на плечи, руки, перебирающие канат, дрожали. Нелегко далась победа. А когда победа дается легко?

Нил преодолел последние десять минов и перебросил тело на край обрыва. Еще усилие — и он отполз на пару шагов.

«Надо помочь мальчику!» — подумал он.

И тут камень, на котором он лежал, слегка вздрогнул.

«Тысяча демонов! — удивился сын туора. — Опять! Мы же его…»

Камень еще раз вздрогнул, и на Нила упала тень.

Он поднял голову и увидел огромную массу камня прямо над собой. Оцепенев, Нил смотрел, как масса опускается вниз, опускается на него… нет, рядом с ним, ударяется о скалу в трех минах от головы Нила. Огромная каменная глыба, нет, колонна! И земля снова легонько вздрагивает, но грохот от удара камня о камень, нет, не грохот, скорее треск, он очень тих для падения такого огромного…

Нил поднял лицо и увидел, что заслонившая небо скала имеет очертания человеческой фигуры, фигуры в сто минов высотой!

Сердце его остановилось. Невидимая сила прижала Нила к земле. Он не мог ни пошевельнуться, ни закричать, чтобы предупредить Санти. А громадная фигура наклонялась ниже, ниже. Чудовищная ладонь, бугристая ладонь из бурого вулканического камня опускалась сверху. Четыре пальца, каждый — в пять минов длиной, сомкнулись вокруг Нила, сдавили его, вознесли на стоминную высоту, к огромному, невообразимо огромному и страшному подобию лица. И щель, нет — пещера рта распахнулась, обдала Нила ядовитым серным дыханием бездны, выдохнула:

— Ты!

И эхо грома сорвало лавину с окрестных склонов.

Нил дернулся, но горячие, раскаленные пальцы сдавили еще сильней, смяли грудь до реберного хруста, задушили, как соединившиеся кольца огромной змеи, лишили всякой надежды.

Нил видел гороподобное, безносое, невообразимое лицо бога в десяти минах от себя. Ему захотелось закрыть глаза, закрыть их и никогда больше не открывать, чтобы не видеть этого ужаса. Он уже понял, кто перед ним, и дрожал, как от озноба, хотя жар дыхания бога опалял его лицо.

А каменные пальцы сжимались, сжимались медленно, неотвратимо, неспешно, давили его, как давят созревший плод, отжимая сок. Неотвратимо. Неизбежно.

Не только плоть, саму душу выжимала из Нила огромная раскаленная ладонь. Именно ее, бессмертную часть его существа, выдавливали чудовищные тиски. Чтобы, выдавив, втянуть, всосать в раскаленную бездну. Навеки.

А рука поднималась выше, выше, над исполинской, ноздреватой, бугристой головой — выдавить, раздавить и шваркнуть алый комок в черную стену горы!

И Нил, потерявший все, что имел, потерявший жизнь, разум, любовь, надежду, абсолютно все, что было у него, выплеснул из горла последние крохи воздуха, последние остатки веры в иступленном шепоте-всхлипе:

— Тор…

И успел увидеть мутнеющими глазами, как зашевелился огромный склон горы там, за пятисотминным провалом. Черный, уходящий отвесно вверх склон зашевелился — и развалился пополам, треснул, разошелся во всю длину, выбросив красную жидкую лаву. И оттуда, из живой раны горы, выдвинулось нечто невообразимое, нечто, ни на что не похожее, отекающее тяжкими лавовыми реками, столь огромное, что не могло, не имело права двигаться. Но оно двигалось, двигалось, отделялось от жаркого лона горы, истекало алым каменным расплавом, исходило дымом, желтым и черным, в синее нежное небо. И что-то длинное вытянулось на невообразимой высоте, потянулось к Нилу, нет, не к Нилу — к тому, кто губил его. И с этого длинного наконец стек магматический, вязкий раствор, и узнал сын туора ТРЕЗУБЕЦ.

Уши Нила не услышали грома и грохота, но он еще ощутил, как ослабели сжавшие его тиски, как пошла вниз рука жестокого бога, уже забывшего о крохотном червячке-человеке.

Вниз, вниз — до середины каменного необъятного бедра.

И разжалась.

Нил выпал из нее и, не издав ни звука, упал с двадцатиминной высоты на черные камни плато.

А свирепый бог шагнул через пропасть, шагнул навстречу врагу, навстречу величайшему из богов, шагнул, опаляя скалы огненным кольцом Силы.

И столкнулись.

Санти услыхал грохот над головой. Потом — оглушительный взрыв и волну горячего, ядовитого воздуха, прижавшую юношу к скале, заставившую его закашляться, задохнувшись. Красный отблеск подземного огня упал на него. А потом — огромная тень, закрывшая свет Таира, накрыла его. И ушла. И новый взрыв швырнул его, ударил плечом о камень, закружил, пытаясь оторвать от тонкого каната.

Санти кричал, но крик его тонул в громе и стонах сотрясающейся тверди, в разрядах скрещивающихся молний.

— Нил! Нил! — срывая голос, закричал Санти и стал карабкаться наверх, исступленно, не щадя ни сил, ни ладоней.

Он выдрался из ущелья, вцепившись в вбитый костыль, вскочил, упал, потому что голова его кружилась, а гора содрогалась под ногами.

— Нил! — закричал он.

И увидел Нила.

Распластанный, как растоптанная ногой ящерица, человек лежал в тридцати шагах от края обрыва. Лежал, неестественно раскинув руки и ноги, на обсыпанных пеплом камнях.

Санти, восклицая что-то невнятное, бросился к нему и увидел кровь, собравшуюся под затылком, вытекшую изо рта, из носа, из ушей. Санти схватил Нила за руку, почувствовал что-то твердое и острое под курткой. Но, только заметив окровавленный рукав, понял, что это разорвавший мышцы обломок кости. Понял и, ужаснувшись, отпустил, и рука упала, стукнувшись о камень.

Веки Нила вздрогнули, глаза приоткрылись.

— А… Ты пришел… — прошептал сын туора, разлепив губы. — Ты пришел… — Санти слышал его так отчетливо, будто не было грома и грохота, будто вокруг была мертвая безнадежная тишина.

— Вот и уходит Нил Биоркит! — шептал между тем Нил. Почти не двигая губами, не открывая рта, из которого тонкой струйкой стекала алая пузырящаяся кровь. — Вот я и ухожу, Санти. Не будет больше Нила. Плохой маг… Я плохой маг, Санти… Потому что люблю, люблю эту жизнь… Именно эту, эту самую жизнь… Очень люблю… потому что плохой маг. Все… Все кончается счастливо… Но… как жаль, Санти…

Нил больше не говорил, но юноша слышал его слова, слышал еще более отчетливо, чем раньше:

«Кончилась, Санти! Не будет ничего. Ни света, ни вина, ни снега, скрипящего под ногой. Не будет моря. И губ, нежных и теплых, мягких и чудесных губ, не будет их прикосновений, и шепота их тоже не будет. Как жаль, Санти! Как жаль, что не будет Нила. Никогда. Друзья. Вы скажете: „Трудное дело! Был бы с нами Нил, было бы легче“. А Нила нет. Как жаль, Санти! Как жаль!..»

И правая, не сломанная рука шевельнулась, поползла по камню, ткнулась в колено Санти. И он схватил ее, нет, взял бережно и, наклонясь над лицом, широким и добрым, выдохнул во вздрагивающие, пытающиеся улыбнуться губы:

— Нил! Нил!

Пожалуйста!

Не умирай!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЛЕТОПИСИ