Имена пациентов и все личные данные были изменены, а в некоторых случаях скомпонованы с целью защитить права пациентов на конфиденциальность.

Все диалоги и события основаны на имевших место в действительности беседах и переживаниях, хотя некоторые из них были сплетены вместе ради создания уникального в своем роде случая.

Также я изменила имена своих друзей и возлюбленных.

«Мужчины на моей кушетке» — это история моего путешествия в мир эротических мыслей мужчин. То, что я выяснила о желаниях моих пациентов и их поступках на перекрестке секса и любви, не только застигло меня врасплох, но и бросило вызов моим представлениям о мужчинах и о самой себе.

Женщина может познать истины, касающиеся любви, множеством способов. Одни занимаются медитациями или бродят в одиночестве по лесу. Другие закупают кипу книг по самопомощи, знакомятся в Интернете или тренируются, чтобы бежать марафон. Третьи едут на уик-энд в Вегас.

А мне нужно было просто ходить на работу.

Несколько лет назад я, будучи новоиспеченным клиническим психологом, приступила к осуществлению своей мечты — открыть частную практику на Манхэттене. Передо мной стояло всего одно маленькое препятствие: пока я не была в этой области ни светилом, ни даже авторитетом.

Любой специалист в моей сфере скажет вам: для того чтобы обзавестись клиентами, требуется время. Некоторые коллеги полагали, что мне стоит избрать неторопливый привычный путь: поработать в существующей групповой практике, втереться в психотерапевтическое сообщество, наладить связи с врачами, психологическими отделениями колледжей и другими профессионалами, которые могли бы направлять ко мне пациентов.

Я рассмотрела их советы и оценила финансовые преимущества работы по найму. Но дело в том, что я только что завершила специальный курс подготовки по секс-терапии под руководством известного специалиста, и мой энтузиазм бил ключом. Мой супервайзер в Бруклинской больнице, где я проходила ординатуру, предостерегал меня от этой идеи. «Секс-терапия? Вы что, шутки со мной шутите? — вопрошал он. — Да это прошлый век! Сегодня все сидят на виагре. Ни у одного секс-терапевта больше нет клиентов».

Он предлагал мне работу в больнице, но я уже все для себя решила. Я открыла свой кабинет в самом сердце Таймс-сквер. Мне плевать было на виагру! Я защитила диссертацию о снижении сексуального влечения у женщин и хотела специализироваться на женской сексуальности.

Я была готова к тому, что моя клиентура будет складываться медленно. Женщины охотнее, чем мужчины, прибегают к психотерапии, если страдают от тревожности, депрессии и прочих проблем в том же духе, но помощи в случае снижения либидо они ищут редко, поскольку приходят к трагическому выводу о том, что ослабление страсти — это норма. Так что меня устраивало медленное развитие событий с условием, что я буду заниматься тем, чем хочу заниматься. А поскольку эта проблема распространена повсеместно, я думала, что при должной рекламе моих услуг женщины со временем ко мне потянутся…

Как же я ошибалась!

Звонки посыпались сразу же.

И почти все звонившие были мужчинами.

Мужчины?! Вот уж не ожидала! И всего через пару месяцев их уже стало больше, чем было мне по силам принять. Они звонили и приходили с жалобами на всевозможные сексуальные проблемы: хроническое распутство, порнозависимость, проститутки, нарушения половой идентичности, ревность, эректильная дисфункция, страх близости, утрата желания, попытки понять смысл любви — и многое другое. Может быть, мужчины и реже прибегают к психотерапии в поисках средства от своих эмоциональных недугов, но когда пенис устраивает забастовку, они бегут за помощью.

И пусть лечение мужчин от половых проблем было не тем видом терапии, которым я намеревалась заняться (хотя моя подготовка, разумеется, включала и его), я подумала, что смогу им помочь, — и подняла брошенную мне перчатку.

Я подозревала, что мне предстоит выслушивать истории, которые могут поколебать мое душевное спокойствие, но мне было свойственно любопытство. Так что я вооружилась решимостью добиться успеха, распахнула двери своего кабинета и начала принимать пациентов, готовая встретить лицом к лицу любые ожидавшие меня приключения.

И они меня не разочаровали.

«Мужчины на моей кушетке» скрытно проведут тебя, мой читатель, на конфиденциальные терапевтические сеансы, сделав свидетелем впечатляющих и провокационных диалогов, которые выявляют коренные проблемы, лежащие в основе сексуального поведения мужчины. Незримый, ты будешь наблюдать голые эмоции и истинные мотивы, стоящие за недугами половой сферы, помощи от которых искали мои пациенты. И в отличие от большинства других книг о мужском сексуальном поведении в «Мужчинах на моей кушетке» ты сможешь заглянуть даже в мои профессиональные и личные реакции — и те, о которых я говорила пациентам на сеансах, и те, которые остались невысказанными.

Я открыла для себя одну вечную истину: секс редко бывает просто сексом. Секс — это комплексное переживание. Хотя поначалу я думала, что мне предстоит лечить сексуальные симптомы, вскоре весь этот бурлящий котел дал в сухом остатке психологию, которая стояла за поведением моих пациентов .

Я обнаруживала всевозможные смыслы, привязанные к их сексуальным привычкам. Некоторые использовали секс для проработки подавленных эмоций или смягчения эмоций неконтролируемых. Иногда они стремились заново пережить и разрешить прежние травмы, глубоко укоренившиеся в их фантазиях. Многие использовали секс для удовлетворения нереализованных потребностей во власти, одобрении, самоценности, утешении и привязанности.

Обычно мои пациенты слабо представляли себе мотивацию, которая ими двигала. Они инстинктивно стремились к исцелению , но пытались осуществить его на почве секса, и часто результатами становились дисфункция и отчужденность.

Я не собираюсь делать вид, будто знаю о мужчинах все или могу научить женщин, как изменить присутствующих в их жизни мужчин так, чтобы у них сложились замечательные отношения. Кроме того, эта книга не полемический трактат, заявляющий, что мужчины, чьи поступки и воззрения не согласуются с тем, что укладывается в наши социосексуальные нормы, непременно плохи. Однако в своем повествовании я действительно подхожу к мужчинам жестко, часто доводя их до взрыва гнева и слез. И все же я это делаю с глубоким уважением к ним самим и к своему привилегированному положению их исповедницы.

Таким образом, для меня было важно избежать создания уничижительного и неглубокого портрета мужчин как поверхностных и морально ущербных негодяев (ну, сама понимаешь, «кобели, свиньи, неисправимые ублюдки…»), хотя временами я мельком замечала за собой и такие мысли. Я не пытаюсь обосновать или оправдать их поведение — или даже простить им тот вред, который они, возможно, причинили тебе, моя читательница; скорее, я прошу тебя быть свидетельницей этого полного открытий путешествия в мир психосексуальной мотивации мужчин — и того, что мужчины в нем обнаружили для себя.

Вместо того чтобы рассказывать, о чем мужчины думают или чего хотят, я позволю тебе прочесть то, что они рассказывают мне. Прилагаю к этому свой анализ и личные реакции — реакции не только как психолога, но и как женщины.

«Мужчины на моей кушетке» — это не просто серия полевых исследований, но мой собственный путь развития и открытий, дневник уроков, которые я усвоила в кабинете психотерапии, и рассказ о том, как они повлияли на мои личные романтические отношения.

Открывая практику, я сама переживала непростые отношения «на расстоянии» и, подобно моим клиентам, разрывалась между желанием любить и непониманием , что, в сущности, это значит — любить. Что касается романтики и секса, я долгое время обитала в замечательном, созданном мною самой мире фантазии, где мы с моим возлюбленным могли держаться за руки и вечно бежать вприпрыжку по очарованным солнечным лугам.

Когда я влюбилась в моего бойфренда Рами (это не настоящее имя), «любовь» обзавелась иными качествами. Любовь внезапно сделалась болезненной, изменчивой и непредсказуемой. У нас был жаркий секс. У нас были проблемы с доверием. Мы были из очень разных миров. Началось страстное перетягивание каната, в котором я часто оказывалась проигравшей стороной, в том числе и по собственной вине.

По мере развития этих отношений уроки, которые я усваивала, обретали яркость и смысл благодаря моей работе. В конце концов, многим ли женщинам в их профессиональной жизни приходится исследовать перипетии любви и секса с мужской точки зрения? Многие ли выслушивают откровения о мужчинах от самих мужчин — истины, которые не просто никогда не открывались им с такой силой, но даже представить которые было невозможно?

Поначалу этот информационный «коктейль Молотова» грозил взорваться прямо в моей голове. После некоторых сеансов я ходила оглушенная откровениями, вскоре превращавшимися в вопросы и подозрения, которые я неизбежно примеривала к своим отношениям с Рами.

К счастью, со временем я осознала, что могу заставить свою практику с мужчинами работать на меня — и у меня начало складываться новое понимание любви. Мне пришлось пересмотреть многие представления, имевшиеся у меня — как и у других женщин — относительно мужчин, и обнаружить, что зачастую они были ох как далеки от истины. В том числе и такие: «Если он любит меня, он не станет мне изменять» и «Если я буду стройной (красивой, соблазнительной и т. п.) или стану играть по определенным правилам, он всегда будет хотеть меня».

Например, одна близкая подруга как-то сказала мне: «Не думаю, что мой бойфренд стал бы мне изменять. Кажется, он по-настоящему в меня влюблен. Чего он только ради меня не делает! Он моет мою машину, он готовит мне ужин. У него нет повышенной сексуальной озабоченности или склонности к секс-приключениям. Похоже, он просто счастлив быть со мной».

Ох, остается только надеяться, что она права! Но, как демонстрируют личным примером некоторые мои пациенты — герои этой книги, — влюбленность в женщину отнюдь не гарантирует сексуальной верности. А неверность не обязательно подразумевает, что любовь мужчины неискренна и он не воспринимает ее всерьез .

Вот еще одно из расхожих представлений: мужчинам нужен только секс — ну, может быть, кусок пиццы и банка пива после . А потом они снова хотят секса. Не сосчитать, сколько раз я слышала от подруг жалобы: «Ему нужен только секс!» Да, часто мужчины приходят в мой кабинет, говоря только о сексе. «Мне всегда мало», или «Я не могу заставить его встать», или «Я люблю оральный секс, а она не любит». Но в итоге все они неизменно сводят разговор к любви.

Истина, как я выяснила, состоит в том, что мужчинам действительно нужен секс, но не только секс. Выслушивая своих пациентов, я осознала, насколько прочной основой сексуального поведения является потребность в глубинной связи — потребность, о которой им часто бывает трудно сообщить женщинам, присутствующим в их жизни. Отсюда оставался лишь маленький шажок к тому, чтобы помогать моим пациентам, исследуя содержимое их сердец, вместо того чтобы предавать проклятию то, что наделали их пенисы.

«Мужчины на моей кушетке» — не клинический отчет. И не книга по самопомощи. В ней нет никаких модных «списков», упражнений или аффирмаций. Она оставляет выбор на твое усмотрение — прочесть изложенные в ней истории, взять из них то, что тебе нужно, определиться с собственными мыслями.

Все мы слишком хорошо знаем, что готовых ответов в области любви не существует. Следовательно, эта книга — исследование. Моя цель — взять читателей с собой в путешествие in vivo[1], как училась и я сама.

Я надеюсь, что эта книга обеспечит новую точку зрения на динамику секса и отношений, альтернативную для читателей, особенно для читательниц. Потому что, когда я разговариваю со своими подругами на эти темы, разговор всегда сворачивает на желание знать, что в действительности хотят мужчины; понимать, почему они ведут себя именно так; и представлять, что мы можем с этим сделать.

Наконец, хотя все мужчины-персонажи этой книги — люди разные, между ними есть нечто общее: они не извращенцы и не девианты, они — обычные парни из самых разных уголков США и из разных социальных слоев, которые могли бы быть бойфрендами, мужьями, братьями или друзьями любой из нас.

Они — те мужчины, с которыми мы все знакомы, те мужчины, о которых хотят знать женщины.

Дэвид — молодая восходящая звезда на финансовом небосклоне. У него была подруга, профессиональная модель, и квартира в модном районе Манхэттена, Трибеке. Он вел себя с самоуверенной непринужденностью, аристократическим изяществом и шармом молодого человека, происходящего из благовоспитанного общества Новой Англии и рожденного быть джентльменом.

Высокий и поджарый, с крепким телом футболиста, одетый в дорогой костюм, он вошел в мой кабинет с повелительным видом человека, который знает, что хочет, и привык это получать. Его глаза быстро обследовали неярко освещенную комнату и задержались на висящих по стенам картинах с одобрением знатока, прежде чем небрежно сосредоточить на мне оценивающий взор.

— Ого, док! Да вы весьма привлекательны, — проронил он. — Думаю, мне придутся по вкусу беседы с вами.

Я вспыхнула. Мне слегка польстил комплимент красивого мужчины, к тому же одного из моих первых клиентов, но его замечание вогнало меня в краску. За время учебы меня хорошо подготовили к тому, что придется иметь дело с проекциями[2] пациентов, и я хотела сосредоточиться на проникновении под его лощеную маску. Первая же его реплика дала мне понять, что ему приходится скрывать некоторый дискомфорт оттого, что он оказался в уязвимом положении пациента, вынужденного беседовать на темы секса не просто с женщиной, но и со своей ровесницей.

Я одарила его теплой, но профессиональной улыбкой.

— Рада, что вы комфортно ощущаете себя в обществе привлекательных женщин, — сказала я, отражая назад его собственное слово, и указала на диван: — Пожалуйста, располагайтесь.

Дэвид утонул в подушках и провел ладонью по гладкой темной коже. Его колени были широко расставлены, руки раскинуты, взгляд изучал мои ноги и тело. Когда он посмотрел мне в лицо, я ответила ему прямым взглядом в упор. Явно намечалась шахматная партия. Дэвид начал с завуалированного наступления, и стоявшая передо мной задача — пробить его защиту — заинтриговала меня.

Несмотря на все провокации, мне Дэвид не показался таким уж притягательным. Взгляд его глаз был каким-то тусклым и вялым и выдавал отсутствие истинной харизмы. Его шарм казался заученным, а словно сошедшее с журнальной обложки лицо производило впечатление почти отталкивающее из-за своей близости к совершенству. Да, прекрасная внешность способна привлечь внимание женщины, но в конечном счете именно ей хочется быть красавицей.

Дэвид устроился поудобнее, и я спросила, о чем он хочет поговорить. Я почти ожидала еще одного «укола флирта». Но он двинулся в ином направлении.

— Не знаю, способен ли я любить, — тихо проговорил он. — Думаю, я вообще не очень хорошо понимаю, что такое любовь. И правда, что такое любовь на самом деле? Вы можете мне помочь?

Вопросы Дэвида показались мне честными и искренними, и смотрел он на меня с надеждой. Я помолчала — ему удалось застигнуть меня врасплох, — и тут до меня дошло, что готового ответа на этот простой, но одновременно трудный вопрос у меня нет. Что такое любовь?

Иногда мне кажется, что пациенты считают психолога хранителем всех тайных выходов из экзистенциальных тупиков жизни: что случается, когда мы умираем; существуют ли на самом деле родственные души; есть ли на свете Бог? Но это не так. Мы изучаем человеческое поведение, используем «метод тыка», слушаем, размышляем и пытаемся подвести своих пациентов к таким выводам, которые помогут лично им. Объяснение смысла жизни — или как в данном случае любви — лучше оставить на долю духовных учителей, биологов и философов, которые с удовольствием предложат свои теории и аксиомы.

Поэтому я решила отреагировать на его вопрос не ответом, а вопросом. Я просто попросила Дэвида подробнее рассказать о том, почему он так заинтересован в том, чтобы открыть для себя любовь.

— У меня совершенно роскошная подруга, — объяснил он. — Она высокая блондинка, модель с идеальной фигурой и твердым как камень брюшным прессом. Но я ей изменяю — сам не знаю почему. И не могу остановиться. Она работает по вечерам, а я иду прошвырнуться по барам с друзьями, и мы с ходу начинаем коллекционировать телефоны.

Будучи молодой женщиной и психотерапевтом-неофитом, я ощутила острую и выводящую из равновесия инстинктивную реакцию, рывком возникшую у меня в животе и поднявшуюся к груди.

Передо мной сидело, прося у меня помощи, живое воплощение худшего из страхов любой женщины: гордый собой донжуан и умелый соблазнитель, ненасытно предающийся распутству с полным безразличием к своим «официальным» отношениям. Я немедленно вскипела негодованием и была вынуждена прятать его за хорошо отрепетированной терапевтической личиной — неосуждающим нейтралитетом.

— Коллекционировать?

— Да. Это непростая игра, — ответил Дэвид, снова обретая свой нахальный шарм. — И у меня репутация лучшего игрока. Сначала я обследую бар в поисках самой сексуальной цыпочки и завожу с ней светский разговор. Стараюсь сделать какой-нибудь особый комплимент относительно ее внешности, сохраняя невозмутимый вид. Я умею быть напористым — и при этом не демонстрировать лишнего энтузиазма. Мне нужно показать, что я по-настоящему заинтересовался ею, поэтому я задаю вопросы о ней, не слишком много распространяясь о себе, лишь иногда вскользь упоминаю свой финансовый статус. Я позволяю ей говорить о себе, прислушиваясь к тому, что ей нужно от мужчины, и делаю вид, что именно это я и могу ей предложить.

Не знаю, что в этих поступках было самым возмутительным — то, что он не в состоянии успокоиться, каким бы воплощенным совершенством ни была его женщина, или то, что мужчины делятся друг с другом тайными знаниями о манипулировании женщинами и используют их как навыки группового спорта.

Дэвид переменил позу на диване, пока я пыталась все это себе представить.

— А потом я выполняю маневр «отними» , — продолжал он. — Я отворачиваюсь, словно утратил интерес к собеседнице, или начинаю демонстрировать интерес к другой девушке , но никогда не выбираю для этого одну из ее подруг; это типичная ошибка любителя. Я позволяю ей вновь завоевать мое внимание . Если она этого не делает, я продолжаю разговаривать с ней, но внутренне уже ставлю на ней крест. В любом случае подход — непринужденный, но с искрой интереса. Срабатывает без осечки.

— Угу, и как часто вы этим занимаетесь?

— Обрабатываю по нескольку женщин за вечер — как-то так.

— И цель состоит в том, чтобы?..

— Коллекционировать телефонные номера. Может быть, и что-то еще. Это возбуждает, как выигрыш приза, — пояснил он.

Я сделала себе пометку о том, что нужно будет заняться его склонностью к соперничеству.

— Итак, вы развиваете успех и занимаетесь сексом с этими женщинами?

— Иногда — да. Но не больше одного раза.

Я видела, как он немного подобрался в ожидании порицания. Вместо этого я выбрала ободряющий и даже одобрительный тон, улыбаясь и кивая все время его рассказа, словно на меня не производило ни малейшего впечатления то, что он говорил. Словно его история — точно такая же, как и все прочие, просто еще один обычный день в моем кабинете. Эта тактика часто оказывается полезной, когда нужно заставить пациента рассказать мне всё .

— Ну, и как секс?

— Довольно неплох, — кивнул он, чуть расслабляясь. — Но мне больше всего нравится сам процесс — приходить в бар с друзьями и собирать номера. Меня больше интересует охота , чем секс.

Рассказ Дэвида показал мне, какая фаза пикапа для него важнее всего. Высшая точка такого взаимодействия у разных мужчин бывает разной. Я полагала, что исследование его любимой фазы пикапа даст ключи к тому, какие импульсы движут Дэвидом.

Например, многие мужчины рады простой возможности полюбоваться женщинами. Другие обожают с ними встречаться. Третьим мужчинам нужен секс, а четвертые добиваются, чтобы женщины в них влюблялись. Для Дэвида самым возбуждающим призом было получение номера телефона. Хоть он порой и спал с этими женщинами, само приглашение «пойти до конца», если он того захочет, было главным призом, в котором он по-настоящему нуждался.

История Дэвида напомнила мне, как одна из моих подруг жаловалась, что парень, с которым она встречается, никогда не делает ей комплиментов, а временами флиртует с ее подругами. «Не могу понять, действительно он любит меня или нет», — говорила она. А потом однажды нашла в его спальне книжонку под названием «Игра»[3]. Она пролистала ее, пришла в ужас, потом купила себе экземпляр этого творения и показала его мне.

Книга представляла собой сборник методов соблазнения женщин, составленный предположительно мастером пикапа, и, как выяснилось, существовало даже онлайн-сообщество читателей сего труда, в котором они обменивались «полезными советами».

У нас обеих возникло такое чувство, будто мы раскопали некий мистический — и недобрый — мир мужских махинаций.

Все, чем занимались и парень, с которым встречалась моя подруга, и Дэвид, было взято прямо из этого гнусного пикап-опуса: игнорируй ее, воздерживайся от комплиментов или отпускай комплимент так, чтобы он переставал быть таковым, к примеру: «Мне нравится, что ты красива, но не модельной красотой» . В сущности, эта схема учила мужчин, как занять контролирующую позицию во взаимодействии, стараясь вызвать в женщине неуверенность, и вопросами о том, что́ она может ему предложить, поставить ее в положение торговки, продающей себя мужчине.

Рациональной частью своего ума я сознавала, что эти методы могут эффективно работать в краткосрочной перспективе, но при продолжительном контакте они лишь раздразнят эго женщины, и стратегия ударит по самому стратегу. И все же было очень неприятно понимать, что некоторые мужчины подходят к «отношениям» всего лишь как к игре.

Моя подруга отважилась тайком попутешествовать по этому онлайн-сообществу и была настолько оскорблена прочитанным, что решила опубликовать на сайте следующее сообщение: «Эй, придурки, вам тут звонили из „Подземелий драконов“[4] — они требуют своих игроков обратно!» Мы посмеялись над этой ее выходкой… но рассталась ли она со своим бойфрендом? Нет. К сожалению, эта стратегия действительно укрепляет позиции мужчины.

Дэвид и его единомышленники-манипуляторы вызывали у меня презрение. Однако я не могла выразить его какой-нибудь едкой репликой или развернуться и уйти прочь, как сделала бы, встретив Дэвида в баре. Я — психотерапевт. Мне положено помогать людям. Я знала, что для качественной терапии полагается прибегать к эмпатии… Вот только никакой эмпатии я не ощущала.

Я понимала, что мне необходимо контролировать свой контрперенос — так на психологическом жаргоне называется персональная реакция психотерапевта. Психотерапевт должен сознавать, какие из его личных проблем подвергаются провокации в процессе общения, чтобы не реагировать на проблемы пациента собственными. Иными словами, во время сеанса я должна осознавать, что здесь — мое, а что — пациента, ибо у всех терапевтов есть свои комплексы, которые способен вытащить наружу пациент. Как и любой терапевт, я должна понимать эту разницу и постоянно ее отслеживать.

Оставшееся от сеанса с Дэвидом время я потратила на определение его сексуального статуса — это стандартный оценочный инструмент первого сеанса, который обеспечивает моментальный снимок (или, скорее, мини-фильм) самого недавнего сексуального взаимодействия. Я хотела знать, кто выступил инициатором секса, какого рода прелюдия имела место, какие применялись позиции, какова плотность визуального контакта и какие мысли и эмоции переживал Дэвид. Я также расспросила его о занятиях мастурбацией и конкретном образном содержании его фантазий.

Я обнаружила, что из сексуального поведения мужчины можно выявить огромное количество информации о его личности и эмоциональных потребностях. Я могу получить представление о его способности любить, самооценке, уровне амбициозности, личной силе и даже о проблемах, берущих начало в его детстве . Секс — это микрокосм «я».

Поначалу мне было немного неловко задавать такие вопросы. Я испытывала некоторое смущение даже тогда, когда меня называли секс-терапевтом. Я избрала для себя изучение сексуальности с аналитической точки зрения, но благодаря моему консервативному воспитанию живописная прямота, необходимая для обсуждения секса, по-прежнему легко вгоняла меня в краску.

К примеру, я обнаружила, что избегаю слова «трахаться», говоря вместо него «заниматься любовью». И не потому, что у меня вызывала чувство дискомфорта собственная сексуальность; дело в том, что я была воспитана в обстановке и этикете американского Юга. Мы просто так разговариваем — вежливыми эвфемизмами. Моя мама всегда напоминала мне, что важно «вести себя как леди» и что я происхожу из рода очень приличных и добродетельных женщин — таких, которые даже посуду моют в длинных платьях и жемчугах.

Когда Дэвид ушел, я провела предварительную оценку. Мне казалось, что, несмотря на браваду, его реакции были отягощены застенчивостью, страхами и склонностью к соперничеству.

Для меня препятствием к терапии Дэвида было то, что этот стиль личных контактов стал частью его индивидуальности, а когда патология пациента становится важной стороной его личности, ему очень трудно вносить в нее какие-то изменения.

Я оценивала свои шансы усилить в нем способность к инсайту как невысокие, но видела одну возможную лазейку: теперь ему было мало просто распутства — обычного источника гордыни. Он сознавал, что хочет ощущать любовь, — просто он не вполне понимал, что это такое. Я хотела помочь Дэвиду прийти к этому пониманию, так что мне нужно было взять паузу и поразмыслить о моих собственных отношениях с любовью .

В то время я считала, что очень хорошо знакома с этим понятием. У меня разворачивался непрекращающийся грандиозный роман с любовью. Да, я любила мужчин, но по-настоящему моя верность принадлежала самой любви . С годами я развила в себе способность культивировать эйфорию романтической любви. Этот навык я всячески оттачивала и вполне успешно привлекала к себе мужчин — не благодаря своей внешности или уму, но потому, что они тоже хотят чувствовать себя опьяненными любовью.

Я могла создать ощущение любви в любой момент и практически к любому человеку. А уже оказавшись в этом состоянии, я легко верила, что ни у одного мужчины не может возникнуть в отношении меня недобрых намерений. Ведь я полуосознанно проецировала определенную ауру невинности, которая обычно возбуждала в мужчине инстинкты защитника и кормильца. Наша с Дэвидом встреча один на один была сродни встрече Дон Жуана и Поллианны[5].

Когда мы с Дэвидом встретились снова, я вернулась к его вопросу, так и оставшемуся без ответа.

— Итак, — сказала я, — вас интересует, способны ли вы любить?..

— Думаю, да.

— Вы продолжали размышлять о том, почему вас это интересует?

— Может быть, потому, что я саботирую все отношения, изменяя своим подругам с женщинами, к которым не хочу привязываться; с женщинами, в которых я ни за что не смог бы влюбиться. Это странно?

— А вы считаете, что это странно?

— Странно то, что, пусть я даже равнодушен к ним, я все равно сравниваю их со своей подругой.

— В сексуальном плане?

— Не совсем. Я воображаю, как бы я жил с каждой из них.

Я не ожидала такого ответа, и Дэвид предвосхитил мой следующий вопрос:

— На самом деле я очень хочу остепениться и жениться. Теперь я достиг финансовой стабильности, и все мои друзья женятся, покупают большие дома в Вестчестере и Джерси. Мне просто нужна самая горячая цыпочка и самый большой дом.

В перерыве между сеансами я немного размышляла о состязательной природе Дэвида. Поскольку он сказал, что его не всегда возбуждают женщины, чьи номера он коллекционирует (мужчин вообще не обязательно возбуждают женщины, которых они обхаживают, а порой и совсем наоборот ), я подозревала, что эти совместные с друзьями вылазки по барам и коллекционирование телефонов осуществляются не ради самих женщин, а как проявление натуры игрока . Иными словами, волокитство Дэвида имело социальный импульс, если рассматривать его в контексте отношений с другими мужчинами.

Дэвид подтвердил мою интуитивную догадку, когда рассказал мне, что рос в амбициозной, ориентированной на результат семье и у него было несколько братьев — это как раз такая обстановка, которая воспитывает либо склонных к тревожности перфекционистов, либо людей, которые со временем ломаются под давлением, впадая в депрессию.

Дэвид был человеком целеустремленным. В футбольной команде своего колледжа он играл за квотербека. Ныне он управлял успешным хеджевым фондом[6], отличаясь в работе той же агрессивностью и стратегическим мышлением. Он работал на Уолл-стрит не покладая рук по 80 часов в неделю. Я знавала людей, занятых в этом бизнесе. Некоторые из них «спускали пар» с помощью кокаина и проституток. Дэвид не был похож на такой тип, но мне нужно было в этом убедиться.

— Мне не нравится платить за секс, — ответил он. — Мне просто нравится добиваться женщин-недотрог.

Но когда они отвечали на проявленный им интерес, Дэвиду не хватало эмпатии — или социального интеллекта, — чтобы осознать, что́ может чувствовать его «дичь»: возбуждение от встречи с красивым, обеспеченным мужчиной; заманчивость хороших перспектив, возможно — удачного брака; надежда на то, что он всерьез заинтересовался ею; и, возможно, некоторая тревога, вызванная обостренным осознанием неравного соотношения мужчин и женщин в большом городе. Я хотела помочь Дэвиду проникнуть в мир возможных чувств женщин, которые были объектом его охоты. Я придвинула свое кресло поближе и наклонилась к нему, чтобы акцентировать связь между нами.

— А что, если женщина, с которой вы разговариваете, симулирует искренний интерес к вам? — предположила я.

Дэвид ухмыльнулся, явно настроенный скептически. Я продолжила:

— Что, если она видит в вас только гигантский значок доллара и мечтает о том, чтобы, манипулируя вами, заставить вас оплачивать ее покупки и путешествия? Что, если все ваше взаимодействие в баре — это притворство, в котором вы оба играете свои роли?

Дэвид молча обдумывал мои предположения, а я наблюдала, как ответ начинает медленно проявляться в выражении его лица.

Неуверенность.

Он никогда не задумывался над тем, что женщина, демонстрирующая интерес, может вовсе не хотеть его. Ему необходимо было быть желанным, и, если он ощущал это желание со стороны женщины, оно просто не могло быть подделкой. Его эго рассчитывало на это.

— Для вас важно, чтобы женщина действительно вас желала, — проговорила я, мягко объясняя то, что он сейчас осознал, но о чем прежде не задумывался.

Язык тела Дэвида начал меняться, когда тревога и стыд поднялись из глубин его существа. Он закрыл одной рукой грудь, подняв ладонь к подбородку, нахмурил брови, одна ступня выбивала по полу отрывистую дробь. Я наблюдала, как его эго постепенно «сдувается» . Ценность ежевечерних эскапад, прежде имевших для него огромное значение, внезапно оказалась поражена сомнением. Я проделала брешь в его эго, и на какое-то мгновение в мою душу закралась надежда, что теперь мы сможем заняться настоящей терапией.

Я уселась поудобнее в кресле и ненадолго отвела взгляд, чтобы ослабить напряжение. Когда я снова посмотрела на Дэвида, тень поражения пробежала по его лицу. Шах и мат! Однако чувства торжества у меня не было.

Атмосфера в комнате потяжелела от новой энергии — эмоций, его и моих. Я ощутила теплую волну сострадания, поднимающуюся во мне. Довольно долго никто из нас не произносил ни слова. Тогда я в первый раз ощутила эмпатию к Дэвиду.

— Что в эту минуту происходит внутри вас? — мягко спросила я, чувствуя и себя несколько уязвимой.

— Ничего, — отрезал он. — Мне нужно идти. У меня встреча через полчаса.

Дэвид резко вскочил с места. Атмосфера стала ощутимо холоднее. Я понимала, что мне следует попытаться удержать его, но все это случилось слишком быстро, и я почувствовала обиду.

Я совершила ошибку. Меня учили, что, когда клиент изъявляет желание уйти до конца сеанса, это классический признак того, что он от чего-то бежит и что крайне важно заняться этой проблемой в тот же момент. Я не была уверена, что он вернется.

К счастью, Дэвид все же вернулся на следующей неделе. Но он пришел на двадцать минут позже назначенного времени и не стал объясняться — еще один классический признак сопротивления . Я была рада, что он объявился, но его опоздание вполне могло означать, что он хотел сократить продолжительность сеанса, чтобы не дать увидеть себя на более глубоком уровне.

Кроме того, прежнее нахальство Дэвида вылезло на поверхность в полную силу. Садясь на диван, он заметил:

— Вы сегодня отлично выглядите, док. Знаете, вы ведь действительно очень сексуальны. Если бы я увидел вас вне стен этого кабинета, я бы попытался вас разговорить.

На этот раз я не была ни польщена, ни оскорблена. Возврат Дэвида к сексуализированному поведению был вполне прозрачен. Он эротизировал свою тревожность и отступил в безопасную зону. В этом не было ничего необычного: Дэвид явно чувствовал себя уязвимым, и это объясняло его реверсию[7]. Теперь мы с ним снова вернулись на исходные позиции.

Я не хотела, чтобы он меня сексуализировал. Единственное, что мне всегда было нужно от клиентов, — это уважение. И одобрение. Я хотела, чтобы мои интерпретации и методы воспринимали как хитроумные и проницательные, мудрые и полезные. На самом деле я ощущала приток уверенности всякий раз, как пациент говорил: «Именно так все и есть!» или «Моя жизнь изменилась к лучшему!»

И все же я понимала, что некоторые аспекты моей внешности можно воспринять как соблазнительные: юбки по фигуре, высокие каблуки, перекрещивание ног, внимательный взгляд или мягкий «психотерапевтический» голос. Однажды во время учебы в аспирантуре мой супервайзер завел меня в кабинет и посоветовал не носить ботфорты с юбками на работу, поскольку я могу отвлекать пациентов мужского пола (может быть, он имел в виду, что я отвлекаю его?).

Возможно, что на подсознательном уровне меня радовало такое внимание, ведь я не последовала этому совету. Моя одежда была совершенно рациональной. Я была одета точно так же, как и все прочие молодые женщины-профессионалы на Манхэттене, которых я видела на улицах каждый день. Я не хотела носить бесформенные платья или квадратные деловые костюмы. Я не старалась выглядеть провокационно — просто следовала моде.

Моя внешность не считалась сексуализированной, пока я не входила в кабинет со своими клиентами. Поэтому я решила, что, если мужчины на моей кушетке реагируют на мою физическую подачу — допустим, что мой супервайзер был прав, — значит, это открывает передо мной определенные возможности. Их сексуальные и эмоциональные проблемы будут всплывать на поверхность, и тогда мы станем разбирать их по горячим следам. Иными словами, я использовала эти реакции как инструмент , чтобы помочь клиентам понять их способ отношения к женщинам.

Поведение пациента во время сеанса обычно является зеркальным отражением того, как он в целом ведет себя в социальных взаимодействиях. Когда пациент проецирует свои привычные шаблоны отношений на терапевта, это называется переносом . Терапевт же отражает их обратно пациенту, чтобы помочь ему.

Хотя возникновение сексуального тока между терапевтом и пациентом по ряду причин, от вполне невинных до биохимических, — явление не такое уж необычное, внимание Дэвида к моему телу и его снисходительная лесть предполагали, что эротический перенос был для него поведенческим шаблоном. И дело было вовсе не в моих сапогах.

Я часто становлюсь символом женщины в жизни моих пациентов — или, точнее, символом тех воззрений, которые сложились у них относительно женщин. Они могут проецировать на меня свои проблемы с женщиной любимой, равнодушной, отвергающей, женщиной-«кормилицей», требовательной матерью, соблазнительницей. Некоторые меня идеализировали, другие хотели бы обесценить. Их реакции на меня обнаруживали самые потаенные желания и самые темные мотивы, пока они подбирали мне роль в своей персональной драме.

Я бдительно отслеживала, кем они меня считали или кем им было нужно, чтобы я была. Кто я — репрезентация женщины, которая его отвергла? Женщины, которую он не может заполучить? Стану ли я для него идеалом? В случае Дэвида — видит ли он во мне один из своих многочисленных потенциальных трофеев?

Как правило, эротическим переносом я стараюсь заняться немедленно, но в тот момент я решила пропустить его заигрывания мимо ушей и разобраться с тем, что лежало на самой поверхности его поведения.

— Я тревожилась после нашего прошлого сеанса, — проговорила я. — Вы ушли так внезапно.

— Угу. У меня была встреча.

Вместо того чтобы подвергнуть сомнению его поспешное объяснение, я осталась на персональном уровне:

— Наш прошлый разговор оставил у меня ощущение дискомфорта.

— У меня тоже, — проговорил Дэвид невыразительным голосом.

— Вы можете сказать конкретнее, что вызвало у вас дискомфорт?

— Я просто никогда не думал, что все это может быть иллюзией .

— А что было для вас самым трудным в этом осознании?

Дэвид проигнорировал мой вопрос.

— Полагаю, меня просто возбуждает, когда девушки меня хотят, — сказал он. Я поддержала его раздражительность, вместо того чтобы критиковать ее.

— Значит, для вас очень важно, чтобы девушки вас хотели.

— Да, думаю, так.

— Как вы считаете, что это говорит о вас?

— Черт, да откуда мне знать?! Думаю, это означает, что я лучше отношусь к себе, когда соблазняю женщин.

— И поэтому вы ведете себя со мной как соблазнитель?

— Я нахожу вас привлекательной, что в этом дурного?

Теперь была моя очередь пропустить его вопрос.

— Каково это для вас — вести со мной такие разговоры? — Я сохраняла мягкий тон, но удерживала его взгляд.

— Временами — неловко. Но я способен с этим справиться.

— Похоже, что так. Вы вошли. Вы сказали мне, что я сексуальна. Это ваш обычный шаблон в обращении с женщинами. Вы уверены в себе и соблазнительны — и все же… — Я подпустила в выражение лица обеспокоенности. — И все же вы труднодоступны. Мне, например, трудно по-настоящему поддерживать контакт с вами. Интересно, происходит ли то же самое в ваших отношениях.

Я задела больной нерв.

— Верно, — тихо проговорил Дэвид. — Моя подруга, Никки, жалуется, что я не раскрываюсь.

— Как вы считаете, что она имеет в виду?

— Не знаю. Что я не способен любить, по крайней мере так, как она себе представляет любовь. Разве не поэтому я пришел сюда?

— Расскажите мне побольше о Никки.

— Думаю, она могла бы быть моей единственной.

— Что заставляет вас так думать?

— Я знаю, что она любит меня, и думаю, что она будет верна мне. И она очень сексуальная. Вот потому-то я и не могу понять, зачем я продолжаю путаться с другими женщинами.

Что такое было в этом мужчине, из-за чего он должен был постоянно «бегать налево»? Люди, которые так озабочены подобными вопросами — насколько сексуальны они сами, насколько сексуальны их возлюбленные, на какой машине они ездят, какого размера у них дом, — кажутся мне слабыми и инфантильными . Ну вот, я снова сползала на позиции осуждения — и не могла удержаться! Да, подобное верхоглядство казалось мне искусственным и ребяческим.

Я представляла себе, как Дэвид и его приятели шатаются по барам — праздные компании бывших студентов в брюках цвета хаки, скучные, банальные, прозаические. Но хуже всего было высокомерие и та самая простота, что хуже воровства, — вульгарность выражений вроде «у нее была великолепная грудь и пресс, твердый как камень». Дэвид не прославлял физическую красоту своей подруги в этом заявлении; в том, как он произнес слово «грудь», не было никакого намека на уважение или одобрение.

Моя реакция на его речь обусловлена не моралью или моей южной чопорностью, но лишь ее дегуманизирующим эффектом. Однако я чувствовала, что негодование могло навести меня на некоторые полезные ответы для Дэвида.

Хотя Дэвид описал мне Никки, наш разговор о ней не затронул особых глубин. Я хотела больше узнать о том, как они вместе проводят время, об их контакте — а не только о ее верности и сексуальности.

— Мы тусуемся с друзьями, — стал рассказывать он. — Ходим по барам или остаемся дома и смотрим кино. Еще много занимаемся сексом. Она великолепна в постели.

— Да? А что вам больше всего нравится в сексе с Никки?

— Она его по-настоящему любит.

— А именно?

— Она раскованна, ей тоже нравится им заниматься.

Эта реплика, как я начинала понимать, была наиболее популярным у мужчин описанием качеств, делающих женщину хорошей любовницей.

— Она готова делать все, что угодно , — промурлыкал он с соблазнительной ухмылкой и многозначительно посмотрел мне в глаза долгим взглядом.

Дэвид снова флиртовал со мной. Его тон так и приглашал меня спросить, что́ означает это «все, что угодно». Я не стала потакать ему, но он все равно рассказал:

— Она кричит, она извивается, она испытывает множественный оргазм.

— Это замечательно, — сказала я.

— И я вижу, что она делает это не только для того, чтобы я был доволен, — добавил он чуть агрессивно. Наверное, мои прежние предположения о том, что Дэвиду стоит представить себе женщину, играющую нечестно, задели в нем какую-то струнку. — Я довольно хорош в этом деле. Благодаря ей я доволен собой и знаю, что она меня хочет. Вы хотите узнать что-то еще?

В общем-то, нет. Чего я хотела — так это с садистским удовольствием проткнуть пузырь его напыщенности. На самом деле мне хотелось расколотить его, точно пиньяту[8]. Но я понимала, что это не лучший способ выстраивания терапевтических отношений с любым пациентом, и особенно с таким, у которого есть нарциссические наклонности.

У Дэвида отсутствовала способность видеть в женщине истинную ценность , и именно это меня оскорбляло. Такая склонность к дегуманизации есть корень всего сексуального зла. Я хотела бороться против нее, но делать это надо было не дубинкой, а помощью Дэвиду. Я намеревалась использовать свои отношения с ним для создания у него иного эмоционального ощущения от женщины.

Чтобы заставить Дэвида раскрыться более искренним чувствам, я должна была настроиться на его нарциссизм. Попытки напролом пробиться через самодовольные защитные барьеры нарцисса лишь усиливают его чванство. Вместо этого я должна была отразить обратно Дэвиду те качества, которыми он так любовался в себе, показать ему, что я понимаю, почему он так фантастически хорош. С помощью такого трюка можно заставить нарцисса уважать тебя.

Это было нелегко, потому что я была вынуждена признать в отношении Дэвида ту истину, которой предпочитала не видеть. Он бросил вызов моему фантазийному представлению о мужчинах — что они точно так же одержимы ухаживанием в викторианском стиле, как и я. Он взял да и прихлопнул мой романтический мыльный пузырь своими мужицкими словами, которые, подобно варварам-завоевателям, свели мои высокие идеалы к вульгарностям и анатомическим деталям. Он видел в женщинах добычу. Наверное, если бы он мог набивать чучела из женщин, которых приводил домой из походов по барам, и водружать их на стены, он бы так и делал .

Одобрительная реплика Дэвида в адрес сексуальности Никки вообще не имела к ней никакого отношения. Это его утверждение относилось к нему самому. Физические данные Никки олицетворяли некую часть его представления о себе. Ее «извивания, вопли и оргазмы» давали ему знать, что это он был хорошим любовником, что это он доставил ей удовольствие и, следовательно, что это он был желанным.

Хорошее отношение к себе — это прекрасно, но, похоже, Никки в это уравнение никак не вписывалась. Она была просто сексуально стимулированной и разражающейся одобрительными возгласами аудиторией в пьесе о Дэвиде. То была работа эго (с моей точки зрения — великого разъединителя) во всей его красе.

И в этом заключается шаткий баланс между «я» и «другим» во всех человеческих взаимоотношениях. Представьте себе непрерывную шкалу, на одном конце которой вы воспринимаете своего романтического партнера как объект для обслуживания всех ваших потребностей — что-то вроде отношений между матерью и младенцем. На другом ее конце вы способны признавать своего возлюбленного как настоящую личность с собственными потребностями, и в идеале между вами существует равновесие отношений «брать и давать».

Мне казалось, что Дэвид проводил все свое время на «объектном» конце шкалы, сосредоточившись на том, чтобы обеспечить себе определенную репутацию и поддерживать ее постоянно.

Он ощущал ликование и печаль, чувствовал себя достойным или бесполезным — но это всегда было реакцией на его потребность в подкреплении и в том, что он считал любовью. Для него сам акт даяния был уделом женщин, единомышленников матери Терезы и дураков.

Я замечала, что многие люди втайне поддерживают такие убеждения. Однако, выраженные прямо, они звучат возмутительно. Я попыталась представить, как бы это выглядело в форме контракта, который стороны подписывают в начале отношений. Примерно так:

А теперь вообразите, как вы на первом свидании выкладываете это перед потенциальным партнером!

Отношение к людям как к объектам лежит в основе нарциссизма — феномена настолько вредоносного для отношений , что мне следует сделать небольшую паузу, чтобы исследовать его подробнее.

Хотя ярлык «нарциссизм» то и дело навешивают на мужчин, как заслуживающих его, так и не заслуживающих (даже я использую его ради удобства), мне не нравится, что этот термин применяют только к отдельным людям, как будто эта тенденция свойственна лишь немногим патологическим личностям среди нас. Нарциссизм — это состояние ума, искаженный вид мировоззрения, особый тип миопии , из-за которого мир обрабатывается в калейдоскопе персональных ожиданий, убеждений и стремлений, ни одно из которых не основано на объективной реальности.

При самой извращенной и наиболее вредоносной форме нарциссизма подверженные ему люди словно носят шоры, которые блокируют их способность видеть других иначе как в контексте самих себя и того, что они хотят . Это опасно, потому что, не умея видеть людей, мы начинаем превращать их в объекты.

Все мы делаем это в какой-то степени, и в современных взаимоотношениях нарциссизм стал чем-то вроде эпидемии. Это противоположность любви к себе, это значит, быть пойманным в ловушку внутри собственного «я».

Дэвид не только не был способен видеть других — ему нужно было еще и быть лучше их. Нарциссизм такого рода — это чувство «я», выстроенное вокруг потребности быть особенным или превосходить других. Все окружающие рассматриваются в контексте иерархии. Они либо ниже тебя, либо выше, и в мозгу идет постоянный вычислительный процесс сравнения. Главенствуют императивы: я должен быть богаче, или красивее, или лучше других в том, чем занимаюсь.

Даже если такой нарцисс добивается больших успехов в реальной жизни, он пребывает в мире иллюзий, поскольку стремление к принятию, которое лежит в основе его усилий, никогда не удовлетворяется (какая ирония!); если он добивается этого воображаемого превосходства, то в действительности отделяет себя от других.

Все мы в отношениях грешим некоторой долей нарциссизма, даже я в своих собственных романтических любовных фантазиях: я тоже объективировала мужчин, только они были для меня не сексуальными объектами, а объектами моей любви.

Отчасти проблема Дэвида заключалась в том, что, когда эго человека раздувается так легко (это нередко бывает у успешных мужчин вроде него), удовольствие от его «подкармливания» может стать настолько сильным подкреплением, что останавливаться просто не хочется. Я сознавала, что Дэвид даже не в состоянии оценить то, что у него имеются вполне удовлетворительные отношения с Никки. Мне необходимо было заставить его выяснить, почему у него есть потребность ежевечерне отправляться на охоту за женщинами.

Нарциссизм Дэвида был его мощной и безопасной крепостью. Мне надо было проникнуть внутрь ее стен. На этот раз — гораздо более мягко.

— Я надеюсь, что вы понимаете: я задаю непростые вопросы для того, чтобы помочь вам исследовать себя, — сказала я в начале нашей следующей встречи. Мы продолжали разговор о Никки.

— Я к этому не привык, — отозвался Дэвид, ссутулившись. — Я чувствую себя беззащитным, и мне это очень не нравится. Я предпочел бы сохранять контроль.

— Вы говорите, что любите Никки, но как на самом деле эта любовь ощущается в вашем теле, когда вы вместе?

— Не знаю, — вздохнул он. — Она где-то здесь. — Дэвид обвел ладонью пустое пространство перед своей головой.

Для Дэвида любовь была абстрактной концепцией без всякого внутреннего компонента. Любовь была развоплощенной . Я уже сталкивалась с этим прежде, и эта мысль тревожила меня: почему людям так трудно ощущать любовь?

— Возможно ли, что ваша потребность контролировать отношения и избегать уязвимости блокирует вашу способность ощущать любовь? — предположила я.

— Что вы имеете в виду? Я же люблю свою подругу!

— Тогда вы знаете , что такое любовь.

— Ну, я…

Дэвид мог чувствовать порывы привязанности к Никки, но на самом деле он не ощущал теплого, довольного благополучия любви. Наоборот, все чувства, которые он мог идентифицировать, были голодом по этому неуловимому состоянию.

— Я слышу, что она любит вас . Но на самом деле ваше описание звучит так, будто вы нуждаетесь не в том, чтобы быть любимым, а в том, чтобы чувствовать себя желанным . Вы хотите, чтобы вас хотели снова и снова. Вы никак не можете насытиться тем, что женщина вас желает. Но кого желаете вы ?

Ответа у Дэвида не было. Я усилила давление:

— Чтобы желать кого-то, необходимо отдавать что-то от себя, позволять себе тоже чувствовать любовь к кому-то. Я не вижу, чтобы вы шли на такой риск, — пока. Только когда вы сможете терпимо отнестись к этому риску, вы обретете истинную силу.

Молчание.

— За чем вы на самом деле охотитесь? За любовью или за подтверждением своей репутации? Чтобы любить кого-то, нужна… смелость .

— Вы меня бесите! — заявил Дэвид, нахмурившись и обхватывая себя руками.

— Хорошо! И что же именно вас бесит?

— Я, черт возьми, чувствую себя пристыженным, мелким и… жалким.

— Отлично! — воскликнула я. — Наконец-то вы позволяете мне рассмотреть вас . Спасибо!

— Да на здоровье!

— Хорошо. Теперь мы можем немного поработать…

Когда мы в следующий раз встретились с Дэвидом, он вошел в кабинет в необычно подавленном состоянии. Его характерные повадки «крутого парня» сменились паникой. Никакого флирта или жеманной светской беседы.

— Думаю, моя подруга мне изменяет! — выпалил он. — Но она это отрицает.

— Что привело вас к такому выводу?

— Я заглянул в ее сотовый и нашел СМС от другого мужчины, он писал, что едет к ней. Сообщение было послано в три часа ночи. Она утверждает, что это просто ее друг, а сообщение он послал ей по ошибке. Я был вне себя. Уехал домой и начал листать свою телефонную книжку.

Ах, телефонную книжку! Любимое одеяльце Дэвида! Символ его состоятельности. Ключ к тому, что не дает ему раскрыться.

— Я позвонил той сексуальной брюнетке, с которой познакомился на днях в «Будда-баре», и она пригласила меня к себе. — Его голос упал до шепота, в котором отчетливо сквозило отвращение. — Но когда я попытался заняться с ней сексом, то не смог добиться этой долбаной эрекции!

Я сочувственно нахмурила брови.

— Я все это время думал о Никки, — продолжал он. — Я не мог сосредоточиться. Даже когда эта цыпочка взяла его в рот, я не смог сохранить твердость.

Отвращение Дэвида к себе дошло до кризисной точки — и для него это была хорошая возможность роста. Он пытался избавиться от своей боли, спрятавшись от нее в сексуальном приключении, — и просто не сумел сбежать . Теперь его защита была сломлена. Он чувствовал себя отвергнутым. Он чувствовал себя неудачником. Он был похож на мальчишку, который плачет из-за того, что его не взяли в спортивную команду.

— Вы так злитесь на себя из-за того, что у вас не встал, — и это при том, что у вас был такой серьезный повод для расстройства?

— Да! — Он пожевал нижнюю губу, потом взорвался гневом: — Долбаные суки!

— Вы злитесь. А еще похоже, что вы обижены и считаете, что женщинам нельзя доверять.

— Все они изменщицы, — холодно объявил он.

— Однако вы нуждаетесь в женщинах, вам нужно, чтобы вас любили, — с жаром сказала я.

— Да, — согласился Дэвид, его лицо омрачило мимолетное выражение обиды.

— Но вы боитесь им доверять, — продолжала я, ища взглядом то, что пряталось за сдержанностью, которую выдавали его сжатые челюсти.

— Вот потому-то у меня есть одна основная и много других про запас, — сказал он, возвращаясь к испытанному шаблону.

— И это помогает вам чувствовать себя в безопасности?

— Да. Да! Я просто ненавижу быть один. Это хуже всего. Я этого не выношу. Мне становится так скучно! И я начинаю звонить всем, кого я знаю, ища любую девушку, с которой можно встретиться.

— Значит, вас пугает не только отсутствие отношений, но и одиночество в своей квартире — пусть даже только на одну ночь — для вас уже чересчур.

— Такое ощущение, что мне неуютно в моей собственной шкуре.

— Можете описать, что вы при этом чувствуете?

— Не знаю, — сказал он с усилием.

Дэвид настолько утратил контакт с собой, что не осознавал своих собственных внутренних ощущений. Но я не собиралась позволить ему соскочить с крючка. Это было важно — суметь идентифицировать то, что являлось для него столь мощным стимулом.

— Попробуйте рассказать мне, как это ощущается в вашем теле.

— Не знаю, — повторил он.

Я ждала. Я могла бы облегчить его дискомфорт, подсказав верные слова, но нужно было дать ему вычислить их самостоятельно. И под конец мое молчание вынудило его отвечать.

— Полагаю, это… пустота… вот здесь, — сказал Дэвид, указывая на грудь. — И беспокойная энергия. Это такой темный момент… я словно не существую. Я впадаю в панику. Я должен позвонить женщине. Это упорное чувство. И для меня оно нестерпимо.

Наконец-то прорыв честности после нескольких месяцев терапии! Мы добрались до той боли, которая была стимулом его поведения.

— Похоже, это глубинный дискомфорт.

— Да, вот потому-то я иду в бар или начинаю названивать женщинам.

— Значит, вы справляетесь со своим страхом одиночества, а в данном случае — со страхом, что вам изменяют, заставляя женщин выражать свое желание к вам.

— Но я не хочу вступать в отношения с этими женщинами.

— Именно. Вы избегаете более глубокого контакта. Эти женщины для вас словно зеркало, отражающее вашу ценность. Без них вас не существует.

— Но иногда это бывает приятно.

— Я знаю, что это приятно и доставляет вам удовольствие, — подтвердила я. — Вы ищете женщину, чтобы она помогла вам хорошо относиться к себе. Но потом вы разочаровываетесь и фиксируетесь на том, как ненадежны женщины. Вы предоставляете женщине определять, достойны вы любви или нет. Чего здесь не хватает?

— Того, что я сам этого не чувствую.

— Вы отдаете в руки другого человека большую власть. Вы хотите подтверждения тому, что вас можно любить, но, даже когда получаете его, вам всегда мало. Мне кажется, что в результате всего этого вы, пытаясь обрести власть, в действительности ее утрачиваете.

— Я никогда не думал об этом с такой стороны.

— Что от вас требуется, чтобы поверить, что это правда?

Я наклонилась вперед, чтобы сократить дистанцию между нами.

— Мне нужно полюбить себя ? — проговорил он, едва удерживаясь от смеха: весь наш разговор свелся к психотерапевтическому клише.

— Да. Для вас это возможность уйти от своего шаблона. Если вы можете отыскать любовь внутри, не нужно будет охотиться за ней вовне .

— Ладно, док! Ладно, я вам верю.

Дэвид был высокого мнения о себе, но уже понял, что я с легкостью могу заставить его «сдуться». Он должен был перестать строить свою самоценность, основываясь исключительно на внешнем подкреплении, которое получал от своей карьеры, внешности, финансового положения, похвал, которые расточали ему родственники и любовницы. Все это — вещи ненадежные. Красота поблекнет, финансовый успех непостоянен, а женщины могут подвести. Нет никаких констант. Чтобы чувствовать себя достойным, Дэвиду необходимо было научиться обеспечивать подтверждение своей ценности самостоятельно. Ему нужно было научиться принимать и ценить себя, а также запустить процесс самоисследования.

— А с чего нужно начинать? — спросил он.

— Вам нужно освободиться от того, что думают о вас все остальные, — ответила я. — Вам нужно чтить то, что действительно мотивирует вас, даже если вы не знаете, что это такое в настоящий момент. Вполне может быть, что это именно то, что вы сейчас делаете. Но вы должны быть готовы начать все заново — без женщин — и выяснить это.

Хотя нарциссизм Дэвида имел чрезвычайно пагубные последствия, в действительности это была попытка самопринятия . Он искал более безопасную, менее уязвимую альтернативу настоящей любви, а я толкала его прямо в объятия настоящих страхов, чтобы он больше не мог избегать их. Я считала, что, если он сможет разобраться с этими страхами вместе со мной, это поможет ему подготовиться к настоящей любви.

После работы я шагала сквозь душный летний вечер по улице, вдоль которой выстроились рестораны и кафе, к своему самому любимому месту для размышлений — старому дивану на крыше нашего дома, где я частенько сиживала и вглядывалась в свою воображаемую гостиную — в Манхэттен.

Это очень расслабляло — наблюдать городскую сутолоку с высоты нескольких этажей, которые всегда обеспечивали мне удаленную перспективу — удаленную как от хаоса большого города, так и от моих собственных эмоций; так что я могла хорошенько поразмыслить о Дэвиде. Наконец-то меня посетило чувство умиротворенности в связи с нашей работой! Больше не было никакой необходимости лупить Дэвида, как пиньяту: я чувствовала, что он по-настоящему открылся навстречу переменам.

Дэвид достиг важного этапа. Прежде он считал, что пикап помогает ему лучше к себе относиться, но теперь он наконец осознал, что ему становилось только хуже. Но любовь к себе — задача нелегкая, в особенности перед лицом мощного подкрепления, которое Дэвид получал от своих карьерных успехов, одобрения сверстников и родителей, наличия подруги-модели и способности соблазнять других красивых женщин, чтобы снова и снова демонстрировать себе свою ценность.

Это стремление самоутверждаться на фоне остальных было мощным компульсивным побуждением, отчуждавшим Дэвида от того человека, каким он на самом деле мог быть. Оно маскировало пустоту, которую он ощущал, оставаясь в одиночестве.

В течение следующих нескольких месяцев Дэвид шел через медленный процесс самоисследования. Дэвид рискнул выйти за пределы своей зоны комфорта. Он стал общаться с компанией, в которую его ввели его друзья с художественными наклонностями. Он рассказал мне, что сидит там на вечеринках, наблюдая за толпой, и поражается: как эти «бедные и непривлекательные люди» могут казаться такими счастливыми и полными жизни?

Я постаралась не показать отвращения, которое вызвали у меня эти его эмоции, поскольку в заданном им вопросе заключалось важное для него осознание: дело в том, что они жили искренней жизнью и его воодушевляла та витальность, которой сам он никогда не ощущал.

Я помнила его тусклый взгляд, когда впервые его увидела, безжизненность, прячущуюся за бравадой. Наконец-то она исчезла! Дэвид начал выходить за пределы иллюзий и узких рамок своего эго. Он смог по-настоящему задуматься о том, что хочет он сам .

Я заставляла его постоянно задаваться этими вопросами: что хочет мое эго, что хочу я? Со временем Дэвид принял несколько важных решений. Он решил, что не готов жениться или покупать дом в Вестчестере. Он остался работать на Уолл-стрит, но расстался с Никки и переехал в Бруклин.

Он проводил свое свободное время, беря уроки игры на гитаре, вместо того чтобы коллекционировать телефоны по барам. Он читал книги и ходил по музеям. На сеансах мы с ним разговаривали обо всех его новых открытиях, одновременно банальных и глубоких.

Я проработала с Дэвидом больше года, наблюдая его медленную, но удовлетворительную трансформацию.

И мои собственные реакции на Дэвида тоже прогрессировали, перейдя от страха и инстинктивного отвращения к глубокому сочувствию к его очень человеческим трудностям.

На мужчин, подобных Дэвиду, которые волочатся за женщинами, обычно скоропалительно навешивают уничижительные ярлыки — «козел» или «ничтожество»; их легко осуждать и ненавидеть. Но их поведение мотивировано все той же глубинной эмоциональной потребностью в любви, доверии и принятии , которая движет нами всеми, очень часто толкая на совершенно нелогичные и дисфункциональные поступки .

В этом отношении все мы — немножко Дэвиды.

Мне не дано знать, обретет ли Дэвид когда-нибудь любовь, зато я уверена, что он начал длящееся всю жизнь путешествие, главная цель которого — научиться любить себя.

Как ни иронично, на всем протяжении наших сеансов мы почти ничего не сделали, чтобы дать настоящее определение любви. На самом деле мы делали гораздо больше, определяя, чем любовь не является . С чего-то же нужно начинать. Но я знаю, что Дэвид теперь отлично справляется с подготовкой себя к тому, чтобы стать «способным любить», как он сам выразился на первом нашем сеансе.

Однако для меня самой это исследование в области любви отнюдь не закончилось.

Я познакомилась с Рами, когда работала над своей докторской диссертацией во Флориде. В то время я по нескольку вечеров в неделю обслуживала столики в ливанском ресторане. Рами был его постоянным посетителем и другом владельца, но для меня он представлял собою всего лишь еще одно расплывчатое лицо из тех, мимо которых я пробегала, принимая заказы и разнося блюда.

В вечер нашего знакомства Рами сидел с шумной компанией приятелей за большим столом в моей части зала. Позже я узнала, что они сели туда намеренно. Я была очень занята и не ощущала его взгляда, снуя между столиками и угощаясь «кусочками» и «глоточками» от постоянных клиентов. Рами и его друзья курили кальян и по очереди выходили плясать с исполнительницей танца живота. Я видела, как после ужина они увлеченно разыгрывали классическую ближневосточную мелодраму: спорили, кому достанется честь оплатить счет.

Когда я в очередной раз проходила мимо этого бедлама, Рами поймал меня за руку и попросил номер телефона. Вот так вот в лоб! Никакой тебе светской беседы или маленькой лести; он просто сразу взял быка за рога — тактика, казалось, списанная с репертуара неумелого, но мнящего себя неотразимым дамского угодника. И все же его тон был неожиданно дружелюбным, даже искренним, а глаза были настолько полны жизни, что его просьба прозвучала скорее естественно, чем оскорбительно.

Хотелось бы мне сказать, что это был один из моментов, когда замирает сердце, — но нет, он таким не был. Рами просто застал меня врасплох, когда мысли мои неслись вскачь: «Одиннадцатому столику нужна „дозаправка“, куриная шаурма в кухне, наверное, уже готова, третий столик просит счет…» Я даже ни разу не разговаривала с этим мужчиной — а он уже хочет получить мой номер? Странно!

Однако большой стол означает большие чаевые, а компания еще не расплатилась, поэтому я ответила ему своей заранее заготовленной репликой для назойливых посетителей, которых предпочитала не ставить в неловкое положение перед их друзьями:

— Конечно! Просто звоните мне сюда, в ресторан! — пропела я и с улыбкой упорхнула прочь.

Рами объявился на следующее утро, когда я помогала накрывать столы к обеду.

— Позвольте мне просто как-нибудь пригласить вас позавтракать. — Его непринужденный вид намекал, что глупо противиться столь безобидному приглашению.

Может быть, все дело было в завораживающей улыбке Рами, — но я согласилась.

— Хорошо. Тогда я заберу вас завтра утром в одиннадцать, — сказал он и отошел поболтать с другими официантками, которые явно наслаждались его вниманием.

Я же, напротив, чувствовала себя так, будто меня уговорили купить товар, который мне был даром не нужен . Как это произошло? Это было совершенно не в моем стиле — сдаваться так быстро. Более того, мужчины типа Рами никогда не вызывали у меня интереса. Он был по крайней мере лет на десять старше меня, а то и больше.

Наблюдая, как он беседует с моими коллегами, я улучила минутку, чтобы изучить этого мужчину, который поначалу показался мне просто доброжелательным занудой.

Высокий, с резкими средиземноморскими чертами и пристальными черными глазами, Рами был обладателем сильного подбородка, оливковой кожи и темных волнистых волос с искорками седины. Он выглядел экзотично, искушенно и слегка провокационно.

Я тут же вообразила, что он пьет дорогой скотч и курит сигары… и вынуждена была признать, что он сексуален — на манер звезд старого классического кино, как Кларк Гейбл или Омар Шариф.

Следующим утром за завтраком Рами поведал мне историю своей жизни. Рассказал, что рос в лагере беженцев на Западном берегу реки Иордан, на палестинских территориях, а теперь у него собственный бизнес в сфере недвижимости по всему американскому Югу. Он эмигрировал в Штаты, когда ему едва исполнилось двадцать, и ныне, в возрасте сорока лет, почти отошел от дел. Он проводил бо́льшую часть времени в путешествиях и имел в собственности дома в Марокко и Испании.

— Я уезжаю туда по несколько раз в год, — объяснил он. — У некоторых моих друзей там тоже есть дома, и мы проводим вместе отпуск.

Я никогда не встречала людей, подобных Рами. Мой предыдущий бойфренд был представителем контркультурной богемы, ездил на старом автобусе «Фольксваген» и разгуливал босиком. Он был милым, удивительным, ласковым человеком. Мы провели вместе шесть лет, пока я не ушла от него сама, потому что он стал мне скорее братом, чем любовником.

У меня было намного больше амбиций и планов, и я была готова встречаться с другим типом мужчины — с кем-то таким, кто будет бросать мне вызов, стимулировать меня. Рами привнес в мою жизнь вкус нового возбуждения, и я очертя голову кинулась в наши быстро развивавшиеся и страстные отношения.

Рами мог предложить мне нечто еще более соблазнительное, чем деньги или красивую внешность, а именно — приключения. Думаю, это особенно привлекало меня, потому что я происхожу из консервативной среды. Моя семья по-прежнему живет в маленьком красивом южном городке, где я выросла.

Теперь, став взрослой, я способна понять красоту этого простого бытия. Но когда я была подростком, образ жизни моих родителей казался мне ужасно ограниченным. Мне не давала покоя жажда странствий. Может быть, в том повинна коллекция энциклопедий мира, которые папа подарил мне в детстве, со всеми их картинками, изображавшими Амазонку и Дальний Восток: даже когда я стала взрослой, мое влечение к экзотике так и не потускнело.

Мы с Рами были людьми из разных миров, исповедовали разные религии и следовали разным культурным традициям. Мне нравились наши различия, несмотря на то что я их не вполне понимала. На самом деле я, вероятно, даже фетишизировала эти различия, не осознавая, что некоторая доля сходства — качество, составляющее необходимый фундамент для любых отношений.

Когда я влюбилась в Рами, некоторые из моих подруг обеспокоились моим расцветающим интересом к арабской культуре, видя в ней сплошь «террористов и тюрбаны». Но я чувствовала себя так, будто ступила сквозь магический портал на древний путь шелковых караванов.

Рами водил меня танцевать под арабскую музыку, мы курили яблочный кальян, пили пряные чаи и путешествовали по Ближнему Востоку. Наша любовь буквально цвела на фоне опьяняющих декораций из пухлых подушек и богатых тканей, которыми были задрапированы низкие кушетки, просто созданные для того, чтобы лениво лежать на них, поедая финики, в ожидании момента, когда можно будет заняться любовью.

Наш период ухаживания был сущим пиршеством для чувств, пропитанным вездесущими ароматами кумина, мускатного ореха и душистого перца, и нежным ритмом кочевничьих барабанов, и песнями гортанных голосов, и томительным и неотвязным воздушным пением флейт.

Я была ослеплена этим миром и тем, как он меня развивал. Моя мама тревожилась. Она предсказывала, что до меня со временем дойдет: мы с Рами — не пара. Мы «по-разному запряжены», говорила она.

Я же ни о чем не беспокоилась, учитывая, что ни один из нас не был истово религиозен, — если не считать одного примечательного исключения.

Однажды летом мы решили сплавиться в каноэ по реке во Флориде. Внезапно разразилась послеполуденная буря с грозой и застигла нас на середине водного потока. Мы только и успевали пригибаться, когда молнии били со всех сторон. Мы начали изо всех сил грести, чтобы убраться прочь с реки, — и тут я стала взывать к Иисусу, а он — к Аллаху. Когда мы добрались до берега, я спросила Рами:

— Почему ты называешь себя мусульманином? Ты не посещаешь мечеть, ты не блюдешь пост в Рамадан… Да, на ужины ты ходишь, но ведь ты и целый день ешь! А в детстве ты учился в католической школе.

— Я родился мусульманином, — ответил он.

— Но ты же не родился религиозным, — настаивала я.

— Да, но я родился в религиозной культуре, — парировал он.

Я заметила, что Рами практиковал наиболее красивые постулаты ислама. Он оценивал себя в соответствии со своим гостеприимством и щедростью по отношению к другим — в особенности к беднякам. Он тратил значительную часть своего времени, трудясь волонтером в бесплатной столовой для бездомных, а если на него находило вдохновение, то превращал в такую столовую и собственный дом.

Как-то раз он собрал команду домашних слуг и садовников, которые работали в его домах, закатил им пир на весь мир и сам сервировал стол в своей столовой. Они были потрясены.

Я очень ценила его умение получать искреннее удовольствие от дарения подарков другим, и неважно, что было тому причиной — его религия или личность; я предпочитала сосредоточиться на этой добродетели, нежели на каких-то там различиях.

В общем, я следовала своему обычному шаблону — идеализировала любовь и обрядила ее в эффектное платьице, не желая обращать внимание ни на какие несовершенства под этой глянцевой поверхностью. Я не хотела, чтобы что-то неприглядное помешало моим грезам. Может быть, различия между нами и существовали, но мне казалось, что они не имеют значения…

…До того момента, пока он через четыре месяца после начала нашего романа не пригласил меня в поездку в Марокко, куда собирался со своими друзьями.

В тускло освещенном и битком набитом марракешском ресторане звуки «живых» барабанов и звякающих цимбал наполняли воздух, а мимо проплывали, соблазнительно покачивая бедрами, исполнительницы танца живота. Рами привел меня в заведение, где он и его друзья, американские бизнесмены арабского происхождения — у некоторых были дома в этих местах, — частенько устраивали вечеринки. Мы уселись за стол, собираясь знатно попировать кускусом, — и, к моему удивлению, к нам присоединился целый цветник девушек, самой младшей из которых было не больше тринадцати, а самой старшей — семнадцати лет.

Я мгновенно почувствовала себя не в своей тарелке — и это еще слабо сказано. Это что же — секс-туризм в действии?! Я не могла не понимать, что каждый из мужчин выберет себе на вечер одну из девушек.

Я принялась изучать их. Они выглядели юными — и при этом преждевременно состарившимися. Одна была похожа на оборванного уличного ребенка, голодного и настороженного, глаза ее так и стреляли по сторонам. Она скорчилась над своей порцией в какой-то первобытной позе, загребая кускус ладошками и периодически оглядываясь через плечо.

Рядом с ней сидела спокойная девушка с хорошими манерами. Но слишком прямая спина и сжатые кулаки выдавали ее неуверенность. Еще одна девочка-подросток, чья одежда была жалкой попыткой подражать западной моде, была довольно кокетлива и отличалась бы замечательной красотой, если бы не явные признаки недокормленности.

Неужели мои спутники не понимали, что они эксплуатируют юных девушек, оказавшихся в отчаянном положении? Неужели им было наплевать на физический и эмоциональный вред, который они наносят этим подросткам?

По дороге в дамскую комнату я принялась расспрашивать «кокетку». Картина оказалась неприглядной. Эти девочки не были жертвами работорговли, ими торговали не организованные преступники и даже не местная сводня. Их посылали на панель родители, и они на самом деле мечтали выйти замуж за какого-нибудь французского туриста или стать второй женой бизнесмена из Саудовской Аравии, чтобы обеспечивать деньгами всех своих родственников.

А пока они довольствовались едой, небольшой суммой денег или парой шальвар. Девушка объяснила мне на запинающемся английском, что при столь ограниченных возможностях устроиться на работу и отсутствии законов против сексуального домогательства, которые могли бы защитить женщин в рабочей обстановке, они всегда рискуют быть соблазненными своими же коллегами-мужчинами.

У этих девушек не было никакого выбора, никакой защиты и никакого права голоса. Я ощущала в них всепоглощающее чувство покорности и безнадежности, несмотря на очаровательные и непринужденные маски. Я понимала, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, но все равно верила, что все мы одинаково нуждаемся в том, чтобы сделать свою реальность хотя бы сносной.

Я представляла, как этим девушкам приходилось глушить свои истинные чувства, как им было отказано в основных человеческих потребностях, таких как потребности в доверии, безопасности и любви. Мне казалось, что это не просто старый как мир обмен секса на деньги, но что обмен этот происходил за счет чувства человеческого достоинства этих молоденьких девушек.

Я не могла больше это терпеть и пулей вылетела в зал. Рами подошел ко мне.

— Я собираюсь позвонить в американское посольство, и я возвращаюсь домой! — рявкнула я. Говорила я достаточно громко. Его друзья все слышали и уставились на меня так, словно я была неизлечимо наивной простушкой. И тем не менее принялись громоздить одно оправдание на другое. «Да мы ведь помогаем этим девушкам и их семьям!» — сказал один. Другой стал обличать их как ловких мошенниц, старающихся обманом заманить мужчин в супружеское ярмо.

Рами отчаянно пытался уверить меня, что он никогда не принимал участия в беззаконных эскападах своих друзей. Ему потребовалось немало увещеваний, чтобы я успокоилась. Однако с того момента я уже не могла больше отрицать, что у нас с Рами очень разные взгляды на любовь и отношения.

Когда я познакомилась с Рами, он жил один. Проводил бо́льшую часть своего времени с этой самой компанией, устраивая вечеринки, путешествуя. Это было своего рода братство мужчин средних лет. На самом деле Рами и его друзья были вольнодумцами, ведущими эпикурейский образ жизни, полный роскоши и гедонизма, свободный от каких бы то ни было сдерживающих факторов. Он и был их верой.

Некоторым друзьям Рами нравилось провоцировать меня на философские дебаты. Дебаты о великой любви и безнравственности — вот как я предпочитаю их называть. «В чем смысл романтической любви?» или «Зачем мне нужно проводить всю свою жизнь с одной женщиной?» — спрашивали они меня, словно пытаясь понять совершенно нелепый способ мировоззрения.

Они на самом деле не верили в любовь, они видели в ней в лучшем случае иллюзию, а в худшем — тюремное заключение. Для этих мужчин единственной истиной было физическое наслаждение . Женщины составляли часть сокровищ жизни, точно такую же, как хорошая еда или тонкие вина.

Поначалу я гадала, не связано ли их отношение к любви с родной культурой, в которой брак порой становится деловым соглашением. Я заметила, что они не ждут от отношений ни романтики, ни даже дружбы. Я также знала из их историй, что все они дружат с самого детства и в отрочестве участвовали в ненасильственных политических акциях, протестуя против того, что их лишили крова. Но все их попытки изменить мир лишь неоднократно приводили их в тюрьму, и они эмигрировали в Америку, чтобы найти себя в бизнесе.

Все они отказались от своей прошлой жизни, в которой были высокие идеалы, принципы, жажда справедливости и прочее, и сменили точку зрения: наивно думать, что можно изменить мир, так что надо просто наслаждаться жизнью . И теперь они жили этой жизнью, похожей на сон, хотя мне казалось, что они опустошены и подавлены. Это меня по-настоящему поражало. Имея столько денег и свободу, они вовсе не лучились энергией и радостью, как мы с Рами в то время. В результате Рами оказался между этими двумя философиями как меж двух огней.

Думаю, наш светлый энтузиазм по поводу друг друга без слов выиграл этот спор, и в результате друзья Рами стали относиться ко мне как к сопернице — так они выражали свое неодобрение тем фактом, что их самый общительный неженатый друг брал меня с собой на каждый ужин, на каждую вечеринку, в каждую поездку.

Я была для этих мужчин настоящей помехой. Они разговаривали между собой только по-арабски, намеренно выключая меня из беседы.

Я решила их перехитрить. Отправилась в книжный магазин Barnes & Noble и нашла словарь арабского языка (как потом выяснилось, египетского диалекта). Я изучала его тайно, чтобы в тот момент, когда Рами и его друзья перейдут на другой язык, все-таки улавливать какие-то крупицы смысла.

На первый взгляд эта задача кажется непосильной, но у меня настоящий талант к запоминанию. Я повсюду таскала с собой этот словарь и читала его при малейшей возможности — в метро, в очереди в кофейне, пока чистила зубы и т. д. Кроме того, я старалась говорить по-арабски, когда только было возможно — например, с египтянином, который торговал халяльными продуктами с уличной тележки на углу неподалеку от моего дома, или называя адрес водителям такси родом с Ближнего Востока.

Однажды днем, когда мы сидели в кофейне с Рами и его друзьями, я заговорила. Не помню, что именно я сказала, зато помню их реакцию: шок и удивление, за которыми последовал хохот: «Она говорит по-арабски! Да еще и на египетском диалекте!»

Я и не представляла, что в арабском есть разные диалекты. Однако мне удалось завоевать их уважение — пусть и через силу, — и они начали порой разговаривать со мной по-арабски. Рами решил выучить меня своему диалекту, и мы с ним проводили многие часы, нежась в постели в разной степени раздетости и играя в игры со словами.

Этот язык казался мне просто созданным для соблазнения — серии гортанных звуков, исходящих из глубины горла, эмоциональность, некая близость душе. Арабский как-то не располагал к сдержанности, в результате чего я чувствовала себя и смелее, и беззащитнее, пытаясь выразить свою мысль. Его модуляции грубы, откровенны и негармоничны, с флексиями, которые лишь прибавляют страсти и яркости любому выражению. Этот язык особенно эротичен в исполнении мужского низкого, хрипловатого голоса.

А еще в нем был один уникальный звук, выделявшийся среди прочих большей мягкостью, тот, который я так любила слышать слетающим с уст Рами, — что-то вроде придыхательного, удлиненного «х». Подобный звук человек издает, будучи раздражен или захлестнут наслаждением.

В арабском даже самые обычные выражения обретают изысканную поэтичность и духовность. Влюбленные обращаются друг к другу словами вроде «ро’хи» с тем самым придыхательным «х», что означает «душа моя», или «назиби», что значит «судьба моя». Но моими любимыми словами были «хабиби» — «любовь моя» и «йа-лаа» — «пойдем». Пару лет я с удовольствием обращалась ко всем подряд словом «хабиби».

Временами меня тревожило влияние друзей на Рами, но, к их вящему неудовольствию, Рами оставался верен мне, и, похоже, ему нравилось бравировать нашей неразлучностью в их присутствии.

И вскоре однажды ночью, думая, что я сплю, он нежно погладил мои волосы и прошептал: «Анаб’хибек» — «Я тебя люблю».

И я любила его. Я смотрела ему в глаза и говорила: «Давай будем любить друг друга до самозабвения. Давай не будем ничего друг от друга таить, давай прочувствуем эту любовь так глубоко, как сможем». Эти слова были для меня важны. Я полагала, что «взрослая» любовь слишком часто укрывается множеством защитных слоев, и хотела пойти на риск полной открытости, игнорируя порожденную страхом потребность в безопасности, полностью переживать наши чувства.

Когда мы с Рами сошлись, мои коллеги по ресторану, признавая за ним определенный шарм, потихоньку сплетничали о его раскованном образе жизни, а однажды вечером — и о его семейном статусе. Это на мгновение смутило меня, но никто ничего не знал наверняка. Рами сказал мне, что разведен, и у меня не было причин ему не верить. Окончательно успокоило меня то, что Рами всегда был доступен, и мы регулярно ночевали в его доме, который выглядел как очень обжитая, но типично холостяцкая «берлога».

Но Рами также был неотразимо общителен, очарователен и ненасытен во флирте. Я все чаще и чаще начинала замечать то, о чем говорили мои друзья.

Однажды вечером мы были на официальном ужине, я была разодета как игрушка и чувствовала себя очень привлекательной. А потом к нам подошла ошеломительно красивая молодая женщина, его знакомая. Рами взволновался, вскочил с места, поцеловал ее в щеку и спросил: «Могу я прислать на твой столик бутылку вина?» Он так и увивался вокруг нее, потом снова уселся. Спустя двадцать минут мимо проходила другая его знакомая, и он проделал все то же самое. Я ощутила укол ревности.

Позже у него дома я дала волю неудержимому желанию попрекнуть его:

— Ты флиртуешь с другими женщинами!

— Я просто веду себя по-дружески. Это ничего не значит.

— Похоже, у тебя полно знакомых женщин. Откуда ты всех их знаешь?

Он пожал плечами — мол, что я могу сказать! Меня понесло дальше:

— Знаешь, мои коллеги в ресторане постоянно о тебе судачат.

— Они мне просто друзья.

— Я все время слышу о тебе разные вещи…

Он заглотнул наживку:

— Какие вещи?

— Ну… кто-то говорил мне, что ты женат.

Рами затряс головой.

— Ничего подобного! Я разведен. Я же тебе говорил.

Я смотрела ему прямо в глаза.

— Это… исламский развод, — проговорил он.

Какой-какой развод?!

— А это что еще значит?

— Исламский развод… традиционный… не официальный. Но это то же самое! — торопливо добавил он.

— Так, значит, ты не разведен!

Рами мрачно насупился.

— Я не раз хотел тебе сказать, но все время казалось, что момент неподходящий. Вот как это было: наш брак был стратегическим. Не договорным, но практичным для обеих сторон. Ты должна понять… В нашей культуре брак не всегда заключается по любви. Мы расстались шесть лет назад, и она живет в другом штате.

Из меня словно выпустили весь воздух. Я не могла поверить, что он дождался момента, пока я влюблюсь в него, чтобы сказать мне правду! Я хотела, чтобы он вернул все назад, сказал что-то, хоть что-нибудь, чтобы все вдруг стало хорошо.

— Почему ты никогда мне об этом не говорил?

— Я хотел, но боялся, что ты не поймешь.

— Я и помыслить не могла, что свяжусь с женатым мужчиной!

— Вот видишь! Я хотел сперва дать нам шанс.

— Думаю, ты только что не оставил от этого шанса камня на камне!

Рами силился объясниться, говоря, что они с женой согласились расстаться, но не разводиться — по финансовым причинам. В результате он мог спать со случайными женщинами, но ни с кем подолгу не встречался, поскольку не хотел ввязываться в серьезные отношения, а потом получить от женщины требование развестись. Если он понимал, что между ним и женщиной возникает эмоциональная связь, он с ней расставался.

— Но ты — другое дело, — уверял он. — Мне кажется, я впервые влюбился по-настоящему.

Я должна была уйти. Я уехала домой, а на следующий день порвала с ним. Очень скоро я уже направлялась в Нью-Йорк, одна, чтобы начать занятия в интернатуре.

Я хотела жить на Манхэттене, но в одиночку это было мне не по средствам. Мне нужна была соседка по квартире. Меня познакомили с молодой женщиной по имени Софи, которая в то же время, что и я, переезжала в Нью-Йорк, и тоже одна. Мы полетели туда вместе, чтобы присмотреть себе жилье. Агент поводил нас по съемным квартирам, но мы не смогли найти ничего подходящего. Вернулись домой разочарованные, а я еще и нервничала, поскольку у меня вот-вот должна была начаться практика в интернатуре.

Я зашла на сайт Craigslist и нашла объявление о сдаче одной комнаты в квартире с пятью спальнями в доме возле железной дороги за 800 долларов в месяц. Фотографий на сайте не было, но я была в достаточно отчаянном положении, чтобы согласиться не глядя.

Я позвонила Софи и предложила: «Давай просто возьмем эту комнату и будем жить в ней вместе». Переслала субарендодателю по почте деньги, и он сообщил, что я могу вселяться.

Я заявилась туда одна и увидела кирпичное многоквартирное здание на углу Тридцатой улицы и Пятой авеню. На каждом этаже была только одна квартира. Я поднялась наверх, на пятый этаж, постучала в дверь, и мне открыл мужчина. На нем был костюм не по росту, он имел буйную неухоженную шевелюру и, как мне показалось, выглядел несколько подозрительно. Заговорив по-английски с акцентом, он представился как Нестор.

— Привет. Ты живешь здесь, — проговорил он и повел меня через узкую гостиную мимо старого засаленного дивана и маленького телевизора, потом по захламленному темному коридору в мою «комнату». Она была совершенно пуста. Даже шкафа не было.

— Иногда я тоже ночую здесь… на диване, — добавил он, явно надеясь, что я не сочту это проблемой. Нестор показал мне свои три костюма, которые он держал в крохотном хозяйственном шкафчике, а также кухоньку и дверь, ведущую на пожарную лестницу.

Софи объявилась неделей позже.

— Что это, черт возьми, за дыра?! — завопила она.

В квартире жили, включая меня и Софи, десять человек, как мужчины, так и женщины, и несколько мышей, и еще Нестор иногда ночевал на диване в гостиной. Эти меблированные комнаты явно были прежде большой квартирой, в которой Нестор поставил дешевые перегородки, разделив ее на комнатенки без окон и без кондиционеров. Там было грязно и слишком много народу. На всех — одна ванная с душевой кабинкой размером с телефонную будку. Внутри невозможно было даже переодеться — такая она была маленькая.

Поскольку в нашей комнате не было шкафа, мы с Софи прибили по периметру рейки, развесили свою одежду и спали под ней на полу, подложив подушки. Кровать мы не могли себе позволить; мои «лишние» деньги ушли на одежду и развлечения.

Наши обувь и сумки были раскиданы повсюду. Это было все равно что спать на полу в гардеробе гигантского подиума. Зато у нас было большое окно, и мы, бывало, лежали по ночам перед ним и разговаривали в отблеске городских огней — разумеется, никаких занавесок не было, — а перед нами высился Эмпайр-стейт-билдинг.

Порой сексуальный молодой бразилец, который жил в другой комнате, приходил поваляться с нами на подушках, посмеяться и поболтать обо всем на свете. Все мы, как я быстро выяснила, были здесь случайными людьми, которые приехали в Нью-Йорк со всех концов света ради учебы и работы, надеясь добиться успеха.

Иногда друзья, наезжавшие в гости из Флориды, спрашивали, как я могу жить в таких условиях в самом сердце Манхэттена на 12 тысяч долларов в год — такую стипендию я получала в интернатуре. Я просто отвечала, что этот город — моя гостиная. Я воображала себя современной Холли Голайтли[9]. И на самом деле была вполне счастлива.

Спустя полгода позвонил Рами. Он хотел, чтобы мы снова были вместе. Объяснял, что они с женой живут в разных штатах без всякой вероятности воссоединения. Их связывали только документы. Оба они имели свою долю в его бизнесе и договорились, что менять это положение было бы неразумно с финансовой точки зрения. Все, что касается «неофициального развода», было решено полюбовно, и его жена с этим согласилась.

Рами мне солгал. Однако я продолжала любить его и готова была рисковать ради той штуки, которую зовут любовью. Недаром я с таким жаром заявляла о своей вере в нее во время яростных споров с его друзьями.

Мы помирились и начали отношения на расстоянии, снова блаженно погрузившись в любовь. Он пытался загладить свою вину, балуя меня.

Например, однажды вечером я пришла домой и обнаружила там Рами, очаровывавшего всех моих подруг разом. Он прилетел в Нью-Йорк, чтобы сделать мне сюрприз. Приволок кучу продуктов, чтобы заполнить наш холодильник. «Это все для вас всех», — заявил он, а потом приготовил нам первоклассный ужин. За столом смешил моих подруг. После ужина исчез в ванной комнате, где я и нашла его стоящим на карачках, отмывающим поддон душевой кабинки. Позже я обнаружила, что он вручную перестирал мое белье! И сложил то, что нужно было нести в прачечную. Я не шучу! Он вел себя так все время. Такого мужчину я больше никогда не найду , думала я.

Рами быстро завоевал сердца моих подруг, потому что ничего из себя не строил. Он умел быть любящим, заботливым, оберегающим. Как-то раз они наперебой принялись жаловаться: одна растолстела, другой не нравились ее волосы, — а потом начали фантазировать, какого рода пластические операции они бы себе сделали. Рами сидел молча, впитывая каждое слово. А потом сказал: «Знаете, мне все равно, как выглядит Брэнди. Я просто люблю ее. Если бы она прибавила 50 килограммов или лишилась руки, я бы все равно полетел за ней даже на Луну».

Я обещала Рами, что через год снова вернусь во Флориду. А пока мы продвигались вперед — пусть и непоследовательно. Наши отношения напоминали театр: мы часто жили в состоянии высокой драмы (или драматической приподнятости) — и даже это нас развлекало.

Я говорила ему: «А помнишь, как я тогда в Марокко выскочила из машины бог знает где и ты меня бросил?» Или взять тот раз, когда он в ресторане набросился на меня с упреками, потому что ему показалось, будто я улыбаюсь другому мужчине… Меня часто тревожили мысли о том, чем занимается Рами со своими старыми добрыми друзьями-вольнодумцами, когда мы не вместе. И все же мы с Рами старались видеться каждые вторые выходные. Он летал на север, или я — на юг. Но между нашими свиданиями я терялась в тревожных мыслях. Моя лучшая подруга, устав от всех моих историй о Рами, лишь качала головой и говорила: «Одного из вас когда-нибудь непременно удар хватит».

В то время я не понимала этого отчетливо, но все мои размышления возвращались назад, к сокрушающему душу открытию о том, что он не сказал мне правды о своем семейном положении. Это откровение пустило наши отношения под откос — и я стала слишком мнительной. Замуж я не спешила, так что мне хотелось попробовать просто ужиться с этим, но зерно разлада было уже посеяно. Вероятно, тот момент задал тон всему, что за ним последовало.

Я гадала, подходим ли мы вообще друг другу. Гадала, встречается ли он с другими женщинами. Анализировала наши хорошие и плохие эпизоды и мучительно размышляла, которые из них ближе к истине. Исписывала десятки страниц в дневниках. Искала объяснения — а потом опровергала — сосущей пустоте в животе, возникавшей всякий раз, как мои эмоции совершали очередной безумный вираж.

После того как началась моя собственная практика, особенно в самом ее начале, я иногда на мгновение теряла сосредоточенность, выслушивая проблемы своих пациентов, потому что истины о мужчинах из уст мужчин заставляли меня думать о Рами и о вещах, которые расстроили бы любую женщину.

Даже за пределами рабочего кабинета мой разум был постоянно занят. Я начала составлять списки — положительные качества против отрицательных качеств. Я искала историю, которую могла бы рассказать себе об этих отношениях, чтобы мои эмоциональные реакции были по крайней мере последовательны. Сегодня я была убеждена, что Рами, обычный бабник, а завтра — что он дружелюбный и общительный мужчина. Он казался мне то патологическим лжецом, то просто мужчиной, пытавшимся произвести на меня впечатление, удержать при себе или защитить. Или я убеждала себя, что его ложь не так уж непростительна, что на самом-то деле она льстит мне и делает Рами еще более неотразимым.

И с той же легкостью я составляла списки в отношении самой себя. Может быть, я просто фокусируюсь на негативе и игнорирую позитив? Может быть, я сама создаю себе головную боль? Он — замечательный. Я — сумасшедшая. Пора захлопнуть дневник. Спокойной ночи!

Я хотела найти один простой вопрос и задать его себе, чтобы он покончил с моей внутренней битвой. Можно назвать его главным вопросом , который определил бы, что мне следует делать — остаться или уйти. Как-то я прочла в газете колонку об отношениях под заголовком: «Прибавляет он тебе жизненной силы — или отнимает ее?» Прямо в точку! Моя искра, моя душа то и дело вспыхивала, потом угасала.

Мама задавала вопросы: «Тебе нравится его общество? Если ты собираешься провести всю жизнь с одним человеком, важно, чтобы тебе по-настоящему нравилось находиться в его обществе».

Подруга интересовалась: «Он собирается позаботиться о тебе в смысле финансов?»

Я спрашивала саму себя: «Любовь это или фантазия? Дело в любви или в моем эго? Почему я на самом деле с ним?»

— Я познакомилась с этим русским в тихом полуподвальном баре в Челси. Мы сидели в уголке возле камина, погрузившись в беседу о написанной мною статье о свободе слова в Украине. Он назвался дипломатом, но мне думается, что он с тем же успехом мог быть и секретным агентом…

Это была моя первая встреча с Сашей, подругой Алекса, ставшего моим пациентом двумя месяцами ранее. Она не так давно приехала из Чешской Республики, работала писателем-фрилансером; девушка с высокими скулами и миндалевидными глазами, которые она подводила темным карандашом, рисуя стрелки, акцентируя экзотичность своей внешности. Саша украшала свой былинный сказ цветистыми подробностями.

— Пристальный взгляд его темных глаз затягивал меня, — продолжала она с мягким акцентом, но без всяких пауз или скованности. — Он словно пытался… не знаю… отыскать меня саму за моими словами, пока я его расспрашивала. Я не могла поверить, что на самом деле сижу рядом с ним, и гадала, понимает ли он, что я вся дрожу, жажду его… Должно быть, он понимал, потому что вдруг начал медленно обводить пальцем мои губы и положил конец вопросам, нежно коснувшись моего языка… Мы ушли из бара и отправились в его номер в отеле Soho Grande . Я была… я хотела… чтобы он взял меня силой. Немедленно! Однако он заставил меня ждать. Его голос был мягким, неторопливым и уверенным, он велел мне сесть на кровать и расстегнуть блузку. Я так и сделала, а он наблюдал за мной через комнату, одобрительно кивая, пока обнажалась моя грудь. Я продолжала раздеваться, и он называл восхитительным каждый изгиб моего тела. Наконец он подошел ближе и, когда я приподняла юбку, оголяя бедра, стянул мои трусики до колен. Прижался губами к моему уху и прошептал: «Хорошая девочка!» Я услышала, как расстегнулась пряжка на его ремне. Почувствовала, как он стянул мои трусики до самых ступней, и отшвырнула их ногой в сторону. Не снимая с меня блузку, он прихватил в горсть волосы у меня на затылке и, глядя мне в глаза, начал проникать в меня, сильно и медленно…

— Теперь вы понимаете, почему я не хочу трахаться со своим бойфрендом? — тихо спросила Саша.

М-м-м… да. Пожалуй, я понимала.

Саша загипнотизировала меня своей душераздирающей историей. Но я не могла позволить себе нежиться вместе с ней в лучах воспоминаний. Я стряхнула жаркую волну и восстановила терапевтическую дистанцию.

Эта соблазнительная история ошарашила меня еще и по иной причине: Саша оказалась абсолютно не похожа на женщину, к встрече с которой меня подготовил Алекс. В его описании она казалась асексуальным «синим чулком». После трех лет их романа Алекс обратился ко мне, встревоженный тем, что у Саши развилось отвращение к сексу. Он хотел воскресить ее гаснущее либидо и удержать их обоих от сползания в те благодушные десексуализированные отношения, о которых все мы то и дело читаем в женских журналах.

После нескольких сеансов, которые я провела с ним лично, Алекс с нетерпением ждал возможности предложить Саше встречу со мной. У него и в мыслях не было, что она ему изменяет, — его интуиция молчала. Однако я теперь ясно видела глубокую расселину между реальностью и его восприятием. Я ругала себя за легковерие, с которым «купилась» на рассказ Алекса об их отношениях. И заодно, переживая за Алекса, досадовала на Сашу, как будто она предала и меня.

Саша стала резким напоминанием о том, что ни в коем случае нельзя позволять себе полностью втягиваться в историю пациента так, будто она представляет истину в последней инстанции.

Я стараюсь никого не осуждать, но еще до встречи с Сашей я подозревала, что у бедного Алекса нет той самой «сексуальной жилки». Он работал ученым-исследователем в фармацевтической компании. В своих практичных брюках цвета хаки, рубашках на кнопках и очочках в тонкой оправе он казался странным эльфоподобным созданием. В моем представлении его чувство защищенности опиралось на более конкретные вещи — измерения, числа, списки, организацию…

Когда Алекс пришел, чтобы поговорить со мной о Саше, он был целеустремлен, напряжен и тщетно пытался скрыть свою тревогу. Он то и дело поправлял очки и пробегал пальцами по заутюженной стрелке брюк. Ступня его так и плясала по полу, и он закинул ногу на ногу, чтобы сдержать дрожь. В то же время он смотрел на меня выжидательным взглядом, заготовив блокнот и ручку, как прилежный ученик.

Мне всегда инстинктивно хотелось встать на сторону таких пациентов, как Алекс, как-то защитить их. Это был сверхинтеллектуальный, педантичный парень, чувствующий себя в своей загадочной алхимии как рыба в воде, классический «ботаник».

Но он не был ни высокомерным, ни отчужденным — напротив, необычайно располагал к себе и жаждал понравиться. Очень может быть, что во многом другом он был весьма искушен, но по-прежнему оставался невинным и искренним во взаимоотношениях.

Алекс начал с объяснений: он обратился именно ко мне, потому что специально занимался этим вопросом и узнал, что я специализируюсь на снижении сексуального желания у женщин. Верно, подтвердила я и пояснила, что это наиболее частая причина жалоб пациенток, — и при этом, как ни странно, проблема, которую женщины не так уж часто стремятся разрешить. Хотя они охотнее, чем мужчины, обращаются к психотерапевту за помощью при депрессии или тревожности, тяжелой утрате или конфликтах в браке, когда речь заходит о либидо, женщины часто считают, что его снижение — норма.

Познакомившись с Сашей, я и вообразить не могла, чтобы эти два человека водили знакомство, не говоря уже о совместной жизни — настолько они были разными. Тем не менее они были вместе уже три года. Саше нравилось писать статьи на политические темы, ей хотелось добиться большего признания.

Она говорила, что ее привлекает стабильность Алекса и она уважает его интеллект. Его обширные знания стимулировали и вдохновляли ее. Она была амбициозной, он — приземленным. Он предпочитал структуру и рутину. Она была неугомонной.

Алекс и Саша жили вместе в квартире с одной спальней в доме из бурого песчаника на Верхнем Вестсайде. До этого она обитала в Квинсе с другими иммигрантами из Восточной Европы. Это, рассказывала она, было для нее время нестабильности, полное и сомнений в себе, и надежд.

Рядом с Алексом Саша видела себя «половинкой» типичной пары молодых интеллектуалов, официально интегрированной в нью-йоркскую культуру. У них были интересные друзья, они любили литературу, поэзию и политику, каждое утро вместе читали «Нью-Йорк Таймс» за завтраком, состоявшим из кофе и рогаликов.

Меня интересовало, насколько влечение Саши к Алексу в момент их знакомства было основано на ее потребностях.

Я полагала, что переезд Саши в Нью-Йорк отражал ее тягу к приключениям и новизне, но при этом ей также необходимо было ощущение безопасности и защищенности в остальных аспектах жизни, чтобы спокойно удовлетворять первые две потребности (хотя в той или иной степени это свойственно любому человеку).

Алекс обеспечил ей безопасность, но, успев с тех пор привыкнуть к нему, она заскучала и теперь нуждалась в более сильной стимуляции. Алекс был для нее какое-то время удобным партнером, но связь не может строиться на такой временной мотивации, если только отношения не развиваются дальше и между партнерами не обнаруживается больше точек соприкосновения.

Когда Алекс предложил мне встретиться с Сашей, он хотел провести совместный сеанс. Я попросила сперва об отдельной встрече с ней, как вообще часто делаю. Свободная обстановка, характерная для одиночных сеансов, казалась мне наилучшим способом выслушать ее версию истории. И я ее услышала! В ярких подробностях. Но теперь, блюдя этику конфиденциальности между врачом и пациентом, я была вынуждена нести бремя Сашиной тайной жизни и хранить ее тайну в отдельном чуланчике, как делала и она сама.

Глядя Алексу в глаза, я чувствовала себя сообщницей предательства.

Я снова встретилась с Сашей, желая оценить, насколько велика ее решимость сохранить их отношения, прежде чем поднять вопрос о том, не хочет ли она рассказать о своей интрижке Алексу.

— Да, я хочу остаться с ним, — кивнула она. — Но, если честно, меня не так уж сильно к нему влечет. Я хочу, чтобы у нас все получилось, потому что знаю, что нашла хорошего человека. Я могу доверять ему, и он хорошо со мной обращается. Но иногда возникает такое ощущение, что он мне скорее брат или добрый друг. Хотя, наверное, это со всеми случается, — прибавила она с уверенной и холодной покорностью — настоящий цинизм выглянул из-под ее веселого бесстыдства.

Интересно наблюдать, думала я, как люди берут себя в руки, готовясь принять некую печальную реальность жизни и надевая на свои души упряжь угрюмого смирения.

— Да, кстати, а что, если так и есть? — кинула я пробный шар. Я хотела подстроиться под Сашин пессимизм и расшевелить ее. — Что, если снижение желания — это просто естественная часть отношений?

— Господи, скучища какая! — отозвалась Саша, встряхивая волосами и закатывая глаза. — Да, я всем довольна и живу как у Христа за пазухой, но в этом нет никакого огня. А мне нужно пламя! Я не могу жить так вечно!

Вот она, великая дилемма моногамии в полный рост. Саша не хотела делать выбор между безопасностью и страстью .

Это экзистенциальное затруднение представляет собой высший вид сделки — мысль о жизни без любого из этих двух условий вызывает парализующий страх. Многие люди предпочитают отказаться от страсти — или, пытаясь реализовать собственную жизненную силу, ищут ее где-то за пределами своих основных отношений. Однако я не была уверена, что такая дилемма существует в реальности . Может быть, это ложный выбор.

Всего двумя годами раньше я писала диссертацию по этой теме — о низком либидо у женщин. Проводя обзор тематических исследований, я обнаружила, что снижение сексуального желания считается эпидемическим явлением среди женщин и, что еще более меня удивило, одной из немногих сексуальных проблем, от которых нет ни одного эффективного метода лечения.

Передо мной в то время эта проблема не стояла; в сущности, мне трудно было даже идентифицироваться с собственным предметом изучения. Меня захлестывала эйфория только-только начавшегося романа с Рами. Неизбежная гибель сексуального желания, разговоры о которой я слышала от других людей, казалась мне чем-то вроде ада для души. Я не могла согласиться с тезисом, что страсть обречена выгорать и что если я хочу долгосрочных отношений, то мне придется обменять ее на безопасность.

Но почему не существует эффективного лечения? Что это — безнадежный случай или, хуже того, естественное явление? Вот что по-настоящему задевало мое любопытство. Может быть, я смогу что-то выяснить, изучая собственный уровень желания…

Я решила начать с предпосылки о том, что существует нечто такое, что я могу сделать, чтобы поддержать желание в моих собственных отношениях; что я не буду еще одной инертной, беспомощной жертвой противопоставления безопасности и страсти; что я позабочусь об этом, возьму на себя ответственность за поддержание движения.

Собираясь с Рами в поездку по Марокко, я взяла с собой стопку отксерокопированных журнальных статей и глав из книг, посвященных женскому сексуальному импульсу (в основном написанных мужчинами, как я заметила), и читала бо́льшую часть из них вслух, пока мы с Рами ехали в машине из Феса в Марракеш.

Мы были на пике нашей любви. Это было роскошно иррациональное ощущение. Я любила его с жаром и благоговением. Я не хотела, чтобы это закончилось.

Помню, как сидела рядом с ним в машине, просто смотрела, не отрываясь, пока он говорил со мной, на форму его губ и маленькую расщелинку между двумя передними зубами, очарованная их красотой. Мне хотелось постоянно прикасаться к нему, трогать его оливковую кожу, густые темные волосы. Я буквально вжимала ладони в его плоть, словно хотела ощутить что-то помимо нее, — и мне все равно было мало этой близости.

Я хотела влезть внутрь его разума, исследовать и оккупировать каждую его частичку. Я хотела жить во всех его воспоминаниях, украсть их и вписать в них себя. Я хотела вернуться назад во времени к тому моменту, когда он был маленьким мальчиком и жил в своей деревне, голодать с ним, спать рядом с ним в убогой хижине в лагере беженцев, которая была его домом.

В то время мы встречались еще только пять месяцев, и у меня заканчивался последний год учебы в университете. Хотя обычно я была очень сосредоточена на занятиях, в последнее время с концентрацией возникли некоторые трудности, потому что я не могла отделаться от грез о Рами. Я представляла, как накануне ночью он занимался со мной любовью, или предвкушала грядущий вечер. Когда секс настолько хорош, он может отвлечь от чего угодно.

Частота фантазий о Рами лишь усиливала мое желание, и я сознавала, что могу его контролировать. Не останавливать, нет — но оставаться в крайне возбужденном состоянии. Разумеется, к человеку, переживающему пароксизм новой влюбленности, сексуальные мысли приходят сами собой, но меня интересовало, смогу ли я вызывать их по собственной воле в любое время. Смогу ли я и дальше заставлять себя видеть мир в сексуальном свете?

Когда я говорила Рами: «Какой ты красивый!» — он возражал: «Нет, это твои глаза видят меня красивым». Может быть, в его словах был свой резон. Восприятием можно манипулировать. Смогу ли я сама быть источником сексуального вдохновения , а не просто реагировать, когда его вызывает во мне Рами? Мужчины постоянно это делают, думала я, почему же этого не делают женщины?

Я решила отследить эту способность, превратив наши отношения в своего рода лабораторию, — и это сработало.

Но я также видела и препятствия к осуществлению этой стратегии: эмоциональный мусор и другие, обычно негативные, мысли и образы могли блокировать мой сексуализированный взгляд на отношения.

Помню, пока мы ехали, я читала статью о феномене, который исследователи окрестили «парадоксом сексуальной близости» . Они выяснили, что стратегии брачной терапии, разработанные для усиления эмоциональной близости, коррелируют со спадом сексуального желания. Более того, они цитировали другие исследования, которые сообщали, что методы парной терапии, разработанные для улучшения навыков коммуникации и общего качества отношений, временами влекли за собой усугубление сексуальных проблем.

Они выяснили, что для пар, в которых установились наиболее эгалитарные, контактные и комфортные отношения, характерен наименьший накал страсти. А факторами, ответственными за усиление либидо, были расстояние, новизна, опасность и силовое неравенство .

Для долгосрочных отношений это звучало совсем неутешительно.

Я никогда не принимаю слишком всерьез ни одну публикацию или даже серию публикаций, поскольку, когда читаешь столько статей, все они в итоге сообщают о разных результатах и сводят друг друга на нет. Но я не могла не задуматься, как эта концепция применима к Саше и Алексу. Между ними были те самые комфортные, эгалитарные отношения, которые с виду должны эффективно работать, однако Саше хотелось чего-то большего. Не дух ли авантюры втянул ее в новую интрижку?

Я хотела выяснить, чего она на самом деле ищет. Каковы все возможные ингредиенты того неуловимого зелья, которое мы зовем сексуальным желанием?

— Расскажите мне о сексе с Алексом, — попросила я Сашу.

— Вначале между нами существовало влечение, но теперь оно потускнело, стало очень бледным и незначительным — вот таким, — заговорила Саша, чуточку раздвинув большой и указательный пальцы, чтобы проиллюстрировать свои слова.

Алекса она описала эпитетами «нежный и мягкий», а их занятия любовью охарактеризовала как «в основном миссионерские», но прибавила, что довольно долгое время это не вызывало у нее отторжения, потому что она чувствовала себя любимой.

— Он целовал меня долгими поцелуями, глядел в глаза, обнимал меня. Теплота Алекса позволяла мне чувствовать себя очень защищенной, и это было приятно… — Саша нахмурилась.

— Но?..

— Но со временем мне просто стало казаться, что он хочет этого больше, чем я. Мне вполне хватало бы и раза в неделю, но он хотел секса каждую ночь. Я уставала, проработав весь день, и хотела пораньше лечь спать, но ему был нужен секс.

— И что вы при этом чувствовали?

— Раздражение, если честно. Я соглашалась, только чтобы отделаться. Поначалу это было несложно, но потом стало нарастать сопротивление. А он все равно продолжал попытки, и это еще больше меня расхолаживало. Теперь я совершенно утратила к этому интерес.

— Значит, из-за того, что вы соглашались на секс, когда не хотели его, акт любви превратился в долг или обязанность.

— Я считаю, что нужно делать мужчину счастливым, если не хочешь, чтобы он тебе изменял, — отрезала она.

— Думаете, когда вы соглашаетесь на секс, которого не хотите, это действительно делает Алекса счастливым?

— Конечно! Ему и в голову ничего такого не приходит. У меня есть мои фантазии. Я устраиваю представление. Стоны, извивания, если нужно — имитация оргазма. И никому никакого вреда.

Со слов Саши все выглядело абсолютно логично. Но я распознала в этом первую стадию типичного паттерна, который ввергает пары в сексуальную опустошенность. Когда секс становится «супружеским долгом», это уже не секс, а домашняя обязанность, бытовая повинность, пункт из списка необходимых дел. В лучшем случае вы отдаляетесь друг от друга. В худшем — злитесь. Где тут задуманное природой наслаждение?!

Саша разговаривала со мной несколько снисходительным тоном. Она говорила с уверенностью, которая предполагала, что она посвящает меня в некую древнюю восточноевропейскую тайну, касающуюся мужчин. Чего Саша не осознавала, — так это того, что мужчины порой обостренно чувствуют отсутствие у женщины искренней увлеченности процессом.

На самом деле Алекс описал секс с Сашей в течение последнего года словом «бездушный». Ее поцелуи, говорил он, были небрежными и нетерпеливыми, ее прикосновение — застывшим и механическим, глаза — пустыми. Дома она позволяла себе быть неряшливой, но когда одевалась на работу, то выглядела сексуально. Несмотря на Сашины «представления», эмоциональная близость испарилась.

Алекс реагировал на это еще бо́льшим старанием угодить Саше. Однако чем сильнее он старался, тем меньше интереса она выказывала и тем более отвергнутым он себя ощущал. Он отчаянно искал хоть какие-то признаки теплоты, а ей казалось, что он эмоционально зависим. Ощущая ее отстраненную уступчивость, Алекс начал спешить во время соития, боясь, что обременяет ее, — и в результате удовлетворял ее еще меньше.

— Это все равно что заниматься сексом с манекеном, — говорил мне Алекс. — Она выглядит идеально и все делает правильно, но на самом деле она неживая.

Алекса злила утрата контакта с Сашей, но он никогда не позволял ей увидеть его внутреннюю борьбу. От этого стало бы только хуже, думал он. Но в конце концов, когда неуверенность стала для него непереносимой, Алекс пришел ко мне.

— Так, значит, Алексу от этого никакого вреда, так? — проговорила я, повторяя Сашины слова. Как же мне хотелось сказать ей, что Алекс разгадал ее притворство! Но вместо этого я обратила ее фразу против нее. — А как насчет вреда, который этот фарс наносит вам?

Саша улыбнулась и застенчиво отвела глаза, но ответа у нее не было. Меня поразило то, что, как бы она ни ставила себя перед Алексом, с каким бы знанием дела ни совершала все нужные действия в постели, какой бы естественной ни была ее красота, Саше не хватало истинной сексуальной уверенности. Она просто играла роль.

— Неужели вам не скучно притворяться перед Алексом, что вам нравится секс? — спросила я.

— С тем русским мне не скучно! — парировала она.

Я не стала спрашивать, что ей больше всего понравилось в сексе с русским. Черт, даже мне он показался сексуальным по ее рассказу!

— С кем вы чувствуете себя более сексуальной — с Алексом или с тем русским?

— С русским, конечно.

— Почему — вот что меня интересует. Почему эта разница зависит от того, с кем вы?

Саша не могла ответить, и ответ не настолько очевиден, как можно было бы подумать. На самом деле ее жаркий секс с русским только подтвердил мою оценку Саши как женщины, недостаточно уверенной в себе.

— Описывая свое приключение с русским, сознаете ли вы, что ваша роль в нем — подчиненная? И в отношениях с Алексом она тоже пассивная. Где ваша сила в этих взаимодействиях?

В сущности, я спрашивала ее: «Где ты? И чего ты хочешь?»

— У меня есть сила! — с досадой возразила Саша. — Сила заставить русского желать меня, сила удерживать внимание Алекса.

— Вы говорите о подтверждении своей ценности, а не о силе, — не согласилась я. — А как насчет того, чтобы знать, что хотите вы ? Что нужно вам ? Каковы ваши желания? Ваши «возбудители»?

Саша ушла в раздумья. Я сидела молча, пока она размышляла над ответом. Я надеялась, что она раскроется, а не захлопнет, защищаясь, створки своей раковины.

— Не знаю, — наконец промолвила она.

Именно это я и хотела, чтобы она осознала. Она не знала. Да, она была мастерицей в искусстве соблазнения. Она знала, что хотят мужчины (до определенного предела), но не имела представления, что хочет она сама.

Ну, на самом-то деле Саша хотела, чтобы хотели ее — вот и все, пожалуй, — и чтобы ей не пришлось для этого особенно сильно стараться.

Это скорее эмоциональная потребность и характерная черта женщины, которая со временем попадает в ловушку хронически сниженного желания. Секс, направленный только на подпитку собственного эго, приносит удовлетворение, — но лишь временно. Он не способен быть опорой . Я хотела помочь Саше задуматься о том, что может сексуально мотивировать ее — помимо и сверх самоутверждения. Но вначале ей необходимо было понять, что она не знает .

— Знание своих желаний придает силу, Саша, — сказала я, когда мы завершали сеанс. — Знание того, что вы не знаете, — неплохой старт. С этого мы и начнем в следующий раз.

Казалось, Саша раздражена или озадачена или и то, и другое сразу. И расстроена. Она не имела представления, что означает эта абстрактная концепция сексуальной мотивации. Но я знала, что она станет размышлять о нашем разговоре: у нее была сильная склонность к анализу. Однако меня беспокоило то, что ее могли ослепить мгновенное возбуждение и сексапильность этого русского.

Я не хотела бичевать девушку за то, что она наслаждается собственной красотой и сексуальным мастерством. Поверьте мне, я всей душой за умение радоваться этим аспектам женственности, и это правда, что женщины чаще хотят секса, когда чувствуют себя сексуальными и желанными. Но Сашина интрижка способствовала ее нарциссизму, а зацикленность на мужском восхищении блокировала ее умение отыскивать иные источники сексуальной мотивации.

Саша знала, что хотят мужчины , поэтому подчеркивала в своей внешности именно это — и наслаждалась их вниманием. И все же это была ложная сексуальность женщины, которая «покупается» на обобщенные мужские сценарии. В некотором смысле похоже на недобросовестную рекламу: женщина выглядит сексуально, ведет себя соблазнительно, а потом, заполучив мужчину, снова напяливает очки и ретейнер[10] и надеется, что он не станет беспокоить ее, пока она смотрит свои любимые сериалы. Почему? Потому что притворство утомительно и в конечном итоге хочется расслабиться и быть собой.

Алекс разгадал притворство Саши — как и я. Он понимал, что чего-то не хватает, и винил в этом себя. Но он был только одной половиной уравнения. Даже с тем русским Саша не была своим истинным «я». У всех нас есть врожденное умение чувствовать неискренность. Младенцы знают, когда матери не выражают любви к ним. Мои пациенты понимают, когда мне все равно. Мужчины не всегда возбуждаются в стрип-клубах. (Правда-правда! Мужчины понимают, что это всего лишь шоу, и «заводились» бы гораздо сильнее, если бы исполнительница приватного танца действительно их хотела.)

Я постоянно задаю своим пациентам простой вопрос, на который им часто очень трудно найти ответ: «Что вы на самом деле хотите?»

Большинство не знает ответа, и это означает, что нам придется потратить немало времени на то, чтобы улучшить их контакт с самими собой. Но в конечном счете я хочу подтолкнуть своих пациентов к истинному выражению любви и вожделения: это не шоу, не представление, никаких химер.

Удивительно, насколько много людей ведут себя сексуально или притворяются сексуальными — и при этом подавляют свои естественные импульсы или вовсе с ними незнакомы .

Саша не ощущала собственный естественный эротизм, потому что была слишком подчинена эго-императиву — быть желанной. Секс может удовлетворять эмоциональные потребности и делает это. Но секс — это не только эмоции. Это еще и физиология. Я хотела помочь Саше обрести ее собственное вожделение, поскольку вожделение — это важная жизненная сила.

Саша не имела представления о своем праве получать физическое удовольствие и требовать его. Это урок, который мы, женщины, можем усвоить от мужчин. Мужчин воспитывают с прицелом на ощущение «я имею право». В противоположность общепринятому мнению мужчины, с которыми я разговаривала, радуются, когда женщины отклоняются от своих сексуальных сценариев, когда они не просто пассивны и восприимчивы. Им нужна женщина, которая знает, что хочет, и требует этого. Им нужна уверенность, что у партнерши присутствует сильное чувство собственной сексуальности и что она наслаждается, ощущая ее .

Все, что требуется от женщин, — понимать, кто они и чего хотят, и не предоставлять мужчинам делать за них всю работу и нести ответственность за их удовлетворение.

Хотя я встречалась с Сашей дважды, она не была моим официальным пациентом. Алекс же им был, и я боялась, что он столкнулся с почти неразрешимой ситуацией. Секс с Сашей стал рутиной, а потом и вовсе почти перестал существовать. И чья в том была вина? Я вспомнила, что обычно говорила моя мама, когда я жаловалась ей, что мне скучно: «Радость моя, если тебе скучно, это значит, что ты сама скучная».

Чтобы не заскучать, нужно брать на себя ответственность за собственные развлечения. То же относится и к сексу. Над этим должны были работать оба партнера.

Но в то время как Алекс не понимал, что делать, Саша рассчитывала, что источником ее возбуждения будут мужчины, с которыми она спала. И в данном случае у бедняги Алекса не было никаких шансов против русского.

— Думаю, Саша больше меня не любит, — однажды сказал Алекс.

Что-то изменилось со времени наших первых сеансов, когда он чувствовал себя в достаточной безопасности в этих отношениях, чтобы предложить мне встретиться с ней. Теперь он стоял на обрыве, глядя в пропасть поражения, в ужасе от того, что теряет Сашу. У меня болела за него душа.

— Мы по-прежнему добрые друзья и нежно относимся друг к другу, но страсти нет. Раньше, ложась в постель, она надевала красивое белье, теперь это футболка и шорты. Она ничего не делает, чтобы показать свой интерес, она больше ничего не делает, чтобы соблазнить меня. Она…

Я перебила его:

— А что делаете вы , чтобы соблазнить ее? — и пересказала ему присловье моей мамы насчет скуки.

— Ну, я пытаюсь доводить ее до оргазма. Я спрашиваю, что я могу сделать для нее, но она не отвечает. На самом деле каждый раз выходит одно и то же. Я целую ее, касаюсь ее грудей, ласкаю ее клитор, пока она не получит оргазм, а потом мы занимаемся сексом.

Алекс признался, что накупил немало книг о том, как доставить женщине сексуальное наслаждение, но никак не может понять, почему так получается: чем активнее он старается применить эти приемы, тем менее заинтересована Саша.

Меня внутренне передернуло от этого беспомощного подхода. Нет никаких сомнений, что большинству женщин в тот или иной момент приходится терпеть медленную пытку монотонного секса!

— Я так понимаю, что вы действительно хотите доставлять ей удовольствие.

— Да, очень хочу.

— И вы полагаете, что доставлять ей удовольствие — значит доводить ее до оргазма ? — Я надеялась, что он уловил мой мягкий сарказм.

— Она должна быть довольна тем, что я забочусь о ней. Разве не так?

— Хороший секс — это не только оргазм .

В глазах Алекса появился проблеск понимания, но он пока не улавливал, к чему я веду.

— У вас слишком целевой подход, — продолжала я. — Я хочу, чтобы вы отбросили все свои энциклопедические знания о женской анатомии и сексуальных техниках. Хороший секс — это не алгоритм!

Алекс смущенно хихикнул.

— Это процесс! Танец вокруг секса, церемония, динамика между вами двумя, которая делает секс волнующим действом .

Я сняла с полки тоненький томик стихов.

— У меня есть для вас новый учебник, — сказала я, протягивая ему книгу. — Поскольку вы любите поэзию, возьмите вот это. Пабло Неруда, «Капитанские вирши».

Это была одна из самых возбуждающих книг, какие я когда-либо читала. Я не сказала об этом Алексу, потому что надеялась, что он обнаружит это сам. И, пожалуй, ему было что почерпнуть у Неруды. Чилийский поэт и политический деятель, Неруда любил властно, нес свою уязвимость с гордостью, как отмеченный наградами солдат носит свои медали, и говорил о своем сексуальном желании в бессовестно плотоядной манере. Неруда бежал из Чили, когда там начали убивать коммунистов, и писал свои стихи, живя в изгнании на острове Капри. Они были вдохновлены его женой Матильдой. Именно так: животное и безжалостное желание, но не к любовнице или незнакомке, а к собственной жене. Мне казалось, этот мужчина кое-что смыслил в жизни.

Алекс взял книгу, бросил взгляд на обложку и сунул ее в сумку.

— Давайте рассмотрим ваш процесс в том виде, в каком он есть сейчас, — сказала я. — Я пытаюсь понять, не кажутся ли ваши старания доставить Саше удовольствие угодничеством и попыткой подольститься, а не проявлением сексуального мастерства.

Я постоянно сталкиваюсь с этим в работе с моими клиентами-мужчинами: они овладевают определенными навыками, но им не хватает нахальства — самообладания и храбрости — применить их на практике.

— Да, — признал Алекс после паузы. — Наверное, это не самые сексуальные действия на свете.

— Как вы соблазняете ее за пределами спальни?

— Я не думал, что мне нужно предпринимать какие-то специальные усилия, чтобы соблазнить ее. Если она меня любит, все должно происходить само собой.

— На самом деле так не получается, Алекс. Вы вкладываете усилия в обеспечение стабильности, дружбы и любви. Саша — ваш лучший друг, но вам чего-то не хватает. Вы должны быть для нее сексуальным объектом .

— Чем-чем?!

— Тем самым, Алекс. Вы — сексуальный объект! — заявила я.

Я знаю, что некоторых передергивает при этом слове, но в спальне без этого не обойтись. Я хотела, чтобы Алекс немного сексуализировал себя. Я по-прежнему верила, что Алекс, такой как он есть, может быть полноценным любовником , если только будет готов принять на себя ответственность.

— Саша — больше чем ваш друг, — продолжала я. — Она — ваша любовница.

— И я хочу, чтобы она любила меня таким, каков я есть, — подхватил он.

— Это не то, о чем я говорю, — возразила я. — Она — ваша любовница .

Я подумала о фрейдовской концепции табу на инцест. Любовники становятся настолько тесно связаны, настолько погружены в свою парность, что начинают видеть друг в друге семейные объекты, а не сексуальные. И кончается тем, что они десексуализируют друг друга.

Я хотела дать Алексу новую систему координат. Я хотела, чтобы он двинулся в противоположном направлении и заново сексуализировал их отношения. Это то, с чем так хорошо справился Неруда: он чертовски страстно сексуализировал свою жену. Он физически объективировал ее и одновременно неистово любил. Казалось, Неруда сумел вычислить, как можно одновременно иметь в браке и защищенность, и страсть .

Может быть, Алекс отреагирует на некоторые упражнения по визуализации — это способ отчасти преобразовать его невротическое отчаяние в нечто позитивное. Занимаясь с пациентами, я поняла, что не могу навязывать им свои представления о сексуальных фантазиях, я должна дать им возможность работать с тем, что у них есть.

— Давайте посмотрим, удастся ли нам поработать с тем, что вы чувствуете прямо сейчас. Вы боитесь потерять ее. Как это ощущается в вашем теле?

— У меня сводит желудок.

— Вы можете представить, как перенаправляете это ощущение тревоги в страсть, в интенсивное влечение к Саше?

Алекс неуверенно пожал плечами. Я велела ему закрыть глаза и спросила, какое чувство или какая фантазия у него возникает.

— Печаль. Мне так хотелось бы удержать ее!

— Ладно. Попробуйте сексуализировать это чувство. Приложите немного фантазии.

— Я бы… я хотел бы запереть ее в своей квартире, чтобы она… не убежала. Чтобы она была только моя.

— Прекрасно! И как бы вы позаботились о том, чтобы она не сбежала?

— Я могу ее связать.

— Хорошо, продолжайте.

— Я свяжу ее и заставлю пообещать, что она будет моей. Я буду трахать ее столько раз, сколько захочу!

— Вы заставите ее доставлять вам удовольствие.

— Да, я буду упиваться ее телом. Я буду кусать ее и оставлять на ней свои отметины.

Я спросила Алекса, какие чувства вызывает у него это упражнение.

— Оно заставило меня возбудиться, — ответил он.

Отлично! Я хотела, чтобы Алекс продолжал думать в этом направлении, конвертировать свои страхи в мощную фантазию . На каждом из наших следующих сеансов мы по нескольку минут тратили на это упражнение, и я попросила Алекса попробовать выполнять его самостоятельно. Наконец, я предложила ему домашнее задание.

Алекс всегда был старательным учеником, и его податливость давала мне возможность учить его. Меня раздирали сомнения: не готовлю ли я его к неудаче? Я шла на серьезный риск: возможно, момент был не слишком подходящий, Саша могла оказаться неготовой к этому новому Алексу, учитывая то, как она была опьянена тем русским. Но поскольку я знала, что она по-прежнему хочет продолжения отношений с Алексом, я решила, что стоит рискнуть.

Я сказала Алексу, что, когда этим вечером они с Сашей лягут в постель, он должен черпать сексуальную энергию и желание из своей собственнической фантазии.

— Например, заведите ей обе руки за спину и используйте свою силу, чтобы удержать ее и перекатить на бок. Я хочу, чтобы вы нежно шептали ей на ухо, что ваша любовь к ней настолько сильна, что вам хочется сделать ее своей пленницей и обладать ею. Что она так красива, что вы хотите, чтобы ее тело принадлежало только вам. Тритесь о нее телом. Хватайте ее за волосы на затылке и страстно целуйте. А потом остановитесь. Не инициируйте секс. Наращивайте ее желание к вам.

Я никогда не предлагала пациенту такого детального сценария, но мне казалось, что Алекс нуждается во всей помощи, какую только возможно организовать. Я делала ставку на его энтузиазм и рассматривала это как возможность перейти от разговоров с Алексом о сексе к созданию живого переживания, которое нарушило бы сексуальное равновесие этой пары.

Конечно, самый большой вопрос звучал иначе: можно ли научить мужчину быть сексуальным? По большей части секс-терапия ориентирована на конкретные технические приемы, которые помогают при физически идентифицируемой дисфункции, — такие, например, как поддержание эрекции или совершенствование контроля над семяизвержением. Но я действовала не в области физиологии — я хотела помочь Алексу создать новую психологическую установку . Вопрос был в том, сумеет ли он воплотить сексуальное влечение.

Я вышла из своего кабинета, радостно воображая, как Алекс приходит домой и пробуждает Сашу от ее благодушного самодовольства. Я ощущала свою власть. Я думала, что это вмешательство может привести к настоящему успеху…

Когда Алекс пришел ко мне на следующей неделе, я спросила, как обстоят дела с его домашним заданием.

— Я его не выполнил, — ответил он.

Моим первым побуждением было обругать себя. Неужели я навязала ему свою программу раньше, чем он был к ней готов? Вероятно, я только усилила его тревожность или настроила его на отвержение — хотя, если и так, я не рассматривала это как негативный результат. Рост включает в себя контакт с тревожностью. Я не раз замечала это в своей практике: якобы «проваленное» домашнее задание дает успешный результат в каком-то другом отношении. Просьба к клиенту — задействовать свой потенциал — высвечивает истинное препятствие, которым необходимо заниматься, буквально извлекая его из сферы бессознательного.

— Я придумал целую кучу фантазий, — продолжал Алекс. — К сожалению, Саша сейчас работает над какой-то статьей и не так уж много времени проводит дома. Приходит ужасно усталая и сразу ложится спать. Так что просто не было подходящего момента, чтобы сделать то, что вы предлагали.

— Что ж, по крайней мере вы создавали фантазии. И как дела на этом фронте?

— Я немного нервничаю, но в общем все нормально. Они дают мне новую возможность думать о сексе с Сашей.

— В контексте этих фантазий возникали какие-нибудь конкретные темы?

Учитывая силовые аспекты его фантазии, я хотела убедиться, что он не планирует никаких сценариев с жестокостью или насилием.

— Я просто пытался понять, что хочу сам. В сущности, до меня дошло, как долго я думал только о том, что хочет Саша. Так что я стал представлять себе, как она меня ублажает.

— И что вы при этом чувствовали?

— В каком-то отношении — бо́льшую уверенность.

— Но?..

— Но и неловкость из-за того, что больше не думаю, как доставить удовольствие ей тоже. — Алекс поерзал на диване, пытаясь устроиться поудобнее. — Я все думаю об этих фантазиях… а потом, когда вижу Сашу, лежащую в постели, хотя и не собираюсь ничего делать в этот момент, меня прямо парализует. Меня беспокоит, что мои фантазии так отличаются от того, к чему мы оба привыкли. Что она обо мне подумает? Я не хочу, чтобы она думала, что я просто притворяюсь.

— Резонно, Алекс. Но проблема в том, что вы притворялись раньше . А теперь вы просто стараетесь быть настоящим.

— Это такое странное ощущение!

— Та часть фантазий, в которой вы чувствуете себя уверенным… — сказала я, когда мы завершали сеанс. — Мне нужно, чтобы вы проигрывали ее в уме снова и снова.

Как мне заставить Алекса сдвинуться с мертвой точки беспокойства о том, что хочет Саша или, того хуже, что она о нем подумает? Он всегда ставил ее на первое место, а я хотела, чтобы он вместо этого подумал о себе . Конечно, она могла не понять, что происходит; она могла отреагировать не сразу — или не отреагировать вообще.

Но если Алекс не сумеет преодолеть свои страхи и довести дело до конца, у него не будет ни малейшего шанса что-то изменить, и эти отношения, скорее всего, прикажут долго жить.

Я не уставала удивляться, сколь многим моим клиентам не давало покоя (почти до степени дисфункции) желание удовлетворить женщину. С одной стороны, меня глубоко трогало, что мужчины способны искренне ценить удовольствие женщины, ценить настолько высоко, чтобы забывать или откладывать свое собственное удовлетворение. Но это — в целом похвальное — желание могло привести к печальным последствиям, если вырождалось в навязчивую потребность угодить и «дать результат».

Ничего себе ситуация: мужчины беспокоятся, как бы угодить женщинам, в то время как женщины не могут определиться с вопросом, имеют ли они право получать удовольствие. Какая-то оргия тревожности!

Одна подруга недавно рассказала мне, что начала встречаться с судебным поверенным. В своей работе он был ого-го, говорила она, но с ней превращался в «абсолютного слизняка». «Он был таким зажатым и „ванильным“ в постели, что я взяла инициативу на себя. Я попросила его отшлепать меня. И, представляешь, он не смог этого сделать! Застыл, как изваяние. Что, черт возьми, такое происходит с мужчинами?!»

У Алекса была чрезмерно развита потребность угождать, и я должна была найти способ помочь ему создать достаточный запас самоуверенности, чтобы погасить его тревожность и помочь Саше заново разжечь либидо.

Алекс определенно сыграл свою роль в снижении либидо у Саши. Его ежевечерние сексуальные домогательства исходили из ощущения тревожности по поводу их союза и потребности в утешении. Сексуальная инертность Саши символически доказывала, что она по-прежнему хочет его, но ее расхолаживает эмоциональная зависимость Алекса.

Иногда размышления об этой хитроумной динамике доводили меня до изнурения. Кому нужны все эти сложности, накрученные вокруг незатейливого акта введения пениса в вагину? Почему мы должны анализировать это?! Секс есть секс. Все просто!

А вот и не просто.

Мы — люди. Мы придаем сексу значение, удовлетворяем с помощью секса психологические потребности и используем секс как инструмент для получения того, что хотим. Именно это делает тему секса интересной. Будь секс просто сексом, он был бы скучным.

Исследуя женское сексуальное желание, я обнаружила, что источник низкого либидо обычно многослоен: он и психологический, он и отношенческий, он и культурный.

Одна биологическая теория, которую я изучала, имела даже фаталистический компонент: мол, как только мы осуществляем свои репродуктивные цели, с желанием покончено. Я в это не верила. Для меня желание подобно растению, которому нужны должный уход и условия , чтобы оставаться живым .

Пару недель спустя я пришла в офис, промокшая до нитки. Мощный ливень, поломка хлипкого трехдолларового зонтика, изнуряющая поездка в метро. Проверив голосовую почту, я обнаружила сообщение от Саши. Она хотела узнать, смогу ли я втиснуть в свое расписание срочную встречу с ней.

Она так и не стала моей пациенткой, но мне нужна была некоторая ясность относительно ее отношений с Алексом, прежде чем предложить им официальное парное консультирование. У меня нарисовалось «окно» после обеда.

— Этим утром в офис на мое имя пришла немаркированная посылка, — рассказала мне Саша. — Внутри было вот это маленькое черное коктейльное платье и записка, в которой мне было велено прийти на встречу в лобби отеля «Четыре сезона» сегодня в восемь вечера. Без подписи. Я уверена, что это тот русский. Что мне делать?

— Какова была ваша первая реакция?

— Предвкушение. Возбуждение. Я плыла по своему офису, гордая как павлин, чувствуя свое превосходство над всеми этими клушами, рабски привязанными к компьютерам: ведь у меня была сексуальная тайна! Могущественный и таинственный мужчина звал меня на секс. — Саша была в ударе и говорила как по писаному. — Весь день я была как завороженная, фантазируя о том, какие аксессуары надеть к платью и как пройдет этот вечер.

— И все же вам понадобилось сегодня срочно со мной встретиться. Означает ли это, что какая-то часть вас идти на свидание не хочет? Расскажите мне об этой стороне конфликта.

— Я по-настоящему люблю Алекса, — проговорила она, и глаза ее внезапно налились слезами. — Я начинаю чувствовать себя виноватой. Он — все, что я когда-либо хотела. Я наслаждаюсь его обществом и нашими разговорами. Я чувствую, как сильно он любит и обожает меня. Он — мой лучший друг. Я боюсь потерять его.

— Но вам нужна страсть, возбуждение и приключения.

— Да, и это тоже. У нас все это было… Не знаю, что случилось. Но я не могу представить себе жизнь без этого, так что… — Я почувствовала, что сейчас будет разворот на 180 градусов. — Так что я подумываю уйти от Алекса, — договорила Саша.

— Да, эти качества — важный источник жизненной силы, — согласилась я. — Ваш русский разбудил — впервые или заново — эту дремлющую часть вас. И она проснулась так мощно, что вы подвергаете сомнению отношения с Алексом, которые полностью удовлетворяли вас в других аспектах.

— Но этот русский так невероятно сексуален! — вздохнула она. — Почему я не могу ощущать тех же чувств к Алексу?

Хороший вопрос. Отличный, прямо скажем, вопрос! Я велела Саше на минуту забыть и о русском, и об Алексе. Я увидела тот просвет, на который надеялась. Вместо того чтобы искать внешние источники, способные распалить ее сексуальность, я спросила, что она способна дать.

— Вы можете принять на себя ответственность за культивирование собственной сексуальной энергии?

— Я и так сексуальная, — возразила она, как будто я задала ей дурацкий вопрос.

— Вы выглядите сексуально, — уточнила я. — Вы умеете вести себя сексуально. Но вы либо пассивны — с Алексом, либо покорны — с русским. А что хотите вы ?

Саша так и не нашлась с ответом и поглядела на меня в надежде, что его предложу я.

— Вы не знаете, потому что у вас отсутствует контакт со своей чувственностью. Об этом вам и силятся рассказать все ваши мучения.

— Так что же мне делать? — прошептала Саша, по-прежнему на грани слез.

— Алекс мог бы быть для вас безопасным фундаментом , чтобы начать все заново и исследовать вашу эротическую сторону. Но вы должны быть способны мириться с риском и неуверенностью. Вы должны заглянуть внутрь себя.

Я верю, что четыре фактора, которые ассоциировались с сексуальным желанием в упомянутом ранее исследовании — расстояние, новизна, опасность и неравенство, — это просто щекотание нервов, факторы мимолетного возбуждения и, если смотреть в корень проблемы, всего лишь доза дофамина, устремившаяся в мозговой центр вознаграждения. С ними приятно поиграть в умеренных дозах, и после каждого приходит свое собственное маленькое похмелье. Сплошная страсть без всякой защищенности со временем тоже истощает желание.

Секс-терапевты давно уже работают, манипулируя балансом «безопасность — страсть», когда дают пациентам домашние задания. И так же давно пациенты жалуются, говоря, что такие задания, как запланированные свидания и запланированный секс, кажутся им слишком предсказуемыми. Они сопротивляются или ограничиваются одной попыткой, отказываясь от дальнейших.

Я понимаю это интуитивное ощущение неаутентичности, потому что пациент уже и так чувствует себя задушенным собственными сексуальными уловками. Он хочет иметь мотивацию, чтобы заниматься сексом спонтанно, и решение проблемы — в действиях творческих и исходящих из органичных для пациента посылок. Важный вопрос состоит в том, как добраться до этой сущностной, аутентичной «почвы» — в особенности при всех тех культурных предрассудках, которые стали нашей плотью и кровью.

Сексуальное желание связано далеко не только с внешностью, как предпочитала думать Саша. Желание — это энергия. Либидо — естественный ток, которым все мы внутренне обладаем, и этот ток не является исключительной привилегией красивых людей и не даруется нам каким-то внешним источником вроде Афродиты или таинственных русских мужчин. Иногда мы замечаем его только мельком, но он есть у всех нас , и мы понимаем это, когда чувствуем или видим его.

Либидо — сила более широкого применения, чем секс: это то, что движет всеми нашими страстями, креативностью и витальностью. Однако наши интуитивные сексуальные ощущения хрупки, и их можно легко задушить, проигнорировать или заглушить обстоятельствами наших отношений, культурой или просто собственными руками. Результатом может стать эмоциональное отупение или недостаток сексуальной мотивации.

Я хотела научить Сашу культивировать собственную сексуальную энергию, разжигать собственный костер. Умение черпать из самой себя как источника сексуальной энергии — это основа основ стойкого желания. Значительная доля женщин, которые приходят ко мне по поводу сниженного либидо, не рассказывают ни о каких сексуальных травмах, активном религиозном подавлении или разладе в отношениях. В этих случаях причиной сниженного желания является не внешняя травма, которую им нанесли другие, скорее, это недостаток сексуального развития.

В отсутствие «разрешения» на исследование женской сексуальности и сексуальную уверенность такие женщины, как Саша, просто перенимают идеалы своих возлюбленных. Я обнаружила, что долгоживущее желание — это гораздо более грандиозный процесс, чем простой акт соития; это путь выстраивания контакта с собой и саморазвития.

Мне вспоминается та пронзительная сцена из фильма «Сбежавшая невеста», где героиня Джулии Робертс, всегда заказывавшая яичницу в том же варианте, в каком ее заказывал мужчина, с которым она была вместе в данный момент, осознает, что она никогда не была искренней — и отчасти поэтому всегда убегала. И в конце концов она готовит всевозможные блюда из яиц и садится их все пробовать, чтобы выяснить, что же на самом деле нравится ей самой. Это и значит начинать с самого начала. Именно это необходимо было сделать Саше.

Саша ушла взволнованная, но полная сомнений по поводу назначенной встречи. И вот что она рассказала мне, по своему обыкновению в цветистых подробностях, потом…

Тем вечером, ровно в восемь часов, она вошла в лобби «Четырех сезонов». Сияние массивной люстры заливало светом ее идеально сидящее черное коктейльное платье, каштаново-рыжее каре и притягательные глаза. Бар, полный богато одетых посетителей, гудел от людских голосов, и головы поворачивались вслед Саше, пока она плыла через отделанный мрамором лобби, ища взглядом русского. Внезапно она остановилась, и окружающий шум утих, оставив только глухие удары ее неистово бьющегося сердца. Там, у стойки бара, небрежно стоял Он, одетый в стильный черный костюм, с мартини в руке… Вот только это был не русский.

— Прекрасно. Я доволен, — заявил Алекс, когда она приблизилась. Он протянул ей ключ от номера. — Я хочу, чтобы ты поднялась наверх. Я скоро к тебе присоединюсь.

В номере Саша обнаружила на кровати коробку с комплектом изысканного белья. Она медленно развернула его, пытаясь собраться с мыслями. Алекс, а не русский . К собственному удивлению, она ощутила теплоту, волну радости и облегчения. В тот момент она осознала, что ее интрижка с русским была просто подменой того, что она хотела от Алекса. И от себя.

Саша разделась, бросив свои вещи поперек кресла, и скользнула в новое белье, фантазируя о том, чем ей захочется заняться, когда придет Алекс.

Уходя после нашего сеанса, Саша еще была на распутье. Идея о культивировании собственного эротизма продолжала оставаться для нее туманной, и мысли ее в основном занимало подаренное платье и настойчивый намек на восхитительное приключение.

Я не знала, что это Алекс послал ей платье, пока они сами не рассказали мне эту историю. На следующий сеанс Алекс привел с собой Сашу. Они были в восторге от проведенной вместе ночи и жаждали поделиться подробностями.

Алекс не остановился на том домашнем задании, которое я ему задавала, пойдя гораздо дальше. Он решился на рискованный сценарий. Поистине он был преданным делу, трудолюбивым учеником. Мне хотелось подняться с кресла и устроить ему овацию стоя.

Ему пришлось копать глубоко, призвав на помощь сексуальную уверенность своих фантазий и приняв ее. Это не тот навык, которому можно научить; я могу лишь подтолкнуть человека в этом направлении. То, что сделал Алекс, было триумфом преодоления страха и обретения своего потенциала .

Я гордилась ими обоими.

И была удивлена тем, что они больше ни разу не пришли ко мне.

Решили ли они прервать терапию досрочно, уверовав, будто одна победа означает, что их работа завершена? Пациенты нередко совершают такую ошибку, готовя тем самым почву для разочарования. Они отменяют встречи, совершив прорыв, но ощущаемые ими энергия и надежда застят им взор, не давая увидеть ухабистую дорогу, лежащую впереди.

Да, у Алекса и Саши состоялась одна прекрасная ночь; но для большинства людей перемены — это медленная трансформация, неутомимое развертывание. Новые мысли и эмоции со временем просачиваются на поверхность и преобразуются в действия. Внедрение нового поведения — это кропотливый процесс тренировки и регресса.

Несмотря на то что Алекс и Саша попробовали на вкус свой потенциал, позволяющий трансформировать их сексуальные отношения (и снова придать им огня), я была полна скепсиса и не взялась бы предсказать, как долго еще будут сказываться последствия их ночи в «Четырех сезонах».

Хотя Алекс тут ни при чем. Он свое дело сделал. Но я не верила, что успела как-то особенно эффективно помочь Саше. То недолгое время, что мы с ней провели, она была настроена оборонительно и агрессивно и не желала поступиться тем, что доставляло ей удовольствие сейчас, ради блага долгосрочного удовлетворения.

В уме Саше не откажешь, но ее способность к саморефлексии была недостаточно развита в основном потому, что она была красивой женщиной, которая жила в мыльном пузыре легко достающегося обожания, ничего не ведая о наградах, выходящих за пределы простой похвалы. А когда этот пузырь лопнет… я ожидала, что это будет для нее довольно болезненно.

К тому же я не верила, что она так просто откажется от своего русского.

Если я на что и надеялась, так это на то, что Алекс и Саша по-настоящему ценят свой союз и что это — наряду с растущими успехами — поможет им не свернуть с прямой дорожки.

Может быть, их отношения будут одной из тех редких ситуаций в психотерапии, когда действительно происходит быстрый скачок. Может быть, та ночь в «Четырех сезонах» была катализатором. Такой кризис отношений со всеми его разочарованиями и страхами может создать настолько раскаленное горнило, что одно-единственное переживание буквально выжигает в мозгу и кристаллизует по-настоящему глубинную и устойчивую перемену.

Через несколько месяцев после открытия частной практики одним жарким летним днем я пришла домой и обнаружила на входной двери уведомление о выселении, в квартире — отключенное электричество, а всех своих соседей — в полной панике. Мы выяснили, что наш «хозяин» Нестор нелегально сдал квартиру в субаренду нам восьмерым, прикарманил денежки и был таков.

Владелец здания обнаружил, что мы там живем, обвинил нас в незаконном вселении, перерезал электропроводку в подвале и грозился, что заставит полицию вышвырнуть из дома наши пожитки к следующему дню.

Было адски жарко, темно, а в квартире царила неразбериха. Мне показалось, что будет любопытно понаблюдать за реакциями людей, ввергнутых в хаос. Несколько соседей закатили «голую вечеринку», Софи стащила кучу моей одежды и отбыла в Квинс (больше я о ней не слышала), а я вместе с тремя другими девушками вцепилась в первую же квартиру, какая попалась нам в газете электронных объявлений, и сняла ее. Квартира оказалась на той же улице, где находился мой кабинет, совсем рядом с ним — в самом сердце Таймс-сквер.

Кстати, из-за спешки мы попали в не совсем обычное здание. На первом этаже в нем был шумный ирландский паб, «массажный» салон занимал весь второй этаж, а мы с подругами заняли весь третий и последний. Стоит заметить, что наша входная дверь находилась на втором этаже, аккурат рядышком с дверью «массажисток».

Нас было четыре, все — женщины, и мы были просто счастливы найти себе крышу над головой. А еще больше воодушевления вызывал тот факт, что у каждой теперь была своя комната, пусть даже до нас здесь располагался какой-то офис и полы были покрыты тем дешевеньким серым ковровым покрытием, которое напоминало мне, что моя спальня, вероятно, была когда-то чьим-то рабочим закутком.

Несмотря на расположение «в тихом центре», эта квартира была удобна только раз в году — на Новый год. Мы могли подниматься на крышу, наблюдать, как взрываются огненные шары фейерверков, и пить шампанское прямо над уличной сутолокой.

Во всех остальных случаях необходимость тащить сумки с продуктами через вязкую, как болото, толпу туристов, неизменно уставившихся вверх и завороженных искрящимися билбордами — гигантским арахисовым орешком Planter’s , логотипом Target, — заставляла меня недоумевать: неужели они проделали долгий путь, чтобы стоять и фотографировать рекламные щиты.

Это был сущий парад корпораций — диснейленд банальных потребительских продуктов в ярких огнях. Меня то и дело толкали, пихали или самым натуральным образом шлепали со всех сторон, пока народ вокруг самозабвенно щелкал снимки гигантских M&M’s . Стоило выйти за дверь — и я словно оказывалась внутри стиральной машины.

Каждый день, отправляясь на работу, я встречала клиентов массажного салона, крадущихся по холлу на пути к своим удовольствиям или обратно. Момент, когда нам приходилось разминуться, всегда был неловким, наполненным обостренным взаимным пониманием, куда этот мужчина направляется и что собирается делать. Обычно они торопливо пробирались мимо, опустив головы, уткнувшись взглядом в пол холла, в то время как я пыталась незаметно рассмотреть их лица; мне было любопытно, что за мужчины являются потребителями секс-услуг такого рода.

Но сколько бы мужчин я там ни встречала, я не могла вывести никакого определенного общего прототипа таких людей. Мне попадались юные, пожилые, красивые, неприглядные. Я видела деловые костюмы и рабочие рубахи. Передо мной проходил парад мужчин, достойный Организации объединенных наций — от индийцев до евреев-хасидов. Я гадала, многие ли среди них были мужьями и бойфрендами, подозревали ли их жены и подруги об этих визитах.

Иногда мы с моими соседками по квартире пытались заглянуть внутрь массажного салона, когда в его глухих дверях приоткрывалась щелочка и средних лет кореянка приветствовала своих посетителей с застенчивой улыбкой. Время от времени мы даже коварно придумывали поводы самим туда постучаться, например, чтобы одолжить бумажные полотенца или ножницы. Однажды я попыталась записаться на массаж, но мне было сказано: «Никакого массажа для леди».

Но мы все равно находили способы повеселиться за счет массажного салона. Динамик домофона, в который звонили посетители, желавшие проникнуть в наш дом, был таким громким, что все, что мы говорили со своей стороны, транслировалось любому прохожему на Сорок седьмой улице. Всякий раз, как домофон разражался трелью, мы надеялись, что к нам заглянул кто-нибудь из наших многочисленных друзей, но чаще всего мы пели в трубку: «Да-да?» — только чтобы услышать в ответ: «Это массаж?» Упс, увы! Ошиблись кнопкой.

Домофон слишком часто трезвонил поздно вечером. В отместку одна из нас могла запросто завопить в переговорное устройство: «Если вам захотелось минета, нажимайте кнопку под номером ДВА!» — прекрасно зная, что это услышат все прохожие, пока еще остающиеся на улице. Нас это развлечение веселило от души — и ничего нам не стоило.

Однажды вечером, когда я выходила из дома, хорошо проспиртованный завсегдатай паба проковылял по лестнице в холл второго этажа и помочился на паркетный пол. Кореянка вынырнула из дверей с ведром воды, и мы принялись отмывать полы в дружелюбном молчании. Она почти не говорила по-английски, а я исподтишка разглядывала ее густо раскрашенное косметикой лицо и вышедшие из моды, дешевые сексапильные одежки, которые выглядели так, будто были куплены в одном из секс-шопов Адской Кухни[11]. Я думала про себя: и что же, вот этого хотят мужчины?

Один из ответов на мой вопрос дал Пол, недавно женившийся банковский администратор, которому едва перевалило за сорок.

Ярко выраженный альфа-самец, Пол решительно вошел в мой кабинет на первый сеанс и в отличие от большинства пациентов, которые ждут, что я сама начну беседу, обошелся без стандартных любезностей, принявшись расстреливать меня пулеметными очередями слов еще до того, как мы уселись.

— Вот моя проблема, — выпалил он скрипучим голосом, — я не занимаюсь сексом с женой. Мне трудно заставить его стоять. Поэтому я занимаюсь сексом с проститутками. Я даю вам пять сеансов на то, чтобы это исправить.

— Вас время поджимает?

— Я не из тех, кому нравится каждую неделю валяться на кушетке и болтать с мозгоправом!

Я не была уверена, что мне удастся создать связь с этим мужчиной. Важная часть психотерапии — это отношения, которым требуется время на развитие, а Пол, в сущности, пытался получить помощь, обойдясь без них.

Он смотрел прямо в глаза, хотя ощущение было такое, будто он смотрит сквозь меня. Он обращался ко мне в такой манере, в какой обычно мужчина гоняет туда-сюда обслугу в ресторане, без всякого уважения к человеку, — словно я была некой безликой сущностью, призванной его обслуживать. Такое взаимодействие действительно недалеко ушло от проституции , подумалось мне, интимная ситуация без всякой интимности.

— Давайте поговорим о вашей оплате, — отрубил он.

— Это мы обсудили по телефону, — парировала я. — Сто пятьдесят долларов в час.

— Слишком много!

Я знала, что Пол вполне может позволить себе мои услуги. Но дело было вовсе не в деньгах. Похоже, он пытался провести силовой захват.

— На самом деле вы стараетесь показать, кто здесь главный, — сказала я.

Пол пожал плечами.

— Это ведь я плачу за терапию.

Полу явно обеспечивала комфорт та высокомерная и «правомочная» власть, которую он обретал над женщинами, оплачивая их услуги. Я не могла позволить ему остаться на этой позиции.

— Да, вы действительно платите за терапию, — согласилась я. — И что это для вас означает?

Его ответ был атакующим выпадом:

— Кстати, сколько у вас лет стажа, док?

Удар Пола пришелся точно в мое слабое место, и я начала раздражаться. Чтобы продолжать сеанс, я попыталась представить за этим фанфаронством несчастного страдающего человека.

— Вы пришли сюда за помощью, — проговорила я, — и я отдаю вам должное за то, что вы это сделали. Вы ведь могли пойти и к проститутке. Но послушайте, Пол, вместо того чтобы подвергать сомнению мою ценность, попробуйте подумать о том, что пребывание здесь — это ваше вложение в себя и свой брак. Обращение за лечением — это на самом деле индикатор того, как высоко вы цените себя.

Я сделала паузу, дав последним словам повиснуть в воздухе.

— И в любом случае мне вы не будете платить меньше, чем проституткам, — закончила я, улыбаясь, хотя и догадывалась, что они, вероятно, зарабатывают больше меня.

Пол поразмыслил над этим.

— Ладно, док, — кивнул он, как будто вся наша пикировка не имела никакого смысла. — Мы можем оставить вашу плату прежней. А теперь давайте займемся делом.

— Хорошо. Я рада, что вы предпочли встретиться со мной, — проговорила я, пытаясь представить себе, как он общается с женщинами, присутствующими в его жизни. — Я приложу все силы, чтобы помочь вам.

Пол рассказал, что иногда вызывает женщин обслужить его на заднем сиденье лимузина, пока ездит по деловым встречам, а также часто посещает массажные салоны. О, эти массажные салоны, те самые таинственные массажные салоны! Не могу дождаться момента, когда узнаю все о притягательности салонных прелестниц, подумала я.

Я редко видела этих девушек вне помещения салона; как правило, только их клиентов. Меня интриговала их экзотическая красота. Однако Пол был больше заинтересован в разговоре об импотенции, которую он испытывал в постели с женой, так что я сделала себе мысленную заметку расспросить о салонной жизни позже.

— Как давно у вас существуют проблемы с эрекцией? — спросила я.

— Они возникают время от времени с тех пор, как я с ней познакомился. Мне требуется активная стимуляция, но иногда я все равно теряю твердость на полпути. Меня удивляет, что она, несмотря на это, вышла за меня замуж.

— И как ваша жена — кстати, как ее зовут? — на это реагирует?

— Клэр злится, ясное дело. Она думает, что меня к ней не влечет, что на самом деле неправда. Я просто не чувствую такого удовольствия во время секса с ней. Мой член становится… почти бесчувственным.

— Но вас действительно влечет к ней?

— Да. И сильно. У нее тот самый тип сложения — невысокая, миниатюрная, фигуристая, — который я люблю.

Итак, в чем же проблема? Он любит ее, он находит ее привлекательной, но тем не менее не может сохранить эрекцию?

Прежде чем сформулировать обоснованную гипотезу, мне необходимо было учесть возраст Пола, состояние его здоровья по медицинским показателям и уровень стресса — все факторы, которые могут вносить свой вклад в эректильную дисфункцию.

У Пола не было никаких «оправдательных» медицинских проблем, и, хотя сорокалетнему мужчине, вполне вероятно, требуется бо́льшая стимуляция, чем восемнадцатилетнему, дисфункция Пола была характерна только для отношений в браке. Это указывало на ее психологическое происхождение.

Мне нужно было побольше узнать о Клэр. Пол сказал, что они женаты полтора года, и, хотя она сильная личность и «здо́рово его бесит», ему это нравится.

— Полагаю, некоторые мужчины сочли бы Клэр невыносимой, но я считаю ее манящей и возбуждающей. Она отличная пара для меня. Мне нравятся женщины, которые меня немного пугают, а она мне спуску не дает. Мы оба довольно агрессивны и можем побороться за власть.

— Можете ли вы описать ее в сексуальном плане?

Глаза Пола загорелись.

— Она обожает секс. Думаю, она бо́льшая любительница секса, чем я сам.

— Кто из вас инициатор?

— В основном Клэр. Она говорит мне, что хочет в постели. Язык не проглатывает. Мне это в ней нравится…

— Но?… — я хотела, чтобы Пол закончил свою мысль.

— Но, как я уже сказал, она приходит в ярость, когда я теряю эрекцию.

— И как вы при этом себя чувствуете?

— Ужасно! Она становится такой враждебной…

— Какой?

— Принимается допытываться, что со мной такое, а потом рыдает и жалуется, что я больше ее не хочу.

Кто инициирует секс — это вопрос с подвохом. Он тащит за собой целую кучу параллельных вопросов: хотят ли меня, любят меня или нет, у кого бо́льшая эмоциональная зависимость, у кого больше эмоционального контроля? Порой, когда инициатором секса является женщина, мужчина может испытывать острую тревогу по поводу эрекции . Я спросила Пола, что он делал для того, чтобы разобраться с этой проблемой.

— Я начал без ее ведома принимать виагру, — сказал он, едва заметно снижая темп своих пулеметно-быстрых ответов. — Но мне не нравится идея глотать пилюли для того, что должно случаться естественно, когда я с женой.

Когда я отразила это утверждение обратно Полу, сказав, что он, похоже, ощущает острую необходимость поддерживать эрекцию, он с энтузиазмом согласился.

— Я во время секса больше ни о чем не могу думать. Я постоянно мысленно сосредоточен, беспокоюсь: «А что, если я опять потеряю твердость?»

— Значит, вы не наслаждаетесь сексом с Клэр, хотя вам отчаянно этого хочется.

— Я получаю основную долю удовольствия, когда она удовлетворена, — проговорил он. — Но меня это напрягает.

— И это происходит только с женой — не с проститутками?

— Да. На самом деле у меня уже возникала эта проблема в некоторых моих прежних серьезных отношениях, — сказал он, внезапно нахмурившись.

Эректильная дисфункция, о которой часто говорят словами «я не могу заставить его встать», или «мой пенис ничего не чувствует», или «у меня красивая подруга, но…», — наиболее распространенная жалоба, с которой ко мне приходят мужчины всех возрастов. На самом деле эта ситуация кажется почти эпидемической и, что любопытно, чаще имеет психологическое (не медицинское) происхождение.

Виагра и аналогичные ей средства вошли в моду; даже «клубящиеся» молодые парни, которым не нужны химические «костыли», берут с собой таблетку для страховки наряду с презервативом, выходя «в свет», — на случай если подвернется сексуальное приключение.

Но нарушения эрекции у Пола носили ситуативный характер. Он мог добиться стойкой эрекции — только не с Клэр.

— Все отлично, когда я мастурбирую, — говорил Пол. — Или когда иду в массажный салон. На самом деле там я получаю гораздо большее удовольствие от секса.

— Расскажите, что вам нравится в посещении массажного салона.

— Там я никому ничего не должен . Я равнодушен к этим девушкам. Я плачу им, чтобы они меня удовлетворили; обычно это минет или работа руками. Мне нравится заказать двух сразу, я велю им оголить верхнюю часть тела и ласкаю их, пока они по очереди трогают и сосут меня. Для меня в этом гораздо больше эротики, и лучше всего то, что я не обязан думать об их наслаждении. Они для меня ничто.

Я записала это слово — «ничто» — в свой блокнот. Ну вот, я снова столкнулась с неприятной для себя позицией клиента! Интересно, зачем мне — зачем вообще любой женщине — напрягаться, ходить в спортзал и тратить бог знает сколько денег на дорогую косметику и идеальную прическу, когда мужчина, подобный Полу, имея красивую жену, способен возбудиться только с женщиной, которая покупает себе легинсы из латекса с дырками «для секса» по моде 1980-х годов в секс-шопе на Сорок восьмой улице?! Неужели женщины действительно не знают какой-то важнейшей истины о мужчинах? Неужели мы отказываемся принимать то, что буквально тычут нам в лицо? Есть о чем задуматься.

Откровения мужчин, которые давали мне доступ к скрытому пласту информации о том, что они действительно хотят, что находят сексуальным или красивым, оказались вовсе не такими, как я предполагала. Я обнаружила, что их система оценок ошеломила меня и даже поставила под угрозу мою собственную психику.

Вот реплика, к которой я так и не смогла привыкнуть: «Моя жена растолстела и больше меня не привлекает». Мужчины при этом праведно негодуют, а некоторые используют свое неудовольствие как оправдание измен или избегания секса, молча кипя от возмущения. Один мой пациент из-за этого разъехался с женой, а потом поставил ей условие — похудеть, прежде чем он согласится вернуться домой.

Потом я встречалась с этими женами и обнаруживала, что обычно речь шла не более чем о 10 килограммах. Я понимаю, что мужчины любят преимущественно глазами, но неужели небольшое количество дополнительной плоти на женском теле — это действительно такой уж афронт?!

Копнув поглубже, я, как правило, утешалась, выяснив, что многие из этих мужчин так обижались на своих жен и подруг, которые «позволили себе распуститься», потому что боялись, что эти женщины потеряли сексуальный интерес к ним . Так что гнев мужчин вызывало не то, что их партнерши хуже выглядят.

Увеличение веса было метафорой прямого отвержения, материализованным сообщением о том, что мужчина нежеланен , что он не стоит того, чтобы ради него не терять формы, и даже что партнерша, возможно, больше его не любит.

Возможно, это противоречит убеждениям, принятым в нашей культуре, но, согласно моему опыту, мужское желание не целиком завязано на конкретных измерениях женского тела. Когда я прошу мужчин описать качества женщин, к которым их больше всего влечет, или их наиболее притягательных любовниц, они, конечно, говорят о красоте. А когда я заставляю их подробнее рассказать о том, что именно они считают красивым, они поначалу сводят все к определенным физическим атрибутам, но в конечном счете выясняется, что более всего их очаровывает женщина, которая воспринимает себя как сексуальное существо , наслаждается своей сексуальностью и готова выражать ее .

Когда я проходила интернатуру и работала в бригаде «Скорой помощи» бруклинской больницы, я заметила, что один и тот же женский «фигуристый» тип вызывает очень разную реакцию у мужчин.

Каждый день я ездила по улицам Бруклина в мини-вэне с тремя мужчинами: доминиканцем, пуэрториканцем и парнем с Тринидада. Все они обожали смотреть в окошко, любуясь латиноамериканками и афроамериканками, женщинами с толстыми ляжками, обтянутыми тесными джинсами, чьи изобильные телеса радостно выпирали из намеренно зауженных одежек. Мои спутники плотоядно пялились на них с одобрением и возбуждением. Да что там! Они практически истекали слюной и тяжело дышали, как оголодавшие животные. И хотя я сама была воспитана на совершенно иных стандартах красоты, я не могла не признать сексуальную привлекательность этих женщин.

Да, эти женщины были сексуальными! И они понимали одну очень важную вещь: все дело в том, как ты подаешь свое тело . Они словно говорили: «Я знаю, что ты меня хочешь, и я это просто обожаю». Они несли свои тела так же, как мужчина выводит новую роскошную отполированную машину «на прогулку» только для того, чтобы похвастаться ею перед соседями.

Эти женщины не торопясь и тщательно демонстрировали каждую свою округлость, похвалялись и дразнили каждым плавным самодовольным движением.

Я видела одну латиноамериканку в возрасте хорошо за пятьдесят, которая рассекала по бульвару в обтягивающих брючках, на высоких каблуках и в маленьком гофрированном топике, украшенном яркими пестрыми цветочками. Гордо расправив плечи и высоко держа голову, она смотрела прохожим в глаза и лучилась улыбкой.

Она шествовала так, словно флиртовала со всем миром, — настоящее празднество женственности, хвалебная ода жизни.

Европейская культура погрязла в стереотипах по поводу стройности, из-за чего некоторым моим пациентам было трудно одобрительно смотреть на женщин, которые выбивались из стандарта.

Эти трое, таращивших глаза ценителя женской красоты, с которыми я работала в Бруклине, были более свободными в своей сексуальности, чем некоторые из мужчин, оказывавшихся на моей кушетке, со всеми многочисленными требованиями, которые они предъявляли к привлекательности своих партнерш.

Многие мужчины знают, что истинная сексуальность — это не только красивая внешность. Женщины часто совершают ошибку, путая красоту с сексуальностью, в то время как для мужчин сексуальность и есть красота. Думаю, для женщин это утешительная новость. Быть сексуальной — значит демонстрировать интерес к сексу . Таким образом, это вопрос выбора, поведения, а не только жестких требований к физическим параметрам.

Один из моих пациентов, невысокий квакер с тихим голосом, женатый уже 25 лет, сказал об этом так: «Я хочу попробовать заняться со своей женой сексом „по-собачьи“, а она отказывается это делать. Она говорит, что у нее слишком большая задница и ей не хочется, чтобы я на нее смотрел. А мне, честно говоря, все равно, какого размера у нее зад. Я люблю свою жену. Я просто хочу, чтобы она получала удовольствие вместе со мной!»

Вот что хотят мужчины.

Во время следующего сеанса с Полом я, заглянув в свои заметки, начала разговор с того момента, на котором мы расстались.

— Итак, вы думаете о женщинах, которых нанимаете, чтобы они вам угождали, как о «ничто», — напомнила я ему. — И совсем по-другому описываете Клэр, по вашим словам, женщину сильную и манящую. — Я позволила своему тону съехать на грань упрека. — В чем же заключается эротическая привлекательность этих женщин, которые как бы «не считаются»?

— Они бы никогда не заинтересовали меня в романтическом смысле, — ответил Пол. — Они непривлекательны, пассивны и покорны, поэтому я отдаю им всевозможные приказы, и они исполняют почти все, что я хочу. Я не делаю ничего им во вред, но мне нравится ставить их в такие позы, в которых они раскрыты и уязвимы, когда обслуживают меня.

— Но с Клэр вы этого не делаете, — заметила я. — Только с женщинами, которых считаете низшими существами.

— Да, и именно это меня заводит.

Пол заводился от самого акта унижения. Подчинение этих «низших существ» освобождало Пола от страха перед возможной неудачей, который он испытывал наедине со своей женой, и позволяло ему чувствовать свое превосходство. Я была права относительно подхода Пола ко мне и к другим женщинам, которым он платил: ему надо было сразу же выстроить иерархию.

Страх возможной неудачи — это жаргонная формулировка, используемая для очень распространенного и убийственного для эрекции феномена, когда мужчина настолько сосредоточен на своем сексуальном «результате», что это его буквально парализует.

Этот удар по сексуальной потенции может быть весьма унизительным, особенно если он повторяется не один раз и, хуже того, с той, кого мужчина желает впечатлить, — именно тогда вероятность неудачи особенно высока.

Однако мне трудно было сочувствовать этой проблеме Пола, пока он вовсю трубил, как ему приятно попирать достоинство женщин. Мне — женщине — нелегко слушать Пола и других мужчин, описывающих, как они самоутверждаются, унижая женщин. Меня приводит в уныние то, что мужчины могут этого хотеть.

Я бы с радостью классифицировала случай Пола как аномалию. Но, по правде говоря, Пол не был атипичным, сексуально девиантным или подозрительным типом. Он был самым обыкновенным мужчиной, который любил свою жену.

Я заметила на примере других моих пациентов, что многие мужчины, которые посещали массажные салоны, часто страдали некой формой сексуальной дисфункции или, самое малое, некоторой сексуальной тревожностью с женщинами, в которых были по-настоящему заинтересованы. Наверное, больше всего меня беспокоило то, что дегуманизация и унижение были для них извращенным источником сексуального возбуждения.

Всего неделей раньше я, войдя с улицы в наш дом, обнаружила в холле второго этажа полицейских, обыскивавших массажный салон с криками: «Ну-ка, встали! Давайте одевайтесь!»

Я пыталась побыстрее отпереть дверь третьего этажа и метнуться внутрь, но тут ко мне подошел констебль и спросил, можно ли ему обыскать нашу квартиру — несколько девушек сбежали. Я не думала, что какая-то из них могла пробраться к нам, но все же впустила его внутрь. Он проверил комнаты и ушел.

Несколько часов спустя, поужинав в кухне с подругами, я зашла в ванную и обнаружила там девушку-подростка, азиатку, которая пряталась в нашем душе. Она была перепугана насмерть и то и дело повторяла «помоги мне!» с сильным акцентом. Я пошла за своим сотовым телефоном, а она пулей пронеслась через всю квартиру и выскочила через переднюю дверь.

Я до сих пор не представляю, как ей удалось пробраться к нам. Может быть, она получила подготовку ниндзя? Залезла через потайной люк в потолке салона? У нее проснулись способности «женщины-паука», позволившие ей лазать по внешним стенам и балансировать на карнизах? Или, может быть, она просто вскрыла наш замок… Меня беспокоила мысль о том, что ее нелегально ввезли в США как «живой товар», и ее перепуганное юное личико так и стояло у меня перед глазами.

На следующий день у нашей передней двери объявилась гигантская корзина с фруктами и запиской: «Теперь ты друг». Класс! Будь осторожна со своими желаниями, подумала я.

Каждый день, чтобы попасть домой, мне приходилось пересекать какую-то часть Таймс-сквер. Мэр Джулиани немало потрудился, чтобы придать этой территории приличный облик, но на Таймс-сквер по-прежнему бойко торговали разнообразными услугами по удовлетворению сексуальных нужд, особенно теми, что предназначались для мужчин, занятых в финансовой индустрии Манхэттена.

Однажды вечером я сидела в баре, любимом месте клерков с Уолл-стрит и туристов, и ко мне подошла элегантная женщина, предоставляющая высококлассные эскорт-услуги. К моему удивлению, она предложила мне работу. Это меня раздосадовало. За кого, спрашивается, она меня приняла?! Я врач, а не проститутка, кипятилась я про себя.

Однако при всем при том мне слегка польстило то, что она сочла меня подходящей кандидатурой для «эскорта модельного качества», и ее предложение заставило меня осознать, что «девушки по вызову» буквально осадили всю Таймс-сквер и все они соревновались за одну и ту же мишень — мужчин с деньгами. Загнать, окружить и поймать дичь в силки. Стационарные услуги, услуги «с доставкой», массаж, модели, азиатки, русские, бразильянки, высший класс, низкопробные, совсем молоденькие, нелегалки… И дома, и на работе — повсюду вокруг меня била ключом жизнь индустрии секс-обслуживания.

Вернусь к вопросу, которым я задавалась прежде: и что же, это хотят мужчины? Некоторые из них — да, это. Но я имею в виду не только анонимный секс или обряженных в дешевые тряпки продавщиц удовольствий. Что эти мужчины хотят — так это насыщения эмоционального голода дешевым и легким способом. Дело не только в сексе, но и в эмоциях.

Мне не раз приходило в голову, что меню массажных салонов должно звучать так.

Блюдо дня № 1. Почувствуй себя значительным.

Блюдо дня № 2. Почувствуй себя могущественным.

Блюдо дня № 3. Получи поддержку и утешение.

По моей просьбе Чарлз и Келли — молодая пара, рассчитывавшая вскоре пожениться, — разыгрывали в лицах диалог из своего последнего сексуального опыта. Точнее, Келли исполняла обе роли, взгромоздившись на подлокотник дивана рядом со мной и устремив взгляд в камин. Чарлз, напротив, молча съежился в дальнем углу дивана, прижимая к коленям две подушки-«думки» и почти не глядя на Келли или на меня.

Вдруг Келли остановилась и издала сердитый стон.

— Мне это так надоело! Тошнотворно! Это все, что он хочет: разыгрывать в лицах, как я ему изменяю. Каждый раз! Никаких вариаций, если не считать замены лучшего друга его боссом, его братом… или даже его папочкой! Если ничего не изменится, я разорву помолвку!

Это заставило Чарлза встрепенуться.

— Ты же знаешь, у меня низкое либидо, милая, а именно такой сюжет меня заводит. Это ведь только игра. Не понимаю, почему она тебя оскорбляет. Я ведь не хочу притворяться, что изменяю тебе . Тебе это ничем не грозит. Это просто фантазия.

Утверждение о том, что мир фантазий и ролевая игра всегда безвредны и им следует предаваться без пристального рассмотрения, — идея, которую я часто слышу из уст пациентов и секс-терапевтов. Я согласна, что ролевая игра может быть важным творческим компонентом сексуального взаимодействия. Этакий акт интимности, допуск в привилегированный клуб. Чарлз защищал свою ролевую игру, утверждая, что она безобидна, но я задумалась, уж не уходят ли ее корни в злокачественную почву.

Хотя я уже провела несколько часов наедине с Чарлзом, на этом сеансе доминировала Келли. Она была переменчивой и реактивной, легко разражалась слезами или гневом. Она безжалостно ныряла в то, что хотела сказать, и оставляла мало места для моих вставок. Для нее эмоции были фактами : если она что-то чувствует, значит, так и есть. Никакого пространства для опроса свидетелей или поиска рациональных альтернатив.

Чарлз был социально неприспособленным «ботаником». Во время второго сеанса он сдал мой тест на сексуальный статус, и обнаружилось, что у него не такой уж большой опыт близости. Бо́льшую часть своего времени он посвящал одиночным хобби, например сборке сложных моделей самолетов. При всем том у Чарлза была собственная успешная инженерная фирма, и, хотя деньги позволяли ему привлекать красивых женщин, он признался, что чувствует себя некомфортно в их обществе: «В основном они выбирают меня, а не наоборот». Те отношения, которые у Чарлза были, начинались с того, что женщины демонстрировали к нему агрессивный интерес.

По контрасту с Чарлзом все в Келли было броским и театральным. Выкипающим через край. Взволнованным. Она была горда — своим собственным бизнесом, своими итальянскими предками, своими нью-джерсийскими корнями. Она точно соответствовала типажу из отроческих фантазий Чарльза.

У Келли были длинные густые черные волосы и маленькие по-кошачьи раскосые черные глаза, подведенные темной арабской подводкой. Не классическая красавица, но провокационно шикарная. Плотно облегающая одежда, полная «боевая раскраска», дизайнерская сумка — она воплощала тип девушки, которая одевается сексуально всегда . Даже когда идет в продуктовый магазин.

Келли сама сделала первый шаг в отношениях с Чарлзом, но для этого потребовался почти целый год. Они начинали как друзья, но общались легко, могли провести весь вечер дома, смотря телевизор в старых уютных пижамах. Однажды ночью он поцеловал ее, и с этого все началось. Келли нравилось спать с Чарлзом, поскольку его интровертность позволяла ей чувствовать себя в безопасности. И в отличие от донжуанов, которые обычно на нее западали, Чарлз, не скрываясь, обожал Келли.

Но теперь Чарлзу, чтобы обрести потенцию, нужна была фантазия о том, как Келли ради него занимается сексом с другими мужчинами. Их некогда благополучные отношения оказались под вопросом, несмотря на то что Чарлз всячески старался укротить гнев девушки: мол, это ведь только фантазия. Они не делают ничего такого на самом деле. Они — не свингеры. Они не ходят по секс-клубам. Так что же тут плохого?

Келли присоединилась к нашим сеансам спустя примерно два месяца после того, как я начала встречаться с Чарлзом. Со свойственным ей смаком она сообщила, что, в то время как Чарлз эмоционально сдержан, тревожен и временами избегает секса, она сама очень сексуальна.

— Поначалу мне это казалось забавным. Я сексуально открыта и готова пробовать что угодно. Но теперь это единственный сценарий, который ему нужен. Я не чувствую себя женщиной, которую он любит, — выпалила она, на глазах ее вскипали слезы. — Я чувствую себя надувной куклой. Он так мил вне спальни! У нас полный синхронизм. Но во время секса он прячется от меня — буквально, — избегая зрительного контакта. Если я поворачиваюсь к нему лицом, он теряет эрекцию.

Пока Келли говорила, я одним глазом следила за Чарлзом, но он с непроницаемым выражением лица хранил безмолвие. Девушка только что сказала — и многословно, — что она сильно обижена. Похоже, она устала от повторения его весьма специфического требования; его потребности теперь заставляли ее чувствовать себя так, будто она пересекла границу между эротической игрой и объектом , на котором Чарлз отрабатывал свои психологические проблемы. Но он оставался неподвижен, не пытался утешить ее и не давал ни намеком понять, что́ чувствует сам.

Поскольку я занимаюсь секс-терапией, мои подруги часто просят у меня совета. Некоторые расспрашивают и о ролевой игре. Обычно мужчина, с которым встречается женщина, хочет попробовать что-то «странное» в постели, и она желает убедиться в том, что это нормально. Я не могу делать никаких широких обобщений, потому что критерий «нормальности» у всех разный. Думаю, вопрос, который должен задавать себе каждый, таков: «Что я в связи с этим чувствую?»

Одна моя подруга, столкнувшись с этим вопросом, решила пуститься во все тяжкие вместе с бойфрендом и побыть целеустремленной экспериментаторшей просто для того, чтобы определить собственные границы. Оказалось, что ее «граница» — это избегание контактов, которые оставляли скверное чувство и вредили самооценке.

Разумеется, это очень личное решение, которое для каждого человека будет уникальным, но это еще и хороший способ определить, подойдет ли тебе данная роль или поза. Исследуй свою последующую эмоциональную реакцию , а не просто прислушивайся к своему телу, потому что возбудиться можно даже в негативных обстоятельствах (или твое тело отреагирует самостоятельно; например, выработка у женщины влагалищной смазки в ситуации изнасилования — это защитная реакция тела, а не признак того, что ей втайне нравится быть изнасилованной).

Грань между фантазией и реальностью размыта. Одна моя подруга рассказывала, что ее любовник хотел «просто попробовать» плевать на нее и душить, но впоследствии она не могла отделаться от ощущения, что его желания выползли из какого-то очень реального и очень темного закоулка.

У другого парня был фетиш на мастурбацию, причем ему непременно нужно было пугать незнакомых женщин. Когда он точно знал, что его соседка дома, он открывал окно и учинял невообразимый шум — хотел, чтобы она его услышала.

Я полагаю, что сексуальное поведение — носитель определенных смыслов. Секс — это чистый холст, на котором люди пишут красками свои внутренние психологические миры. Этот холст может быть покрыт выражениями любви, радости и праздника. А может стать и гигантской свалкой бессознательного мусора, состоящего из глубоко захороненных старых травм, неврозов и фиксаций. Последнее случается в результате процесса сублимации : неотработанные эмоции получают иное — сексуальное — русло и проявляются как сексуальные желания. Это часто происходит с мужчинами, поскольку их социальные «отдушины» лимитированы, как и возможности непосредственно разобраться со своими эмоциями.

Показательным признаком наличия такой сексуальной химеры является то, что человек застревает в повторном цикле, как, например, Чарлз: идея измены была для него единственным способом достичь разрядки. Он был фиксирован на этом узком спектре активности.

Хотя Чарлзу его «пунктик» казался безобидным, у Келли эти ролевые игры оставляли неприятное ощущение . Иными словами, утечки из бессознательной свалки Чарлза загрязнили цельность их сексуальных взаимодействий, пропитав их общим ощущением тошнотворности. С чем же Чарлз пытался справиться — или чего избежать? Может быть, это был его крик о помощи? Я попросила его снова прийти одного.

— Кто вам изменял? — спросила я в лоб, еще до того как он успел поудобнее усесться.

Он метнул в меня убийственный взгляд, с трудом маскируя свое удивление. Я попала в точку.

— Какой смысл разговаривать о том, что заставляет чувствовать себя дерьмом?

— Значит, что-то подобное действительно случилось…

— Да, но что это за психотерапия — ворошить прошлое? Это было сто лет назад.

— Дело в том, что это не прошлое, — объяснила я. — Что бы там ни произошло, вы по-прежнему этим живете. — Несмотря на сопротивление Чарлза, я не собиралась так просто отпускать это и чувствовала себя вправе расспрашивать его: — Да, это будет неприятно, — добавила я сочувственно, — но давайте разберемся с этим вопросом.

Поначалу неохотно, потом все более и более энергично Чарлз поведал мне историю о том, как в 20 лет был помолвлен с одной девушкой. Она была любовью его жизни, и он считал ее «ангелом».

— Мои чувства к ней были так сильны! — говорил Чарлз хрипло. — Не могу сказать, что я чувствую хоть что-то подобное к Келли. Меня приводило в неописуемый восторг то, что я женюсь на ней. Я всегда был моногамным парнем. Всегда — даже когда был подростком. Я просто хотел завести семью… — Чарлз начал ерзать на диване, и глаза его заметались по комнате.

— Но накануне нашей свадьбы я выяснил, что она спала с моим лучшим другом. С моим шафером! Мой брат застукал их вместе. Больше всего мне запомнился момент, когда он сказал мне об этом — это было утро нашей свадьбы, и я как раз вставал с постели, полный самого чистого счастья, какое только выпадало на мою долю. А потом пришел брат, сел на кровать и рассказал мне… Я был уничтожен. Я буквально заледенел. Так и лежал. Руки и ноги мои сделались точно каменные, я едва мог дышать. Я слышал, как внизу ходят и переговариваются родственники, ощущал тепло солнечного света сквозь окно, но было такое ощущение, что моя душа вылетела из тела в тот момент. Мой брат извинился за меня перед всеми — и никто даже не зашел проверить, как я там. Все ушли, и в доме воцарилась тишина. Я продолжал лежать в кровати, как парализованный. Это случилось восемь лет назад.

— Да уж, вот это травма так травма…

Казалось, эти мучения буквально осязаемы, и все время рассказа Чарлза мое тело воспринимало токи его страданий. Моим легким не хватало воздуха, глаза невольно налились слезами, и на какое-то мгновение я лишилась дара речи.

Словно мощная волна нахлынула и сбила нас обоих с ног, протащив по самому дну, и мы пару мгновений сидели, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки. Нам обоим хотелось снять эту напряженность переживаний, продолжить разговор. Я-то еще могла ускользнуть в интеллектуальный анализ, но Чарлз так долго пробыл в ловушке этой травмы, что, как бы нам ни хотелось избежать встречи с его болью, нарыв уже прорвался, и ему необходимо было выдержать и излить свою муку.

— Вы так любили ее…

— Я ее просто обожал. Я был совершенно открыт.

— А она просто взяла и унизила вас.

— Она предала меня! — воскликнул он гневно. — Все, во что я верил, было ложью . Она не любила меня. Я почувствовал себя дураком. — Чарлз всхлипнул.

— Она заставила вас сомневаться в том, что вообще любила по-настоящему . Сомневаться в реальности всего , что между вами было.

— В один день я потерял все: свою невинность, свои мечты, свое чувство реальности — и, главное, женщину, которую любил.

Это был один из поворотных моментов жизни, психологический катаклизм , когда травма предательства накладывает свой отпечаток на психику так, что меняет реакции человека на мир навсегда .

Я представляла себе, как мозг Чарлза лихорадочно перестраивается, пока он лежит в постели, истерзанный и окаменелый.

И конечный результат: новая ассоциация, мгновенно и непоправимо связавшаяся с любовью. Страх. Нет второй такой травмы, которая воздействовала бы на человека так же, как предательство. Последствием ее становится своего рода ПТСР[15]: страх, который отныне побеждает всякую логику, пропитывает каждую мысль и обобщенно переносится на всех женщин.

— Общение с женщинами дается мне нелегко: я становлюсь слишком нервным. Я им до сих пор по-настоящему не доверяю. Я решил для себя, что все они двуличны. Познакомившись с Келли, я даже не собирался с ней встречаться. Она была так популярна, что я сразу подумал: она ни в коем случае не будет мне верна. Она привыкла к обилию внимания со стороны мужчин, и поэтому я решил, что возьму на себя роль хорошего друга.

— Когда вы начали сексуализировать момент измены? — спросила я.

— Несколько месяцев после того дня я не выходил из своей квартиры, — объяснил Чарлз. — Друзья пытались мне помочь, но я не хотел ни с кем разговаривать. Я не знал, как убежать от того, что чувствовал. Однажды решил попробовать успокоить себя мастурбацией. Мне было тошно от слез и гнева, но я обнаружил, что могу представить, как она мне изменяет, и это стало меня возбуждать. Я думал о том, как она занимается сексом с ним, и потом спускал на это… Я понимаю, что мои слова звучат странно…

На самом-то деле это был хитрый психологический маневр. Я с большим уважением отношусь к подсознательной способности разума обретать власть над такими унизительными эмоциями.

Благодаря фантазии Чарлз был теперь способен контролировать то, что прежде не поддавалось контролю. Чарлз эротизировал свою боль : стыд мгновенно преобразовывался в генитальную реакцию, минуя любую сознательную переработку. Это своего рода ментальная победа, триумф вымысла, избавляющего человека от боли и ведущего к торжеству удовольствия. И каждый раз, когда он увенчивал себя оргазмом, эта ментальная связь укреплялась в его мозгу, создавая неразрывные узы между неверностью и эрекцией.

Он увлекался ролевой игрой не ради удовольствия. Он был пойман в ловушку боли.

Я задумалась о том, насколько часто встречается такое явление, а потом вспомнила, как читала рассказ бывшей «девушки по вызову», которая писала, что одним из наиболее частых требований клиентов было заново разыгрывать их прежние травмы. Бедняга Чарлз, его эротический шаблон оказался вытатуированным у него на душе! И как же мне его вывести?

Мы составили план проработки этой травмы. Я предложила попробовать переобусловить пусковую схему его желания. Переговорила с Келли и заручилась ее согласием на кратковременное прекращение сексуальных контактов с Чарлзом — это должно было стать частью его лечения.

Его домашнее задание заключалось в том, чтобы исследовать иные мысли, образы и фантазии, которые могли заставить его возбудиться — хотя бы чуть-чуть — и начать мастурбировать. Я хотела создать новые ассоциации в его мозгу.

Келли была рада поддержать нас, и Чарлз смог успешно выполнить несколько упражнений, но столкнулся с трудностями на следующем шаге, когда я попросила его ввести в эти фантазии Келли.

— Что произошло, когда вы попытались мастурбировать на фантазии о Келли?

— Ничего. Бесчувственность. Не смог даже сохранить эрекцию.

— Так, ладно, что-то вас блокирует. В настоящий момент между вами есть какие-нибудь проблемы?

— Мы с Келли не занимаемся сексом, как вы и велели. Мы проводим меньше времени вместе. Она последнее время много встречается с друзьями, и я… ревную.

Я попросила Чарлза описать, чем заканчиваются его страхи.

— Я задаю ей вопросы, где она и с кем.

— И как вы думаете, что с ней происходит?

— Не знаю. Я становлюсь параноиком.

— Появление иррациональных чувств и мыслей — это нормально. Давайте-ка их рассмотрим.

— Я боюсь, что она разговаривает с другими мужчинами, флиртует, даже изменяет.

— Это вас возбуждает?

— Вообще-то нет…

— Отлично! Это уже прогресс.

Чарлз теперь прочувствовал свои чувства, вместо того чтобы конвертировать их в эротическую фантазию. Но мой комплимент пропал втуне. Терапия начала вытягивать из него страхи, а из-за того что Келли стала отдаляться, психика Чарлза трещала по швам. Думая о Келли, уехавшей из города, больше всего он боялся того, что она встречается с другим мужчиной.

Я решила, что надо поработать с Чарлзом над умением выговариваться в трудные моменты, когда его одолевает страх. Я предложила ему внутренний диалог: «Все мы переживаем неуверенность, да, это дискомфортное чувство, но я не обязан на него реагировать. Подумаешь, большое дело, это пройдет, реальность состоит в том, что…»

Вместо того чтобы сосредоточиться и успокоиться, Чарлз смотрел на меня так, будто вот-вот влепит мне пощечину. Лицо его покраснело, лоб пошел морщинами, и он просто молча уставился на меня, будто говоря: «Я в панике — и это все, что у тебя для меня нашлось?! Пара шаблонных фраз? Кретинская открыточка для самого себя?»

Он был прав. Чарлз вскрыл эмоциональный гейзер, который подспудно кипел в нем в течение последних восьми лет, и пара банальностей его бы не спасла. Что делать дальше, как справляться с яростью этой обжигающей тревожности — вот была истинная задача.

Келли попросила меня об индивидуальном сеансе. Прошло некоторое время с тех пор, как мы виделись, я недоумевала, почему она стала отстраняться от Чарлза, и гадала, планирует ли она по-прежнему выйти за него замуж. Келли была расстроена переменой в поведении Чарлза. Он начал делать то, что никогда не делал прежде (мало того, она вообще не представляла, что он на это способен) — заглядываться на других женщин.

«О нет! — подумала я. — Что же он творит!»

Келли влекло к Чарлзу, потому что он казался ей безопасным вариантом — не красавец, зато верный мужчина, который «должен» чувствовать себя счастливчиком рядом с ней и поэтому будет неизменно почитать и обожать ее. Именно это она получала до сих пор, и это был ее способ контролировать собственные тревоги, связанные с любовью. Теперь же Келли чувствовала себя неуверенно — так же как когда встречалась с красавцами и донжуанами. Она была невероятно возмущена.

— Раньше Чарлз постоянно говорил мне, что я красавица. Я бы даже сказала, слишком часто. И вдруг он перестал это делать! Он и нежничать со мной стал меньше. А когда мы выходим на люди, я вижу, что он пялится на других женщин! — Келли сама себя накручивала, готовая вот-вот взорваться (привычная картина). — Мы идем в ресторан, и он буквально заглядывает через мое плечо, пока я говорю. Мне отвратительно то, что приходится бороться за его внимание! Теперь ни с того ни с сего я стала сама поглядывать на других женщин прежде , чем это сделает он, словно ища потенциальную угрозу. А если вижу, что он на кого-то обращает внимание, я выхожу из себя. Я имею в виду — какого черта?!

— Что это значит для вас — когда он находит других женщин привлекательными? — спросила я.

— Я никогда по-настоящему об этом не задумывалась. Я всегда исходила из того, что я — самая сексуальная девушка, с какой он когда-либо был.

— И поэтому он не должен никого больше замечать?

— Да!

— Да, действительно, как он смеет! — повторила я, подчеркивая иррациональность ее реакции. Но при этом я понимала, что́ она чувствует. Реакция Келли была похожа на мои реакции на поведение Рами, и, подначивая ее, я втихаря подначивала себя.

Не так давно во Флориде мы с Рами пришли на летнюю вечеринку, которую устраивал один из его друзей. Огромный дом был битком набит красивыми людьми, танцевавшими под латиноамериканскую музыку. Я проходила мимо кухни и увидела Рами, занятого оживленной беседой с женщиной то ли из Венесуэлы, то ли из Колумбии — в общем, одной из тех стран, уроженки которых подчеркнуто сексуальны.

Рами разговаривал с этой необычной красоткой с фамильярностью, которая вызвала у меня дискомфорт. Заметив меня, он призывно помахал рукой, чтобы познакомить нас. Она была якобы подругой их общего друга или что-то в этом роде.

Сейчас я уже не помню подробностей этой истории, но совершенно уверена, что в то время она вызвала у меня массу яростных мыслей. Рами держался со мной так, как и полагается влюбленному, но когда он предложил принести этой женщине напиток, то в голосе его, на мой вкус, было слишком много энтузиазма. Я немного постояла рядом с вежливой улыбкой, а потом извинилась, ушла в другую комнату и села там.

Когда Рами нашел меня, он увидел, что я расстроена. Он заключил меня в объятия и несколько минут нашептывал всякие нежности. Потом мимо нас прошла другая женщина — еще одна латиноамериканка, настоящая секс-бомба, с длинными струящимися черными волосами и женственной фигуркой, настолько сексуальной, что даже просто смотреть на нее казалось чем-то неприличным. Сущая порнография, пусть и в одежде! Рами весь засветился, вскочил и окликнул ее по имени. Я понятия не имела, кто это.

— О боже, привет, Рами! — пропела она.

Я отошла в сторону поговорить с подругой, которая все это видела.

— Я бы так не смогла, — заявила она. — Не знаю, как ты это терпишь!

Именно этой последней капли мне и не хватало, чтобы выйти из себя. Да, к черту все это , подумала я. И такое случалось всегда и всюду, стоило нам выйти на люди. Иногда эти женщины, которых Рами называл «просто знакомыми», звонили ему. Он небрежно говорил: «О, это просто Марсела (или „просто Люси“, „просто Мэри“), тебе не о чем беспокоиться», как будто мой невинный вопрос автоматически зачислял меня в ряды психованных параноидальных сталкерш[16].

Хуже всего было взволнованное выражение его лица, когда он отвечал на звонки или видел этих женщин. Казалось, он из кожи вон лезет, чтобы произвести впечатление. В такие моменты я чувствовала себя ограбленной, будто у меня отнимают то, что есть во мне особенного. Я переставала существовать как динамичная и яркая женщина, какой я себя знала. Наоборот, становилась мелкой и незначительной.

Я начинала терять хладнокровие.

А вскоре после этого я уже вся истерзалась из-за новой напасти: Рами, как мне казалось, проводил слишком много времени по будням со своим новым поверенным — женщиной-юристом: обеды, ужины, бары… Я потребовала объяснений. «Ничего не бойся, — ответил он. — Просто у меня появился новый друг-женщина. Кроме того, — добавил он, — она непривлекательна».

Спустя несколько дней Рами объявил, что мы устраиваем совместный ужин. Он думал, что мое знакомство с этой «непривлекательной» женщиной разрядит обстановку. И вот она пришла, с ослепительной улыбкой на лице, убийственно хороша собой, и я почувствовала, что готова вот-вот взорваться. Но ее поведение было настолько приятным и чистосердечно дружелюбным по отношению ко мне, что я прикусила язык и кипела молча. После ее ухода я хотела поговорить о ней, но Рами… просто уснул.

Я лежала рядом с ним, сна — ни в одном глазу, и кипела от возмущения: как он смеет спать, когда я в таком гневе?!

Повинуясь внезапному импульсу, я встала. Вышла в кухню, набрала ведро ледяной воды, ворвалась в спальню и вылила его на храпевшего Рами. Он вскочил, а я пулей вылетела из комнаты. Он гонялся за мной по дому, промокший до нитки, мы оба вопили, как оглашенные. А потом начали хохотать, и спустя полчаса уже лежали в обнимку на сухой стороне постели.

Мы прошли не один круг таких глупостей, и ревность то и дело вспыхивала с обеих сторон. Бывали моменты, когда мы уезжали куда-нибудь на пикник, и он начинал заводиться: «Ты смотришь на какого-то парня! Нет, я знаю, ты смотришь! Ты ему улыбаешься!» Он злился и не желал со мной разговаривать. А потом рявкал: «Все, поехали, с меня хватит!»

Потом мы приезжали домой и занимались любовью. Такие эпизоды стали для нас нормой.

После того инцидента с женщиной-юристом у нас с Рами состоялся серьезный разговор, и он признался, что действительно старался заставить меня ревновать. Это позволяло ему почувствовать себя чуть в большей безопасности — потому что он сам часто ревновал меня. Успокоившись, я начала осознавать, что, как бы ни пытался манипулировать мною Рами, на самом деле из-под контроля выходило мое собственное тщеславие.

Келли была всерьез расстроена поведением Чарлза, а я хотела обойтись без вспышки гнева.

— Чего вы боитесь? — спросила я.

— Мне кажется, он теряет ко мне интерес.

— Вы имеете в виду, что если он замечает других привлекательных женщин, то вы от этого перестаете быть привлекательной?

— Становлюсь недостаточно привлекательной. Я имею в виду…

— Вам нравится быть особенной для Чарлза. В сущности, вы старались выбрать себе мужчину, который ценил бы обладание вами. Который бы вас обожал.

По выражению лица Келли я видела, что попала в цель. Но ей не хотелось на этом задерживаться.

— Он ведет себя точно так же, как другие мужчины, с которыми я встречалась в прошлом, — отрезала она.

— Вам прежде кто-нибудь изменял?

— Может быть. Точно не знаю. Но у меня уже были мужчины, которые вели себя так, будто вполне могли изменять. Они буквально тыкали мне в лицо своей способностью заполучить других женщин.

Очень разрушительная динамика. Постоянная угроза измены может быть хуже, чем реальная измена. Беглый взгляд в сторону, открытое любование, улыбка или волнение при виде другой женщины, долгие разговоры с ней, открытое заигрывание с другими у тебя на глазах… Смысл всего этого — заставить тебя думать, что что-то может случиться. Твоими худшими страхами манипулируют, а вслед за этим приходят неизбежные сомнения в себе и вопрос: «А достаточно ли меня ему?»

Если обнаруживаешь, что задаешься этим вопросом, значит, ты попалась в западню. Это хитрый вопрос. Даже если не спрашиваешь себя напрямую: «Эй, а меня вообще-то достаточно?» — ощущение отрицательного ответа в воздухе и вызывает тревогу и неуверенность. Я помню момент, когда выяснила, что задаю его себе — и многим ему обязана.

Это было самое обычное утро, прямо перед работой. Я занималась привычными утренними делами. Все шло нормально, пока я не всмотрелась пристально в свое отражение в зеркале. О боже мой! Похоже, я только что обнаружила у себя первые морщинки на лбу, чуть выше левого глаза. Я наклонилась поближе к зеркалу, чтобы изучить их длину, глубину. Снова отодвинулась. Повертела головой из стороны в сторону, чтобы рассмотреть их со всех ракурсов.

Я была в ужасе. Что делать? Инъекцию ботокса? Отрастить челку? Переехать в пригород и стать затворницей? В общем, полноценная истерика. Я стала рассматривать свое лицо в каждом зеркале, при всех типах освещения. Они еще там? А теперь? Иногда морщинки исчезали, и я испытывала облегчение, но потом они снова проявлялись. Я начала инспектировать все свое лицо в поисках признаков старения. Кажется, веко на левом глазу обвисает. Кожа обесцвечивается из-за воздействия солнца. Вот и все, жизнь моя кончена! Или, точнее, теперь я ни за что не смогу удержать любовь Рами.

Все чаще и чаще, идя к метро, направляясь к своему офису, я впадала в дурное настроение еще до начала дня. Как это со мной случилось? Как женщина, которая некогда гордо шествовала по миру с хорошим отношением к себе, так легко начала ощущать себя недостойной любви, нестоящей и непривлекательной? Это не я, это кто-то другой!

Обычно я просыпалась с радостью, у меня была пружинистая походка, я даже чуть покачивала бедрами при ходьбе. А теперь я только и делала, что пялилась в зеркала в поисках признаков старения — символов утраты привлекательности. Как я могла так утратить контакт с самой собой?!

Всем нам нравится нежиться в сиянии внимания и привязанности. Чьи-то глаза вспыхивают желанием познакомиться, слушать тебя, коснуться твоего тела. Мы хотим верить, что эти реакции адресованы только нам и возникают благодаря нашим уникальным чарам, — потому что, как и все люди, мы хотим быть особенными.

Теперь Келли столкнулась с тем фактом, что и другие женщины тоже привлекательны и — да, Чарлз может обращать на них внимание, может даже когда-нибудь бросить ее. Страх неуверенности и непостоянства во взаимоотношениях — это чувство, которое дремлет внутри каждого из нас, и мы часто полагаемся на иллюзорное убеждение, что наша собственная непохожесть на других создаст стабильность в жизни. Новое поведение Чарлза заставило Келли пересмотреть этот взгляд.

Вряд ли стоит повторять, что отношения с другими людьми неразрывно связаны с нашими отношениями с самими собой. Другие люди функционируют как зеркала, отражая нас обратно такими, каковы мы есть. Матери отражают своих малышей, терапевты — пациентов, а партнеры — друг друга. Мы даже используем это как технический прием в психотерапии. Он называется — что неудивительно — отражением .

Его цель — организовывать чувство «я» и реальности у пациента. Когда терапевт отражает сильные стороны пациента — так называемое позитивное отражение, — это оказывает благотворное воздействие. Неудивительно, что пациентам подчас кажется, что они влюбляются в своих терапевтов.

Отражение психологически поддерживает наше существование. В мире внеличностных взаимодействий тот факт, что кто-то хочет поглубже заглянуть в тебя, создает мощное переживание. Величайший комплимент — это когда тебя по-настоящему видит другой человек. И если тебя встречают с любовью и восхищением, это очень мощный фактор поддержки. Именно в этом кроется истинная «особость» — в контакте , а не в индивидууме.

Мы инстинктивно хотим позитивного отражения. Это важная часть природы человека как социального существа, и ее не следует путать с признаками нарциссизма. Нарциссизм действительно может развиться, если эта потребность чрезмерно развита, и методы отражения могут быть использованы для манипулирования: этот блестящий навык применяли и применяют многие знаменитые соблазнители. Они идут дальше поверхностной лести, проницая человеческую сущность и отражая ее многочисленные слои в позитивной манере («О, я вижу в вас печаль — и как же она прекрасна!»).

Проблема заключается в том, что, когда человек становится настолько зависим от отражения как источника информации о себе, утрачивается всякая мера самооценки. В какой же момент эффект отражения стяжает такую власть, что превосходит собственное чувство «я» человека? Когда начинаешь задумываться над вопросом, достаточно ли тебя?

Чарлз перестал отражать Келли, и в результате ее чувство «я» как особенной, прекрасной и любимой женщины оказалось под угрозой. Я хотела побудить ее держаться за свое представление о себе даже в отсутствие знаков внимания со стороны любимого мужчины и верить, что ее ценность не зависит от его капризов .

Чарлз и Келли начинали с особого контакта. Но они утратили всякую перспективу реальности, увязнув в собственной драме. Теперь у Келли возникла фиксация на вопросе о том, почему Чарлзу внезапно приспичило любоваться другими женщинами, и она боролась с моими попытками перенаправить ее внимание на нее саму.

Однажды вечером за ужином с подругами, сидя в модном ресторане Нижнего Ист-Сайда за большим круглым столом, я спросила:

— Девчонки, а вы сходите с ума, когда ваш парень заглядывается на других девушек?

Последовала жаркая дискуссия с кучей уличений друг друга в мнительности и их опровержений. Одни девушки говорили, что они не против, если их парни стреляют глазами, это естественно, и они не чувствуют в этом угрозы для себя. Другие объявили, что и сами посматривают на других девушек или принимают участие в этом развлечении, первыми указывая на красивых женщин, если только оно не слишком затягивается. Третьи считали, что такое поведение в лучшем случае говорит о невоспитанности, а в худшем — о дурном вкусе.

На одну из моих близких подруг, которая тоже была с нами, все «ужастики» об изменах, которые я приносила домой из офиса, обычно не производили никакого впечатления. Она всегда смотрела на меня таким особым взглядом, словно говоря: «Ах ты, бедняжка, ничего-то ты не понимаешь!»

В тот вечер она рассказала нам, что черпает утешение в совете «не напрягаться», который дал ей бывший бойфренд: «Мужчина думает о сексе весь день. Он представляет, что трахается с каждой женщиной, которую видит. Со своей секретаршей, с той толстухой, что стоит перед ним в очереди на почте, с матерью своего лучшего друга, с девчонкой, стоящей за стойкой в „Старбаксе“, с розовыми волосами и татушкой на шее, со своей бухгалтершей ростом метр с кепкой и со всеми актрисами на телевидении».

Каким образом это ее утешает — выше моего понимания!

— Когда я со своим бойфрендом иду на романтический ужин, я не хочу, чтобы он представлял себе, как выглядит без одежды наша официантка, — возразила я.

— Важно то, что он не действует в соответствии со своей фантазией, — возразила она. — Это единственное, что имеет значение.

— Ну, моему эго это не больно-то помогает, — парировала я. — Я хочу быть самой красивой и желанной женщиной, какая когда-либо попадалась на глаза моему бойфренду. Я хочу, чтобы он был настолько очарован, что даже не замечал официантку, которая стоит, потряхивая своими выдающимися сиськами прямо у него перед глазами, и спрашивает: «Что я могу сделать для вас сегодня вечером?»

Учитывая, что мои подруги были свидетелями некоторых сцен ревности, разыгрывавшихся между мною и Рами, все мы понимали, кто тут у нас «мисс Мнительность», но у меня было ощущение, что речь в данном случае не только обо мне. Да, я вылила на Рами ведро воды, но что можно сказать насчет мужчины, который намеренно провоцирует свою подругу на такую реакцию?

Настало время одиночного сеанса для Чарлза. Я хотела выяснить, какое «вознаграждение» он получает для себя, когда заставляет Келли ревновать. Кроме того, мне и для себя самой нужны были кое-какие ответы.

— Келли всегда привлекает внимание, — объяснил Чарлз. — Парни западают на нее у меня на глазах. И ей это нравится — даже тогда, когда она знает, что я рядом, истекаю по ней слюной, чувствую себя счастливчиком, потому что я с ней. Ненавижу это чувство! И к черту его: теперь я поменялся с ней ролями.

— Но что именно вы хотите ей внушить таким способом?

— Что есть и другие женщины.

— И вам от этого приятно?

— Да, если честно. Я чувствую себя намного лучше. Пусть немного поборется за мое внимание. Пусть думает, что у нее есть соперницы, — Чарлза так и распирало от чванливой гордости.

— И что вы хотите, чтобы она при этом чувствовала? — спросила я, начиная раздражаться.

— Пусть считает, что ей повезло , что я рядом. Пусть ценит мою любовь.

— А она говорила вам, что́ чувствует?

— Злится.

— Я не слышу в этом слове одобрения, Чарлз. А ведь вы вроде бы хотите, чтобы она вас ценила и одобряла. Вы постоянно заставляете ее подвергать сомнению собственную ценность — вместо вашей. Вы хотите чувствовать себя стабильным, контролирующим ситуацию, защищенным — но за ее счет.

— Но ведь я же ей не изменяю. Это безвредно.

— Думаю, нам нужно найти лучший способ справляться с вашими страхами в отношениях. Что вы чувствуете, когда мужчины уделяют много внимания Келли?

— Я чувствую себя ничего не значащим. Не могу не задаваться вопросом, что в этих парнях есть такого, чего нет у меня.

— Ладно, Чарлз, до меня дошло, — сказала я. — Вы не хотите потерять Келли. Но вы не должны прибегать к манипуляции ею, чтобы лучше относиться к себе.

Я предложила в следующий раз, когда ему захочется манипулировать Келли, сделать глубокий вдох, связаться со своим «я» и сосредоточиться на собственной ценности.

— Я хочу, чтобы вы попытались сделать следующее: сконцентрируйтесь на одобрении этого страха. Этот страх означает, что вы любите Келли и не хотите ее потерять. Это хорошо! Постарайтесь сосредоточиться на том, чтобы превратить свой страх в благодарность за ваши особые узы. Связь, которой больше нет с Келли ни у кого на свете.

— Я так понимаю, что я разрушаю эту связь?

Чарлзу хотелось пойти коротким путем. Он обнаружил, что манипуляция эго помогает ему лучше относиться к себе. Более того, он может наказывать Келли за свою собственную неуверенность, вместо того чтобы разбираться с отношенческими тревогами, которые преследовали его годами.

Я надеялась, что теперь, столкнувшись лицом к лицу со своими тревогами, Чарлз сможет по-настоящему поработать над переменами. Он уловил общую концепцию, и мне было ясно: он почувствовал, что сможет достичь этой цели.

Но большая проблема, с которой мучаются все пациенты в психотерапии, заключается в том, что эмоциональные перемены не совершаются, если просто поговорить о них на одном-двух сеансах или поплакать. Нет никакого магического средства, благодаря которому вся боль уходит навсегда. Это происходит благодаря непосредственной и постоянной тренировке и программированию новых способов работы с эмоциями, которые возникают снова, и снова, и снова.

Чарлз сообщал о медленном прогрессе в течение следующих нескольких сеансов, а потом привел с собой Келли. Я думала, что мы будем обсуждать, как разобраться с проблемами ревности, но у Келли был на уме иной план.

— Чарлз, — сказала она резко, когда мы все расселись, — я должна кое-что тебе сказать. Когда я на днях встречалась с моим другом Джастином, мы в конце концов переспали.

Келли смотрела на Чарлза стальным взглядом. В тоне ее не было ни малейшего раскаяния. Он был холодным и наказующим.

Чарлз стал похож на лань, выскочившую на дорогу в свет фар.

— Не могу поверить! — прошептал он и отвернулся от нас обеих, грудь его бурно вздымалась.

— Ты не обращал на меня внимания, Чарлз. Я думала, ты больше меня не любишь.

— Но я люблю! Я…

— С Джастином я снова почувствовала себя так, как когда-то с тобой. Мне необходимо было такое внимание.

— Келли, что-то я не слышу никаких угрызений совести, — перебила я.

— Вы правы. Я на него зла. — Она расплакалась.

— Вы стараетесь наказать его.

— Я хочу разрыва! — проговорила она с оглушительной окончательностью под всхлипывания Чарлза.

— Келли, — сказала я, чуть повысив тон, — я хочу, чтобы вы остановились. Я не хочу, чтобы вы еще что-то говорили, пока мы не возьмем чувства под контроль.

— Забудьте об этом, — бросила она мне. — Я была по горло сыта и этой дурацкой ролевой игрой, а теперь еще ты будешь меня игнорировать! — выкрикнула она Чарлзу в нарциссической ярости.

— Я так и знал, я знал, что это случится! — воскликнул Чарлз в полном отчаянии. — Я знал, что когда-нибудь она мне изменит!

Келли встала, вытерла глаза и вышла вон из кабинета.

Я утратила контроль над сеансом. Вот прекрасно, подумала я, после всей работы, которую мы проделали над этими фантазиями с изменой, теперь у Чарлза будет новая травма! Когда Келли выскочила за дверь, он окаменел в шоке от ее откровенности, точно так же как в день своей несостоявшейся свадьбы. Глаза его опустели, лицо осунулось, а тело стало ригидным, как у кататоника.

— Чарлз, оставайтесь со мной! — скомандовала я. — Оставайтесь в своем теле. Встаньте. Дышите. Топайте ногами. Чувствуйте. Чарлз, вы в безопасности.

Он сжал кулаки, и я увидела, что в его глазах снова затеплилась жизнь. Он испустил низкий рык, и я стояла рядом с ним, пока он проходил через серию конвульсивных эмоций, сменившихся под конец изнеможением.

Чарлз спровоцировал именно то, чего больше всего боялся. Он воссоздал изначальную травму. Он подбил Келли сыграть ту самую роль, которая была нужна ему, несмотря на все его отговорки.

Он сперва идеализировал ее, потом просил разыгрывать свою травму в спальне, а затем проецировал на нее свои страхи, притворяясь, что может быть донжуаном, пока наконец не вызвал в ней ярость, которая отражала его собственную.

Ярость томилась в глубоких казематах его существа, запертая эротической фантазией, как пробкой в бутылке. Чарлз так и не завершил свою реакцию на изначальный инцидент, его процесс был приостановлен. Он только ощущал скорбь, но так и не прошел через ее стадии: не было ни гнева, ни отрицания, ни принятия — он просто пытался преодолеть ее, сексуализируя свою беспомощность перед женскими капризами.

Я была разочарована тем, что цикл реакций между этими двумя людьми привел к неверности. Они ведь действительно любили друг друга. Все вышло из-под контроля именно из-за идеи предательства, и в конечном счете Келли его осуществила.

Я думала обо всех способах, которыми мы справляемся с этой сводящей с ума эмоцией — ревностью. Чарлз, Келли, Рами, я сама… Никто из нас не разбирался со страхом — мы только плясали вокруг него, как вокруг горячих углей.

Многие люди проживают свои отношения в некоем равновесии между потребностью в любви и страхом любви. Но давайте проясним этот вопрос: страха любви как такового не существует . Никто в действительности ее не боится. Любовь прекрасна. Если говорить точнее, речь идет о страхе потерять любовь . Поэтому мы возлагаем на других колоссальную ответственность за наше чувство безопасности. А реальность такова, что никто не может гарантировать безопасность, верность или прогнать нашу неуверенность прочь.

В конечном счете овладение властью над нашими страхами — это внутренняя работа.

Чарлз остался со мной. Он осознал, что готов положить конец этому циклу. «Это я ее так настроил. Я причина всему этому. Я должен работать над этими проблемами», — сказал он.

И он работал — хорошо, старательно. На сей раз он проговорил и прочувствовал свой путь до конца и смог освободиться от сексуализации своей травмы. Мне понятно, почему это было так тяжело для него. Ревность, страх и ярость — скверная троица, и я понимаю, почему он выбрал сексуальный обходной маршрут .

Ревность всегда связана со стабильностью «я». Поскольку самоценность прибывает и убывает в гармонии с отношениями, мы стремимся к равновесию, чтобы поддержать самих себя. Келли изменила Чарлзу, чтобы восстановить свое чувство «я» — желанную, важную часть своей индивидуальности. Тот факт, что она заодно хотела наказать его, был вторичным вознаграждением для ее нарциссической травмы.

Что касается меня, то работа с Чарлзом помогла мне взглянуть в лицо тем же проблемам. Я увидела медленное разрушение своей самоценности и то, что я из-за него делала. Как и Келли, я чувствовала себя сброшенной с пьедестала. Однако, вместо того чтобы и дальше швыряться ведрами с ледяной водой или становиться отшельницей, я решила держаться за свое чувство ценности — несмотря ни на что.

Да, пускай ответственность за поведение Рами лежит на нем самом, но то, как я относилась к себе, было целиком и полностью моим делом. В конце концов, я ведь сама сказала в начале наших отношений, что хочу раскрыть свое сердце и быть более уязвимой.

Что касается ситуации «с другими женщинами», мне необходимо было осознать, что несправедливо заниматься сравнениями. Вместо того чтобы накручивать себя, гадая, каков мой рейтинг в глазах Рами, я решила просто расслабиться и одобрять достоинства других. И от решения перешла к делу. Если я выходила куда-то с Рами и какая-нибудь русская красавица или хорошенькая молодая австралийка подходили, чтобы поздороваться со своим «дорогим другом», я мысленно накидывала на свой норов узду, медленно дышала и уговаривала себя просто пережить это.

Это была осознанная поворотная точка в моем разбирательстве с накопившейся неуверенностью. Я не хотела чувствовать себя приниженной, я хотела принимать собственную красоту, наслаждаться каждой ее минутой и гордиться каждым своим шагом, и неважно, обращает ли Рами на меня внимание.

А что же морщинки? Да ничего! Причина этого кризиса была не в морщинах. И не в Марселле, Люси или Марии. Дело было в исцелении вреда, который я причинила сама себе. Никакие морщинки не могли украсть у меня искру. Я должна была смотреть в зеркало на себя , а не на морщины на моем лице. Я должна была смотреть на эту женщину целиком и помнить, кто я такая. Я должна была поддерживать собственное чувство одобрения себя в присутствии других людей, которыми восхищалась.

Вот что дает силу иметь дело с «ахиллесовыми пятами» любви.

Мне пришло письмо от человека, от которого я уже не чаяла когда-либо получить весточку. Стив — довольно привлекательный мужчина, успешный девелопер недвижимости, владелец красивой яхты. За несколько лет до нашего знакомства с Рами у меня со Стивом была мимолетная интрижка.

Письмо Стива было деловым: он надеется, что я его помню, ему нужно задать мне важный вопрос, и он просит меня не беспокоиться, если я вышла замуж или связана с кем-то отношениями. Его намерения совершенно платонические. «Я теперь живу в Сан-Франциско, но буду рад приехать туда, где живешь ты, потому что мне нужен личный разговор».

И все. Ни любезностей, ни новостей о его жизни, ни вопросов о моей. Я сомневалась, что эта встреча станет для меня чем-то бо́льшим, чем просто развлечение во время обеда, и, честно говоря, с тех пор как мы последний раз виделись со Стивом, я ни разу о нем не вспомнила.

Во времена нашего романа мы побывали на нескольких свиданиях, а потом он привез меня к себе домой — в пентхаус на берегу океана. Хотя и со вкусом обставленная, внешне квартира скорее напоминала выставочный павильон, чем жилое помещение. Я не увидела ни картин, ни почты, ни личных сувениров — ничего. Стив вполне мог быть минималистом в быту или просто сверхчистюлей, но интуиция говорила мне обратное.

Мы некоторое время повалялись на кровати, целуясь, но, когда он извинился и отлучился в ванную, я вскочила и распахнула платяной шкаф. Совершенно пустой! Не было даже грязного носка. О боже мой! До меня дошло, что он здесь не живет.

Я подступила к Стиву с расспросами, и он сознался, что женат — и дети есть! — и арендовал этот пентхаус несколько лет назад специально для того, чтобы привозить сюда женщин. Я едва со стыда не сгорела. Он принялся объяснять, что увяз в несчастливом браке и что такой способ действий для него — единственный выход. Но Стив не хотел разводиться с женой, пока не найдет женщину, в которую сможет влюбиться, и, как он признался, ко мне у него возникли настоящие чувства.

Все это едва ли имело какое-то значение. Я никогда не могла доверять человеку, способному на такую двуличность, поэтому сразу же ушла. Но Стив не смирился. Он несколько недель засыпал меня СМС и электронными письмами, утверждая, что ощущает особую связь со мной. Он даже предложил — надо же, какая великая жертва с его стороны! — перестать встречаться с другими женщинами. Я буду его единственной. Не считая жены.

Какая честь! Я могла занять место любимой наложницы в гареме. После этого все, что мне оставалось сделать, — это изгнать его жену, и тогда я стала бы шахиней.

Я велела ему больше никогда мне не звонить и не писать.

Итак, у меня не было ни малейшей причины встречаться со Стивом. Но меня заело любопытство. Я решила, что из разговора с ним смогу вынести что-то такое, что поможет моим пациентам. Написала ему, что живу в Нью-Йорке и он может прилететь ко мне и побеседовать за чашечкой кофе. Стив ответил, что сумеет взять отгул через пару дней.

Вплоть до нашей встречи я совершенно о нем не думала. Я была слишком занята. Вдобавок к индивидуальным сеансам раз в неделю я вела мужскую группу. В ней было пять участников, каждого из которых я также вела индивидуально. Каждый из членов группы подписал клятву о конфиденциальности, чтобы все пациенты чувствовали себя свободно и могли делиться самыми потаенными переживаниями.

Конкретной темы у группы не было, и я не составляла загодя никаких программ. Пациенты могли говорить обо всем, о чем хотели, и никогда не знали, что будет происходить на следующей встрече. Не было и конкретной структуры встреч, так что каждый мог высказываться в произвольном порядке, и было очень интересно наблюдать, как пациенты на это реагируют. Я лишила их всяких социальных ролей, все они оказались на игровом поле с равными условиями.

Часто возникали неловкие паузы, вытаскивая на поверхность всякого рода социальную тревожность. Всегда вставал вопрос о том, кому начинать, и тащил за собой следующие: кто считает, что его сообщение стоит того, чтобы его выслушать? Кто возьмет на себя лидирующую роль? Кто монополизирует внимание группы? И кому придется на это реагировать? И не станет ли мое сообщение бременем для группы? Чувствую ли я, что заслуживаю поддержки? Смогу ли принять ее? Смогу ли я поделиться своими мыслями и вытерпеть публичную интимность? Так ли необходимо мне быть «разрешителем» проблем для всех остальных? Что делать: попытаться захватить лидерство — или отстраниться?

На мой взгляд, это увлекательное занятие — наблюдать, как возникает соперничество, и часто один член группы выступает как альфа-самец, а остальные принимают подчиненные роли.

В нашу группу вошли Бадди, Оскар, Джон, Антуан и Эндрю.

Антуан, француз-музыкант, был сексуален до безумия и пытался оправиться от несчастной любви. Он одевался как молодой Джеймс Дин, и его личность отражала это картинное бунтарство. Аутсайдер, художник по натуре, чуждый условностям, весь из себя уязвленный и сентиментальный, с красивым смуглым лицом и трехдневной щетиной.

Эндрю предпочитал костюмы и консервативные галстуки. Он часто бывал зажат и скован в общих разговорах, как и подобает банковскому функционеру — чувствовал себя не в своей тарелке. Он жил одиноким холостяком в течение 10 лет, после того как принял решение оставить жену, которую разлюбил.

Бадди руководил почтовым подразделением. Худой, лысеющий, самодовольный, такой же бесцеремонный, как и многие его суждения. Не было такого спора, в который он не ввязался бы с удовольствием.

Джон любил женщин — до самозабвения. Его консервативная одежда контрастировала с гладкой манерой речи. К сожалению, он недостаточно доверял женщинам, чтобы сколько-нибудь долго оставаться с одной из них.

Оскар был мачо. Он компульсивно изменял жене и отказывался признавать женщин вообще. Руководил собственной компанией и не скрывал своих подозрений насчет того, что я испытываю к нему личную неприязнь и на самом деле мне на него наплевать.

Однажды вечером Оскар обрушил на нас вихрь сомнений по поводу того, оставаться ли ему с женой или бросить ее ради молоденькой китаянки. Шелли была его личной помощницей, недавней иммигранткой, которую он нанял на «черную» зарплату. К тому же она была матерью-одиночкой. Они спали вместе почти год, и он снял для нее тайную квартирку, удобно расположенную неподалеку от его центрального офиса.

Так и не сумев покончить со своей нерешительностью за месяц наших индивидуальных встреч, Оскар решился вынести свои тревоги на заседание группы. Он надеялся, что высказывания других участников помогут ему достичь какой-то ясности.

— Я не уверен, что на самом деле люблю Шелли, — объяснил он. — Может быть, это просто одержимость. Но зато я хотя бы ощущаю страсть . К жене я ничего не чувствую. Думаю, это означает, что у нас с ней все кончено.

— Какие твои потребности удовлетворяет Шелли? — спросил Джон. Он дольше всех проходил лечение у меня и часто задавал вопросы, пользуясь клинической терминологией.

— Потребности? Ха, все, которые не удовлетворяет жена! — ответил Оскар. — Внимание, привязанность, секс. Боже! Моя жена так зациклена на детях, что едва замечает, в какое время я прихожу домой после работы! В постели Шелли делает абсолютно все.

Провокационное описание сексуального энтузиазма Шелли немедленно привлекло внимание группы.

— Что ты имеешь в виду под словом «все»? — поинтересовался Джон.

Ответ оказался «остросюжетным» — и я только надеялась, что он не увлечет нас в сторону. Оскар пояснил, что Шелли во время мастурбации делала маленькие видеозаписи и дарила их ему на работе.

— Я принес одну из них домой и просматривал ее, пока жена занималась детьми, — сказал он. — И она, черт возьми, меня застукала!

Раздался коллективный стон.

— Жена угрожала развестись со мной, но меня на понт не возьмешь. Прежде чем уйти, я сказал, что, если она хочет, чтобы я вернулся, ей придется исполнять мои сексуальные фантазии.

— И что она? — поинтересовалась я.

— Она разозлилась, — ответил Оскар.

Но на этом дело не кончилось. Через несколько дней после того как Оскар рассказал эту историю группе, мне позвонила Нора, его жена.

— Мне было очень обидно, — жаловалась она. — И вместо того чтобы сказать мне «береги себя, я тебя люблю» или что-нибудь о детях, он заявляет, что я должна исполнять его сексуальные фантазии, и хлопает дверью!

После того инцидента она успела просмотреть это видео и несколько других, которые откопала в ящике письменного стола мужа.

— Эта шлюха вводила… предметы себе в анус! — выговорила она с отвращением. — Я даже не могу рассказать вам, что там есть еще, в этих фильмах. Это так отвратительно!

Оскар со временем вернулся домой, и Нора приняла его, но выгнала из супружеской спальни. Тем не менее она явно хотела попробовать решить их проблемы. Однако Оскар продолжал балансировать на грани, не зная, какое решение принять.

Может показаться странным, что именно Оскар подумывал о том, чтобы расторгнуть брак, но я подозревала, что значительную роль в этом играло его ощущение импотенции в их отношениях. Оскар рассказывал мне на индивидуальном сеансе (хотя умалчивал об этом в группе), что Нора лучше образована и что у нее состоятельная семья. «Я не могу впечатлить ее ни статусом, ни богатством, — жаловался он. — Это невыносимо!»

Я вынесла эту мысль на следующий групповой сеанс и сказала Оскару:

— В прошлый раз вы говорили, что один из тех моментов, которые возбуждают вас в Шелли, — это то, что в сексе она готова на все. Вы предъявили Норе требование: если она хочет, чтобы вы вернулись, она должна исполнять ваши сексуальные фантазии. Как вы думаете, о чем это говорит? Почему вам так важно, чтобы женщина была готова ради вас на все? — спросила я.

Бадди встрял прежде, чем Оскар успел вымолвить слово:

— Это власть. Тотальный сексуальный контроль над человеком.

Остальные мужчины понимающе закивали.

— И что вы об этом думаете? — спросила я Оскара.

— Что думаю? Так оно и есть.

— Ты руководишь собственной компанией, — проговорил Джон. — Разве тебе мало власти?

— Это не то же самое, — возразил Оскар.

— Не то же самое, что и… что? Применение власти в сексе?

— Думаю, власть меняет людей. Она сделала меня алчным до еще большей власти, — признал Оскар.

— Это верно насчет власти-то, — кивнул Бадди. — Ею упиваешься допьяна и хочешь еще. Теряешь перспективу.

— В твоей жизни бывали моменты, когда ты чувствовал себя бессильным? — спросил Джон, ища взглядом моей поддержки. Оскар задумался. Джон нетерпеливо продолжил: — Я думаю, ты…

Я подняла руку, давая ему знак замолчать. Джон и Бадди, оба уверенные в себе мужчины, обычно соперничали за лидерство в группе и мое внимание. Оба вели себя как образцовые ученики, строя свои вопросы по образцу моих. Они часто применяли правильную терминологию, но это не было свидетельством роста. У Джона были сильные состязательные наклонности в отношениях с другими мужчинами, а Бадди остро на него реагировал.

Они отрабатывали собственные проблемы, и если бы не моя бдительность, то полностью подмяли бы группу под себя. Я подумывала о том, чтобы одернуть обоих, но Оскар, похоже, был на грани какого-то откровения.

— Дайте Оскару немного подумать, — сказала я.

Джон надулся. Он не любил, когда ему затыкали рот.

Оскар наконец запинающимся напряженным шепотом выпалил ответ:

— Я подвергался сексуальному насилию со стороны старшего брата, и не один год. — Он заставил себя поддерживать визуальный контакт с группой, ни один из членов которой не был готов к такому сюрпризу. — И я не мог пожаловаться матери, потому что она любила его больше, чем меня!

Никто не понимал, как реагировать на эту неожиданную «бомбу», в том числе и я, поскольку для меня это тоже была новость. В комнате повисло неловкое молчание.

— Что-то вы, господа, сегодня ужасно молчаливы… — наконец произнесла я.

Группа часто испытывала трудности с эмпатической реакцией, как и большинство мужчин, но теперь, когда Оскар рискнул раскрыться, ему необходимы были их слова. Он ждал со смущенным видом, и я чувствовала такое же смущение. И еще немного сердилась, потому что никто не изъявлял желания заговорить.

Молчание нарушил Бадди.

— Я не знаю, что сказать, — проговорил он извиняющимся тоном.

— Ох, спасибо, что рассказал нам об этом, приятель, — выдохнул Антуан. Мне казалось, что он молча размышляет о чем-то своем, но он, оказывается, слушал.

— Да, не повезло тебе, парень, — проговорил Джон.

— Да, Оскар, спасибо вам за то, что поделились с нами. Что побудило вас рассказать эту историю именно сейчас? — спросила я.

— Думаю, он сексуально контролировал меня все эти годы, — сказал Оскар. — А теперь меня пьянит ощущение, что я сам кого-то контролирую. Какое-то время мне казалось, что Шелли полностью у меня под контролем, но теперь это не так: я капитально сижу на крючке.

— А ты когда-нибудь чувствуешь свою власть над женой? — поинтересовался Бадди.

— Нет.

— О, могу только посочувствовать, — проговорил Бадди с кривой ухмылкой.

— Моя жена принимает все решения, касающиеся домашних дел, — объяснил Оскар. — Я знаю, это потому, что меня дома никогда нет, но я чувствую себя бесполезным, когда прихожу туда. Я для нее всего лишь чековая книжка. Мне кажется, что бы я ни делал, она это не ценит.

Я слышала эту жалобу настолько часто, что хотела бы передать ее всем женщинам в мире. Итак, слушайте внимательно: для мужчины очень важно чувствовать, что его ценят.

— Значит, тебя бесит, когда тебя контролирует кто-то другой, — подытожил Антуан.

— Что вполне понятно, учитывая историю с сексуальным злоупотреблением, — вставила я.

— Мне больше по вкусу небогатая женщина, которая оценит то, что я даю ей, и сделает что угодно, чтобы угодить мне, — сказал Оскар.

— И это позволит тебе чувствовать себя могущественным, — подхватил Бадди, который, насколько я могла понять, искренне отождествлял себя с Оскаром.

— Да, приятель, и теперь я чувствую, что подсел на это.

Мужчины с властными проблемами часто создают отношения с силовым дисбалансом как в ту, так и в другую сторону. Их тянет к женщинам, которые, на их взгляд, имеют более низкий статус — или более высокий.

Шелли, конечно, вела себя крайне умно. Она мудро разглядела властные проблемы Оскара и извлекла из них выгоду для себя. Она была готова превратиться в его сексуальную рабыню и позволить ему ощутить всю полноту власти, которая ему требовалась. Она была готова даже унижаться. В обмен он материально обеспечивал ее.

Но Шелли оказывала на Оскара давление, чтобы перевести их отношения на постоянную основу. Она хотела, чтобы он бросил жену и женился на ней. Оскар дал ей ясно понять, что не хочет разводиться с Норой, но Шелли все равно продолжала донимать его. Чтобы усилить давление, она говорила ему на работе, что этим вечером собирается в ночной клуб с подружками, а Оскар тем временем будет сидеть дома со своей семьей. Потом посылала ему из клуба СМС, сообщая, как ей весело и как она хочет, чтобы он был рядом.

Шелли никогда прямо не угрожала Оскару, но позволяла ему думать о том, что она, одинокая привлекательная женщина, которая исполняет любые его фантазии и может, вообще говоря, исполнять фантазии любого мужчины, с которым познакомится.

Эта подспудная угроза пугала Оскара. Шелли играла с его чувством власти над ней. Он каждый день испытывал эйфорию при мысли, что она все-таки предпочла его всем потенциальным партнерам, пусть даже они были иллюзией, ею же созданной. Он проводил все вечера, неотступно думая о том, чем она может сейчас заниматься. Он стал одержимым .

На самом деле сделать человека одержимым тобой совсем несложно. Ты просто подпитываешь его эго — тогда им легко манипулировать. Секрет кроется в одном из базовых принципов бихевиористской теории научения — в подкреплении . Подкрепление может быть предсказуемым, запланированным, например, выплата заработной платы по пятницам или занятия сексом каждый День святого Валентина. Человек знает, что́ получит, и это гарантирует послушание — являться на работу каждый будний день или приносить домой коробку шоколадных конфет в форме сердца 14 февраля. Но запланированность снимает часть приятного возбуждения.

Прерывистое (так называемое вариативное) подкрепление обладает куда большей силой. Его расписание определить невозможно. Нет никакого способа догадаться, когда ты получишь свою награду. В этом случае крысы будут давить на рычаг, как обезумевшие, в надежде, что одно из нажатий со временем принесет им лакомство. Для людей прерывистое подкрепление подобно «одноруким бандитам» в Вегасе.

Шелли, то ли будучи расчетливой от природы, то ли просто блеснув житейской мудростью, это вычислила. Дай немножко — а потом отбери. Оставь Оскара в недоумении, а когда он снова получит то, что хочет, он за тобой побежит. Вот что Оскар интерпретировал как страсть!

— Ты когда-нибудь испытывал страсть к своей жене? — спросил Бадди.

— Да, и довольно долго. Мне нравилась ее сильная личность, но теперь она просто возобладала над отношениями.

— Мне кажется, вы очень сердиты на свою жену, — заметила я. — Интересно, не является ли источником вашего нынешнего гнева тот гнев, который вы испытывали по отношению к брату — и к своей матери, за то, что он был ее любимчиком?

— Вы что, хотите сказать, что я все это проецирую на жену? — возмутился Оскар.

— Может быть, — ответила я. — Сильный гнев может всплыть на поверхность и затмить чувство любви. Любовь, возможно, по-прежнему существует, но ее просто не видно. Это часто случается. Люди думают, что любовь умерла. А на самом деле ваш гнев говорит мне, что чувства еще живы.

— Когда что-то кончено, значит, оно кончено, — вклинился Эндрю. — Именно поэтому я ушел от жены, и это было правильным решением. С тех самых пор я получаю от жизни удовольствие.

— И почему ж ты тогда ходишь лечиться? — рявкнул Оскар. — Ты уже десять лет ни с кем не живешь. О чем это говорит?

У Эндрю был наготове ответ, несомненно, уже ставший привычным.

— Я просто пока не встретил ни одной женщины, с которой у меня возник бы такой же контакт, — сказал он. — Такое притяжение. Такая магия…

Эндрю был номинальным аутсайдером группы. Он всегда чуть отодвигал свой стул от остальных. Он лишь изредка участвовал в дружеских общих беседах до и после сеансов. Редко блистал красноречием, когда другие просили о помощи, а если и раскрывал рот, то излагал свое мнение с видом превосходства.

Кроме того, с Эндрю было труднее всего наладить контакт и на наших индивидуальных сеансах. Он дожидался, пока я предложу свою интерпретацию, а потом решал, права я или нет. Его манера поведения была вялой, со скрытой тенденцией к гневливости, но он говорил, что испытывает не так уж много других эмоций. Он прибегал к помощи алкоголя, чтобы «усилить» эмоции, поскольку «жизнь — голая пустошь без доброго виски или хорошей женщины».

Эндрю были ненавистны банальности повседневной жизни, и он смотрел на меня так же, как на виски и женщин — желая что-то от меня получить.

— Я постоянно встречаюсь с женщинами, и, когда это перестает доставлять мне удовольствие, я их меняю. Я просто не встретил пока ни одной настолько привлекательной, чтобы она заставила меня остаться с ней, — сказал он Оскару тоном, который явно показывал, что он не желает дольше задерживаться на этой теме.

— Может, это ты сам недостаточно привлекателен, — огрызнулся в ответ Оскар.

Я была готова вмешаться, но тут подоспел Антуан.

— Если хочешь что-то чувствовать, придется быть к кому-то неравнодушным, приятель. Уж я-то об этом знаю, поскольку моя проблема в том, что я слишком неравнодушен. Я слишком сильно чувствую. Я влюбляюсь так безоглядно, что никак не могу забыть женщину. Я по-прежнему люблю всех своих прежних любовниц.

Эндрю сжал зубы и затряс головой.

— Эндрю, в группе ты даже не пытаешься поближе узнать нас, — продолжал Антуан, — и я думаю, с женщинами у тебя то же самое. Ты должен участвовать в жизни, приятель. Ты должен раскрываться навстречу женщинам, видеть их красоту, находить в них поэзию. Каждое человеческое существо — привлекательное создание, включая и тебя.

К моему удивлению, Эндрю не стал отмахиваться от анализа, сделанного Антуаном.

— Я считал, что у меня хорошая жизнь, отличная карьера, прекрасная квартира, — сказал он, пожимая плечами. — Но я и представить себе не мог, что буду чувствовать себя таким пустым .

— Думаю, я слишком любил женщин, — проговорил Антуан. — Нет такой женщины, о которой я не фантазирую. Меня завораживают их лица, очаровывают их прекрасные тела, я жажду их прикосновений. Я заболеваю от любви, не могу спать, когда я один, и не могу писать без музы. Я не могу функционировать. Когда они от меня уходят, мне хочется умереть… Но теперь я осознаю, что просто недостаточно любил самого себя, — заключил он.

— Я тоже хочу испытывать это эйфорическое чувство, — заявил Эндрю. — Я знаю, что оно существует. Я ощущал его прежде.

— Эндрю хочет ощущать восторг, — сказала я, обращаясь к группе. — Как вы считаете, восторг — это любовь?

В сущности, именно это и хотел выяснить каждый из мужчин, сидевших полукругом передо мной. Все они испытывали сильные чувства, но чем эти чувства были в действительности? Любовью? Навязчивой идеей? Удовлетворением эго? Гормональным коктейлем? Достаточно ли любого из этих ингредиентов для поддержания долгосрочных отношений?

— Антуан затронул тему, которая важна для всех присутствующих здесь, — добавила я. — Чем каждый из вас не обеспечивает себя?

— У меня есть идея, — сказал Антуан. — Можем мы сейчас выполнить то упражнение-медитацию, которое делали пару сеансов назад?

Никто не возражал. Все закрыли глаза, и я повела их через упражнение на визуализацию по созданию чувства влюбленной нежности . Я часто использую этот прием. Название звучит довольно сопливо, но мне это все равно, поскольку оно на самом деле работает. В этот раз я заметила слезы на глазах у Оскара и Эндрю.

Стив встретился со мной днем во вторник в кафе в Вест-Виллидж. Я на пару минут опоздала, но, поскольку он еще не появился, заняла маленький столик в задней части кафе, заказала капучино и стала просматривать «Нью-Йорк Таймс».

Наконец явился Стив с широкой улыбкой на лице. Он набрал пару лишних килограммов, но в остальном не изменился. Он впервые оказался на Манхэттене и заблудился в подземке. Стив был сильно возбужден и слегка навеселе. Ему не хотелось ни кофе, ни светской беседы.

— Хочу сразу перейти к делу, — заявил он. — Я по-прежнему женат и недавно рассказал жене обо всех своих шашнях и о том, как я был несчастлив в браке без любви. Она не хочет расставаться со мной и желает попробовать создать между нами романтические чувства. Я сказал, что дам ей на это 10 месяцев, до нашей следующей годовщины. Если я не полюблю ее снова, то потребую развода.

Итак, — продолжал он, быстро переведя дух, — есть одна вещь, которую мне нужно знать ради собственного спокойствия, прежде чем я стану вкладывать какие-то эмоциональные усилия в свой брак. Позволь мне начать с того, что я достиг в жизни всего, о чем когда-либо мечтал: больших успехов в бизнесе, путешествий по миру, интрижек с сотнями женщин. Но я никогда ни с кем не ощущал таких волнующих чувств, как с тобой. Я все эти годы каждый день думал о тебе. Пожалуйста, не лги мне, для моей жизни это слишком важный вопрос. Мне нужно знать, чувствовала ли ты то же самое?

Что?! Я даже не нашлась с ответом. Но мое молчание нервировало Стива, поэтому он продолжал:

— Мне кажется, что я так много всего в жизни сделал, что меня уже ничто не удивляет. Ты — самая светлая личность, какую я когда-либо встречал. Когда я рядом с тобой, у меня такое ощущение, будто весь мир становится светлее.

Я инстинктивно съехала на профессиональный тон:

— Значит, ты хочешь снова чувствовать себя живым?

— Да! Эта эйфория… Это волшебство. Все краски мира начинают играть ярче!

Стив был готов бросить жену в поисках этого эйфорического чувства. Но при этом он боялся, что долго эйфория не проживет, и не был уверен, что хочет отказаться от всего, что выстроил с таким трудом, ради мимолетного кайфа. Поэтому он хотел знать, испытывала ли я к нему такие же чувства. Но у меня в голове вертелась одна-единственная мысль: «И что же, он думает, что это и есть любовь?»

Неужели именно этого ищут все мужчины, да и вообще все мы? Эйфория была текущей темой моей группы, и, думаю, я сама по-прежнему хваталась за нее в отношениях с Рами. Но я уже начала освобождаться от этой иллюзии.

Эйфория — это прекрасно. Дай бог, чтобы все мы ею наслаждались. Но так же, как мои пациенты, как я сама, Стив хотел пиковых ощущений все время . Очевидно, что такие ожидания нереалистичны.

Похоже, он путал возбуждение со страстью. Ему невыносимо было его собственное обычное состояние, и он проецировал свои фантазии о том, какой должна быть любовь, на меня. Мне было жаль его. Стив потерялся и запутался, застряв все в том же положении, в каком я видела его при последней встрече.

Кроме того, поскольку я не была заинтересована в Стиве, у меня не было никакого желания общаться с эмоциональным вампиром, которому вздумалось подкормиться моей энергией.

Я уверена, Стив заметил, что ему не удалось с ходу покорить меня, поэтому он пустился в рассказ о том, как женился, совсем молодым, поскольку его избранница была самой красивой девушкой, какую он встречал. Но вскоре он осознал, что они не ровня и ее общество не доставляет ему удовольствия. Но было уже слишком поздно, потому что они сразу же завели детей, и он не желал чувствовать себя виноватым, бросив их и жену.

Стив считал, что оказался в ловушке. Ради компенсации он охотился за другими женщинами и занимался другими делами, но так и не научился получать то, что хотел.

Он говорил, что нашел во мне все, что искал: страсть к жизни, умение ценить мелочи, способность находить волнующие приключения в повседневности, любознательный ум и желание контактировать с людьми. Проблема была в том, что он искал все это во мне , а мне хотелось бы, чтобы он смог понять, что счастье возникает от полноценного участия в собственной жизни.

— Нет ничего странного в том, что ты ощущаешь хороший контакт со мной, — ответила я. — Это ведь наработанный навык. Мне за это и платят. Может быть, тебе следовало бы его усвоить и попробовать применить в общении с женой, вместо того чтобы требовать, чтобы она сводила тебя с ума.

— Ты пытаешься анализировать мои мотивации, будто я один из твоих пациентов! — отмахнулся он. — Слушай, я просто хочу знать, чувствовала ли ты то же самое или я просто это придумывал все эти годы.

— Я никогда не чувствовала того же. Я вообще о тебе не думала, — проговорила я с неловкостью.

— Спасибо за честность. Ты помогла мне, спасибо!

Он вышел из кафе, как мне показалось, вполне удовлетворенный. Больше я о нем ни разу не слышала.

Мужчины объясняют мне, что именно они хотят. Они плюхаются на мой диван, дерзко задирают подбородок и, не замешкавшись ни на секунду, сразу говорят: «Я хочу необременительного секса», «Я хочу безумного секса без всяких ограничений», «Я хочу страсти». Один джентльмен выразился так: «Я просто люблю голых женщин», словно намекая: «Послушайте, дорогуша, вы чересчур все анализируете».

В любом случае мое безжалостное расследование их простых заявлений часто обнажало сложные истины.

Взять, к примеру, Майкла. Одиночка, выросший в Оклахоме, толстокожий и мужественный, он любил посмеяться над моими заумными анализами и бросить мне вызов простой логикой, которую трудно было опровергнуть, особенно учитывая его прелестный южный акцент.

— Я мастурбирую каждый день, и мне все равно надо заниматься сексом. Это что — проблема? — спрашивал он, посмеиваясь над самим собой и слегка провоцируя меня, чтобы я не была такой серьезной.

Вместо того чтобы анализировать его потребность все обращать в шутку, я решила воспринимать его всерьез.

Я. Откуда вы знаете, что вам НУЖНО заниматься сексом?

Майкл (улыбается). Что вы имеете в виду? Просто знаю — и все.

Я. Ну, как вы это ощущаете?

Майкл. Я возбуждаюсь и начинаю думать всякое такое о каждой женщине, которая проходит мимо.

Я. Вы лучше себя чувствуете, когда мастурбируете?

Майкл. Нет. Может быть, мне нужно делать это чаще, может быть, я просто такой вот сексуально озабоченный парень. А как понять, слишком много мастурбировать — это сколько?

Я. Я не могу назвать вам точное число, Майкл, но если ежедневная мастурбация вас не удовлетворяет, то не думаю, что решение кроется в слове «больше» или «чаще». Может быть, вам нужно что-то другое. Я хочу помочь вам яснее осмыслить вашу сексуальную мотивацию. Что вы хотите на самом деле?

Майкл. Клянусь, док, понятия не имею! Когда женщина проходит мимо, я могу думать только о том, как она выглядит без одежды.

Я. Ладно, но вы же чувствуете волнение. Давайте разберемся, что это может быть такое. Я считаю, что сексуальная энергия сама по себе создает прекрасное ощущение. Для людей это важный источник жизненной силы: наши эмоции усиливаются, мы чувствуем себя воодушевленными и живыми. Однако вы этим не наслаждаетесь; вы разочарованы. Почему?

Майкл. Потому что у меня за четыре месяца ни разу ничего не было.

Я. Но вы же каждый день получаете физическую разрядку.

Майкл. Но не с настоящей женщиной.

Я. А чего вы хотите от настоящей женщины?

Майкл. Прикосновений, любви, возможности пофлиртовать, поговорить…

Я. Так, значит, вам одиноко?

Майкл. Ага, верно. Думаю, я просто не признавался в этом самому себе.

Я. Вам одиноко… Каково вам признаваться в этом самому себе?

Майкл. Печально.

Я. Что в этом печального?

Майкл. Я чувствую себя неудачником.

Я. Поскольку вы избегаете собственных чувств, ваше желание контакта с женщиной проявляется как половое возбуждение. Думаю, вы подменяете одну мотивацию другой.

Как бывает и со многими другими моими пациентами, в конце концов выяснилось, что Майкл на самом деле не знает, что он хочет. Майкл явно не осознавал своего одиночества, и тело подменяло это чувство сексуальной возбужденностью — происходила физическая сублимация . Оказалось, как и у других мужчин, которых я приводила к большей осознанности истинной природы их желаний, в сексуальное желание Майкла была вплетена целая куча эмоциональных стремлений.

Я часто вижу это в психотерапии. Есть некий период эмоциональной яркости: разрыв отношений, переезд на новое место, потеря любимого человека. Пациента обуревают эмоции. Минуту назад его наполняла душераздирающая скорбь — и вдруг, ни с того ни с сего, появляется сильное вожделение, а потом сразу же, без перехода, он пускается во все тяжкие в сексе или отчаянно влюбляется. Проблема терапии в том, что я-то знаю, что все это нереально, а вот пациент — нет.

У разума имеется множество замысловатых способов, которыми он пытается контролировать эмоциональную боль: приглушение, диссоциация, проекция и т. д. Описанный выше механизм — один из самых сексуальных. Человек словно принимает «экстази»: только что он был потерянным и испуганным — и вот ему уже хочется обнять всех и каждого. Чувства не смягчаются, они трансформируются . Я пытаюсь научить пациентов лучше сознавать их сущностные мотивации и эмоции. Ясное дело, такой подход убивает всякий душевный трепет.

У Майкла были кое-какие проблемы, о чем говорила его настоятельная потребность в сексе и вызываемое ею возбуждение. Но он не нашел бы того, что искал, если бы продолжал верить в химеры собственного подсознания. Майкл, как вы уже убедились, не осознавал, что он одинок. И, как вы убедитесь дальше, под этим одиночеством обнаружился еще один внутренний слой.

Этот пример подчеркивает важность сексуальной осознанности. Сексуальная фантазия и даже физическое ощущение возбуждения часто накладываются на другие стремления, представляющие некие потребности вне сексуальной сферы. Зачем нужна эта сублимация? Почему бы просто не выяснить, что ты хочешь, и не постараться добыть это? К чему этот сложный эмоциональный лабиринт?

Следующий диалог позволяет увидеть, почему далеко не всегда бывает легко понять, что ты хочешь, и постараться это получить.

Майкл. Я просто хочу секса. Меня в данный момент не интересуют отношения с женщиной. Думаю, ходить к проституткам практичнее. Я просто плачу деньги, получаю то, что хочу, и ничего лишнего. Единственное, чего бы мне хотелось, — это чтобы можно было не платить, а просто заниматься сексом. Почему я должен за него платить? Почему вы, женщины, так с этим носитесь? Если я возбуждаюсь, у меня должна быть возможность просто сказать женщине, что я возбужден, и спросить, не сможем ли мы заняться сексом. Зачем обязательно каждый раз должны возникать какие-то отношения? Почему нужно всякий раз впутывать в это эмоции? Неужели женщины сами не возбуждаются? Неужели женщинам не хочется просто трахаться?

— Бабы — суки, — заявил Уилл, новый член группы.

Из его уст это прозвучало как факт, а не какая-нибудь там гипотеза или сиюминутная реакция. Для Уилла это была суровая реальность.

Я обвела взглядом кабинет, чтобы видеть, отзовется ли кто-нибудь на провокационное заявление Уилла. Никто не произнес ни слова. Я задумалась: многие ли из моих пациентов в какой-то степени готовы подписаться под этими словами. И, честно говоря, их молчание меня обеспокоило. Такое убеждение нельзя принимать легко: оно является мотивом многих отношений и сексуальных дисфункций.

Я надеялась, что это молчание было просто результатом групповой социальной динамики. Уилл обладал агрессивной «альфа-самцовой» личностью, и другие мужчины не задирали его так, как задирали друг друга. В конце концов на утверждение Уилла пришлось ответить мне самой.

— Ваше утверждение о женщинах очень одномерно, Уилл. Я знаю, насколько вы умны. Вы прекрасно понимаете: люди — существа сложные. Так почему же сегодня у вас все женщины оказались негодяйками?

— Вся власть в руках у женщин, и они это знают, — ответил он, уставившись в одну точку на стене, словно в трансе. — Все они манипулируют, контролируют и соблазняют.

— И что вы чувствуете, когда женщина пытается вас соблазнить?

— Та женщина, она начала рассказывать мне какую-то печальную историю из своей жизни. Она вела себя так, будто ей нужен был совет, но я уже не раз проходил сценарий «благородная девица в беде» и больше на него не куплюсь!

— Это то, что вы о ней подумали. А что вы чувствовали , пока она говорила?

— Уязвимость. Я не хочу, чтобы она обладала такой властью.

В разговор вступил Антуан:

— Чего ты боишься, приятель?

— Влюбиться, — ответил Уилл, словно гордясь тем, что все это вычислил.

На индивидуальных сеансах с Уиллом я узнала, что любовь ассоциируется у него с унижением и отвержением, основанными на прошлых опытах. Он получал компенсацию, сексуально унижая женщин и контролируя их, в попытке управлять этими трудными эмоциями.

У меня имелась серьезная проблема с Уиллом на индивидуальных сеансах: мне было с ним скучно ! Это случалось и с другими пациентами. Пройдя через обязательное «танго» знакомства, новизну истории, выяснив сексуальные секреты и «возбудители» мужчины, узнав о противоречиях в его отношениях, я, бывает, утрачиваю к нему интерес. Поначалу с головой ухожу в работу — и вдруг где-то в середине тяжелого пути, от сеанса к сеансу, по кирпичику выстраивая самооценку пациента, чувствую себя так, будто уже выжала все вкусные соки, и остается лишь осадок раздражения от его неловких усилий.

Однажды после сеанса с Уиллом я пришла домой и позвонила маме.

— Психотерапия — такая скука! — заявила я. — Эти мужики невыносимо скучны! Серьезно, обслуживать столики и то было веселее! Может быть, мне стоит заняться чем-нибудь другим?

— Брэнди! — попыталась она взять строгий материнский тон, но не выдержала и рассмеялась.

Я должна сделать паузу, чтобы объясниться. Моя мама — красивая женщина, внешне похожая на Элизабет Тейлор, с блестящими черными волосами, большими синими глазами, белой кожей и с замечательной способностью, свойственной волшебным существам, — излучать любовь. Она человек высокодуховный и неизменно дарит свою любовь всем на свете: сумасшедшим, беднякам, мне, когда я того не заслуживаю… В ней есть тот свет, который часто замечаешь в людях, посвятивших свою жизнь духовным практикам, это своего рода энергетическое силовое поле сияющей доброты.

Приведу только один пример. Как-то в округе, где она живет, объявился преступник, который стучал в двери, а потом насиловал женщин, которые ему открывали. Когда он постучался к моей матери, она понятия не имела, кто он такой. Она пригласила его в дом, и кончилось их общение тем, что он долго с ней разговаривал, молился и рыдал, а потом она отвела его в церковь. Я только посмеиваюсь при мысли о том, что он и представить себе не мог, на кого нарвется.

Так что неудивительно, что мамуля тут же вступилась за моих пациентов.

— Тебе нужно относиться к ним с состраданием, — заявила она. — Не отчаивайся. Будь светом во тьме.

— Ага. Я в курсе, что мне положено проявлять сострадание, — сказала я, утешаясь звуками ее голоса. — Но мне кажется, со мной что-то не так. Неужели я обязана сострадать постоянно ?

Мне это казалось недостижимым духовным идеалом. Такое просто не может быть нормой. Да есть ли на свете такие люди, которые все время сострадают всем и каждому? Я знаю, что терапия получается у меня лучше всего, когда я ощущаю сострадание к пациентам, но дело в том, что я ощущаю его не постоянно .

Однако я научилась выполнять все необходимые «телодвижения». Я знаю, что нужно говорить и как себя вести, но, поверьте мне, пациенты способны чувствовать разницу. Это как механический секс: два человека могут выполнять все положенные движения, но при этом ничего не чувствовать. Различие познается интуитивно.

Вот она, фундаментальная проблема человеческой привязанности, думала я. Если уж пациент не может наладить контакт со мной, с человеком, которому он платит, чтобы тот говорил ему правду, тогда с кем же он сможет ощутить контакт? Какого рода сексом он занимается, если не обладает реальной способностью почувствовать единение с женщиной?

Я безуспешно пыталась ощутить сострадание к Уиллу, но это удалось мне только тогда, когда он бросил эту реплику в группе, выражая свой иррациональный гнев по отношению к женщинам.

Это был один из ключевых моментов: до сих пор Уилл не давал мне ничего, за что я могла бы зацепиться, на чем строить контакт. Но когда он честно ответил на вопрос Антуана, я смогла ощутить настоящее страдание за его бравадой. И сумела ему посочувствовать.

Временами на сеансах с мужчинами мне казалось, будто я общаюсь с бесчувственными деревяшками, отбросами человеческого рода, киношными дроидами. Их лица хранили застывшую неподвижность, словно вышедшие из мастерской таксидермиста. После таких сеансов я брела домой из офиса, ощущая усталость и чувство поражения, думая: и чего ради я так усердствую? Но теперь я осознала, что именно этой группе пациентов я была нужна больше всего. Это была моя работа — вызывать их на откровенность, помогать им отыскивать свои чувства и разговаривать со мной о них, чтобы я могла сочувствовать им.

Какие бы чувства ни витали в кабинете, этим мужчинам приходилось идти на риск и позволять мне увидеть то, что скрыто под поверхностью. Должно быть, то же самое происходит и в сексуальной сфере. Чтобы в сексе была страсть, в нем должно присутствовать «я» человека.

Если то, с чем я сталкивалась в своем кабинете, было индикатором неспособности моих пациентов формировать настоящие привязанности во всех областях жизни, значит, мне нужно было улучшить их способность контактировать со мной и остальными членами группы. Для этого требовалось, чтобы они понимали: наши терапевтические отношения — это не просто услуга, но отношения значимые; они важны для меня, а я важна для них; и другие люди в их жизни важны, и важен секс.

Я решила научить своих пациентов вступать в контакт. Вместо того чтобы скучать и разочаровываться в них из-за их неумения это делать, я поставила себе задачу вытягивать изнутри их сущность, помогать им становиться реальными.

Я решила, что смогу добиться этого, пытаясь ценить в них все, даже те стороны, которые вызывали у меня презрение. Эти люди научились закрываться и уходить от себя, уходить от меня не без веской причины. Я буду предпринимать сознательные усилия, вовлекая этих мужчин в совместный поиск с целью исследовать их психику и их тела, все мрачные глубины, таящиеся в их сердцах, внутренностях и инстинктах, а потом вытащить их наружу и подарить им немного тепла, немного заботы, немного сострадания. Я буду искать малейшие признаки живой жизни и направлять на нее свое внимание.

— Мне приснился сон, будто я бью маму по лицу, да еще много раз, — вдруг заговорил Антуан.

Ого! Такой глубинный и примитивный гнев был совсем не в духе Антуана. Группа была шокирована, как и я, пусть и по иной причине. Только я одна знала, что Антуан рассердился на меня на нашем индивидуальном сеансе, состоявшемся раньше на той же неделе. Я припомнила, как он принялся бегать кругами по кабинету, расстроенно качая головой.

— Что должен означать ваш вид? — спросила я.

— Какой вид?

— Сама не понимаю, Антуан. Это-то и странно.

— Я на вас зол.

Когда пациент направляет свой гнев на терапевта, это важный момент. Нет ничего лучше, чем когда тебе преподносят настоящий материал, «с кровью». Это важная возможность для трансформации, если только не начинать реагировать на личном уровне. У меня-то как раз была склонность автоматически ощетиниваться, и ее надо было держать в узде, потому что мне представилась возможность встретить гнев Антуана и обратить его на пользу, помогая совершить поворот в его отношении к женщинам в целом.

— Что случилось?

— Вы предали мое доверие. Не думаю, что еще когда-нибудь смогу перед вами раскрыться.

— Чем я предала ваше доверие, Антуан? — Я и вправду ничего не понимала.

— В группе вы упомянули, что у меня бывает преждевременная эякуляция. Я не хотел, чтобы они об этом знали. Вы нарушили границы моего приватного пространства!

Я не могла ничего такого припомнить. Я никогда не поднимаю персональные проблемы пациента в группе, если только он сам не выставит их на всеобщее обозрение.

У Антуана действительно был острый случай преждевременной эякуляции. Стандартное домашнее упражнение, применяемое в секс-терапии для мужчины с такой проблемой — мастурбировать до тех пор, пока он не будет готов вот-вот кончить, затем снизить темп, чуточку ослабить ощущения, потом начать все заново, и повторять этот процесс несколько раз, пока он не научит свою сексуальную реакцию замедляться.

Антуану это не помогало. Он мог «продержаться» не больше минуты, поэтому, несмотря на то что ему было всего двадцать пять, начал принимать виагру, чтобы продлить акт. Но он ужасно стыдился этого.

Мы с ним пришли к осознанию, что ему свойственна привычка делать все — есть, пить, водить машину, даже достигать оргазма, — не замедляя темпа , не пытаясь насладиться ощущениями. И мы связали эту тенденцию с незащищенностью, которую он ощущал, пока рос на улицах Парижа, никогда не зная, удастся ли добыть завтра то, что необходимо для выживания.

Поэтому Антуан научился поглощать все подряд, быстро и жадно, всегда опасаясь, что не получит достаточной «порции».

— На самом деле мне кажется, что это вы , Антуан, сами упомянули об этом пару недель назад, — проговорила я. — Помните тот день, когда вы рассказывали группе, почему вы все делаете слишком быстро?

Антуан действительно вспомнил, но его решимости это не поколебало.

— Не думаю, что смогу продолжать терапию с вами. Я поищу кого-нибудь другого. Я не могу вам доверять.

— Вы не доверяете самой безопасности , Антуан, — возразила я. — У вас в жизни никогда не было безопасности. Вы осиротели совсем маленьким и не знаете, каково это — иметь безопасную базу. Но со мной вы в безопасности.

— Теперь я не чувствую себя в безопасности.

— Вы в безопасности. То, что вы чувствуете, — это открытость, уязвимость. И это тоже верно. Благодаря нашей работе я могу вас видеть. Всего, целиком. Именно такое ощущение дает близость. И оно вызывает дискомфорт.

Антуан чуть поежился, но мои слова достигли цели.

— Я понимаю, у вас может быть такое чувство , будто я нарушаю ваше пространство, но подумайте о том, что я вам сказала. И не бегите прочь, Антуан. Я хочу, чтобы вы это вытерпели. Вы в безопасности.

Мы тогда проработали этот кризис, проговорив его вслух, — и вот теперь Антуан пришел в группу с тревожным сном. Откуда на самом деле «росли ноги» этого гнева?

— Это было неприятно. Я был в ярости. Я хотел уничтожить ее. И теперь из-за этого чувствую себя полным дерьмом. Разве кто-то другой будет бить свою маму?

— Я могу тебя понять, — сказал Бадди. — Мать говорила мне, что, когда я был маленьким, я постоянно злился — но только на нее. Кажется, однажды даже напал на нее, когда мне было лет шесть-семь.

— А я со своей даже не разговариваю, — заметил Оскар. — Она не верила мне, когда я рассказывал ей, что брат меня обижает. Она отдавала ему всю свою любовь, а меня игнорировала. Она говорила, что я просто-напросто напрашиваюсь на внимание и это вызывает у нее отвращение.

— И я тоже, — заявил Эндрю. — Единственный человек, на которого я злюсь, — это моя мать. Я понимаю, что она мне мать, но она просто выводит меня из себя. Иногда у меня даже в глазах темнеет. Она такая властная! Мне порой хочется ее придушить.

— Я понимаю. То же самое я иногда чувствую с женой, — кивнул Оскар.

— Не переживай, Антуан, — посоветовал Джон. — У меня бывали фантазии о том, как я делаю больно матери, и до сих пор иногда случаются.

— А в чем причина? — спросила я Джона.

— Она была сверхтребовательна и всегда сравнивала меня с моими братьями, — объяснил Джон. — Я никогда не был отличником, а они все учились в университетах Лиги Плюща[17]. У меня не было шансов даже поступить туда. Когда я рядом с ней, я сам себя терпеть не могу. А мне-то всегда казалось, что мать должна помогать ребенку хорошо относиться к себе.

Мужчины выпаливали свои реплики как из пулемета, не тратя время на размышления об индивидуальных историях друг друга. Я чувствовала повисшую в комнате враждебность и думала о силе материнства. Все мы завышаем ожидания в отношении матерей. Матери положено питать и утешать, поддерживать, любить, быть внимательной, защищать. А когда у нее не получается быть всем тем, что нам от нее нужно, в наших душах вскипает гнев, как цунами, угрожающее уничтожить все на своем пути.

— Как видите, это вполне нормальная реакция — злиться, когда не получаешь того, что тебе нужно, от людей, которых любишь, — сказала я, после того как каждый успел выговориться. — Проблема в том, что близкие люди неизбежно нас разочаровывают. Никто не в состоянии заботиться о наших потребностях безупречно или безусловно . И что же можно сделать с этим знанием?

— Просто больше с ней не разговаривать, — сказал Эндрю.

— Да, я так и сделал, — поддержал Оскар.

— И что, сильно это помогло тебе не злиться на нее? — поинтересовался Бадди.

— Ты не представляешь, какова она! — огрызнулся Оскар. — Кроме того, это бессмысленно. Люди не меняются.

— Думаю, моя мама другая, — сказал Бадди. — Теперь у меня с ней хорошие отношения. Мне просто приходится принимать ее такой, какая она есть, с такими способностями, какие ей достались.

— Легко тебе говорить, — проворчал Оскар. — Что ж ты тогда не попробуешь этот метод со своей женой?

Ага, пора вмешаться!

— Ладно, господа. Кажется, здесь сейчас скопилось многовато гнева; давайте не будем швыряться им друг в друга. Я думаю, нас ждет меньше разочарований, если мы откорректируем свои ожидания. Женщины не способны идеально удовлетворять ваши потребности — так же, как вы не удовлетворяете их потребности. Но это не основание для того, чтобы навсегда перестать с ними общаться, бить их или изменять им. Каким образом вы могли бы проявить больше понимания в адрес женщин и их проблем?

— Как насчет того, чтобы попросить жену или маму о том, что тебе нужно? — внес предложение Джон.

— Это всегда хорошая идея, — одобрила я.

— А если она не выполнит просьбу? — спросил Оскар.

— Принудить ее! — воскликнул Бадди, рассмеявшись. — Связать и заставить. Ей это понравится.

— Иди-ка сюда, детка. Я уделю тебе немножко внимания, — шутливо развил тему Джон.

— Пну тебя под зад. Сойдет за знак внимания? — съехидничал Оскар.

— Я скажу: сделай это сама. Ты вполне можешь самостоятельно удовлетворять кое-какие свои потребности, — выпалил Антуан.

— Ага, я тоже обожаю заниматься любовью с самим собой, — продолжал кривляться Оскар.

— И я! По три раза на дню, — хихикнул Бадди, и вся группа покатилась со смеху.

Для того чтобы рассеять гнев, нет ничего лучше старых добрых сальных шуточек из мужской раздевалки.

В тот вечер, делая заметки о прошедшем сеансе, я удивлялась тому, что меня окружала группа взрослых мужчин, накопивших за детство такое количество гнева в адрес своих матерей. Они буквально накрутили себя до неистовства. Я задумалась о природе их гнева.

Мужчины вовсе не обязательно постоянно осознают гнев, коренящийся в их детстве, думала я. Они ощущают вполне «сиюминутную» фрустрацию из-за неудовлетворенной потребности в женской любви. На самом деле их праведную ярость вызывает момент, когда они не получают того, что хотят, потому что в глубине души они по-настоящему и не верят, что женщина им это обеспечит.

Я пришла к убеждению, что именно неудовлетворенная потребность в любви составляет ядро бессознательных желаний убивать, осквернять, наказывать и уничтожать женщин. Мы видим символические воплощения этих желаний повсюду вокруг нас, и я полагаю, что они представляют собою гневное требование аутентичного контакта. Как сказал мне один парень, «я ее ненавижу, потому что люблю ее».

Меня просто поражало, насколько сильно способность мужчины любить связана с этим единственным человеком — с матерью. Когда мальчик считает свою мать не любящей его, отстраненной или жестокой, весь его взгляд на женщин становится искаженным, негативным и болезненным.

У большинства мужчин в моей группе были нарушены отношения с матерями и имелись собственные способы мстить следующим женщинам в их жизни. Я не верю, что они сознательно хотели сторониться женщин. Когда мужчины используют в моем присутствии слова вроде «шлюха», «сука» или «чокнутая» для описания женщины, я пытаюсь проследить их чувство до его истоков. Что интересно, под этой грубостью я не раз обнаруживала глубоко захороненное желание романтической любви.

Проблема в том, что, когда желанные женщины отвергают их, они испытывают стыд, а потом проецируют его на следующую женщину.

Более того, я также заметила, что, когда женщина неразборчива в связях или относится к сексу индифферентно, просто как к «траханью», в нее частенько швыряют словцом «потаскуха».

Откуда такая враждебность у пола, создавшего ту самую культуру, что восхваляет секс без обязательств? Думаю, подобное отношение женщины — это как бы открытое заявление о том, что секс, интимная связь двух людей, для нее ничего не значит и что ее партнер не является для нее «единственным и неповторимым». Мужчины не всегда могут это понимать, но им хочется, чтобы секс имел значение, чтобы он был чем-то особенным. Однако большинство их слишком переполнены страхами, чтобы позволить себе пойти на это.

Прямо перед следующим собранием группы я встретилась с Оскаром и его женой на парном сеансе. Он хотел исследовать возможность проработать их проблемы.

Временами жена говорила о своих чувствах спокойно и доходчиво, но потом взрывалась приступом ярости на него — за то, что он украл ее жизнь и молодость, или за то, что он никудышный отец. Я попросила ее смотреть только на меня, а не на Оскара, чтобы я могла успокаивать ее, пока она говорит. И снова она взорвалась серией оскорблений и нападок, и мне пришлось прервать ее и сказать, что я не могу позволить, чтобы такое происходило на моих сеансах.

Хотя я полностью понимала ее гнев и знала, что его источник — глубокая обида, я также отчаянно сочувствовала Оскару. Я знала, как сильно он раскаивается и как упорно работает, стараясь измениться. Он искренне желал раскрыться — и точно в этот момент уязвимости она попросту ударила его ножом в спину.

В тот же вечер я разговорилась об этом сеансе с одной из своих подруг и посетовала: «Как это я оказалась в положении защитницы этого мужчины? Он ведь изменник! А я ввязалась во всю эту историю с психотерапией, желая помочь женщинам». Она рассмеялась и ответила: «Ты и помогаешь. Больше, чем тебе кажется».

Когда я встретилась с Оскаром на следующем индивидуальном сеансе, он поблагодарил меня за то, что я его защищала. Его это тронуло. Он сказал, что именно этого не смогла сделать его мать, когда брат издевался над ним в детстве.

По поводу своего брака Оскар выразил сомнения, он не был уверен, что сможет справиться с гневом жены. Я возразила, что — да, она была зла на Оскара, но приняла решение не бросать его. Пусть он обошелся с ней скверно, она по-прежнему желала поддерживать его, пока он лечится, она будет его ждать. Не кажется ли Оскару, что это может быть доказательством любви?

Но Оскар решил оставить жену и остаться с Шелли. Он дал мне знать об этом категоричным заявлением, в котором так и сквозило предостережение: мол, не следует меня отговаривать. Я пожала плечами, но, честно говоря, была разочарована. Он так старался выяснить, что же такое любовь, а что — навязчивая идея и в чем между ними разница! И в конце концов решил, что его чувства к Шелли — не одержимость. Она любит его. Он уверен.

Спустя два дня Шелли бросила Оскара ради другого мужчины. Теперь он остался совсем один. И та наша встреча оказалась последней. Он позвонил и сказал мне, что уезжает в Испанию. Вот и все.

Я досадовала из-за того, что нам не удалось добиться большего успеха, но такова психотерапия на самом деле: она далеко не всегда является пунктом назначения, гораздо чаще — только отрезком пути.

Процесс перемен движется медленно, и я постепенно училась набираться терпения. Эти мужчины приходили ко мне неделя за неделей, мусоля одни и те же темы и повторяя одни и те же неработающие шаблоны поведения. Я наблюдала, как они застревают в депрессии, гневе, печали и тревоге, медленно и с трудом ковыляя по этой трясине. Однако я научилась рассматривать психотерапию как искусство сродни скульптуре: мы осторожно отсекали по кусочку от бесформенной массы, пока не начинало материализоваться нечто изысканное, удивительное и восхищавшее нас обоих — и меня, и пациента.

Мне приснился сон об Антуане. В этом сне я нашла на пляже гальку, гладко обкатанную океаном. Я написала на ней: «Ты в безопасности» — и подарила ему, чтобы он носил ее в кармане.

Я рассказала Антуану об этом сне во время сеанса, и мы поговорили о том, как необходимо ему держаться за чувство безопасности. На самом деле он не смог бы поддерживать отношения ни с какой женщиной, если бы не научился мириться с неуютным чувством, сопровождающим любую настоящую близость.

Всякий раз, как ему хотелось от меня отстраниться, я напоминала ему, что он должен привыкнуть к необходимости мириться с дискомфортом, что это важно для его развития.

Мы с Антуаном также поговорили о его убежденности в том, что женщины — это либо идеализированные, поэтические создания, либо злобные соблазнительницы, желающие разрушить его душу.

— Все это фантазии, — сказала я. — Вы должны привыкнуть видеть женщин такими, каковы они есть.

— Но как я могу это преодолеть? — спросил он. — Дайте мне какой-то метод, что ли… Что мне делать? Я чертовски устал от одних разговоров об этом.

— Закройте глаза, — велела я. — Я хочу, чтобы вы представили себя ребенком. Просто отправьтесь назад в прошлое и представьте себя в образе этого одинокого, озлобленного ребенка. Попытайтесь понять, можете ли вы действительно вновь почувствовать себя им. — Я сделала паузу, пока Антуан формировал этот образ. — Этот мальчишка — по-прежнему часть вас, Антуан. Я хочу, чтобы вы сейчас поговорили с ним с позиции более мудрого, старшего человека, коим и являетесь. Повторяйте про себя: я забочусь о тебе… Я — твоя безопасная гавань… Я буду заботиться о тебе… Я всегда рядом… Я буду любить тебя… У тебя будет все, что тебе нужно… Снизить темп жизни — это хорошо…

Потом мы сидели молча. Глаза Антуана оставались закрыты. Как хотелось бы мне обнять его! Черт побери все регламенты и этику психологии! Иногда они кажутся такими бесчеловечными!

Я задала группе вопрос:

— Что вы хотите от женщин?

Я учила каждого из них распознавать свои сущностные эмоциональные потребности, и поэтому они учились отвечать на этот вопрос по-новому.

— Я хочу, чтобы они меня утешали, — сказал Джон. — Я хочу, чтобы они помогали мне хорошо относиться к себе.

— Я хочу, чтобы женщина волновала меня, потому что скука для меня невыносима, — сказал Эндрю.

— Мне от женщины нужно все, — заявил Бадди. — Мне нужен статус. Я хочу ее эксплуатировать. Я хочу чувствовать себя могущественным. Я хочу привязанности. А когда я этого не получаю, я бешусь. Я просто бросаю ее и иду к следующей… Во мне есть внутренняя пустота, — добавил Бадди. — Я ничего не могу с этим поделать.

— Как вы можете заполнить эту пустоту, вместо того чтобы заполнять ее женщиной? — спросила я.

— Не знаю, — отозвался Оскар.

— Может быть, нам надо сделать свою жизнь волнующей? — предположил Джон.

— Полагаю, мы можем любить самих себя, — проговорил Антуан. — Мне лично помогает духовность. Я ощущаю любовь Творца.

— Да, быть благодарным. Ценить самого себя, — согласился Джон.

— А как насчет того, чтобы дарить любовь другим? — спросила я.

— Это как в группе — оказывать друг другу поддержку и получать ее, что-то вроде того, — сказал Антуан. — Просто отказаться от осуждения, не соперничать с другими. Вместо этого — любовь друг к другу, к нам таким, какие мы есть. Сострадание.

Я знала, что Антуан постепенно учится делать то, что ему больше всего нужно, — сдерживаться.

К слову о медленно усваиваемых уроках. Рами прилетел в Нью-Йорк навестить меня, и мы отправились на романтический ужин. Но вся романтика рассыпалась в прах, когда до меня дошло, что старый шаблон возобладал и он принялся флиртовать с нашей официанткой.

Я поняла, что с меня хватит. Я порвала с ним, и он улетел в Марокко. И хотя инициатором разрыва была я сама, мне это тяжело далось.

Недели проходили за неделями; я, сжав зубы, погружалась в работу, а потом приходила домой, падала на груду подушек, которую называла своей постелью, и страстно желала впасть в кататонию. Иногда ставила печальную балладу Сары Маклафлин, снова и снова, и подпевала ей вслух — во все горло.

Никто из моих соседок не жаловался, пока однажды днем, когда я в сотый раз зарядила ту же песню, они не ворвались ко мне в комнату со щетками для волос вместо микрофонов, шевеля губами в такт словам. Они хохотали и катались по полу в театральных мучениях. Эта выходка заставила меня улыбнуться, но я все равно осталась дома, когда все они отправились на вечеринку.

Но как-то раз вечером моя соседка Дорин пригласила в гости свою новую подругу. Они, готовясь идти развлекаться, зашли в мою комнату, и Дорин принялась предлагать своей подружке примерить то одну мою одежку, то другую. Я вскочила с кровати с всклокоченными и сбившимися на сторону волосами и завопила:

— Убирайтесь! Вон из моей комнаты, черт вас возьми.

Бедная девушка так перепугалась, что убежала из квартиры. Дорин поглядела на меня и заявила:

— Ну, все, Брэнди, хватит! Тебе надо принять душ. Переоденься. Мы идем развлекаться.

Вскоре я появилась на пороге в армейской майке на лямках и розовой балетной юбочке.

— Ты собираешься идти в этом ? — ахнула Дорин.

Я кивнула.

— Ты уверена? — вежливо уточнила она.

— Да! — Я желала выглядеть так же безумно, как чувствовала себя.

Новая подруга Дорин хотела отправиться в клуб в Сохо, но я настояла на танцклубе в Вест-Виллидж. В тот вечер я и познакомилась с Тариком — высоким, темноволосым, красивым египтянином. Я сама к нему подошла. Он, что называется, попал с корабля на бал — приехал в США всего неделей раньше. Работал в пиццерии у своего брата. Ему было 25 лет. По-английски — ни слова. Так и начались наши вихревые «невербальные» отношения.

Мои подруги, которые обожали Рами, но терпеть не могли мои капризы, поначалу не хотели с этим смириться. Помню, Дорин все переспрашивала:

— Скажи-ка еще раз, как там его зовут?

— Халид.

— Как-как?

— Халид.

— Ах да, конечно! Я буду звать его Пицца-боем.

Я водила Халида по всему Нью-Йорку. Мы были страстной, яркой парой. Я вся светилась, улыбка не сходила с моего лица. Хорошо ли я его знала? Я думала, что хорошо. Мне казалось, что я могу «чувствовать» наше общение — глазами, прикосновениями.

Конечно, наши отношения с Халидом не могли продлиться долго, и, когда через пару месяцев Рами объявился на моем пороге, я была счастлива видеть его.

Поначалу Кейси был недоверчив. Позвонив, чтобы назначить встречу, он спросил:

— А что именно представляет собой секс-терапия? Мы будем заниматься — что… и сексом тоже?

«Он что, шутит?» — подумала я.

Но Кейси действительно хотел убедиться, что я «не предоставляю никаких секс-услуг», и подробно расспросил обо всех моих академических рекомендациях.

Когда Кейси приехал на первый сеанс, я увидела, что он довольно стеснителен. Утонув глубоко в диванных подушках, он неохотно поведал мне, почему ему понадобилась помощь.

— Я предпочитаю порнографию сексу с подружкой, — сказал он. — Что со мной не так?

Смущенное лицо Кейси просто умоляло меня помочь ему найти выход из этого затруднительного положения.

Я задала ему несколько предварительных вопросов и, как делаю со всеми новыми пациентами, объяснила цели терапии. Я чувствовала, как Кейси оценивает меня по тону голоса, пытаясь определить, окажусь ли я хорошей слушательницей, человеком, с которым он сможет быть честным и чувствовать себя в безопасности. Когда я попросила его подробнее рассказать о пристрастии к порнографии, он настоял, что вместо этого расскажет мне о своей подруге.

— Я до безумия влюблен в Эми, — сказал Кейси. — И уж точно пришел сюда не для того, чтобы пожаловаться на наши отношения.

Кейси описывал ее как типичную жительницу Верхнего Ист-Сайда, утонченную леди с царственной аурой. Кейси был очарован их невинным летним романом, прогулками ночь напролет по Гринвич-Виллидж, флиртом и весельем.

— Когда мы были вместе, я вообще ни о чем не беспокоился.

Однако всего несколько месяцев спустя после того как влюбился, Кейси уже проводил большую часть времени один перед компьютером, пожирая взглядом хардкор-порно с женщинами, которые — как он признался мне, когда наконец перестал говорить об Эми, — ничуть его не привлекали. Особенно завораживали его «растрепы» — со спутанными волосами, смазанной косметикой, покрытые потом или спермой. Словом, разительный контраст с Эми, которую Кейси сравнивал с идеальной фарфоровой куколкой.

— Вероятно, вам это кажется отвратительным или эксцентричным, — сказал он, — но именно это меня возбуждает.

Он добавил, что не может представить, как бы он делал что-то из того, что видел на экране, со своей подругой. В результате, сообщил Кейси, он утратил интерес к занятиям сексом с Эми.

— Она хочет заниматься сексом, только если я готов просто «заниматься любовью», — пожаловался он. — Но это так скучно и «ванильно»!

Моей невольной и, возможно, грубой мыслью было, что Кейси и выглядит «ванильно» — типичный средний белый американец между двадцатью и тридцатью, одетый в голубую рубашку на пуговках и серые брюки. Мне бы и в голову не пришло, что у него бывают «неванильные» мысли. Забавно то, что именно это и разожгло во мне интерес к нему, поскольку я обрадовалась возможности выслушать фантазии рядового представителя армии безликих мужчин, мимо которых я каждое утро проходила по дороге на работу. Кейси был глубоко обеспокоен собственным сексуальным вкусом.

— Я сижу на втором этаже в своем кабинете, мастурбируя на компьютерные картинки, — сказал он, когда я попросила его описать типичную ситуацию. — В то время как Эми, живая женщина , которую я люблю, ждет меня внизу. Я-то считал себя респектабельным человеком, а выходит, я просто извращенец!

Когда Кейси побольше рассказал мне о себе, я начала понимать источник его самокритики. Интеллектуал, выпускник одного из университетов Лиги Плюща, Кейси был воспитан матерью-феминисткой.

Он гордился собой как развитым мужчиной, который сторонился традиционных патриархальных гендерных ролей. Он ценил социальное равенство и ощущал дискомфорт, «объективируя женщин».

Для Кейси была характерна этакая праведность, граничившая с моральным перфекционизмом, поэтому его тревожили сексуальные интересы, вступавшие в противоречие с его идеально воспитанным, политкорректным представлением о себе.

Презрение Кейси к самому себе было почти осязаемым, и, каких бы скоропалительных суждений с моей стороны он ни опасался, им было бы далеко до его собственной негативной оценки. Однако я заметила, что у меня не возникает желания осуждать его; я постепенно избавлялась от собственной испуганной реакции на истории пациентов. Я пришла к убеждению, что любое сексуальное поведение, как бы оно дисфункционально ни было, имеет свои причины , которые можно исследовать и понять, вместо того чтобы с ходу записывать его в разряд патологии.

— Вы действительно занимаетесь самобичеванием, — согласилась я. — Но давайте посмотрим на это с другой точки зрения. Допустим, причина, по которой вы смотрите порно, не дурна, а хороша.

— Как?! Не понимаю, что здесь может быть хорошего .

— Ну, в данный момент похоже, что вы разделили свою сексуальность. Вы любите Эми и эмоционально привязаны к ней, но ваша эротическая сторона подавлена. Может быть, она тоже вопиет о возможности самовыразиться ? Часть вашей жизненной силы борется за спасение своей жизни.

— Но почему я смотрю все это безумие? Что, это и есть моя эротическая натура?

Кейси задал хороший вопрос. А я не знала ответа на него. Мне трудно понять, какова эротическая природа человека, когда она так срослась со склонностью смотреть порнографию. Из-за вездесущности интернет-порно мы можем впадать в заблуждение, считая, что если мужчины его смотрят и оно им нравится, то именно этого они и хотят. Нам надо быть осторожнее в оценках.

Порнография не раскрывает никаких фатальных истин о мужчинах.

Интернет-порно предлагает бесконечное множество обновляющихся, эксцентричных и ужасных образов, призванных обеспечивать моментальное удовлетворение, которого человек не находит в реальной жизни. Тела большинства людей реагируют на эти образы, они оказывают мощное воздействие на мозг, каждый оргазм усиливается мощной смесью нейрохимических «вознаграждений». Эрекция является биологически обусловленной реакцией, которая может психологически связаться с любым изображением, на которое человек мастурбирует, — и Кейси обусловил свою эрекцию образами женщин-«растреп» из киберпространства.

Однако это ничего не говорило об эротической натуре Кейси.

Я объяснила Кейси, что онлайн-порно — это фальшивый эротизм. Это продукт корпоративного производства. Задача любого веб-сайта — соревноваться с конкурентами за выручку, создавая сексуальные сценарии. Авторы берут ряд сексуальных актов, добавляют к нему весьма узкий ассортимент эмоциональных тем, рассчитанных на то, чтобы сыграть на психологии зрителя. Наиболее распространенные дополнительные темы — демонстрация власти и гнева .

Я беседовала с работниками этой индустрии, и — да, они действительно намеренно извращают наши обычные садистские и мазохистские импульсы. Хотя зрители-мужчины — сложные существа, чья сексуальность не ограничивается какой-нибудь парой возбудителей, эти конкретные темы намеренно апеллируют к наиболее низменной мужской мотивации. Создатели желают повышать прибыльность, демонстрируя утрированные образы основополагающих эмоциональных конфликтов, поскольку именно они с большей вероятностью провоцируют психологическую зависимость. Руководители порноиндустрии явно читают Фрейда.

Я знаю, сторонники порнографии говорят, что она нужна для того, чтобы продавать фантазии для безвредных взрослых «дразнилок» или постельного вдохновения. Но воздействие порно на некоторых моих клиентов заканчивается отчуждением от самих себя и реальных людей, с которыми они спят.

Мои подруги не раз подшучивали над парнями, которые перебарщивают с порно. Обычно нам удавалось мгновенно понять, откуда парни, с которыми мы встречались, позаимствовали свои повадки в постели. Если парень оказывался любителем разыгрывать фантазийные сценарии, вместо того чтобы проявлять реальный интерес к контакту с нами, мы говорили: «Я нарвалась на любителя порно».

Это были те самые мужчины, которые высказывали пожелание разыграть «фантазию со школьницей» уже во время второго, если не первого сексуального контакта. Я была рада, что мой мужчина воспитывался на «Плейбое», а не на Интернете! Это большая разница.

Еще одна моя подруга побывала на нескольких свиданиях с молодым медиком-ординатором. После того как они переспали, она рассказала, что поначалу все было очень мило и чувственно, и ей казалось, что они выражают свою взаимную приязнь друг к другу, пока он ни с того ни с сего не заявил: «Скажи мне, что ты сексуальная сука!»

— Я была так огорошена, меня словно льдом сковало! — рассказывала она.

Эта агрессивная вспышка была настолько категоричной и не соответствовавшей моменту и тем чувствам, которые она начинала питать к своему партнеру, что она больше ни разу с ним не встречалась — хоть он и продолжал ей названивать.

Я задумалась об этой нестыковке в значении, которое придают сексу мужчины и женщины. Что такое секс — акт близости, игра или то и другое разом?

Когда речь заходила о реальности извращений, встречающихся в порно, я, конечно, предпочитала о ней не думать. Я хотела жить в собственной реальности, в своих мыслях о том, что значат для меня разнообразные сексуальные действия.

Я не учитывала, что у моего партнера могут оказаться на этот счет совершенно иные идеи. Я придерживалась подхода типа «только не на моем заднем дворе». Как минимум я точно знала, что Рами не смотрит порно, пока я дожидаюсь его в спальне. Но я задумалась о том, не делает ли он это, когда меня рядом нет. Ведь мы, в конце-то концов, поддерживали отношения на расстоянии.

Будучи натурой импульсивной, я решила ему позвонить.

— Рами, — сказала я, — когда ты не со мной, ты смотришь порнушку?

— Да, — ответил он, ни на миг не замешкавшись.

«О нет!» — подумала я. В мое воображение мигом хлынул поток иррациональных мыслей. Как смеет он иметь тайный мир , о котором я ничего не знаю! Как так, я не знаю его до последнего дюйма и желания! В моем чувстве реальности на мгновение образовалась дыра. Потом я взяла себя в руки.

— И какого рода порнушку? — спросила я, изо всех сил стараясь казаться хладнокровной и невозмутимой.

— Пару раз в неделю включаю канал Showtime и смотрю кино для взрослых.

Что ж, это мягкая эротика — ничего страшного.

— А в Интернете?

— В компьютере — нет. Я не понимаю, как им пользоваться.

— Ты мастурбируешь, когда смотришь?

— Иногда, — проронил он небрежно.

Когда я в следующий раз проводила выходные у него дома во Флориде, меня вдруг накрыл приступ паранойи. Я отправилась в спальню Рами и взялась за обыск. В ящике комода я обнаружила стопку DVD, похожих на «домашние видео» с полуобнаженными молодыми красотками на обложках. И пришла в ярость. С дисками в руках я приступила к нему.

— Это Юсиф мне подарил, — пояснил он, когда я вывалила всю эту красоту на стол перед ним.

Юсиф был одним из женатых друзей Рами. Я всегда считала его скользким типом, и он порой бесил меня до неистовства.

— Юсиф — извращенец, — продолжал Рами. — Он сутками смотрит порнуху в своем кабинете. Наделал копий и подарил их мне. Богом клянусь, я их даже не смотрел!

— Тогда почему ты их не выбросил?

Рами ничего не ответил, но избавился от дисков немедленно.

Я могла бы задаться вопросом, почему он держал их у себя столько времени, но решила не обращать внимания — ради собственного спокойствия. Я пыталась помнить, что не должна считать, будто мне чего-то не хватает, только потому, что Рами нравится то, что он видит в других.

Я подумала о другом своем 24-летнем пациенте, который, подобно Кейси, пришел ко мне на консультацию. Его беспокоило то, что слишком интенсивный просмотр порно в Интернете снизил его интерес к подруге. Он говорил, что очень любит ее, однако все его мысли крутятся вокруг того, что он видел в онлайне. Сказал, что чувствует себя «испачкавшимся» и хочет встречаться со своей девушкой «с более чистых позиций» . Зрелое заявление для такого молодого человека. Когда я попросила его описать свою сексуальную жизнь до того , как он начал смотреть порно, он сказал:

— Да у меня в жизни не было такого периода, чтобы я не смотрел интернет-порнушку.

Ничего себе! Я попыталась угадать, как вездесущий Интернет должен был формировать его желания. Желание и порнография оказались неразрывно связаны, и теперь молодой человек хотел выпутать из этого клубка свою сексуальность. Он хотел лучше осознавать ее, и я задумалась, смогут ли он и Кейси освободить свои желания от навязанных предпочтений — или им придется просто принять то, что их заводит, и поделиться этим со своими партнершами.

Я спросила Кейси, рассказывал ли он когда-нибудь Эми о той стороне своей натуры, которая увлекается порнографией.

— Я наперед знаю, что ей бы это не понравилось.

— Так вы пытались рассказать?

— Она — девушка романтичная, ей нравится заниматься любовью.

— Значит, не пытались…

Кейси хотел покончить с этим вопросом.

— Немножко пытался. Предлагал пару приемов… — пояснил он. — Но, послушайте, я по-настоящему уважаю и обожаю ее. Я не чувствовал бы себя комфортно, делая с Эми что-то из того, что вижу в онлайне. Я не хочу, чтобы она знала обо всем этом безумном дерьме, которое я смотрю, ясно? А некоторые вещи я просто не стал бы с ней делать. Я просто слишком ее уважаю.

— Конечно, вы не хотите разыгрывать с ней бо́льшую часть этих сюжетов. Но здесь важно не содержание образов, на которые вы смотрите, скорее, вашим отношениям не хватает эротизма. То, что вы не делитесь с ней своей эротической стороной, по крайней мере частично, нарушает связь между вами.

— Вы что, не понимаете? Я люблю Эми и хочу заводиться от того, что занимаюсь с ней любовью! — воскликнул он. — Но с вами я честен: мне это скучно.

— То есть вы считаете, что заниматься любовью скучно, но хотите, чтобы я помогла вам возбуждаться от этого? Думаю, вам скучно потому, что вы недостаточно эротичны.

— Я не хочу оскорбить ее.

— А что в этом настолько плохого?

Кейси одарил меня пронзительным взглядом, как бы говоря: «К чему это вы клоните?» Мы перестали понимать друг друга.

Я пыталась заставить Кейси осознать, что его страх перед реакцией Эми был частью возникшей проблемы. Он был слишком озабочен тем, что она может подумать, будто его эротические желания оказывались подавлены, а затем сублимировались, возникая в другой сфере — в интересе к порнографии.

Но я бы ни за что не смогла заставить Кейси сложить эти две отдельные части его сексуальности, если бы не избавилась от его стыда. Я хотела, чтобы он освободился от самоосуждения, чтобы мы могли провести настоящее исследование. Поэтому я попросила Кейси обдумать его представление о «безумном дерьме». Что это выражение означает на самом деле?

— Мне доводилось выслушивать немало сексуальных фантазий, и я обнаружила, что обычно людей заводят вещи, весьма далекие от политкорректности, — объяснила я. — Странное, отвратительное, жестокое — все это часто удивляет и смущает нас. Но вы, похоже, больше всего надеетесь на то, что ваши эротические желания — это не ваша истинная сущность, и при этом боитесь, что все же так оно и есть.

Чтобы стать более сексуально сознательным, Кейси необходимо было принять к сведению, что люди устроены так, чтобы реагировать на всевозможные сексуальные образы. Так что, если у него возникает эрекция, это еще не повод выходить из себя.

Кейси «подсел» на порноконтент, но здесь имело значение не содержание, а его персональные отношения с ним. Порнография может обслуживать разные психологические функции. Те, кто использует порно вместо настоящей сексуальной активности, избавляют себя от тревожности , связанной с близостью.

Порно кажется таким людям безопаснее. Оно не может отвергнуть. Можно заниматься сексом с любой женщиной, какую пожелаешь. Она всегда готова к сексу и хочет делать все, что хочешь ты. Нет никакой эмоциональной привязанности. Нет осуждения, нет необходимости соответствовать . И, что лучше всего, героиня порно всегда счастлива быть с тобой.

Кейси думал, что проблему породила его привязанность к порно, но корни ее уходили намного глубже. Кейси необходимо было примириться с тем фактом, что он действительно эротическое существо. Нам просто нужно было выяснить, что это значит. В противном случае он так и остался бы в замкнутом кругу подавления и внешнего выражения подсознательных процессов.

Я не хотела заставлять его откровенничать с Эми на данном этапе, я лишь хотела, чтобы он понял: отсутствие коммуникации — частичная причина его раздробленной сексуальной идентичности. Кейси еще предстояло проделать немалую самостоятельную работу. Я хотела копнуть глубже, чтобы добраться до сексуальной сущности Кейси. Я хотела посмотреть, сумеет ли он отыскать собственные желания , а это потребовало бы сознательного исследования, а не пассивного реагирования на то, что легче всего получить.

Мы решили исследовать его сексуальное развитие. Когда родители Кейси, оба из поколения вудстокских хиппи, разговаривали с ним о сексе, они подчеркивали необходимость уважать женщин и рассматривать секс как священнодействие.

— И я был с этим согласен, — подтвердил он. — Я по-прежнему стремлюсь к этому идеалу. Но когда я был подростком, секса в моей жизни было не так уж много, так что лучшей заменой ему были пиратские порнофильмы, которые давали мне смотреть приятели. Я смотрел порнуху так долго, что, честно говоря, просто расценивал это как нормальное мужское поведение, — пояснил он.

— Значит, вы научились, желая получить эротическую разрядку, сразу хвататься за порно. И что же вы в результате узнали о себе?

Кейси рассмеялся:

— Что я возбуждаюсь, делая то, что мама велела мне не делать?

Конечно, подрывная деятельность в пику идеалам близких может иметь и сексуальную основу. Но откуда взялся этот «растрепанный» образ, который так нравился Кейси? Уж конечно, не от матери и не от подружки.

— Серьезно, Кейси, что вы узнали о себе?

— Если по-настоящему задуматься об этом… что я заметил… хмм… Думаю, я завожусь от агрессии, доминирования, отсутствия чувств. В этом трудно признаваться, — продолжал Кейси, — потому что это противоречит всему, во что я хочу верить… — Кейси явно был растерян. — Но у меня нет никаких «силовых» проблем с матерью, клянусь. Я не чувствую себя бессильным в жизни. Я не чувствую себя незащищенным рядом с Эми. Мне просто это нравится.

Честно говоря, мужчины, украдкой возбуждающиеся зрелищем женщин в беспомощном положении, всегда вызывали у меня чувство дискомфорта, особенно когда я слышала это от наиболее социально сознательных своих клиентов. Вероятно, в глубоком анализе здесь не было необходимости. Может быть, все просто: ощущать власть приятно. А порно предлагает мужчине простой способ доминировать и наслаждаться этим.

— Только за счет женщин, — сказала я вслух.

— За счет женщин… — повторил он. — Ого, если так ставить вопрос, то звучит эгоистично. Но мужчины получают сильное подкрепление, контролируя женщину. Это вопрос статуса .

Мне такой способ улучшать свое самочувствие казался дешевкой. С того момента, как я обнаружила стопку эротических журналов в «крепости», в которой мы играли с соседскими мальчишками, мне было любопытно, на что смотрят мужчины и почему они делятся этим друг с другом. Я думала, что это один из способов похвастаться своей мужественностью , вечная история, передаваемая из поколения в поколение.

Если так, может быть, мне удастся повернуть этот культурный шаблон вспять — пусть даже только для одного мужчины. Отчаявшись прийти к согласию с самим собой, Кейси казался мне достаточно открытым, и я была благодарна ему за то, что он изъявил готовность исследовать эту тему.

Как правило, я обнаруживаю, что большинство мужчин рвутся в бой, защищая порно, стараясь умалить его вредоносные эффекты. Как будто я осмелилась напасть на «священную корову», некое мужское неприкосновенное право, словно женщины обязаны просто принимать увлечение порнографией как безобидное проявление мужской нормальности и никогда не подвергать его сомнению.

— Мужчины обмениваются информацией, которая формирует их взгляд на то, что считать сексуальным, — сказала я. — Но где в этом реальный вы?

— Никогда об этом не задумывался! И как мне себя найти?

— А что, если вам подумать об иных источниках эротизма, нежели онлайн-порно?

— Например?

— Эротическая литература, эротическая поэзия, тантра, ваше собственное воображение.

— Может быть, мне удастся сагитировать на это Эми, — заметил он. — Это было бы больше похоже на занятия любовью…

Ну вот, мы завершили полный круг. Вот чего хотел Кейси: иметь с Эми сексуальные отношения, которые включали бы те действия, которые он считал эротическими. Отлично! В эротизме нет ничего плохого. Проблема была в том, что он разделял любовь и эротизм.

Я не представляла, куда заведут Кейси исследования. У меня пока не сложился для него никакой конкретный план. Я просто верила, что для Кейси и Эми должен найтись способ быть эротичными вместе — нечто такое, что он мог интегрировать в свою индивидуальность, в идеалы, в свою любовь к Эми.

Пока я ничего не могла сказать об Эми, поскольку в моем распоряжении была только точка зрения Кейси, но она явно его подавляла. Он не ощущал эмоциональной безопасности, чтобы исследовать себя в ее присутствии.

Тот факт, что порно успешно возбуждало его и давало временное удовлетворение, лишь запутывал вопрос о том, что он хочет. Я надеялась, что мы сможем разорвать этот порочный круг и выстроить мостик между отдельными частями его индивидуальности.

У меня были собственные представления о том, что входит в понятие «эротичный секс», и мне следовало быть осторожной и вдумчивой, чтобы не навязывать их Кейси. Мне нравилась идея о том, чтобы радоваться самому акту, радоваться телам друг друга. Мне ненавистна была распространенная в порно тема, когда пенис и сперма превращались в оружие разрушения, — ведь, в конце-то концов, их функцией является создание жизни.

Я обычно определяю «эротичное» как плотское, животное, физическое или основанное на наслаждении переживание. Это всепроникающая земная, стихийная чувственность. Она не отделена от любви, как думал Кейси, но действительно не имеет отношения к возвышенной «эфирной» концепции любви, к которой, по мнению Кейси, питала привязанность Эми.

Думая об эротической природе человека, важно помнить о влиянии культурного контекста . Просто оглядываться на современные нравы и делать обобщения — это слишком примитивный подход. Изучая исторические и кросс-культурные тенденции в сексуальном выражении, я обнаружила широчайший их спектр.

Когда-то мне казалось, что силовые игры — это универсальный возбудитель, пока я не открыла для себя альтернативные традиции, включая даосизм, тантру и европейскую культуру до наступления эпохи ведущих религий. Эти традиции были сексуально конструктивны как для мужчин, так и для женщин (впоследствии в каждой из этих культур положение изменилось). Но важно отметить, что в человеческой истории существовал значительный период, когда людям, похоже, не были нужны темы доминирования, чтобы возбуждаться.

В Древнем Китае в период популярности даосского мировоззрения свидетельства садо-мазохистского поведения почти отсутствовали, и мужскую и женскую сексуальную анатомию не описывали уничижительно, как сейчас. Вместо слов «член» и «влагалище» китайцы использовали такие поэтические термины, как «нефритовый стебель» и «нефритовая ваза». Женщины считались в высшей степени сексуальными существами, а их оргазмы — дарующими здоровье и жизненную силу обоим полам, так что мужчин часто специально учили удовлетворять женщин.

Эти идеи отражались даже в древнем искусстве. Просматривая одну книгу по этой теме, я сравнивала древние художественные изображения с современным порно. В древней живописи и скульптуре не было даже намека на непристойность — похоже, такой концепции просто не существовало. Изображения обнаженной груди и тела были символами плодородия. Секс просто прославлял жизнь. С сексом связывали такие смыслы, как «творение», «изобилие», «потенция» и «жизненная сила».

Мне нравятся взгляды наших предков. Мне кажется, что они очень эротичны. Язычники, занимающиеся сексом в полях в надежде повысить плодородность почвы, — это крайне сексуальный образ. Я также обнаружила, что женщин исторически считали существами столь же эротичными, сколь и мужчин, — если не более. Мне нравится представлять, как этот культурный контекст влиял на женское либидо.

Концепция о том, что женщины менее сексуальны, чем мужчины, насчитывает всего несколько сотен лет. В европейской истории женщины считались очень сексуальными, пока феодализм не начал уступать место нарождавшемуся капитализму. Вскоре после этого сексуально активных женщин уже можно было сжигать на кострах как ведьм, и с тех пор западных женщин воспитывали быть пассивными и лишь исполнять желания своих мужей.

В общем, я веду к тому, что культурный контекст очень важен для понимания мужского сексуального поведения , поскольку в некотором смысле оно выражает то, что присутствует в социальной среде. В настоящее время наша психика сильно заражена идеями доминирования, состязательности и власти.

Когда Кейси пришел на следующий сеанс, я сразу поняла — что-то случилось. Он начал рассказывать еще до того, как мы дошли до кабинета, и его манера речи на этот раз в корне отличалась от манеры контролирующего себя, разумного, склонного к самоосуждению мужчины, с которым я была знакома.

Как будто открылась какая-то заслонка, как будто Кейси решил нажать на кнопку «да и черт с ним» и освободиться, сбросить мертвую кожу стеснительности и обнажить жизнерадостный, яркий дух.

— Я все понял, — сказал он возбужденно. Голос Кейси был тверд, глаза широко раскрыты, походка уверенна. — Я этим утром шел по Вашингтон-сквер и увидел женщину. Я обратил внимание на ее тело — так же как заметил бы любую привлекательную женщину, проходящую мимо. Но я развернулся и последовал за ней. Это был импульсивный поступок, я вообще-то никогда так не делаю. Но я пошел за ней и не мог отвести глаз от формы ее зада, пока она шла передо мной.

— Что вы чувствовали?

— Жар внутри. Я чувствовал себя как зверь в охоте, мне хотелось просто прыгнуть на нее и трахнуть… — И тут внезапно снова появился знакомый мне Кейси: — Это звучит оскорбительно?

— Я ценю вашу честность. Вы становитесь настоящим, это уже шаг вперед! — Я говорила под воздействием его страсти, которая гуляла по комнате как электрический ток; я даже сама немного возбудилась.

— Я просто хотел позволить себе чувствовать так, как если бы не подвергал свои чувства цензуре.

— И что же вы поняли?

— У меня было такое ощущение, будто я мог бы сожрать эту женщину. Я хотел быть насильником, проникнуть в нее. Я мог бы прижать ее к дереву и вгрызться прямо в ее плоть. Думаю, это не злоба — просто такое первобытное чувство. Я чувствовал себя немного виноватым, но я так устал от этой мягкой и медленной рутины! Я голоден. Я хочу трахаться! — объявил он, и голос его был похож на низкий рык.

Меня чуть встревожила сила его чувств. Я поерзала на стуле, сдерживая себя, села прямее, облокотившись на подлокотник, и внезапно осознала изгибы собственного тела, поймав взгляд Кейси, скользнувший по моему боку, когда я прогнулась в талии. Позже я задумалась о том, не демонстрировала ли я себя бессознательно, реагируя на Кейси где-то в глубине своей собственной первобытной природы.

— Виноватым? В чем? — спросила я, заново сосредоточивая нас обоих.

— Я думал, что весь смысл нашей работы в том, чтобы я отыскал свою более мягкую сторону, чтобы лучше сочетаться с Эми. По-моему, вы этого хотели.

— Нет. Я хотела, чтобы вы нашли истинного себя. Агрессивные импульсы не плохи, Кейси. Они отражают вашу страсть.

— Я чувствовал так: вот чего я хочу, вот кто я такой!

— Давайте порадуемся человечности этого импульса. Вот что такое витальность! Но возникает следующий вопрос: «Можете ли вы направить ее на Эми?»

— В нормальных обстоятельствах — нет. Но… думаю, я готов попробовать.

Хотя изначально Кейси соблазнился именно романтизмом Эми, ему наскучило то, что он воспринимал ее ограниченность в занятиях любовью. Да и занятия любовью ему наскучили. Кейси хотелось трахаться .

Он помнил, как прежде трахал женщин, и ему хотелось еще. В нем бурлило глубокое желание силой присваивать женскую плоть, энергично проникать в нее, но его блокировала претенциозность Эми и страх разодрать эту претенциозность в клочья.

Но сегодня Кейси выразил здоровую агрессию, отличную от агрессии порнографии — этой ядовитой ярости, смешанной с ненавистью, садизмом и извращением. Чувства Кейси по поводу страсти, воспламененной плотским магнетизмом, были положительными, и он готов был признать их своими .

Кейси на пару недель уехал из города, а в следующий раз, собираясь на нашу встречу, позвонил и спросил, можно ли ему привести с собой свою возлюбленную Эми. Разумеется, меня снедало любопытство.

Когда они пришли, я сразу поняла, чем она его так пленила. Присутствие Эми производило сильное впечатление. Она двигалась с грациозной непринужденностью балерины, плечи гордо развернуты, подбородок высоко поднят. Этот эффект выгодно оттенял все округлости ее гибкой фигуры.

Я даже немного оторопела, когда, войдя в приемную, обнаружила, что у нее нет ни крыльев, ни нимба, ни длинного струящегося прозрачного одеяния. Вместо этого на Эми был костюмчик по последней моде, дорогой и искусный, но не слишком ей льстивший. Она явно выбирала себе вещи в таком стиле, который больше привлекал внимание женщин, чем мужчин. Также у нее были столь педантичные прическа и маникюр, что она казалась чуждой любому понятию о голой чувственности.

Быть рядом с Эми — все равно что находиться в одном из идеально чистых, почти постановочных домов, в которых любуешься общей эстетикой, но присесть вроде как-то неловко.

Я разулыбалась ей с почти заискивающей теплотой, приглашая в кабинет, однако она приветствовала меня небрежно. Это вызвало у меня чувство разочарования, поскольку я уже была готова поддаться на ее шарм, столь расхваливаемый Кейси.

Кейси и Эми не выглядели такой уж влюбленной парочкой, когда они вошли в мой кабинет. Они устроились в противоположных концах дивана, язык его тела говорил о сокрушенности, а ее — о напряжении и закрытости. Оба избегали визуального контакта между собой и обращались только ко мне.

Первой задачей, которую поставила перед собой Эми, было дать мне знать, как «взвинчен» мой пациент, словно она жаловалась на него или попрекала меня — это было не очень понятно. Речь ее была натужной, а тон — прокурорским, и миловидность ее рассеивалась по мере того, как росла взволнованность.

— В нем что-то изменилось, — заявила она уничижительно. — Он совершенно «двинулся» на сексе, постоянно предлагает пробовать какие-то новые позы, новые места, бондаж и так далее. Я понимаю, что он хочет добавить в это дело «перчика», но, если честно, такое впечатление, что он только о сексе и думает. Он поэтому с вами встречается? Этому вы его учите?

Вместо того чтобы отвечать, я задала встречный вопрос:

— А как вы к этому относитесь?

Эми, в свою очередь, пропустила мой вопрос мимо ушей:

— И, хуже того, он предложил мне смотреть вместе с ним порно!

Неудивительно, что Кейси выглядел так мрачно.

— Я чувствую себя преданной, — продолжала Эми. — Как? Меня ему уже недостаточно? — Она задала этот вопрос мне, но предназначался он Кейси. Тот отвернулся.

— Похоже, вы сейчас не ощущаете себя любимой Кейси.

— В этом нет никакой любви! Я чувствую себя так, будто меня используют.

— А может быть, он хочет «приправить» ваш секс именно потому, что любит вас?

— Что? Так-то он демонстрирует любовь?! — саркастически воскликнула она.

— Если не брать в расчет его недавнее сексуальное поведение, есть ли у вас какие-то доказательства того, что Кейси вас не любит?

— Никаких. Вот потому-то это меня так и смущает.

— И вы боитесь, что это означает… что именно?

— Что он меня разлюбил или вот-вот разлюбит. Что я для него больше ничего не значу. Думаю, он просто хочет использовать меня для разрядки.

— Сильный вывод!

Эми в ярости уставилась на меня.

— А не может ли быть так, что Кейси просит вас разделить с ним его эротическую сторону потому, что это — акт близости?

Кейси угрюмо молчал, ссутулившись под грузом стыда. Гнев Эми возбудил в нем чувство вины и блокировал его поиски аутентичности, над которыми он так долго работал. Мне хотелось бы, чтобы он помог мне, подав голос в свою защиту, но он струсил перед лицом ее разочарования.

— А вы обсуждали эти перемены в своей сексуальной жизни?

— Мы не разговариваем о своей сексуальной жизни, — отрезала Эми.

— Почему же?

— Если мы любим друг друга, то все складывается хорошо само собой.

Я прикусила язык и позволила ее заявлению повиснуть в воздухе.

— Это — опасный миф, Эми, — выждав, заговорила я. — Секс не всегда бывает хорош, даже если два человека глубоко любят друг друга.

Они оба уставились на меня так, будто никогда в жизни не слышали более смехотворной чуши — или по крайней мере никогда в нее не верили.

— Если между вами нет коммуникации , — продолжала я, — вы подвергаете себя риску непонимания и неверных трактовок. Кейси, вы стали навязывать Эми свои новые идеи, не спросив ее мнения об этом. Она понятия не имеет, что все это для вас значит. А вы, Эми, делаете автоматический вывод, что эти перемены означают, будто Кейси вас не любит, и полагаете, что он вас предает.

Эми медленно кивнула в знак согласия. Кейси остался сидеть как сидел.

Сексуальные требования мужчин могут вызывать у женщин довольно сильные реакции. Мы не всегда понимаем, откуда берутся эти требования. Мы очень чувствительны к тому, что нас «используют», превращают в объект. Это сущий кошмар для таких женщин, как Эми, да даже для меня самой — для женщин, которые росли в любви и рассматривают романтику и обожание как подтверждение своей уникальности. Это в высшей степени личностное взаимодействие, форма обратной объективации , которая далеко не в первую очередь имеет сексуальную основу. Мужчина становится «объектом любви».

Эми свела секс к своему представлению о том, что это такое — «заниматься любовью», как это выглядит и ощущается. Любые другие формы сексуального выражения воспринимались ею как угроза и означали, что ее не любят.

Не могу ее винить, учитывая то, как мужчины веками использовали секс, чтобы вредить женщинам, лишать их власти, унижать, наказывать, принижать и т. д. Сексуальные действия применялись как силовой инструмент против женщин множеством способов в истории самых разных культур. На свете немало книг, освещающих эту тему, так что я не буду распространяться.

Однако я упоминаю об этом, чтобы подчеркнуть: есть веские причины тому, что некоторые сексуальные требования мужчин провоцируют женщин на глубинные страхи . Думаю, у женщин попросту украли способность наслаждаться теми же самыми действиями.

«Занятия любовью» — это приятная, безопасная, защищенная зона. Но она не дышит, она не растет, жизнь в ней застаивается. И в результате обе стороны чувствуют себя связанными по рукам и ногам. На самом деле такое отношение отдает полным страха контролем, а вовсе не любовью.

Для Эми и Кейси танец любви не был гибким, в нем не было обмена фантазиями и творчеством, не было свободы делиться спонтанными желаниями.

Я не думаю, что у мужчин и женщин такие уж разные побуждения. Скорее всего, и те и другие хотят любви — и хотят трахаться. А если совсем честно, я считаю, что отделение занятий любовью от «траханья» — это ложная дихотомия. Это вопрос восприятия. Мы должны отдавать себе отчет в смыслах, которые придаем разнообразным сексуальным актам.

Позволю себе сделать коротенькое отступление, просто чтобы продемонстрировать, как сексуальный акт может приобретать разные значения. Порой я расшифровываю блокнотные записи об особенно захватывающем сеансе. Одним из таких случаев был Хэнк (конечно, это не настоящее имя), и, как только он вышел за порог моего кабинета, я кинулась записывать.

Хэнк испытывал сильнейшую, буквально пограничную, маниакальную, шумно оглашаемую и кипящую гневом ярость по поводу того, что жена отказывается делать ему минет. Он хотел, чтобы я знала — и доказывал мне это каждым мгновением своего праведного гнева, — что он «заслуживает» этого.

Я позволила ему выговориться, не пытаясь прервать и как-то структурировать наш разговор. Просто внимательно слушала, молча делала заметки о том, что его беспокоило, и время от времени поддакивала ему, обеспечивая обратную связь. Эта обличительная речь предоставляла мне богатый материал, касающийся его психологического ландшафта.

Хэнк. Вы смотрели фильм «Дон Жуан»? Это я! Я умелый соблазнитель. Знает ли она, кто я? Каких женщин я могу заполучить? У меня было столько женщин, а я влюбился в нее, сделал выбор в пользу моногамии — и теперь чувствую себя как боевой жеребец, запертый в амбаре!

Я получала настоящее удовольствие от психотерапевтической работы с мужчинами, если не считать одной подмеченной мною детали: после нескольких проведенных сеансов у меня стабильно возникало чувство, что от меня нет никакого толку.

Если суммировать то, что говорил во время сеанса пациент, это звучало бы так: «Отлично. Я все понял. Эта проблема для меня решена». Однако тело выдавало его с головой. Я замечала сжатые челюсти, дрожание колена или нахмуренный лоб. Я видела, что мужчина на моей кушетке чувствует нечто , но сдерживается, что его тело буквально сражается против откровения.

Иногда, пока мужчины рассказывали мне, как у них все прекрасно и замечательно, они буквально щипали себя за лицо или шею, словно зажимали отверстие воздушного шарика. Очевидно, что если зажать это отверстие, то воздух остается внутри. Когда это происходит, я не могу двигаться в терапии дальше, пока не спрошу пациента, что это для него значит — иметь чувства и, еще важнее, показать мне это.

Сама природа терапии вступает в лобовое столкновение с распространенным представлением мужчин о мужественности. Поэтому я делаю паузу и задаю важный вопрос: «Что это значит — быть мужчиной?»

Этот момент бывает неловким, поскольку, ясное дело, я не мужчина. И все же, как врач, постоянно работающий с пациентами над переопределением мужественности, я вижу себя как своего рода антрополога по мужчинам, который наблюдает, делает заметки, категоризирует непривычные поступки и классифицирует подвиды.

Когда я расспрашиваю о причинах их сдержанности в выражении эмоций, то, как правило, получаю одну из версий ответа: «Это слабость». Все они хотят быть «ковбоями Мальборо». Одним примечательным исключением был молодой банковский служащий с каменным лицом, который вошел в мой кабинет и сказал голосом, который вполне подошел бы роботу: «Я хочу научиться чувствовать. Вы можете меня научить? Я хочу, чтобы вы заставили меня плакать».

В основном мужчины яростно защищают свой стоицизм. Мой клиент Дэвид как-то сказал: «Что вы пытаетесь со мной сделать? Женщинам не нужны милые парни». Пол говорил: «Я не хочу казаться слишком мягким. Не следует давать женщине понять, как сильно ее любишь».

Когда я говорю о том, что позиция силы на самом деле заключается в том, чтобы позволить себе чувствовать и выражать чувства , некоторые из них смотрят на меня так, будто я «еще безумнее, чем девятиглазый козел Билли» (по выражению моего брата).

Один пациент принялся на меня орать: «Вы пытаетесь заставить меня разговаривать как девчонка!» — на что я ответила: «А что такого в том, чтобы допустить других к вашим чувствам? Это же естественно. Они — часть человеческих переживаний. Они несут информацию о вас».

Я знаю, некоторые мужчины скептически относятся к моей точке зрения: как же, я ведь женщина и должна превозносить добродетели чувств. Но где-то в глубине души они знают, что я говорю правду.

При всем при том я понимаю, что делиться чувствами нефункционально во многих состязательных социальных контекстах, в которых действуют мужчины, например, в спорте, бизнесе, на бирже. Я понимаю, что солдат не станет говорить: «Эй, сержант, то, что вы сказали, сильно ранило мои чувства». Но когда речь заходит о психотерапии и, что важно, о личных отношениях, «солдату», вероятно, стоит снимать с себя пуленепробиваемый жилет.

Эта идея о «слабости» относится не только к мужским слезам или печали. Часто она распространяется и на прочие чувства, такие как неуверенность, страх и даже любовь. Некоторые мужчины подавляют выражение своей любви из страха показаться мягкотелыми нытиками. Избегание разговоров о чувствах может привести к тому, что секс станет хранилищем невыраженных эмоций и неутоленных потребностей мужчины. В результате он ищет мужественность посредством секса, вместо того чтобы привносить в секс свою мужественность.

Справедливости ради стоит сказать, что мужчины боятся демонстрации эмоций отчасти потому, что она имеет негативные последствия в реальном мире. Они считают, что потеряют уважение женщины, а то и хуже — сами отношения. И такая возможность действительно существует, в особенности в том, что касается секса.

Недавно у меня состоялся разговор с подругами о том, какие мужские архетипы мы фетишизируем, и все дали ответы типа «полицейский», «пожарный», «солдат», даже «мафиози». Никто не желал спать с Экхартом Толле[18].

Одна подруга сказала мне самым агрессивным тоном, какой я когда-либо слышала из ее милых уст: «Иногда мне просто хочется, чтобы меня брали силой. Я хочу, чтобы меня насиловали». Этим женщинам нужны были негодяи, вампиры и Кристиан Грей[19].

Думаю, женщины изголодались по радости от мужской мужественности. Они хотят ощущать силу мужчины как в его бицепсах, так и во внутренней «мускулатуре». Когда мужчина слишком сосредоточен на том, чтобы понравиться, и начинает тревожиться, потому что зациклен на стремлении «дать результат», он часто кажется подобострастным (ну, ты понимаешь, все эти «А так хорошо?», или «Что ты хочешь, чтобы я сделал?», или «Я не сделал тебе больно?»).

Не похоже, что такой мужчина знает, что делает. Он передает женщине контроль в тот момент, когда она не хочет никакого контроля.

Испытывая отвращение к подобному недостатку уверенности, многие женщины начинают искать альфа-самцов, и в конце концов находят на свою голову напыщенное ничтожество, которое только берет, ничего не давая взамен, эксплуатирует и даже причиняет им вред. И это тоже не тот тип мужественности, который нужен женщинам!

Один мой знакомый как-то сказал мне, что существует два типа мужчин: «гладиатор» и «садовник». По его словам, можно заполучить либо физически сильного мачо, агрессивного типа, который великолепен в постели, но не годится в партнеры нигде, кроме спальни, либо «садовника» — чувствительного, поэтического типа. Он будет расчесывать тебе волосы и покупать мороженое, когда у тебя ПМС, но при этом может быть не так уж хорош в постели. Он будет заниматься с тобой любовью, но не с той властностью и силой, которые демонстрировали бы его мужественность.

Лично меня никогда не привлекал ни тот ни другой тип. Чистый «гладиатор» силен, но деструктивен. Чистый «садовник» становится инертным и бессильным. Но когда смешиваются лучшие черты обоих, тогда получаешь мужчину, который может своеобразно сочетать силу и нежность.

Вообще говоря, я думаю, что женщин возбуждают мужчины, которые обладают способностью быть решительными, брать на себя ведущую роль, знают, что делать, которые воплощают ту самую естественную, заряженную тестостероном сексуальную энергию и выражают ее в своем желании к женщине. Наконец, женщины любят мужчин, которые источают страсть, — что, разумеется, требует эмоций .

Так что, как правило, стоит нам разобраться с разговором на тему: «Что это значит — быть мужчиной?» — у моих пациентов, получивших безопасную территорию для раскрытия своих чувств, отворяются шлюзы. Несмотря на то что некоторые из них заставляют меня как следует повозиться, в конце концов они действительно этого хотят. Им просто нужно разрешение .

И ничто не вызывает у меня такую гордость, как крутой, точно вареные яйца, парень из Квинса, говорящий мне, что он «чувствует себя в большем согласии с собой» или что сегодня ему «немного грустно». Я отвечаю: «Это замечательно. Поздравляю! Вы — человек . Вы способны чувствовать, любить — и говорить об этом. И не нужно этого пугаться».

Одним из самых незабываемых моих пациентов был Марк. Выходец со Среднего Запада, приветливый, с искренним добродушным шармом, он сразу же вызывал симпатию. Может быть, дело было в его неотразимо приятной и привлекательной улыбке, которая с готовностью появлялась на лице и подчеркивала россыпь веснушек на носу и щеках, придавая ему мальчишеский вид, хотя ему было уже хорошо за тридцать.

Он был холостяк, работал в творческом отделе рекламной фирмы. Когда Марк пришел на наш первый сеанс, он начал с неловкой поверхностной светской беседы о превратностях жизни Нью-Йорка и новом популярно-фантастическом романе, который держал в руке. Я отметила, что он оттягивает начало терапии своей нервной болтовней.

Когда я наконец начала расспрашивать Марка о причине, которая его ко мне привела (это оказалась эректильная дисфункция), он перебил меня и нехотя выдавил, что есть кое-что еще.

— Просто дело в том… в том, что я стремлюсь к отношениям, но когда я говорю женщине, каков я на самом деле , у меня не остается ни единого шанса.

Я выжидала, не прерывая его. Похоже было, что Марк отчаянно хочет открыть правду, кроме того, он казался ужасно напуганным. Я не могла представить себе, что он такое скрывает.

— Все нормально, — наконец проговорила я. — Вы здесь в безопасности.

Марк выпалил все единым духом:

— Я — садист . Мне нужно бить женщину, чтобы возбудиться.

Из-за явной несочетаемости его сексуальных желаний и дружелюбной манеры поведения эти слова трудно было осмыслить. Я сидела, разглядывая этого мужчину, похожего на Питера Пэна и нервно теребящего свой портфель.

На нем была футболка с рисунком и кроссовки «конверс» — наряд, который говорит: «Я не корпоративная крыса, мне не нужно ходить в офис, поэтому мне нет никакого смысла казаться взрослым». В общем, совсем не тот тип, который так и излучает властность, необходимую, чтобы питать садистские фантазии.

— Я член городского садомазохистского сообщества, — пояснил Марк. Сказал, что дома у него изысканная коллекция паддлов[20] и кнутов и что он регулярно посещает оборудованное «только для своих» подземелье, расположенное всего в нескольких кварталах от туристических достопримечательностей Таймс-сквер.

— Там я знакомлюсь с женщинами. Мы никогда не контактируем на личном уровне. Я не знаю, где они живут или чем зарабатывают на жизнь. Обычно я даже не знаю их настоящих имен. Единственная информация, которую я получаю, — это их сексуальные границы и предпочтения, а также «пароль безопасности», которым они дадут мне знать, если захотят, чтобы я остановился. Но за пределами этого заведения я стеснителен и не могу нормально обращаться с женщинами, — прибавил он униженно.

Хочу сделать небольшое отступление, чтобы поделиться своими общими мыслями по поводу членов садомазохистского сообщества. Все они — взрослые люди, которые контролируют свое сексуальное поведение, определяют границы и хорошо проводят время, играя с подчинением и таблетками, которые снимают боль. Это совсем не то же самое, что упомянутые в предыдущих главах мужчины, желающие доминировать над женщиной, которую считают низшим существом, желающие, чтобы у женщины не было никакого контроля или выбора.

Я всегда подхожу к сексуальным предпочтениям клиента скорее с любопытством, чем с безусловным принятием, которое, как я считаю, закрывает дверь к исследованию и росту. Меня заинтриговал этот двуликий человек, который с легкостью мог бы оказаться моим соседом, ничем не примечательным коллегой или парнем, второе свидание с которым можно пропустить, потому что он «слишком уж мил».

Чтобы по-настоящему разобраться, что движет этим мужчиной, мне нужно было понять, что именно его возбуждает. Сексуальные фантазии Марка дали бы мне намеки на его психологические потребности и неразрешенные эмоциональные конфликты. Я видела, что ему некомфортно и сложно со мной, поэтому заняла неосуждающую, терапевтическую позицию. Я попросила его подробно рассказать о том, что происходит в клубе и испытывает ли он там тревожность.

— На самом деле нет, — сказал Марк. — Совсем наоборот. Это структурированные сценарии. Я могу спрятаться и раствориться в ролевой игре. Я могу стать кем-то другим.

— Какого рода ролевая игра вам нравится?

— Мне нравится, когда женщина сидит в коленопреклоненной позе, связанная по рукам и ногам. Я медленно хожу вокруг нее, рассматривая ее тело. Произвольно хлещу ее кнутом поперек спины, по ягодицам или грудям. Мне нравится смотреть, как краснеет ее кожа, как по ней бегут мурашки, как глаза наливаются слезами.

Спина Марка ощутимо выпрямилась.

— Мне нравится выражение страха на ее лице, когда она умоляет меня больше не бить ее. Она обещает, что будет угождать мне, если я просто отпущу ее. Она говорит, что сделает все, что я захочу. Я игнорирую ее и делаю паузы перед каждым взмахом, чтобы ее страх нарастал в предвкушении следующего удара. Мне очень нравится, когда она умоляет меня остановиться… Но, конечно, это просто игра, и на самом деле она ее хочет.

— Вам нравится возбуждать страх.

— Да.

— И тогда боится она, а не вы.

— Да.

— Что вам нравится, когда вы видите, что ей больно?

— Это принуждает ее к покорности.

— Что вы в связи с этим чувствуете?

— Уверенность. Я — главный, я все контролирую, власть принадлежит мне.

Очень интересная реверсия , подумала я. Если Марк проецирует на женщин свой страх, не пытается ли его психика каким-то образом преодолеть этот страх, доминируя над ними?

— И потом вы занимаетесь сексом?

— Редко, — промямлил Марк. — Я знаю, знаю! Это странно, но, несмотря на то что во время игры он становится твердым, я всегда теряю эрекцию.

Тот факт, что он теряет эрекцию, — интересный момент, но я предпочитаю временно воздержаться от его исследования.

— Так, ладно, похоже, мы получили некоторую информацию о том, как вам хотелось бы чувствовать себя рядом с женщинами. Давайте посмотрим, сможете ли вы связать это с какими-нибудь из своих отношений…

— Вне клуба я считаю себя чувствительным и даже романтичным и в общем нахожу женщин несносными, — проговорил он немного смущенно.

— В каком плане?

— Им трудно угодить. Моя последняя подруга, Кэти, была очень властной. Я так много для нее делал, а она совершенно этого не ценила, и чем больше я старался, тем требовательнее она становилась.

— Что вы для нее делали?

Он закатил глаза, словно говоря: «Проще сказать, чего я для нее не делал!»

— Вот один пример. У нее была собака, маленький дьяволенок чихуа-хуа по кличке Руди. Он был настолько нервным, что постоянно повсюду писался. Кэти надевала на него одну из женских макси-прокладок, привязывая ее розовой лентой. Однажды Руди вырвался у нее из рук в таком виде, и она заставила меня гоняться за ним по всей Хьюстон-стрит.

Я подавила смешок.

— Слушайте, я знаю, что я дамский угодник! — проговорил Марк, торопясь первым разоблачить себя, чтобы опередить воображаемую критику. — Я и на работе так же себя веду. Моя начальница — мужененавистница, и я постоянно работаю сверхурочно и получаю от нее дополнительные задания. Я никогда не жалуюсь. Я как тот конь в «Скотном дворе»[21] — трудяга, старающийся всячески угодить хозяину.

Теперь у меня было некоторое представление по крайней мере о двух сторонах жизни Марка, а ведь их могло быть куда больше. Но как они друг с другом сочетаются?

— Каков был ваш секс с Кэти? — спросила я. — Знала ли она о…

Марк перебил меня:

— Она понятия не имела, что я увлекаюсь садомазохистскими играми. Я понимал, что ей бы это не понравилось, так что никогда и не предлагал. Так что мы в основном делали то, чего хотела она. Мы занимались любовью .

Еще один знакомый рефрен — как правило, полный возмущения оттого, что мои пациенты считали зауженными женскими параметрами «хорошего» или «приемлемого» секса.

— И как вам это нравилось?

— На самом деле это было довольно приятно, — ворчливо признался Марк, — но я часто терял эрекцию прямо перед сексом.

Вот и причина его визита — по мне, так это не означало особой «приятности». Через эту лазейку можно было нырнуть в исследование эректильной дисфункции Марка, но я хотела погрузиться глубже в его разделенную и разложенную по отдельным полочкам жизнь.

— Итак, вы скрывали от подруги значительную часть себя?

— Думаю, да. — Он умолк, что-то припоминая. — Но у нас был один сценарий про мальчика-слугу, который нравился нам обоим. Я разгуливал по дому Кэти в нижнем белье, а она приказывала мне вымыть посуду или подмести пол. Она разговаривала тоном армейского сержанта и, когда я следовал ее приказам, отвлекала меня во время выполнения задания, нежно поглаживая и тихонько приговаривая: «Хороший мальчик!»

Что в садомазохистском клубе, что во внешнем мире сексуальная жизнь Марка была связана с темой повиновения . С безымянными женщинами главным был он. С Кэти главной была она.

Хотя Марк чувствовал себя бессильным за пределами клуба, он эротизировал свое бессилие. Но концы с концами в чем-то не сходились.

— Если Кэти нравился сценарий со слугой, что мешало вам рассказать ей о других своих фантазиях?

— Она всегда так безапелляционно обо всем судила! Я не хотел ее расстраивать.

— Что вы чувствовали, когда Кэти бывала расстроена?

— Она сердилась и бросалась оскорблениями, потом отказывалась разговаривать со мной, — быстро проговорил Марк, явно желая сменить тему. — Поэтому я старался ее не расстраивать.

Я заметила, что он сжал челюсти.

— Я чувствую ваше возмущение.

— О нет! Нет, нет. Вовсе нет…

Марк только что дал мне возможность отразить его слова.

— О, так вам доставляет удовольствие приносить себя в жертву?

Марк вдруг не нашелся с ответом.

— Похоже, Кэти верховодила в ваших отношениях, — добавила я, чуть поднажав.

— Ну, я же не эгоист, — сказал он, ощетинившись. — Я горжусь тем, что много работаю и могу быть щедрым. Я всегда верил, что это важные принципы. У меня очень развито чувство справедливости…

И Марк пустился в разглагольствования о том, как это добродетельно — служить другим. Я затронула какую-то жесткую баррикаду , которая позволяла ему чувствовать свое превосходство. Хотя я еще не знала, что это такое, его философские обоснования стали намеком на то, что он защищается, стараясь чего-то не чувствовать.

Может быть, это был гнев, который просачивался из-под его улыбок, заразительно раздражая и меня. Я представляла, что за этим идеально вежливым и праведным фасадом Марк на самом деле скрывал желание «вцепиться кому-нибудь в морду».

После того как мы распрощались, я осознала, что, несмотря на раздражение, возникшее у меня в конце встречи, я получила удовольствие — как ни странно! — от сеанса с Марком.

Он заинтересовал меня. Он обладал искренним, добродушным шармом, приправленным остроумием, и вообще производил впечатление образцово приятного парня. Как ни иронично, это тоже элемент его проблемы и частичная причина того, что он не может сохранить эрекцию, думала я. Проникновение в женщину требует агрессии. Вероятно, у Марка был бессознательный конфликт с агрессией , который в реальной жизни обрек его на пассивную роль.

Мысли о пассивности Марка напомнили мне о том, что однажды утром рассказала мне подруга, когда мы гуляли по Центральному парку. Она только начала встречаться с новым знакомым. Он казался одним из тех идеальных мужчин: красавчик, успешный, суперсообразительный, интересный, вежливый… плюсы по всем пунктам. Но у него был один изъян: он не умел самостоятельно принимать решения. Она пояснила, что даже такое простое дело, как выбор времени и места свидания, превращалось в изнурительный процесс.

— Он хочет знать, какую кухню я люблю, какой меня интересует ресторан, какой район города больше мне подходит. Потом он звонит, чтобы удостовериться, что время, на которое заказан столик, меня устраивает, хотя я уже сказала ему, что у меня для него свободен весь вечер. Почему бы ему просто не сказать: «Я заказал столик в таком-то ресторане и заеду за тобой в восемь вечера?» — жаловалась она. — Просто взять управление на себя!

— А каков он в постели? — пошутила я. Выражение ее лица сказало мне, что так далеко она пока не заходила — и теперь тоже начала об этом задумываться.

— Что мне делать? Когда я говорю ему, что буду рада позволить ему решить самому, он вроде как раздражается.

Рами тоже порой так себя вел.

— Однажды мы с Рами гуляли по Нижнему Ист-Сайду, приглядывая ресторан, — начала я, — и он то и дело повторял: «Все, что ты захочешь». Мне казалось, что если я услышу это еще раз, то заору. Я сказала: «Рами, просто скажи мне, что хочешь ты !» — и он ответил: «Мне все равно, все, что ты захочешь».

— И что же ты сделала?

— Я сделала первое, что пришло в голову, — заорала: «Принимай решение немедленно, иначе я брошу тебя прямо на улице!» — и пошла прочь.

— И что он?

— Он ухватил меня за локоть и затащил в какой-то случайный мексиканский ресторан через два дома. Еда была ужасная, зато я была счастлива.

В следующий уик-энд, сидя в такси по дороге в аэропорт — я собиралась навестить Рами, — я подвинулась вперед на заднем сиденье и взглянула через плексигласовое окошко на лицензию водителя.

— Послушайте, Мохаммед, вы женаты?

— Да.

— И у кого же больше власти в ваших отношениях? У вас или у вашей жены?

Он рассмеялся.

— Моя жена контролирует все. Ум кроне .

— Ум кроне ? Что это означает?

— Женщина с рогом. Так мы называем женщину, у которой мужчина под пятой.

— Это хорошее слово или плохое?

— О, это плохое, очень плохое слово!

— Да ладно вам! Что такого плохого в том, чтобы дать женщине немножко власти? — поддразнила я.

— Плохо, когда у кого угодно вся власть, — сказал он. — Есть старая арабская пословица, которая гласит: назови человека своим хозяином — и он продаст тебя на рынке рабов.

Мне не казалось, что быть «женщиной с рогом» — это так плохо. Но мне также хотелось, чтобы и у моего мужчины был «рог». Энергия, перемещающаяся туда-сюда; способность обоих партнеров держаться за свое чувство личной силы; сами сражения — все это создает то самое нужное напряжение для сексуальной страсти.

Марк пришел на следующий сеанс и завел обычную бесцельную светскую беседу, устраиваясь в уголке дивана и ради самозащиты укладывая на колени подушку. Поглядел на меня с надеждой. Я бегло улыбнулась ему, но не сказала ни слова. Он — тоже. Я заметила, что пассивность Марка пробуждала во мне властность, и уже складывался шаблон: чем больше он поддавался, тем сильнее я навязывала свою программу.

Я была уверена, что и у других людей он вызывает ту же реакцию. Я решила, что нам необходимо заняться этой динамикой, поэтому намеренно взяла на себя пассивную роль. Я чувствовала, как ему неловко в этом молчании, но держала рот на замке, пока мы оба то отводили взгляд в сторону, то снова смотрели друг на друга.

— Вы знаете, что у вас дырка в стене прямо рядом с вашим столом? — выговорил он.

— Угу, — кивнула я, даже не подумав взглянуть на дырку.

— Вы сегодня молчаливы, док.

— Я просто хочу, чтобы разговор начали вы, — сказала я.

— А разве это не ваша работа?

— Вы хотите, чтобы я решила, о чем нам следует говорить?

— Разве не за это я вам плачу? — проговорил он с напряженной улыбкой.

— Вы платите, чтобы кто-то другой указывал вам, что делать?

— Я не знаю, о чем сегодня говорить.

— Ладно, я подожду, — сказала я. Положила одну руку на колени, а другой стала небрежно накручивать на палец прядь волос, не отводя взгляда от Марка.

— Не думаю, что я что-то получаю от такой терапии, — наконец промолвил Марк. Он сердито потянулся за своим портфелем — угрожающий намек, что он готов уйти.

— Кажется, я вас расстроила, — сказала я, намеренно констатируя очевидное.

— Если мы так и будем сидеть и смотреть друг на друга, это мне не поможет, — проворчал он.

— Ну, вы платите немало денег, чтобы работать над собой , — заметила я. — Можно было бы надеяться, что вы будете более активно этим заниматься.

— Я в тупике, — бросил Марк.

— Я понимаю, — кивнула я. — Вы привыкли к тому, что женщины в вашей жизни говорят вам, что делать. Я думала, вам это не нравится.

— Вы правы.

— Тогда почему вы требуете, чтобы и я говорила вам, что делать? Вы понимаете, что сердитесь на меня за то, что я вами не управляю? На каком-то уровне вы хотите , чтобы лидером был кто-то другой. Если я буду делать это за вас, то чему вы от меня научитесь?

Для меня это тоже был некомфортный маневр, поскольку я терпеть не могу молчание и пассивность. Они будоражат мои собственные страхи — что я некомпетентна, что мне необходимо что-то говорить или делать. Конечно, мне не нравилось, когда пациенты срывали на мне злость, но этот прием обычно срабатывал.

Я дала Марку возможность подумать об этом. А сама тем временем размышляла, не произрастает ли его желание, чтобы кто-то другой брал на себя ответственность, из какого-то детского инцидента.

Я спросила его об этом, и он, получив наконец какое-то указание к действию, объяснил, что его отец скоропостижно скончался от сердечного приступа, когда ему было 12 лет. Маму подкосила скорбь. Ее скрутила жестокая депрессия, и у нее едва хватало сил, чтобы добираться до работы, не говоря уже о том, чтобы воспитывать двоих сыновей.

Марк был старшим из них и болезненно осознавал, как тяжело приходится матери. Он не хотел делать ничего такого, что могло бы еще больше ее расстроить.

— Я только хотел, чтобы она была счастлива, — говорил он. Ради этого он помогал матери по дому и держался подальше от неприятностей. Он также заботился о своем младшем брате и старался сделать так, чтобы тот тоже не расстраивал мать. Если же он все-таки это делал, Марк прибегал к дисциплинарному воздействию. — Иногда я всерьез гневался.

— Значит, вы взяли на себя роль «хорошего мальчика»? — спросила я, с умыслом подбирая слова.

— Да.

— Была ли у вас возможность пройти через бунтарскую фазу отрочества?

— Нет, это было невозможно, я был сосредоточен на том, чтобы сделать счастливой маму. Я не мог не соглашаться с ней или ослушаться ее.

— Что бы тогда случилось?

— Она была такой хрупкой и тревожной! Мне невыносимо было это видеть. Я чувствовал бы себя ужасно виноватым, поэтому оставался в роли «хорошего мальчика» и пытался этим гордиться. Роль бунтаря досталась моему брату, и я ненавидел его за это.

— Похоже, вы по-прежнему играете эту роль с женщинами.

— Да, и с моей бывшей подругой, и на работе.

— И дорого вам это обходится?

— Что вы имеете в виду?

— Каким вы стали из-за этой роли? Что с вами происходит?

— Я не умею постоять за себя? — вопросительно проговорил он. — Я… я позволяю женщинам вытирать о себя ноги?

Марк был абсолютно прав.

— Вы не готовы быть непослушным, или рассердиться, или просто выйти в мир и совершить какую-нибудь безумную выходку.

Проблему Марка нельзя было разрешить в рамках традиционных методов секс-терапии, поскольку происхождение ее не было сексуальным. Ситуация в детстве спровоцировала пробой в его личности. Его желание быть ответственным оказалось чрезмерно развитым, в то время как желание быть независимым пряталось в тени и выходило на поверхность, только используя его сексуальность в качестве подпорки.

Мир фантазий Марка компенсировал то, чего ему не хватало изо дня в день, но он же стоял на пути того, что Марк действительно хотел в отношениях.

Моей целью было помочь Марку интегрировать его миры, так что нужно было не фокусироваться на его сексуальном поведении, а заставить его разобраться с гневом в адрес матери. Может быть, тогда он смог бы обрести более последовательное ощущение персональной силы — вместо притворной силы в ролевых играх, которые он разыгрывал в подземелье.

Марк не испытывал дискомфорта, когда просил безразличных ему женщин делать то, что он хотел. И при этом в любовных отношениях он был одержим желанием делать свою подругу счастливой — за счет собственных желаний или возможности попросить об их удовлетворении. Как только женщина становилась важна для него, он регрессировал к прежнему типу отношений, сложившемуся между ним и матерью. Я думала, что он, возможно неосознанно, проецирует этот гнев.

— Итак, когда вы не получаете того, что хотите, не говоря уже о том, что не просите, вы вините в этом женщину и гневаетесь на нее.

— Большую часть времени я даже не понимаю, что гневаюсь. Я просто становлюсь раздраженным и подавленным. И ни за что не позволяю женщине это заметить, пока не решусь на разрыв — как это было с Кэти. Это случилось два года назад, и я до сих пор чувствую себя виноватым. Она выглядела такой обиженной. Она все еще любила меня. — Марк помолчал. — Зачем я это сделал?

— Вам нужно было пространство, потому что вы не способны быть собой. Подавление гнева и других спонтанных форм самовыражения легко ведет к раздражительности и депрессии.

— Может быть, потому-то я и чувствовал себя таким свободным, когда бросил ее. Я даже не особенно переживал. Но вина никуда не делась.

— Теперь мы понимаем, почему вам так трудно рассердиться. Вина — это эмоция, которая вас блокирует. Вы по-прежнему защищаете свою слабую мать.

По лицу Марка пробежала тень воспоминания, и он рассказал мне одну историю:

— Она, бывало, садилась за кухонный стол, ничего не говоря, просто уставившись на кипу счетов. Однажды мой брат упал с велосипеда и сильно рассек себе щеку. Мать увидела это и расплакалась, а потом рассердилась. Она схватила его за грудки. В глазах у нее было все то же выражение бессилия, опустошенности. Я запаниковал и вступился за брата. Но эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами.

Эта ответственность за психическую стабильность матери легла на плечи Марка тяжелым бременем.

— На кого вы могли опереться? — спросила я.

Марк пожал плечами.

— У меня никого не было, поэтому я изо всех сил старался сделать так, чтобы она была довольна. Поддерживал дома чистоту. Держал в узде младшего брата. Перестав плакать, она улыбалась, и тогда все было прекрасно, и я мог успокоиться.

— Все ваше чувство стабильности было накрепко связано с возможностью поддерживать ее хорошее настроение. Означало ли это, что вам не всегда удавалось выразить себя ?

Я чувствовала уверенность в том, что гнев, прячущийся под пассивностью Марка, будет золотым ключиком, тем моментом в терапии, который отопрет закрытую дверь и позволит ему совершить сдвиг личной парадигмы и получить доступ к своей силе.

Люди часто считают гнев негативной эмоцией, которой следует избегать, но у меня это одна из самых любимых эмоций, поскольку, если подключиться к ней продуктивно, она указывает на чувство «я». Гнев указывает, что кто-то нарушил права и границы человека и что они заслуживают уважения.

Марк был блокирован, и мне необходимо было дать ему возможность по-прежнему испытывать любовь к матери — и в то же время получить доступ к своему чувству «я».

Используя знаменитый метод «пустого стула» из гештальттерапии, мы притворились, что его мать сидит у меня в кабинете. Я попросила Марка встать лицом к ней, сидящей на стуле, и высказать ей все, что он на самом деле чувствовал, будучи подростком. Я отодвинулась назад, так, чтобы он меня не видел, время от времени вставляя реплики, чтобы отразить то, что он чувствовал. Как обычно, я старалась усилить его эмоции.

— Расскажите ей обо всех причинах, которые заставляют вас злиться, — инструктировала я.

Марк некоторое время медлил, силясь что-нибудь сказать, и первые его слова были невыразительны.

— Давайте! Скажите ей, что вам нужно, — подбадривала его я.

И вдруг Марка отпустило:

— Мне нужно было, чтобы ты, твою мать, перестала реветь и была нашей родительницей! — рявкнул он. И тут же отшатнулся, вероятно, пытаясь сдержать волну эмоций, готовую прорваться наружу. Но было уже слишком поздно.

— Скажите ей, что еще вам было нужно, — поощрила я тихонько.

— Мне нужно было, чтобы ты видела меня, но ты была слишком поглощена своей скорбью. Почему ты не могла взять себя в руки?! — завопил он.

— Вы так сердились на нее, — поддержала я.

— Я чувствовал себя так, будто меня вообще не существует. Ты забыла о нас! Тебя не было. — Побагровевший, дрожащий, он наклонился к мысленному образу матери. — Мне приходилось делать все, вообще все . Мне пришлось быть отцом семейства. — Марк сжал кулаки. — Я был загнан в ловушку. В ловушку, твою мать!

Я говорила, что гнев — моя любимая эмоция, но когда я на самом деле сижу в комнате наедине с мужской открытой неуправляемой яростью, честно говоря, она меня пугает. Чем больше Марк выходил из себя, тем больше я надеялась, что он не утратит контроль над собой окончательно. С другой стороны, ему необходим был этот гнев, и худшее, что я могла сделать, — это «закоротить» его, как он сам делал много лет. Еще больше ему нужна была женщина — я, — достаточно сильная, чтобы выдержать присутствие этих чувств.

Грудь Марка вздымалась.

— Папа умер… и ты тоже меня бросила!

Скорбь Марка наконец поднялась выше гнева и вышла на поверхность. Он закрыл лицо ладонями и отвернулся от меня. Я видела, как содрогаются его плечи, и слышала звуки ничем не сдерживаемых рыданий. Через некоторое время я протянула Марку подушку и велела крепко ее обнять. Вид скорбящего человека неимоверно трогателен. Я не хотела расплакаться вместе с Марком, но не было никакой возможности сохранить отстраненность. Слезы душили меня.

Теперь, когда Марк наконец начал высвобождать свой гнев и скорбь, вопрос был в том, что он станет делать с этим мощным переживанием. Преодолеет ли он чувство вины, станет ли использовать гнев и скорбь конструктивно — или снова закроется и вернется к знакомым шаблонам? Сможет ли он услышать свой собственный голос? Сумеет ли ухватиться за представившуюся возможность и завершить свое становление как мужчины?

В тот день у меня была еще одна встреча, а потом я пошла погулять в Брайант-парк: надеялась найти партнера для партии в шахматы. Я раздумывала о том, чтобы прекратить свои отношения с Рами — да, снова, но на сей раз это был бы настоящий, окончательный разрыв. Я начала мысленные приготовления, создавая план обороны и собирая боеприпасы.

Я проигрывала в уме один вечер всего несколько месяцев назад, последовавший за одним из наших «мини-разрывов», когда Рами без предупреждения прилетел в Нью-Йорк и позвонил мне из маленького испанского ресторанчика в Ист-Виллидж. Он заговорил в стиле «я просто тут недалеко, зашел пропустить стаканчик» и спросил, присоединюсь ли я к нему.

Сердце мое понеслось вскачь от возбуждения и тревоги, но я достаточно хорошо знала Рами, чтобы понять, что, несмотря на легкомысленный тон, он действительно хочет видеть меня. А это значило, что он не хочет расставаться.

Пусть так — я пришла в ресторан, полная решимости не соглашаться на примирение, только поговорить, поужинать вместе, выпить вина… Что ж, полбутылки вина — и нас снова потянуло друг к другу во взаимных грезах о той жизни, которую мы хотели прожить вдвоем. Он взял мои руки в свои и сказал:

— Хабибти , ты не обязана работать. Тебе вообще не нужно ни о чем беспокоиться. Я позабочусь о твоей студенческой ссуде, обо всем. Мы будем путешествовать, куда и когда захотим, ты сможешь писать и делать, что захочешь, лишь бы ты была счастлива.

Ничего себе предложение! Я ощущала знакомую горячую волну эйфории. Мы держались за руки. Я никогда не думала, что смогу не работать, не выплачивать ссуду. Я происходила из семьи среднего класса и всегда знала, что мне придется упорно трудиться. Честно говоря, мне никогда до конца не верилось, что образ жизни Рами действительно может распространяться на меня, однако его обещания взывали к моим самым сокровенным желаниям быть спасенной, избавленной, стать объектом заботы этого красивого, взрослого мужчины, «добродушного папочки». И мы вместе заживем в беззаботной радости…

— А еще я хочу, чтобы ты поработала над своим арабским на случай, если мы на некоторое время задержимся в доме в Аль-Бирехе, — добавил он.

Теперь меня уже просто обуревали мечты, качавшиеся, как морковка, у меня перед носом. Передо мной проплывали видения кальянов, арабского жасмина и всех тех мест, где я хотела побывать.

Я хотела исследовать весь Ближний Восток: Тунис, Ливан, Иордан… Да, я стала бы современной Фрейей Старк, прославленной писательницей-путешественницей и первой женщиной — исследовательницей Ближнего Востока.

Путешествовать куда угодно, когда угодно, заниматься каким угодно творчеством! Кто бы не ухватился за такую возможность, думала я. Я видела перед собой некоммерческую деятельность, книгу, документальный фильм. Я хотела отправиться в Бразилию, Танзанию и Грецию. В то время я была особенно одержима маленьким городком в центральной Мексике, Гуанахуато — бывшим колониальным аванпостом торговли серебром, прославившимся своей красотой и любовью к романтике.

Я хотела экзотической, необыкновенной жизни. Может быть, мы все-таки сумеем заставить наши отношения работать. Как-нибудь…

— Нашей главной базой будет Флорида, — продолжал между тем Рами.

Мышцы моего живота завязались в узел. Провокационное заявление! Рами увидел перемену в моем лице.

— Рами, — начала я. — Ты же знаешь , что я не хочу жить во Флориде!

Рами рассмеялся.

— Не волнуйся. Тебя все равно никогда не будет дома.

Бросить Нью-Йорк? Ни за что на свете! Вполне возможно, что я больше любила Нью-Йорк, чем Рами. Я не хотела возвращаться домой, во Флориду. Я не хотела бросать своих друзей, свою карьеру. Я была счастлива, удовлетворена. До меня дошло, что за это предложение придется заплатить немалую цену, а именно — все, что у меня сейчас есть. Что случится, прими я его, — я все приобрету или все потеряю?..

А теперь, сидя в парке, я думала о нашем вчерашнем ужине. Рами сидел напротив меня через стол, его глаза уставились в какую-то точку над моим плечом. Он почти не проявлял интереса к тому, что я ему говорила о путешествиях, политике, моей работе, его жизни. С тем же успехом можно было разговаривать со стулом.

Я задумалась: уж не скучно ли ему со мной? Неужели он к этому дню так хорошо выучил мои «песни», что не может хотя бы притвориться заинтересованным? Я чувствовала себя, как мое собственное любимое старое платье, которое было у меня так долго, что я уже видеть не могла его красоту, несмотря на ее неувядающие достоинства.

Похоже, мои худшие страхи начинали сбываться. Наша страсть угасала. Более того, Рами был подавлен и озабочен. Экономика рушилась, и он терял много денег в своих деловых предприятиях. Было бы легче, если бы он просто рассказал мне о своих тревогах, но это было не в его стиле.

Рами ретировался в потайную каморку, скрытую в глубине мужской психики, в маленький «оперативный штаб», куда мужчины в гордом одиночестве удаляются разрешать все мировые проблемы. И, как истинный мачо, он не хотел, чтобы я видела, что он на грани отчаяния. Однако глаза его снова блуждали, и я никогда не чувствовала себя настолько невидимой.

После каждого разрыва мы сходились снова, объединенные в основном фантазиями о будущем. Следовал короткий период эйфории, опьянение коктейлем нашего собственного воображения — только чтобы очнуться несколькими месяцами позже с «похмельем».

Я понимала, что должна отпустить Рами. В ту ночь одна в своей квартире я начала осознавать, что утрата мечты казалась мне более мучительной, чем утрата мужчины.

Все, что мне нужно было сделать, — это вычислить, смогу ли я построить жизнь своей мечты в одиночку.

Однажды Марк пришел ко мне крайне подавленный. На самом-то деле это отличие от его вечно дружелюбного вида можно было только приветствовать. Когда я спросила, как у него дела, он ответил:

— Тяжко. Но мне приятно просто быть настоящим. К тому же я стал защищать себя на работе, и это приносит чувство освобождения!

— О, это большой шаг! — Я гордилась им.

Марк действительно постепенно утверждался во всех областях своей жизни в последние пару месяцев. Я хотела поддержать эту новую аутентичность и сказать ему об этом вслух.

— С вами стало легче контактировать. Сближаться. Это поможет вам в отношениях.

— Ну, раз уж мы об этом заговорили, есть нечто такое, что я должен вам сказать, — сказал он с внезапным приливом энергии. — Я влюбился в вас.

— Правда? — вымолвила я.

Это было все, что пришло мне в голову. Я покраснела и была немного ошарашена, но не могу сказать, чтобы его слова оказались для меня полной неожиданностью. Я что-то такое чувствовала и, если уж совсем честно, тоже слегка была в него влюблена. Мы работали вместе много месяцев, и я с нетерпением ждала наших сеансов. Однажды я поймала себя на том, что проверяю, хорошо ли накрашена, перед его приходом.

Я ли это спровоцировала, думала я. Боже, надеюсь, я не делала ничего такого, чтобы поощрить его влюбленность! Была ли я чуть фривольна? Я принялась ворошить память в поисках моментов, в которые могла с ним слегка флиртовать. Я действительно чувствовала большую связь с Марком, чем со многими другими моими пациентами. Наши беседы временами были скорее естественны, чем терапевтичны. Я решила поддерживать фокус разговора на нем, а не на себе.

— Расскажите мне побольше об этих чувствах.

— Я чувствую, что вы меня раскусили.

Я невольно затрепетала.

— Похоже, для вас это переживание внове. Каково это для вас — когда кто-то пытается по-настоящему вас понять? — спросила я.

— Я никогда не ощущал, чтобы меня так понимали или заботились обо мне. У меня никогда не было таких отношений с женщиной. Даже с матерью.

Я была для Марка сильной женской фигурой , способной выпустить из него гнев спокойной направляющей рукой — то, что не могла сделать его мать из-за собственной скорби.

Я всегда помнила о словах своего бывшего наставника: «Всегда создавайте у пациента чувство вашей внутренней „мускулистости“, сама ваша сила уже будет вмешательством. Люди инстинктивно на это реагируют. Это создает у них ощущение безопасности».

Я создала для Марка защищенное пространство, где он мог отказаться от своей роли покорного сына и раскрыться как человеческое существо.

— Да, это сильнодействующие отношения, — объяснила я. — Вам нравится, что кто-то может видеть вас, вас настоящего. И я принимаю вас безусловно. Это то, что вы ищете в своей жизни.

Я надеялась, что Марк поймет: его влюбленность на самом деле произрастает из базовой природы успешных терапевтических отношений. Я ведь действительно знала и принимала его самую сокровенную сущность.

Меня всегда поражало, насколько люди изголодались по возможности быть по-настоящему услышанными. Это моя работа, но конкретно во мне самой не было ничего особенного. Марк не имел представления ни обо мне — такой, какова я за пределами офиса, ни о моих собственных романтических мучениях.

— Я чувствую себя дураком, рассказывая вам об этом, — сказал он, отводя взгляд. Мне было невыносимо видеть его пристыженным.

— Для такой честности потребовалось мужество, — ответила я. — Я это уважаю.

— Хотел бы я быть способным на такую честность с другими женщинами, с которыми знакомлюсь, — продолжал Марк. — Я в эти выходные пошел развлекаться с группой коллег и под конец разговорился с одной девушкой. Я сам начал разговор, а для меня это внове. Она была очень умненькая и интересная, мы проговорили весь вечер и ушли из бара вместе. Я проводил ее до дома, и мы стали целоваться на пороге. Потом — и это меня удивило — она начала ласкать моего дружка и предложила подняться к ней. Но я отказался. Я чувствовал, что не смогу сохранить эрекцию.

Моей первой реакцией была вспышка ревности. А потом пришло облегчение оттого, что Марк перевел разговор на другую женщину. Именно это и было ему нужно — начать знакомиться с женщинами в обычной обстановке. Я должна была сохранять врачебное, почти механистическое отношение, чтобы держать в узде личные реакции, которые у меня возникали.

— Прекрасно то, что вы вступили в контакт с женщиной и сделали это первым! Когда этот контакт стал сексуальным, тут-то и включилась ваша тревожность, так что давайте разберемся с ней.

— Мне понравилось, что она такая агрессивная. Мне сразу это понравилось в ее личности.

— Почему?

— Это снимало с меня ответственность.

Я сказала Марку, что, мне кажется, ему необходимо встречать эту ответственность лицом к лицу, а не избегать ее.

— Ладно… Ну вот, а потом у меня была сексуальная фантазия о вас, — отрывисто сказал Марк.

О нет, мы опять вернулись ко мне! Представлял ли он, как устраивает мне порку? Теперь, хочешь не хочешь, я должна была выслушать содержание его фантазии и использовать ее в целях терапии.

— Хорошо. Расскажите мне о ней.

— Ну, я не знаю…

— Вы явно хотите, чтобы я что-то узнала, — сказала я, немного выбитая из колеи этой его новой активностью в общении со мной. — Вы не обязаны сообщать мне детали. Там был какой-то лейтмотив?

— Тепло, нежные прикосновения, глубокие поцелуи. Я представлял вас в своей квартире, лежащей в моей постели, наши тела сплелись вместе.

— Как вы себя чувствовали в этой фантазии?

— Возбужденным моей собственной нежностью к вам.

— Я хочу, чтобы вы подумали: что это желание говорит о том, что вам нужно в жизни прямо сейчас?

К моей радости, Марк совершил «прыжок»:

— Что я способен на нежные чувства и возбуждение одновременно?

Вот это было настоящее улучшение. Любовь поселилась в мире фантазий Марка, и он стал активнее в повседневной жизни. Помимо новообретенной уверенности он еще казался и менее гневным. Атмосфера в кабинете стала легче. Его улыбки перестали служить крышкой для котла ярости . Марк стал более счастливым мужчиной — и «на законных основаниях».

Когда Марк встал, собираясь уходить, он шел к двери медленнее, чем обычно, и задержался возле меня, что-то обдумывая. Я улыбнулась и ничего не сказала. Но щеки мои порозовели, и у меня возникла фантазия, как он прижимает меня к двери, целуя.

Я встала и зашла за свое кресло, бессознательно защищая себя от собственной фантазии — и, боже сохрани, возможности, что Марк прочитает мои мысли.

Это было так необычно! У меня никогда не возникало подобных мыслей ни об одном пациенте, а ведь, поверьте мне, немало привлекательных и интересных мужчин сиживали на моей кушетке, и некоторые из них были ненасытными ловеласами. И все же меня никогда не тянуло ни к одному из них.

Марк прошел мимо, надолго задержавшись на мне взглядом, и оставил одну — бродить, спотыкаясь, по кабинету, чувствуя себя растерзанной и расстегнутой — и виноватой, как будто я действительно сделала что-то очень неправильное.

Размышляя об этом сеансе, я осознала, что только что была свидетельницей чего-то выходящего за рамки обычной влюбленности, которая может возникнуть в любых терапевтических отношениях. До меня дошло, что главный сдвиг в личности Марка осуществился в его отношениях со мной. Он превращался из пассивно-агрессивного, внутренне раздробленного человека в активного, храброго и мужественного. Марк не был ни «гладиатором», ни «садовником» — он становился интегрированным мужчиной .

Марк рискнул поделиться со мной своими чувствами, и я вдохновилась его откровенностью. Мужество, думала я, необходимо для поддержания отношений. Марк продемонстрировал то качество, которого не хватало в жизни мне самой.

Я предпочитала расстаться с Рами или по крайней мере фантазировать о расставании, вместо того чтобы напрямую взглянуть в лицо нашим проблемам. Однако от своих пациентов я уйти не могла. Я должна была остаться с ними и обеспечить им чувство безусловного принятия, и это был тот самый процесс, который породил во мне новую силу, какой я никогда не знала в отношениях с мужчиной.

Я говорю о мужестве совершать отважные поступки, вместо того чтобы заниматься трусливым самоудовлетворением, дающим чувство безопасности. Легко решить, что хочешь отношений потому, что наслаждаешься партнерством или тебе нравится быть любимой, но акт дарения любви требует риска и готовности мириться с неуверенностью.

Интимность требует мужества. Марк позволил мне увидеть его желания, зная, что будет отвергнут, и, видит бог, хотела бы я вручить ему за это медаль за отвагу!

Сколь многие из моих клиентов не могут довести до конца истинную перемену в своей сексуальности, потому что им трудно выставить на обозрение свои эротические желания! Почему? Это сопряжено с сомнениями в себе, страхом оказаться отвергнутым и страхом быть «другим» или «странным».

Вот почему работа в секс-терапии часто становится работой над общей уверенностью в себе : именно она необходима, чтобы справиться с интимностью. Раскрытие Марка передо мной было шагом к самопринятию и в конечном счете к его будущим отношениям.

Когда я задумываюсь об идеалах мужественности, в сущности, они оказываются теми же идеалами, которые нужны для успешности любых отношений. Разговоры с пациентами о том, какого рода мужчинами они хотят быть в отношениях, помогли мне определить важные вопросы, которые женщинам следовало бы задавать самим себе, ища мужчину.

Как он обращается с эмоциями? Способен ли он совладать с гневом и печалью — или взорвется, или запихнет их поглубже внутрь? Станет ли он наступать и атаковать — или отступит? Как он справляется со стрессом (ведь мир полон стрессов, и женщине необходимо знать, что человек, с которым она делит свою жизнь, сможет их преодолеть)? Комфортно ли он чувствует себя в любви, в дарении и принятии? Возможна ли между ними взаимная поддержка, когда каждый для другого — каменная стена и тихая гавань?

Способен ли он не утратить любовь, когда женщина его разочаровывает и отношения между ними становятся натянутыми? Может ли их любовь быть не той территорией, где они утратят себя и свои индивидуальные голоса, но такой, где они их обретут?

Помню, как в разговоре с подругой я выразила тревогу по поводу того, что в начале своей практики я хотела помогать женщинам, но стала в основном работать с мужчинами — и теперь гадаю, не утратила ли я свою изначальную цель. «Ты помогаешь женщинам, — отозвалась она, — и больше, чем можешь себе представить».

Я всерьез задумалась о том, как я помогаю пациентам формировать свой способ общения с женщинами. Я часто сталкивалась с вариациями «гладиаторского», воспитанного нашей культурой типа мужественности даже у кажущихся самыми мягкосердечными мужчин, и видела в этом реальное препятствие к их личностному росту.

Я была полна решимости сыграть свою роль в переопределении того, что это значит — быть мужчиной. Я хотела помочь им добраться до своей собственной природной мягкости, равно как и внутренней «мускулатуры».

Я помогала каждому из них найти новую формулировку для их собственного уникального представления о том, каким должен быть мужчина. И думала: а что такое идеальный мужчина для меня? Он остается неколебим перед лицом неуверенности — спутницы любви, он остается невозмутим перед лицом женщины, которая пинается и вопит, грозясь уйти. Он достойно справляется со своей потребностью во власти; он использует свою силу, чтобы строить и создавать. Он становится могущественным, не обирая других (особенно женщин), но благодаря своему умению делиться и дарить. Он обретает власть, будучи в мире полезной силой. Он трудится, чтобы способствовать величию в других людях, включая и его женщину. Он питает высшее уважение к себе и к человеку, которого любит. Он не видит в успехах других угрозу себе, потому что он тверд в определении собственной ценности. Ему нет нужды эксплуатировать слабости других, чтобы наращивать собственную силу.

Заставить этих мужчин и саму себя воплотить эти идеалы в жизнь было непросто. Когда меня расстраивали мои пациенты, я звонила маме и говорила ей, что мне хочется сдаться. Почему я помогаю этому человеку, спрашивала я в моменты, когда мне особенно сильно хотелось взбунтоваться.

Однажды мама посоветовала мне заглянуть в Библию, раскрыть Второе послание к Коринфянам, главу 13: «Прочти вслух первую строчку». Я прочла. Там было написано: «Любовь долготерпит». Вот скука, подумала я. Проехали…

Стоп, да ведь это же моя проблема ! У меня действительно были трудности со способностью любить. Любовь оказалась совсем непростым делом, непохожим на романтику. Это было не только теплое чувство: любовь требовала определенной прочности, внутренней стойкости.

Я пришла к пониманию, что мужчины несовершенны, что они могут разочаровывать. Они проживают свою жизнь не для того, чтобы точно соответствовать нашим представлениям — а будь это так, мы бы, вероятно, возненавидели их за это. Истина состоит в том, что ни один мужчина не может быть моим спасителем, моим Иисусом, моим Буддой — или моей мамой. Он — просто мужчина.

Когда дело идет о терпимости в близости, у каждого из нас имеются свои пороги того, что мы способны выдержать в отношениях.

Мы с Рами бестолково тыкались туда-сюда. Я приближалась — он отдалялся. Я делала шаг назад — он придвигался ближе. Ни одному из нас не нравилась чрезмерная близость.

Мы оба хотели, чтобы за нами гнались. Рами открывался мне навстречу, потом затевал ссору. Я чувствовала себя уязвимой, потом затевала ссору. Все это было порождено неуверенностью, а не страстью. Никто из нас не был ни храбрым, ни мужественным.

Я делала много записей в дневнике во время моего романа с Рами. В основном это были бестолковые списки и бесконечные страницы, описывавшие мой поиск ясности. Казалось, в основе моих размышлений лежал вопрос: «Действительно ли он меня любит?»

Но настоящий вопрос был иным: «Способна ли я любить?»

Точно такой вопрос, который задал мне Дэвид.

Терпение, мужество, толерантность. Вот качества, которые определяют ответ на него. Поскольку я задавала этот самый вопрос своим клиентам и помогала им отвечать на него самостоятельно, я начала по-настоящему узнавать о том, что представляет собою навык любви. И это оказались самые незаметные, наименее очаровательные ее стороны.

Марк сообщил, что в последнее время реже бывает в садомазохистском клубе и проводит больше времени со знакомыми женщинами.

Снижение частоты пользования «подземельем» никогда не было целью нашей терапии, поскольку это не мое дело — пытаться реформировать чьи-то сексуальные привычки, если только они не становятся причиной проблемы. Но терапия помогла Марку стать позитивнее, и это со всей очевидностью создало новый баланс его потребностей.

Похоже, чем более сильным он себя ощущал, тем меньше интересовал его процесс порки женщины кнутом — хотя он признавал, что это всегда будет для него возбуждающим средством. Но сейчас он просто хотел найти взаимоотношения, проникнутые любовью.

Наши следующие несколько сеансов были непродуктивны и наполнены праздной болтовней, лишенной всякой эмоциональной глубины.

Никто из нас не заговаривал о том, что произошло между нами. Я могла бы вызвать Марка на прямое обсуждение этого тупика: я знала, что нужно предпринимать, когда чувствуешь сопротивление. Но решила ничего не делать. Я хотела избежать этого разговора, потому что задним умом понимала: он же будет и нашей последней встречей. Молчание нарушил Марк:

— Я испытываю к вам настоящие чувства, — уверенно сказал он. — Дело не в том, что я просто проецирую на вас какую-то фантазию. Поверьте мне! Поэтому у меня есть вопрос, на который я хочу, чтобы вы ответили без всякой психологической интерпретации. Перестаньте быть моим терапевтом и просто будьте собой.

— Какой вопрос?

— Вы тоже это чувствуете?

Я хотела сказать «нет». Я хотела солгать, но не желала красть у него правду. Я сама всячески ратовала за искренность, и правда была в том, что я действительно кое-что чувствовала — и не хотела, чтобы он усомнился в своей интуиции.

— Да, но… — Я запнулась. — Это односторонние отношения, Марк. Думаете, вы на самом деле меня знаете? Вряд ли это возможно.

— Чушь собачья! Я действительно знаю вас, Брэнди. Я могу не знать, где вы живете или откуда вы родом. Вы не сообщаете ничего о себе, но я знаю выражение вашего взгляда, и то, как вы улыбаетесь, и вашу теплоту, и ваш ум. Я прекрасно все это знаю. Я знаком с вами уже год. Вы не можете спрятаться.

Марк полностью меня обезоружил. Он был прав. Я что-то чувствовала. Что это было, я толком не понимала. Может быть, я была польщена. Может быть, он коснулся моего собственного глубинного желания быть видимой .

Мои пациенты редко пытались узнать меня. Как правило, они ограничивались лишь расспросами о моей квалификации, чтобы убедиться, что ее хватит, чтобы помочь им. Я чувствовала себя так, будто я — настоящая я, женщина в образе психотерапевта — становлюсь невидимой. Поощряя их аутентичность, я изо всех сил старалась спрятать собственную, трудолюбиво, мгновение за мгновением скрывая свои настроения, свои истинные мысли.

Я могла скучать, уставать, тревожиться или преисполняться ликующей радости, но мне приходилось жертвовать своими эмоциями ради серьезного внимания, необходимого, чтобы создать для пациентов безопасный контейнер, в котором могли расти и расцветать их слезы, их страхи, их отчаяние. Я тщательно отслеживала малейшую искру эмоций, выражавшихся в языке их тел, внимательно изучая нюансы их лексики, тона, выбора слов, ища под микроскопом их сущность и отражая обратно то, что даже они сами не могли увидеть в себе, — в то время как мое собственное сияние затмевалось их гигантскими тенями.

Я жаждала выйти на солнце, рассказывать свои истории, раскрывать частички себя. Иногда я заговаривала о том, как ехала сегодня утром на работу, о пьесе, которую смотрела накануне, или о книге, которую читала. Но в этих случаях я часто сталкивалась с торопливым поддакиванием — скрытым намеком на то, что психологи не должны тратить оплаченное клиентом время на болтовню о себе.

Терапия — это преимущественно паразитические отношения. Бывали дни, когда я чувствовала себя использованной, обиженной.

Марк же хотел познать меня , он откалывал кусочки от моего фасада, и его внимание заставило новую энергию бежать по моим жилам, реанимируя мой увядший дух, как вода оживляет засыхающее растение, возвращая к жизни. Я никогда прежде такого не ощущала. Я хотела открыться ему — и это заставляло меня чувствовать вину.

Я не могла взять и «интерпретировать» это, как делала с другими пациентами, поступавшими подобным образом с каждой женщиной, с которой они сталкивались (как, например, Дэвид или Билл). С ними я использовала отрепетированную стратегию отражения назад их способа общения со всеми женщинами. А Марку все это было внове. Он шел на настоящий риск и был честен. Надо было быть сверхосторожной с его чувствами.

— Да, Марк, — наконец проговорила я. — Я тоже испытываю к вам романтические чувства. Но предпринимать какие бы то ни было действия на основе этих чувств я не могу. Это неприемлемо.

— Я думаю, что это просто смешно, — отозвался он. — Где только люди не знакомятся! Терапия стала тем контекстом, в котором встретились мы. Уж не хотите ли вы сказать, что, если бы мы познакомились в каком-то другом месте, все было бы по-другому?

— Иногда у нас возникает контакт с теми, кого мы не можем заполучить.

— Я сверялся с кодексом поведения психологов, — возразил Марк. — Через два года мы могли бы быть вместе.

— Марк, я бы никогда не стала думать о романтических отношениях с вами. Работа с вами имела для меня огромное значение, как вы знаете, но моя роль в вашей жизни заключалась в том, чтобы помогать вам расти. Это лишь временная роль.

Это был мой заключительный сеанс с Марком. Мы оба согласились, что продолжение совместной работы не принесло бы никакой пользы. Я сказала, что хотела бы свести его с новым терапевтом и порекомендовала знакомого мужчину-терапевта из Нижнего Ист-Сайда. Я знала, что это этически приемлемое протокольное действие, я и представить себе не могла, что когда-нибудь окажусь в таком положении.

Истины ради стоит сказать — то, что Марк меня добивался, было для него в некотором отношении победой. Его способность высказывать правду была достойна восхищения, в его уязвимости читалась смелость, решимость перед лицом отвержения с моей стороны. Все это было откровенно сексуально. Взгляд его выражал твердость. Я видела перед собой нового человека. Он казался сильным, энергичным. Я реабилитировала его, превратив в тот тип мужчины, которым любовалась, который был мне на самом деле нужен.

Я тщательно обдумывала свою реакцию на Марка. После первой, самой трудной стадии наши беседы часто текли без усилий. Я ощущала наше внутреннее родство, легкость общения с близкой душой. Я становилась свободнее и светлее в его присутствии, как будто, несмотря на то что мне нужно было руководить сеансом и постоянно помнить о своей работе, я с ним каким-то образом была собой .

В Марке не было ничего экзотического. Он был средний американский парень из среднего класса, средней внешности, среднего достатка и среднего интеллекта. Вокруг него не было никакого пространства для проекции, никакой искрящейся фантазии, которая могла бы расцветить его образ, никаких обещаний заманчивых приключений.

Наше взаимодействие ощущалось как цельное, чистое в своем эмоциональном влечении. Я видела в Марке реального человека и чувствовала искреннее наслаждение в его присутствии.

Марк дал мне понять нечто важное о том, чего мне не хватало: о контакте, опирающемся на реального мужчину, а не только на то, что мне было от него нужно, или чем бы я хотела его видеть, или во что, по моему мнению, могла бы его превратить. Это было просто взаимодействие двух реальных людей, наслаждающихся друг другом — такими, каковы они есть.

И все же, несмотря на то что меня влекло к Марку, меня беспокоило наше с ним сильнейшее сходство. Как я становилась зеркалом для моих пациентов, так Марк ненамеренно — но красноречиво — становился моим зеркалом. Я видела в нем себя — непризнанную часть своей личности, простую девчонку из маленького городка во Флориде, и то, что я считала посредственной, пресной, мертвой жизнью, от которой мне хотелось убежать. Однако в Марке я увидела красоту, которая помогла мне избавиться от этого ложного восприятия и принять реальность.

Через пару недель позвонил Рами:

— Я заказал билеты на самолет в Мексику, — сообщил он. — В то место, о котором ты говорила, — Гуанахуато…

Пациенты часто осторожничают, встречаясь с психотерапевтом впервые, и я привыкла к тому, что на начальных сеансах меня подвергают испытаниям. Думаю, это сродни тому, что происходит на свидании: сидя друг напротив друга в романтическом ресторане, потенциальные партнеры задают себе одни и те же вопросы: «Сможем ли мы поладить? Подходим ли мы друг другу? Будут ли у нас хорошие отношения?»

Однако Билл не хотел ждать.

— Прежде чем мы начнем, мне нужно знать, что вы собой представляете, — сказал он, откидываясь на спинку дивана со скрещенными на груди руками. Суд открыл заседание, и он готов был исполнять обязанности судьи.

— Вы гадаете, сумею ли я помочь вам? — сказала я, поднимая брови и улыбаясь.

— Именно!

Многие вопросы пациентов нацелены на то, чтобы вычислить, действительно я окажусь полезной или нет. Мне приходилось слышать вопросы о моей трудовой практике, о том, в какой школе я училась, есть ли у меня какой-то личный опыт решения подобных проблем. Ответ может оказаться не таким, какой они желают услышать, так что я научилась реагировать гибко: «Я не замужем, но я успешно лечила супружеские пары. У меня нет детей, но я лечила матерей. Я лечу мужчин с эректильной дисфункцией, но у меня нет пениса. Может быть, я и не смогу лично отождествиться с вашими жизненными обстоятельствами, но вы платите мне за набор профессиональных навыков, а не за наше сходство».

В редких случаях суждение обо мне выносили еще до того, как я успевала открыть рот. Однажды в мою приемную зашла пожилая дама. Когда я распахнула дверь, чтобы поздороваться с ней, она бросила на меня один взгляд, пробормотала: «О нет!» — и сразу же пошла прочь.

Я поспешила за ней по коридору и спросила, не хочет ли она все-таки зайти в кабинет и объяснить мне, что происходит. Она согласилась, но сказала, что не верит, что столь молодо выглядящая женщина может помочь ей. К счастью, она позволила мне развить эту тему, и выяснилось, что ей было стыдно просить о помощи человека моложе ее самой. Кончилось тем, что она стала со мной работать, и, как только она преодолела свое изначальное сопротивление, все пошло хорошо.

Но недоверие ко мне этого мужчины, Билла, было гораздо выше среднего, он словно начал с убеждения в том, что я не буду ему полезна или доступна для него. Билл производил впечатление эмоционально зависимого человека, который не ждал, что кто-то окажется способным удовлетворить его потребности. Я попала в оборонительную позицию еще до того, как мы начали.

— Расскажите мне, что вам нужно от терапевта, — попросила я.

— Мне не нужна врачиха, которая будет весь час только сидеть и кивать! — заявил Билл.

— Значит, вы нуждаетесь в непосредственном руководстве, — предположила я.

— Да, но я пока не уверен насчет вас. — Билл окинул меня оценивающим взглядом, потом добавил: — Может быть, мне следовало пойти к терапевту-мужчине. Вы будете слишком меня отвлекать.

— В этом случае, возможно, я — именно то , что вам нужно, — возразила я, имея в виду, что если я вызываю какую-то реакцию, то кто лучше меня сможет разобраться с этой реакцией?

— Ну, может быть, — со смешком кивнул Билл. — В любом случае вы — не мой тип… Ладно. Я нуждаюсь в серьезной помощи. Может быть, мне следовало бы ходить сюда каждый день.

Еще один тест — теперь на мою доступность.

— Как я вижу, помощь вам требуется безотлагательно.

— Ну, дело в том, что я — сексоголик… Вы хоть знаете, что такое сексоголизм?

Его вызывающие реплики начинали раздражать меня, но я напомнила себе, что нужно быть терпеливой.

— Почему бы вам не рассказать мне, что это такое для вас ? — предложила я.

Билл собрался с духом и принялся объяснять:

— Для меня это вот что такое… Я люблю укладывать своих детей спать. Люблю смотреть, как они мирно уплывают в сон, пока я им читаю. И все же эта глубокая любовь смешана с предвкушением того, чем я стану заниматься, когда они будут крепко спать. Можно было бы подумать, что я должен чувствовать свою вину за то, что собираюсь делать, но я ее не чувствую. Она возникает только потом, после. Все, о чем я могу думать в этот момент, — это то, что я хочу.

— И что же это?

— Возбуждение от первой в жизни встречи с женщиной. Мне нравится то чувство, которое возникает, когда я еду прочь из своего благополучного района мимо всех этих тихих пригородных коттеджей, и направляюсь в Бронкс. Это создает ощущение опасности и приключений.

— Вы ищете острых ощущений.

— Я никогда не знаю, что сегодня случится. Я чувствую себя так, как давным-давно, когда был подростком и в пятницу вечером шлялся по городу вместе с друзьями, ища чего-нибудь «остренького». Может, снимем девочек, или ввяжемся в драку, или просочимся в какой-нибудь закрытый ночной клуб… Да, мне нравится этот кайф. Предвкушение. Но иногда ритуал подготовки всего этого оказывается более волнующим, чем само событие.

— И какие ощущения это у вас вызывает?

— Разочарование. Это антикульминация. Поэтому я продолжаю искать дальше, пока не получу то, что хочу.

— Искать — что? — уточнила я.

— Других женщин. За ночь я могу оприходовать четыре-пять. Самое большее их было десять за одну ночь.

— В это трудно поверить.

— Вы меня осуждаете?

— Нет, просто удивляюсь. Мне такое число кажется нереальным. Неужели это действительно возможно? — улыбнулась я.

А еще меня удивляло то, что я не ощущала никакого возмущения, отвращения или желания пробить его ненадежную броню. Я была спокойна, но небесчувственна. Я поняла, что могу стерпеть то, что говорит Билл, оставаться сосредоточенной и увлеченной и не терять контакта со своей эмпатией, не сползать в собственные грезы. Я была там, рядом с Биллом, и ощущала эту смесь доброты и моей собственной внутренней силы. Это было состояние, которое мне и полагалось воплощать, — я это понимала и прежде, но теперь ощущала его по-настоящему.

— Возможно. Но мы не обязательно занимаемся сексом, — объяснил Билл. — И если одна из них мне угодит, то я остаюсь с ней. Вы должны понять, мне очень небезразлично, что вы об этом думаете. Не поймите меня неправильно: у меня есть в жизни все. Мне везет в бизнесе. У меня прекрасная жена, я люблю своих детей больше всего на свете. Но меня терзает беспокойство, я живу как на иголках. Типа — и что, это все?! И больше в жизни ничего не будет?

Билл был наполовину отошедшим от дел инвестором в недвижимость в возрасте чуть за пятьдесят. Он удачно перевел свои деньги в наличные на подъеме рынка, жил в Коннектикуте, а работал на Манхэттене в свое удовольствие. На досуге он играл в гольф и общался в онлайне с проститутками. Всегда носил кричаще-яркие цветные свитера от Ральфа Лорена в жгуче-розовых, красных или канареечно-желтых оттенках. Манера его поведения была тускловатой, и только свитера всех цветов радуги выдавали теплящийся в нем внутренний огонек.

Билл знал толк в удовольствиях, но не в счастье. Думаю, его удивило открытие, что тот образ жизни, который он вел и к которому так долго стремился, та самая настоящая «сладкая жизнь», заключавшаяся в ежедневном потакании всем малым и большим прихотям, не могла обеспечить ему истинного удовлетворения.

Я уже сталкивалась с этим прежде и думала: вот она, проблема мужчины, которому не нужно работать. Больше нет никаких трудностей, нечего завоевывать, нечего создавать. Вместо этого неструктурированная жизнь даровала ему свободу — и все те экзистенциальные кризисы, которые к свободе прилагаются.

Биллу-пенсионеру не хватало мечты и стремления. У него было не так-то много стимулов, побуждающих вскакивать по утрам с постели. Ему нечем было подкармливать свой костер, у него не было ни страсти, ни импульса, ни цели.

А потом он уткнулся лбом в неожиданное препятствие. Бухгалтер Билла сообщил ему, что он спустил половину своего годового дохода на внебрачные приключения. В панике Билл принялся искать совета у знакомых, и один приятель порекомендовал ему меня.

— Эта история с деньгами буквально вышла из-под контроля, — говорил Билл. — Раньше мне удавалось скрывать это, но не сейчас. Как я смогу утаить это от жены?

— Сколько вы потратили?

— Двести тысяч долларов.

Я невольно поморщилась.

Пару дней спустя за ужином я рассказала подругам, что у меня появился новый пациент — сексоголик. Может быть, дело было в выпитом вине, но они согнулись в конвульсиях недоверчивого хохота.

— Да ладно, — проговорила Маргарет. — Он что, серьезно? Мужчины занимаются этим с сотворения мира, а теперь вдруг это стало психической болезнью? Разве это не патологизация нормального мужского поведения?

— Да. Это только предлог для оправдания кобелизма, — заявила Джейн. — Дежурный современный поп-психологический диагноз, позволяющий этим ублюдкам ловко соскочить с крючка. Теперь нам еще и положено им сочувствовать. Ах, бедняжки, у них просто такое неудачное расстройство психики, что они не в состоянии удержать пенис в штанах!

— Думаю, я сексоголичка! — сделала вывод одна из моих соседок по квартире, заставив нас всех умолкнуть и уставиться на нее.

— Да, это точно, — подтвердили мы и в шутку, и всерьез, припоминая, как прошлой ночью она приволокла домой очередного парня, не удосужившись даже спросить, как его зовут, пока они не оказались в койке.

— Тебе и впрямь жаль их, Брэнди? — спросила Маргарет. Недавно ей изменил любовник.

— Ну, в данном случае я могу мужчине посочувствовать, — сказала я.

— Тогда, может быть, тебе стоит основать благотворительный фонд для этих бедненьких кобелей! — фыркнула она.

— Я не предлагаю жалеть мужчин с зависимостью от секса или извинять их поведение, — возразила я. — Или подводить под него теоретическую базу. Или прощать им тот вред, который они причиняют, — мол, пусть их, если это не задевает лично меня. Я просто говорю, что они больны, склонны совершать ошибки и заслуживают сострадания, по крайней мере в моем кабинете.

Меня не удивили реакции моих подруг. Зависимость от секса — пока еще плохо изученное поле исследований. Этот диагноз — не входящий в формальный список «Диагностического и статистического руководства по ментальным расстройствам», учебника психологической диагностики, — был предметом ожесточенных дебатов.

Однако этот тип поведения абсолютно реален, и существует огромная разница между сексоголиками и бабниками. Сексоголики обычно стыдятся своего поведения и чувствуют, что не властны над собой. Они часто страдают депрессией. Бабники же отлично себя чувствуют и полностью собой владеют. Я заметила, что бабники стремятся к удовлетворению эго, в то время как сексоголики, похоже, ищут чего-то другого.

Сексоголики теряют всякое чувство меры и контроля, предаваясь компульсивной сексуальной активности с разрушительными для жизни последствиями, такими как опустошение банковского счета для оплаты секс-услуг, мастурбация до кровавых мозолей или потеря работы из-за навязчивого просмотра порно на рабочем месте и за счет компании-работодателя. Они страдают от последствий — и все равно не могут остановиться.

Со временем это поведение может развиться в психологическое состояние, сопровождающееся теми же неврологическими изменениями, которые возникают в мозге наркоманов. Как и при любой зависимости, способность мозга ощущать удовольствие со временем снижается. Это явление также известно как «нечувствительность к наслаждению».

Порог удовольствия меняется, становясь настолько высоким, что зависимому требуется все больше и больше сексуальных контактов, чтобы ощутить наслаждение. То есть — если эмоциональные причины, стоящие за подобным поведением, недостаточно убедительны для скептиков — эту зависимость еще глубже укореняет физическая потребность.

Я пытаюсь привести таких пациентов к более отчетливому осознанию истинной природы их желаний. Я хочу сделать бессознательные мотивации сознательными. В полотно желаний, в особенности мужских, вплетается множество эмоциональных стремлений, пусть даже они сами об этом не догадываются или не признают этого.

Билл подтвердил, что ему нужно было все больше и больше сексуальных контактов, чтобы ощутить тот же уровень возбуждения. Желание целиком поглощало его мысли в течение дня, потом отвлекало его от времяпрепровождения с женой и детьми по вечерам. Пользование домашним компьютером быстро превратилось в сплошное чтение писем от женщин, с которыми он знакомился в онлайне.

— Я не могу не открывать их, — говорил он беспомощно. — Если я не прочту письмо, я просто делаюсь одержимым. Кончается все тем, что я общаюсь с ними в онлайне, иногда мастурбирую. Потом договариваюсь встретиться с какой-нибудь женщиной вечером, если мне кажется, что она согласится делать то, что я хочу.

— И что же вы хотите? — спросила я, послушно следуя за Биллом.

— Я хочу, чтобы она доминировала, но в то же время была теплой и нежной. Это то особенное сочетание, которое трудно найти в проститутке.

— Могу себе представить, — проговорила я. До ужаса знакомая мужская проблема!

— Я хочу, чтобы она брала на себя контроль и понимала, что я хочу. Чтобы знала, как уложить мою голову себе на грудь, как целовать меня в лоб, поглаживая мой член. Я хочу, чтобы она нашептывала мне нежности заботливым тоном, велела мне расслабиться, обещала, что она обо мне позаботится. — Голос Билла дрожал от смущения. — Многие женщины не хотят этого делать. Они смотрят на меня, как на… подозрительного психа.

Говорите что хотите о состоянии Билла, но я не считала его психом из-за того, что он нуждался в ощущении этого аспекта женственности, пусть даже в представлении Билла он ассоциировался с сексом и проститутками. На самом деле его потребность была прекрасна.

— Проституток интересует только денежная сделка, — жаловался Билл. — Никакого настоящего соблазнения! Они просто не понимают… Им нужны только деньги вперед, никаких поцелуев, никакой нежности. Мне приходится проводить отбор. Иногда удается найти такую, как надо, и я плачу за то, что хочу. Но все равно это как-то механистично… за вечер у меня бывает не одна такая попытка.

— И это удовлетворяет вас? Вы чувствуете себя удовлетворенным?

— Да нет на самом-то деле. Все заканчивается, когда я устаю. Пытаться заставить проститутку быть нежной — все равно что пытаться выдоить молоко из камня. Обычно я прихожу в ужас от того, сколько денег потратил. Из-за всех этих долбаных сук я чувствую себя неудачником!

Сдерживаемая ярость Билла встревожила меня, но я отмахнулась от своей тревоги, потому что не хотела отвлекать его от того, что он силился высказать. Вместо этого я отразила его фрустрацию:

— Значит, вы хотите любовного взаимодействия от женщин, которые просто не желают вам его дать.

— Думаю, да. Я ищу теплоты … да, дело именно в этом. Я никогда раньше так это не называл, но вы правы. Я в жизни не знал, что такое теплота, так что даже не представлял, что именно ее я и ищу.

В этот момент мужчина двадцатью годами старше меня казался мне несчастным малышом, которого хотелось обвить руками и утешить. Вот что удивило меня больше всего прочего — собственное желание проявить заботу после того, как я выслушала историю о неверности: прежде эта тема вызывала у меня едва сдерживаемое отвращение.

Я попросила его рассказать мне все подробнее.

— Вы меня обезоруживаете, — сказал он, как будто впервые что-то осознавая.

— Почему вы так говорите?

— Не могу поверить, что все это вам рассказываю!

— Для меня это честь, Билл. — И я говорила искренне.

— Я чувствую себя… уязвимым.

— Вы действительно сейчас уязвимы. Как вы себя при этом чувствуете?

— Неуютно. Но с вами мне легко.

— Я рада. Особенно тому, что вы позволяете себе ощущать дискомфорт — и все же открываетесь мне. Это и есть мужество, Билл.

Сострадание к Биллу не покинуло меня и после того, как он ушел. На глаза наворачивались слезы при мысли о том, каким открытым он был со мной. Я привела в порядок диван, вымыла свою чашку и заперла кабинет на ночь. Должно быть, вот так приходит зрелость, думала я.

Что-то в Билле действительно возбуждало во мне некую первобытную женскую реакцию, поэтому во время следующего сеанса я попросила его рассказать о матери. Он описал ее как «алкоголичку, которая была занята только собой».

— Она закатывала вечеринки, меняла бойфрендов и всегда выглядела эффектной и счастливой, а я чувствовал, что только путаюсь у нее под ногами. На следующий день у нее всегда бывало похмелье, и она слонялась по дому в халате, то и дело укладываясь то на один диван, то на другой, и бесилась, когда я к ней лез.

Когда ему бывало особенно плохо, он забирался в материнский шкаф, обнимал ее длинный шелковый халат и находил в нем утешение.

Мать Билла заботилась о его повседневных потребностях, но сводила их взаимодействие к минимуму.

— Никакой настоящей нежности, родительских наставлений, теплоты или… — Билл резко оборвал себя — вероятно, так же, как ему приходилось обрывать себя в прошлом, когда его потребности оставались неудовлетворенными и он понимал, что бесполезно пытаться заставить мать реагировать на них.

Вместо этого он стал рассказывать мне о том, как недавно побывал в доме, где провел детство, блуждал из комнаты в комнату, и все старые чувства начали всплывать на поверхность. Одиночество. Ощущение, словно он снаружи и заглядывает внутрь через окно.

— Моя жена тоже не отличается особенной теплотой, но у нас отличная совместимость и хороший интеллектуальный контакт, — сказал он. И тут же поник, услышав из собственных уст эти слова. — Впрочем, она же русская, — добавил он, как будто это как-то объясняло ее темперамент.

— А как у вас с женой в сексуальном плане?

— На самом деле все отлично. Может быть, я слишком часто к ней пристаю, но мы занимаемся сексом минимум 4–5 раз в неделю. Наш секс очень физический, не слишком эмоциональный. Раньше я жаловался и хотел больше секса, но теперь просто оставляю ее в покое.

— Похоже, мы имеем дело с устоявшимся шаблоном.

— Искать женщин, таких же холодных, как моя мать?

— Пытаться заставить эмоционально недоступных женщин подарить вам немного любви.

— Как это я пытаюсь заставить их…

— Вы платите проституткам, чтобы они давали вам то, что большинство из них давать не хотят, и вы из-за этого злитесь.

— Ну, по крайней мере с доминированием они справляются.

— На самом деле это вы буквально диктуете им, как доминировать над вами, это означает, что ситуацию контролируете вы. Что вам больше всего нравится в том, что над вами доминируют?

— Мне просто хочется, чтобы кто-то другой был ведущим и говорил мне, что делать. Но мягко!

— Это вам нужно было от матери?

— Да.

— Значит, у вас имеется неудовлетворенная потребность в материнской любви.

Желание Билла, чтобы над ним доминировали, не было мазохистским, он хотел, чтобы его воспитывали. Но эта потребность была не буквальной. Ему нужна была материнская сущность , те женские качества, которыми обладают оба пола, однако ассоциируются они в основном с матерью: забота, любовь и утешение, сочетающиеся с внутренней прочностью.

Хотя Билл заработал достаточно денег, чтобы позволить себе жизнь без забот, в вопросах отношений он оставался бездомным банкротом. Меня печалило то, что он не мог удовлетворить столь базовую для человеческого существования потребность. Без доступа к этим женственным качествам любой из нас оказывается в этом мире бездомным.

— Мне нужна такая любовь. Это сильное ощущение. Мне его всегда мало, — сказал Билл. — Может быть, потому-то я так и достаю жену сексом.

Вот мы наконец и добрались до момента, когда мой клиент стал «путаться в показаниях». Почему мужчина, который хочет любви, ищет ее в области секса? Если вам хочется пить, вы же не станете есть сэндвич? Если вы устали, потянетесь ли вы к стакану с водой? Вот еще один пример того, как мужчинам вдалбливают в головы: быть эмоциональным — ненормально , зато нормально быть сексуальным . Поэтому вся коммуникация о потребностях — и их надежда на удовлетворение — имеет место на уровне секса.

Это здорово сбивает с толку. Сексуальность, вместо того чтобы быть свободным выражением любви, жизни и эротизма, отягощается иными ожиданиями. Привязка любви к сексу у Билла стала невротической. Все эти объяснения («сильное либидо», «я просто люблю секс»), которые дают многие сексоголики, всего лишь оправдания зависимости, замаскированной под желание. А в действительности мы имеем дело с эмоциональной зависимостью человека, который хочет уверений, что его любят . Он все равно что говорит: «Ты любишь меня? Ты правда любишь меня? Ты уверена? Я тебе не верю, скажи мне это еще раз».

Сексуальная зависимость печально известна как расстройство близости. Я читала результаты одного исследования, в которых сообщалось, что 78 % сексоголиков происходят из семей, классифицируемых как «жестко не заинтересованные», что в переводе с психологического жаргона означает наличие глубокой разобщенности и ощущение хронического отчуждения.

Мужчины, подверженные сексуальной зависимости, подобны грифам, бесконечно копающимся в отбросах. Они способны питаться чем угодно. Женщины улавливают эту зависимость и тут же отворачиваются от них. Проститутки и создатели порно зарабатывают на них немалые деньги.

К сожалению, в браке эта всепожирающая незащищенность едва ли бывает эротичной. Однако некоторые женщины с ней мирятся и все же занимаются сексом с мужьями из чувства долга. Такой была и жена Билла. Она думала, что, если будет выполнять все сексуальные требования в русле его хищнической потребности, он никогда не станет ей изменять. Она и не догадывалась, что с сексоголиком эта стратегия не работает.

Я поехала в отпуск. В Гуанахуато. С Рами.

Может быть, меня соблазнило то, что мы собирались в самый романтический город Мексики, город, настолько одержимый романтикой, что по ночам местные исполнители баллад часами расхаживают по извилистым, не шире переулка, улицам, распевая любовные серенады, а горожане следуют за ними, распивая вино и вторя певцам. Прогулка заканчивается в Переулке Поцелуев, чье название говорит само за себя.

Этот город целиком в моем стиле. Если бывают на свете города — родственные души, то я наконец нашла свой Единственный.

Я хотела выйти замуж в огромной испанской колониальной церкви с розовым куполом, стоящей в центре городка. Я забыла, конечно, о своих планах на окончательное расставание, и мы вошли в самую спокойную и стабильную фазу наших отношений.

Рами даже подал на развод, причем по собственной инициативе. Я была поражена. Мне пришлось согласиться с тем, что их с женой договоренность разъехаться, а не развестись имела исключительно финансовую основу. Решение подать на развод означало, что Рами вот-вот ждет значительная финансовая потеря, и я понимала, насколько много это для него значит, учитывая, как упорно он трудился над созданием своего нынешнего положения.

Его история была одной из тех самых историй о бедном иммигранте, реализовавшем «великую американскую мечту». Рами вырос в лагере беженцев, прилетел в Соединенные Штаты с билетом, купленным на одолженные деньги, и ему пришлось год трудиться, чтобы отдать долг.

Он прибыл в Нью-Йорк с 67 долларами в кармане и поселился на Бей-Ридж в Бруклине в двухкомнатной квартире вместе с восемью другими парнями. Он пахал, как вол, обычным служащим в манхэттенском гастрономе и копил деньги, пока не смог купить собственный магазин пополам с одним из своих коллег. Они выкупили помещение, отремонтировали его и заработали больше денег, чем он когда-либо видел в своей жизни.

Теперь, годы спустя, Рами владеет множеством магазинов и земельной собственностью. Ему больше не нужно работать, а он по-прежнему носит с собой все тот же старый бумажник и всегда держит в нем ровно 67 долларов. Говорит, это напоминает ему, что в самом худшем случае он останется при своих — хорошее напоминание, учитывая, что он бывает даже более импульсивным, чем я.

Я понимала серьезность его решения и уважала жертвенность, покорность и великодушие, скрытые в нем. Для него это был серьезный шаг к доверию в наших отношениях.

Через несколько недель Билл сказал мне, что жена подозревает его в неверности, и спросил, может ли она поприсутствовать на одном из наших сеансов. А заодно предупредил меня, что она считает психотерапевтов шарлатанами, эксплуатирующими людские беды ради денег.

— Думаю, она хочет убедиться, что я действительно хожу на терапию, — сказал он, — а не встречаюсь с какой-то другой женщиной.

Я поощряю пациентов включать своих супруг в процесс лечения. Мне хотелось бы, чтобы они были честны друг с другом, но Билл уже подпортил картину, сказав Наташе, что он ходит на терапию, чтобы избавиться от небольшой депрессии. Встречаться с женой пациента — довольно трудная задача, и тем более трудная, если она не знает, что на самом деле происходит. Некоторые терапевты даже не соглашаются работать с супругами индивидуально. Какая уж тут ответственность, когда каждый из пациентов стремится сохранить свои секреты!

Наташа оказалась женщиной средних лет, вела себя с достоинством, которое почти замаскировало ее нервозность. На ней была простая консервативная блузка на пуговицах и удобные слаксы. Светлые волосы подстрижены в каре. Я видела, что в кабинете психотерапевта она чувствует себя не в своей тарелке: по коридору между кабинетами она шла с оборонительной бдительностью, будто проникла в ведьмину берлогу.

Наташа растянула губы в улыбке и вяло пожала мне руку, тщательно оглядела мой кабинет и присела на диван.

Хотя жена Билла с сомнением относилась ко всему психологическому сообществу, когда она расслабилась и опустила свои щиты, я почувствовала в ней внутреннюю теплоту, которая никак не сочеталась с прохладным эмоциональным описанием, данным ей Биллом. Ее розовое свежее лицо на самом деле так и веяло добротой.

В течение первых нескольких минут Наташа нечасто подавала голос, но ее глаза вели со мной напряженный диалог. Она сканировала меня, потом переводила взгляд на Билла, если я смотрела на нее. Иногда она исподлобья оглядывала нас обоих, потом отворачивалась с пустым взглядом, явно о чем-то задумавшись.

— Расскажи мне, о чем вы здесь разговариваете, — тихо попросила она Билла.

— О депрессии.

— И это помогает?

— Да.

— Дома ты такой отстраненный, если вообще появляешься. Ты так много времени проводишь вне дома. Неужели ты забыл о своих детях?! — Наташа внезапно разразилась слезами. Я подвинула к ней коробку с салфетками.

— Я прихожу домой каждый вечер, чтобы уложить их спать, — возразил Билл.

— А потом уходишь. — Она положила ладонь поверх его руки, словно для того, чтобы взять его за руку, но он не ответил на ее движение.

Наташа смотрела на Билла взглядом, который говорил так много: то был взгляд женщины, которая знает — и умоляет, чтобы ей сказали правду. Взгляд, полный отчаянного страха.

Билл забегал глазами по кабинету.

— Я провожу время с друзьями. Я хочу получать удовольствие от своей пенсии. Я много работал! Мне что, нельзя наслаждаться своим свободным временем?

— У меня по этому поводу не очень хорошее чувство, — проговорила она.

Потом они сидели молча, словно зайдя в тупик. Билл не давал настоящих ответов и не реагировал на попытки жены дотянуться до него. Это было больно видеть.

Интуиция, божественный дар, которым обладают женщины, стала для Наташи источником мучений перед холодным ликом лжи, заставляя ее сомневаться в собственном внутреннем компасе. Она взглянула на меня молящими глазами, словно понимала, что я что-то знаю. В ее взгляде читалось едва заметное возмущение: почему это он рассказывает этой незнакомке, этой молодой женщине, этому терапевту все, что имеет наибольшее значение для моей судьбы, моей жизни!

Я не могла этого вынести. Я хотела рассказать Наташе все — но я не могла. Я была ужасно зла на Билла за весь вред, который причинял его эгоизм. Я чувствовала, как на моих глазах разрушается доверие женщины к себе, как рассыпается ее восприятие, как истина теряется в туманном искажении.

Как и некоторые другие клиенты, изменявшие женам, Билл действительно демонстрировал чувство вины и раскаяние, и у него хватало проницательности и честности, чтобы признать, что его поступки идут вразрез с собственной системой ценностей. Однако это его не останавливало.

Я думала о том, как становятся испорченными обычные люди. Это медленный внутренний процесс, который начинается сразу за границей осознания. Человек поначалу игнорирует тихий голосок, влекущий к чему-то, но он постепенно разрастается и крепнет, пока не становится могущественной силой, вроде бы непрошеной и захватнической, поселяющейся в костях и крови человека. Бурля, эта сила захватывает все тело и толкает его на действия, противоречащие высшим идеалам человека, морали и обязательствам, и его верность партнеру слабеет.

Этот голос становится все мощнее, он вопит «мне нужно» и «я хочу», превращаясь в навязчивое требование. Некоторых людей портит алчность, других — одиночество, третьих — зависть, ненависть к себе или ревность.

Билл был испорчен своей потребностью в любви.

Я никогда не знала, что ждать от Билла, настолько он был непредсказуем, но все равно оказалась не готова к той бомбе, которую он взорвал спустя несколько недель.

— Похоже, я влюбляюсь! — заявил он. — Я ответил на объявление в «Крейгслисте» и поехал в один бар в Бронксе. И тут входит роскошная молодая латиноамериканка…

— Ого! — только и вымолвила я.

— Жизнь-то налаживается! — добавил Билл.

Могу себе представить… Видимо, она оказалась той девушкой, которая наконец по доброй воле согласилась одновременно доминировать и заботиться?

— Я повез ее в обшарпанный мотель в Йонкерсе, — продолжал Билл. — Когда мы вошли в номер, она сказала мне, что она — парень. Можете в это поверить?!

Я лишилась дара речи — редкий случай, — так что просто позволила Биллу рассказывать дальше. Мы достаточно долго с ним работали, чтобы он автоматически ответил на вопрос «как вы при этом себя почувствовали?», который могла бы задать ему я.

— Клянусь, она была такая красивая, мне бы и в голову не пришло… Мне, наверное, полагалось выйти из себя, но в ней было нечто чарующее. Между нами вроде как что-то щелкнуло. Все, что мы делали, — это несколько часов сидели на постели и разговаривали. Она рассказала мне, что будет работать проституткой только до тех пор, пока не накопит денег на операцию по смене пола. Я уговаривал ее пойти учиться. С тех пор я провожу с ней много времени — иногда ради секса, а иногда мы просто общаемся. Я даже подвожу ее на машине к другим клиентам, чтобы иметь возможность пообщаться с ней лишние полчаса.

Лицо Билла сияло.

— Чем она отличается от других? — спросила я.

— Карла обращается со мной так, будто я ей и в самом деле небезразличен. Она слушает и видит меня, как никогда, наверное, не делала ни одна другая женщина. Вчера она сказала мне, что я кажусь одиноким и потерянным. Я даже не осознавал этого, но, полагаю, она права. И вот я разговариваю с этой девчонкой-парнем всего-то лет двадцати, рассказывая о том, какие муки причиняет мне пустота жизни — и она понимает. Да мне плевать, будь она хоть десять раз парень!

— Она действительно почувствовала вашу особенную потребность, — проговорила я. Какой блестящий маневр! Эта проститутка уловила, что дело не в сексе, что Билл не этого ищет.

— По-моему, она просто умница. Я вот думаю: что с ней было бы, если бы она родилась в Коннектикуте, а не в Бронксе, если бы не пришлось ей получать пинки от соседских ребятишек за то, что она вела себя как гомосексуалка? Какова была бы ее жизнь, имей она возможность получить лучшее образование или путешествовать? Знаете, Карла понятия не имеет, кто такие Ницше, Стейнбек или Пруст. Она никогда не слышала о президенте Рузвельте, или даже Трухильо, или об истории своей родной страны, Доминиканской Республики. Она никогда не выезжала из Нью-Йорка. Но я вам вот что скажу: она так проницательна, так мудра, что я, честное слово, ценю ее мнение больше, чем некоторых моих друзей. Если бы только ее «сырой» интеллект можно было каким-то образом воспитать, насколько иной была бы ее жизнь!

Билл не знал, как ему называть Карлу — мужчиной или женщиной, было ли ее поведение искренним или напускным. Все, что он знал, — это что он познакомился с человеком, который, как он верил, был способен его видеть , и это вернуло Билла к жизни.

К тому же во всех его историях о Карле прослеживался один лейтмотив: он много времени тратил на попытки убедить ее поступить в колледж. Он не мог поверить, что она никогда не задумывалась о возможности получить высшее образование. Билл начал покупать ей книги по истории, литературе, поэзии. Он выкупал ее на весь день и отводил в кафе, чтобы она там читала.

Казалось, в Карле Билл обрел цель, которая выдернула его из экзистенциального застоя. Я не один месяц пыталась извлечь его из мира, где он чувствовал себя потерянным и бесполезным, истерзанным скукой и отсутствием вдохновения. Наши абстрактные философские дискуссии ни к чему не приводили. Потребовалась Карла, чтобы помочь ему отыскать смысл жизни.

Билл планировал оплатить Карле операцию по смене пола и обеспечить ей обучение в колледже. Я не представляла, как он выполнит эти планы, учитывая его финансовые проблемы, не говоря уже о Наташе и его детях. Может быть, вся эта история была просто еще одной манифестацией зависимости, которая изначально привела ко мне Билла, но у меня было интуитивное ощущение, что сущностные мотивации Билла меняются.

Делясь своими переживаниями, Карла вытащила Билла из эгоцентричной «битумной ямы» его собственных желаний и фрустраций. Теперь он увидел мир за пределами Коннектикута, гольфа, кантри-клубов и поездок на Бермуды. Непривычность этого мира пробудила его, заставив увидеть более масштабную картину, и, хотя Билла приводили в смятение рассказы о мучениях Карлы, у него не возникало побуждения отвернуться от мрачных истин, которые она ему поведала. Наоборот, он был снова полон воодушевления, его разум внезапно расцвел решениями и идеями.

Он хотел участвовать в жизни. Оказывать влияние. Чувствовать себя полезным. Кроме того, он стал гораздо менее сексуально озабочен.

Теперь эрекция и потенция стали свойственны его разуму .

Однако спустя очень недолгое время воодушевленная и лихорадочная деятельность Билла по изменению жизни Карлы оказалась под угрозой разоблачения. Он явился в мой кабинет в панике.

— Наташа просмотрела мои текстовые сообщения и вычислила, что я был совсем не в том месте, о котором говорил ей. Тогда она принялась рыться в моем столе и обнаружила, что у меня есть секретный сотовый телефон и отчеты по кредитным картам со счетами за комнаты в мотелях, порновеб-сайты и подарки. У нас был ужасный скандал, и она пригрозила, что уйдет и заберет детей.

Мне не хотелось показаться бесчувственной, но моей первой мыслью было «только пригрозила?»

— Вы рассказали ей, что происходит?

— Я никак не могу рассказать ей правду обо всем, — пробормотал, заикаясь, Билл. — Я был так расстроен, что выбежал из дома и поехал к матери, а это три часа дороги в один конец. У меня было такое ощущение, что у меня нервный срыв. Но, когда я приехал, ее не было дома!

Билл сжался, подавленный, вновь ощущая все годы накопившейся боли, которые вытолкнула на поверхность эта импульсивная поездка домой.

— Я понимаю, Билл. Вы наконец потянулись к ней — и опять не смогли найти ту мать, которая вам так отчаянно нужна.

— А потом я вспомнил о сексуальном принуждении…

Что?! Почему он не сказал мне об этом раньше? Я постаралась сохранить сдержанность, потому что знала, как Билл отреагирует на любой признак осуждения.

— Я не люблю об этом разговаривать, но один из приятелей моей матери совратил меня, когда мне было двенадцать.

Билл, казалось, провалился глубоко внутрь себя, но я не могла позволить ему уплыть в собственные мысли.

— Какая мысль пришла вам в голову сейчас, когда вы об этом мне рассказали?

— Я задумался, уж не гей ли я. Однажды ночью у нас с Карлой был секс, и теперь все эти воспоминания снова всплыли на поверхность. Думаю, когда приятель моей матери занимался со мной сексом, мне могло это понравиться. Я пытался понять это много лет.

— Представляю, насколько это должно было ошеломлять и запутывать вас, — сказала я. — Можете сказать мне, что в этом вам нравилось?

— То, насколько внимателен он был ко мне. Он был очень дружелюбным, водил меня на бейсбольные матчи. Он был мне как отец, которого у меня никогда не было.

— Что ж, это вполне понятно, Билл. Вы отчаянно нуждались в родителе.

— Я не очень-то разбирался в том, что было связано с сексом. Думаю, я понимал, что это нехорошо, но запутался. Он был таким дружелюбным. Он не казался мне плохим человеком. — Билл поджал губы. — Может быть, мне даже вроде как нравилось, когда он меня трогал. Так что не знаю…

— Это не такая уж необычная реакция, — сказала я Биллу. — И она не означает, что вы хотели этих сексуальных отношений. Друг вашей матери воспользовался вашей неспособностью полностью понять, что происходит. И даже если вам это нравилось, это еще ничего не решает в вашей сексуальной ориентации.

Билл был все так же растерян.

— Но я не могу сказать, нравится ли мне секс с Карлой потому, что я гей, или мне просто нравится быть рядом с ней. Обычно у меня не бывает фантазий на тему мужчин. Я иду по улице и обращаю внимание только на женщин.

Со временем Билл решил, что у него есть некоторые бисексуальные тенденции, отчасти вызванные проработкой его детской травмы. И в большей степени, чем само сексуальное принуждение, Билла расстраивало то, что мать его не защитила. Более того, она позволяла насильнику оставаться с сыном в качестве няньки, а остальное время проводила с ним сама. Иногда она запиралась в своей спальне, а пьяные гости шатались по дому, засыпали на диванах и прямо на полу и употребляли наркотики на глазах у Билла. Это сильно повлияло на психику мальчика.

Люди часто спрашивают: «Зачем ворошить прошлое на сеансах психотерапии?» В случае Билла прошлый опыт привел к выводам относительно женщин, сделанным в такие «сенситивные» моменты.

Мать Билла была непоследовательна, поэтому он научился никогда полностью не полагаться на женщин. Сама эта идея заставляла его каменеть от ужаса — до такой степени, что он оказался не способен увидеть, что в действительности жена была по-настоящему доступна для него как эмоционально, так и сексуально. Все, что Биллу нужно было сделать, — это позволить себе принять то, что она могла ему предложить.

В конце концов я спросила Билла, как он думает, что на самом деле не дает ему получать то, что он хочет, — поддержку Наташи. Его довод прозвучал неубедительно: «Она слишком озабочена детьми».

— Извините, но я на это не «куплюсь», — покачала я головой. — Она приходила на сеанс и пыталась наладить с вами контакт. Она — самый близкий вариант доступной женщины, который у вас есть. Ну же! Что на самом деле блокирует вас, не давая стать ближе к ней?

— Она сама… — упорно настаивал он.

— Ну, ее здесь нет, так давайте рассмотрим вместо нее вас. Как вы думаете, что случилось бы, если бы вы стали соблюдать абсолютную верность Наташе отныне и впредь?

Билл в приступе паники и страха сознался: он боится, что она не будет удовлетворять его потребности.

— Вы имеете в виду, что не доверяете ей?

— Ну…

— Вы ведь и мне не доверяли! — Я предположила, что базовые восприятия Билла были искажены, как если бы он смотрел в кривые зеркала в «комнате смеха». — Ваша жажда любви так огромна и раздута, а женщины такие костлявые и жадные! Над этим нам и надо поработать — над вашими мощными страхами и вашей отчаянной потребностью в любви. Это наследство сексуального принуждения.

Инсайт может продвинуть пациента лишь до определенной точки. Только когда он научится принимать свои страхи в отношениях, задача становится иной — научиться разбираться с этими страхами. Только тогда может начаться трансформация.

Это длительный процесс, у некоторых он продолжается всю жизнь. Выздоравливать — значит признавать эти страхи, когда они всплывают на поверхность, и практиковать не-реактивность. Это когнитивное упражнение: проговариваешь свой страх вслух и помогаешь себе дыхательными упражнениями. Мы с Биллом работали над этим месяцами, тренируя толерантность к дискомфорту, пока он совершал маленькие шажки по налаживанию контакта с Наташей.

В рамках этого процесса он рассказал Наташе обо всем, и его мужественная честность — наконец-то! — позволила ей тоже делать шаги вперед.

Билл больше никогда не разговаривал с Карлой, хотя был благодарен ей за то, что их встреча помогла ему осознать самое важное — возможность появления в его жизни совершенно новой цели.

Карла вдохновила Билла на трансформацию его экзистенциальной пустоты в страстное желание помогать людям. Билл решил стать волонтером организации, которая помогала детям из неблагополучных районов готовиться к поступлению в колледж. Однако он действительно учредил для Карлы стипендиальный фонд, а также ежегодную премию в ее честь.

Во время нашего последнего сеанса в глазах Билла стояли слезы.

— Я хочу поблагодарить вас за ту неподдельную любовь и сострадание, которые вы ко мне проявляли, — сказал он. — Что бы я вам ни говорил, я ощущал, что вы меня принимаете. Вы заставили меня почувствовать себя человеком, которого можно любить. Я хочу, чтобы вы знали: одно это принесло мне исцеление!

Я тоже смахнула с глаз слезы и глубоко вздохнула. Можно было только удивляться тому, что все использованные мною формы вмешательства, самые эффективные мои стратегии в конечном счете нужны, просто чтобы обеспечить пациенту немного неподдельной человеческой любви. И особенно верно это было в случае Билла, который никогда не мог полностью довериться женщине.

Что касается меня, мне ни разу не пришлось делать над собой усилие, чтобы сострадать Биллу, все разговоры с ним я вела от чистого сердца, и наверняка именно поэтому наши отношения оказали исцеляющее воздействие.

В психотерапии это называется «коррективным эмоциональным опытом» . Пациент испытывает в своих отношениях с терапевтом новые чувства, которые настолько сильны, что проламывают его давнишние предубеждения, иллюзии и выводы о людях и мире. Но это происходит не на интеллектуальном уровне, скорее, это перемена интуитивная, рожденная опытом.

Конечный результат ее — надежда.

Размышляя о каждом из случаев, описанных в этой книге, я осознала, что за первый год работы с мужчинами наибольшим «просветлением» для меня стало рассеяние мифов, которые рассказывают друг другу женщины, когда пытаются понять мужчин.

Эти басни повторяются так часто, что кажутся правдой, даже если где-то в глубине души мы понимаем, что они грубое упрощение. Прежде всего вездесущий стереотип: мужчины как-то разделяют секс и любовь. Следующее клише: все, что хотят мужчины, — это секс, они хотят его постоянно, и тот секс, которого они хотят, сосредоточен исключительно в гениталиях. Наконец, третий миф: все это вызвано биологическим импульсом внедрить свою сперму повсеместно.

Многие из нас просто смиряются с этим, поскольку «так уж устроены мужчины». Однако когда я разговаривала с мужчинами, вроде бы воплощавшими эти самые мифы, хватало всего нескольких сеансов, чтобы обнаружить, что мужские сексуальные мотивации на самом-то деле не так уж отличаются от женских.

Мужчинам не так уж легко отделять секс от любви. Я осознала, что любовь является настолько центральным элементом нашей человечности, что мы не можем отделить себя от потребности дарить и принимать ее. Потребность в любви пропитывает все, что мы делаем, включая секс.

Я заметила, что мужчины, которые тянутся к безличному сексу, анонимным партнершам, бессмысленным знакомствам в барах, проституткам и т. д., все равно жалуются, что им нужно больше страсти. А страсть отличается от похоти тем, что требует присутствия «я».

Вот откуда я беру свои идеи о совершенствовании близости, они не мои проекции, они слетают прямо с неудовлетворенных уст мужчин. Они просят о ней. Думаю, люди хотят секса, чтобы что-то значить, чтобы быть особенными.

Я не говорю, что секс всегда должен быть выражением любви или что секс без любви — это плохо или неправильно. Маленькое отступление: я признаю наличие обоснованных аргументов в пользу удовольствий «безличного» секса. В нем есть побег от индивидуальности и способность радоваться чисто плотской стороне своей природы, без «багажа», который прилагается к эмоциональной привязанности к конкретному человеку.

В подобных взаимодействиях есть реальное чувственное удовольствие. Однако в реальности мужчины на моей кушетке стремятся не к этому.

Я всегда стараюсь не навязывать пациентам свои идеалы любви. Пациенты сами неизбежно подводят к ним разговор, с чего бы он ни начинался. Думаю, это потому, что секс возникает в контексте отношений, и поэтому отношения буквально пропитывают сексуальный акт. Даже без присутствия отношений все равно остаются человеческие эмоциональные потребности помимо плотских, которые вторгаются в секс, — и именно в этот момент они становятся наиболее интересными для меня.

Для моих пациентов секс стал суррогатом любви. То, что они не могли получить эмоционально, о чем не осмеливались просить, они искали с помощью секса. Секс замещал стремления их эго, их желание быть особенными, важными, могущественными, привлекательными.

Секс занимал место всего, что мать, жена или проститутка не могли или отказывались им дать. Однако он по большей части был замещением того, что мои пациенты не умели почерпнуть изнутри самих себя. Вместо того чтобы научиться заботиться о себе, они обращались к фантазии, созданию сценариев и поискам актрисы, которая сыграла бы в них главную роль. Такие мужчины надеются, что женщина интуитивно поймет их желания и воплотит в себе. И все это не имеет никакого отношения к реальной женщине.

Это не любовь, ибо сам акт со всем его драматизмом и силой выражения на самом деле ничуть не глубже взаимодействия, к примеру, с кассиршей в супермаркете.

У меня как-то был пациент, очень успешный композитор-песенник. Во время нашего первого сеанса он сказал мне:

— Я пишу песни о любви, чтобы заработать на жизнь, но не верю в любовь. Я просто делаю это за деньги.

Я сочла весьма показательным то, что это было первое заявление, которое он пожелал сделать. Из всего, что он мог рассказать о себе, начать он решил именно с этого.

— Это иллюзия, — продолжал он, — феромоны, дофамин… Все в сухом остатке сводится к сексу. К воспроизводству. Любовь — романтическая фантазия.

Реплику, которая звучала бы более банально, трудно было придумать.

— Вам хотелось бы, чтобы любовь была реальной? — спросила я.

— Нет, я хочу жить в реальности.

— А реальность — просто биология?

— Ну, ладно. Когда люди распинаются о том, что они влюблены, на самом деле они говорят: «Этот человек помогает мне хорошо относиться к себе». Вот почему в данный момент я чувствую себя дерьмо дерьмом. Моя бывшая подружка — полный отстой!

— В таком случае, если все это только биология, просто примите это как факт. И радуйтесь!

Он встал и начал расхаживать по кабинету.

— Мне нужно двигаться, — пояснил он. — Ненавижу эту психоаналитическую чушь, мол, «давайте присядем» и всякое такое. Неужто это кому-то помогает? А я здесь для того, чтобы мне помогли.

Потом он снова уселся, но на этот раз выбрал табурет у моих ног и принялся близко рассматривать меня, молча, словно пытался прочесть по моему лицу что-то обо мне. Я уставилась на него в ответ, приподняв брови и втайне слегка нервничая.

Затем он резко поднялся и начал снова расхаживать.

— А вы хорошенькая, знаете?

— Вы отвлекаетесь, — сказала я. — Мне казалось, вы хотели, чтобы вам помогли?

— Прошу прощения, у меня расстройство внимания, и я сегодня выпил слишком много кофе. Я сам не знаю, что говорю. Я растерян. Я весь сплошной хаос.

— Вы говорите, что любовь — это только биология, а я говорю: «Так что же? В таком случае наслаждайтесь ею».

— Нет, блин, тогда выходит сплошная пустота! — возразил он, возвращаясь на диван.

— Тогда что же вы хотите? — спросила я.

— Я хочу, чтобы это что-то значило .

— Так позвольте этому что-то значить!

— Но это бессмысленно.

— Полагаю, вы правы. Вы действительно сплошной экзистенциальный хаос!

— Если вы намекаете, чтобы я поменьше пил кофе и читал Кьеркегора, то прошу прощения! Детка, это мой мир!

— Детка?

— Простите-простите, доктор! — поправился он, сверкнув заигрывающей улыбкой.

Мы оба рассмеялись.

— Вы когда-нибудь ощущали любовь? — спросила я.

— Да… Думаю, да. Наверное, я был влюблен в свою бывшую. У меня присутствовали все те чувства, которые, как принято считать, составляют любовь.

— Значит, некоторые чувства все же существуют.

— Я так думал. Однако, возможно, все это просто химические реакции. — Он вытащил из кармана сотовый телефон и принялся играть с ним.

— Она вас разочаровала?

— Это, блин, еще мягко сказано!

— Значит, она вас расстроила, и теперь вы выбросили на свалку идею любви целиком. Вы отвергаете все?

— Если позвонит мой менеджер, мне придется ответить, — невпопад проговорил он.

— Вам нужно, чтобы вас любили?

— Да.

Поскольку большинство из нас не понимает любви, мы не знаем, что от нее ожидать. Я пока не знала, что именно произошло в его отношениях, но у него явно были какие-то ожидания, разбившиеся вдребезги, что и привело к этому приступу философствования.

Однако я знала, что трудно отрицать тот глубинный голод по чувству, которое мы зовем любовью. И знала, что ощущение страстного желания было для него реальностью. Ну и что с того, что биологические императивы и потребность в утверждении себя являются частями процесса? Он проглядел за ними высшую сущность любви, сумму ее частей.

— Любовь — это нечто большее, чем просто романтическая страсть между двумя людьми, — сказала я. — Она понятие широкое. Можно любить животных, природу, детей, друзей. Мы все обладаем врожденной потребностью дарить и принимать и можем делать это множеством способов помимо того, чтобы просто виснуть на шее у одного человека, одного объекта любви. Можно в некотором смысле любить все вокруг себя.

Он не сказал ни слова, только смотрел недоверчиво, и я продолжила свою адвокатскую речь:

— Расскажите мне о чем-нибудь, что вы любите.

— Играть на гитаре.

— Что вы любите в игре на гитаре?

— Я растворяюсь в звуке. Это происходит без усилий.

— Не описывайте словами. Просто молча подумайте об этом.

— Ладно…

— Вы чувствуете , как вы это любите?

— Непонятно! Что вы просите меня сделать?

— Введите меня в то же настроение.

Он помедлил.

— Ладно. Да, я чувствую какое-то тепло.

— А теперь попытайтесь усилить это ощущение.

— Ах… как хорошо!

— А теперь подумайте еще о чем-нибудь, что вы любите.

— Моя младшая сестра…

— Задержитесь на этом чувстве. Позвольте ему нарастать внутри вас.

Его глаза увлажнились.

— Ну вот, вы только что это сделали! Вы можете культивировать в себе столько любви, сколько захотите и в любое время.

Мы некоторое время продолжали то же упражнение, и я узнала о его любви ко многим вещам, включая его покойного пса Шермана и фруктовое эскимо со сливочной серединкой.

Я чувствовала себя некомфортно, потому что ощущала его снисходительность, хотя он и пытался следовать моим указаниям. Он определенно считал меня неисправимой оптимисткой во всем, что касается любви. Но при этом был отчаянно несчастлив — достаточно, чтобы заразить этим отчаянием меня.

Так что мы повторяли упражнение снова и снова, называя друг за другом множество людей и занятий, и он оказался способен генерировать ощущение любви и поддерживать его, доказывая самому себе мой довод о том, что чувство любви можно культивировать. Я хотела, чтобы он по крайней мере признал, что оно реально, конкретно. Он мог доверять этому чувству в своем теле. И он все-таки признал, что это приятное ощущение.

Мы встретились еще только один раз, после чего он прервал лечение, чтобы отправиться в тур по Европе. На наш последний сеанс он пришел, говоря, что должен ехать, но не в восторге от этого, потому что больше ничто на свете не приводит его в восторг: «Весь мир не имеет смысла». Но, вполне возможно, он пришел ради того, чтобы я подарила ему искру надежды, прежде чем закончится отпущенное нам время.

— Док, вы можете дать мне определение любви?

Он застиг меня врасплох, и я начала наспех подыскивать слова:

— Ну, любовь, которую мы все идеализируем, — это приятное интуитивное ощущение, но на самом деле любовь — это навык, который включает в себя широкий спектр поступков и чувств…

Он поднял руки:

— Док, пожалуйста, прекратите! Вы это серьезно? Это вы собираетесь говорить людям? Думаю, вам надо придумать что-то получше. Что-то такое, что легче запомнить. Какую-то мантру — и, пожалуйста, пусть она звучит не так по-докторски!

Он был прав. Это действительно звучало ужасно скучно.

— Ладно-ладно. Хорошо, — проговорила я. — Любовь — это умение видеть красоту во всех и во всем вокруг вас. И любовь необходима вам, чтобы снова находить свое вдохновение, творить, писать песни.

Через месяц я получила от него электронное письмо из Брюсселя. Он благодарил меня, а также писал: «У меня есть еще один последний вопрос. Что, если я больше никогда не найду любовь?»

Я написала в ответ: «Я верю, что найдете. Если и есть что-то такое, что я знаю наверняка, то вот что: каждому нужна любовь, чтобы и дарить ее, и принимать. Это не умирает, когда заканчиваются отношения. Любовь больше, чем один человек».

Кроме того, он упомянул, что, обдумав наш заключительный разговор, отложил Сартра и взялся читать Руми.

К моему великому удовольствию, такой сдвиг в мышлении относительно любви происходил довольно часто. Пациенты говорили мне: «Я больше не ищу любви. Я сам хочу быть любовью». И я любовалась их эволюцией от расхожих выражений наподобие: «Все бабы — суки» — к новым: «Раньше я гадал, любят ли меня. Теперь я спрашиваю, а любил ли я сам когда-нибудь» .

Мне даже не верилось, что мужчины произносят в разговоре со мной такие слова! К моей радости, фокус смещался оттого, что они могли получить, к тому, что они могли дать.

У нас с Рами некоторое время длились стабильные отношения, так что мы решили, что наш роман на расстоянии следует закончить. Если нашим отношениям суждено было сложиться, одному из нас предстоял переезд. А потом (абсолютно в стиле Рами) он возник на моем пороге и объявил: «Я перебираюсь в Нью-Йорк».

Он сложил кое-какие свои пожитки в машину и приехал ко мне из Флориды. «Ты — любовь всей моей жизни, — сказал он. — Мне плевать, чего это будет стоить, но мы должны быть вместе».

Я была на седьмом небе. Наконец-то спор о том, кому следует переехать, окончен, и я получу и Рами, и Нью-Йорк! Я попрощалась со своими соседками на Таймс-сквер и сняла для нас квартирку на Верхнем Вест-Сайде. Мы каждый день ужинали вместе и наконец спали вместе каждую ночь.

Однако эта сбывшаяся мечта продержалась всего около двух месяцев. Я избавлю вас от подробностей и просто скажу, что все события можно свести к следующему: он купил мне обручальное кольцо. Мы поссорились. Он вернул кольцо и купил себе «Ролекс». Мы поссорились. Он выбросил «Ролекс» в Гудзон. И вернулся во Флориду.

Я впервые осталась в Нью-Йорке одна.

Это не было разрывом, мы просто вернулись к отношениям на расстоянии. Рами скучал по своему большому дому во Флориде, он говорил, что не может жить так, как живут люди на Манхэттене.

Я думала о том, что он говорил, лежа по ночам в своей крохотной квартирке-студии — настолько тесной, что можно было с кровати дотянуться до холодильника и открыть его. Я осознала, что стоит пересмотреть собственные стандарты жизни: ну, сколько еще я буду жить в квартире с кухней размером с телефонную будку и с мышами, резвящимися в комнате, пока я сплю? (Я держала под рукой ключи и туфли, чтобы было чем швырять в них посреди ночи.)

Потом я припомнила свое обещание вернуться во Флориду после того, как проведу один год в Нью-Йорке, — и истинную причину того, почему не хотела возвращаться.

У нас были проблемы с доверием . Я не чувствовала себя в безопасности, поэтому не готова была идти на риск. Я решила остаться в Нью-Йорке, вместо того чтобы посмотреть в лицо своей тревожности по поводу жизни с Рами. Это безумие, думала я. Я же учу своих клиентов быть смелыми и мужественными с теми, кого они любят. И решила, что теперь пришло время рискнуть и мне.

Итак, я позвонила Рами и сказала ему, что собираюсь вернуться во Флориду. Я продала свою практику, сдала квартиру в субаренду, попрощалась со всеми подругами.

«Ты что, спятила?» — спрашивали они, когда я собрала их всех вместе в винном баре Верхнего Вест-Сайда, чтобы сделать это объявление. Несмотря на их ахи и охи, я ощущала полный мир в душе — того рода спокойствие, какое чувствуешь, когда наконец принимаешь важное решение. Мы с Рами взволнованно строили планы новой совместной жизни…

Спустя несколько дней, когда я паковала чемоданы, Рами позвонил мне.

— Может быть, было бы лучше, если бы ты сняла здесь собственную квартиру, вместо того чтобы перебираться ко мне, — предложил он.

— Как?! Почему?

— А что, если мы наскучим друг другу? — промямлил он. — Я не хочу оказаться загнанным в ловушку, — и разразился потоком сбивчивых слов и фраз, едва ли осмысленных, звучавших как жалкие отговорки. Я была настолько ошарашена, что почти не слышала его. — Может быть, мне следовало бы попросить тебя подписать какой-то договор о том, что я не несу за тебя финансовой ответственности… — пробормотал он наконец.

Я бросила трубку, рухнула на пол в своей загроможденной упакованными вещами квартирке и зарыдала.

Рами дал задний ход, как, по предсказанию таксиста Мохиндера, он и должен был сделать, если бы я когда-нибудь стала для него по-настоящему доступной.

Я поверила, что, если только я совершу свой прыжок в неведомое, мы обретем стабильность. Мне стало ясно, что, уклоняясь от Рами все эти годы, я поддерживала как раз достаточное расстояние между нами, чтобы ему было комфортно , несмотря на то что он всегда жаловался на мое отсутствие…

И тут до меня дошло. О боже мой! Моя практика! Я уже успела подписать документы на передачу ее новому владельцу! Кроме того, я должна была съехать из своей квартиры в течение двух недель. Я только что изменила всю свою жизнь, приняв, как я считала, отважное решение во имя любви!

Я заставила себя прийти в чувство и заказала билет на ближайший рейс туда, куда всегда хотела уехать, — в Калифорнию. За считаные дни я сняла в субаренду комнату в красивом доме напротив пляжа и вернулась в Нью-Йорк, чтобы упаковать остальные свои вещи. Я решила сложить их в картонные коробки и отправить почтой самой себе.

Надписывая на коробках свой новый адрес в Сан-Диего, я почему-то совсем не удивилась, когда у дверей объявился Рами, желающий поговорить. На этот раз я просто попросила его помочь мне довезти коробки до почтового отделения. Они слишком тяжелые, сказала я.

И на этом все кончилось.

Да, Рами сделал мне больно. Ложью, донжуанством, отвержением. Однако я никогда не считала себя дурой ни из-за своего решения переехать, ни из-за решения любить этого мужчину. Ибо моя истинная верность принадлежит самой любви . Да, он расстроил меня, но это было результатом его собственной битвы с любовью. Я горда своим мужеством и своей преданностью любви, и, хотя я часто ошибаюсь, каждый раз она поднимает меня на новую ступень.

Один из самых частых вопросов, задаваемых пациентами — и мужчинами, и женщинами, которых подкосила сердечная рана, — таков: «Зачем мне снова это делать? Зачем мне раскрываться?» Эти люди пытаются примирить два факта: что возможность «обжечься» в любви существует всегда и что они все равно нуждаются в ней.

Но, поддаваясь страху и отвергая отношения, они не защищают себя, потому что единственная альтернатива — остаться одинокими и все равно страдать от боли. Так что я отвечаю честно: да, вам будет больно, и именно поэтому один из наиболее важных уроков любви — научиться принимать эту боль как часть всего процесса, хотя во всех самых трудных эмоциях любви присутствует красота.

Я не могла сделаться пресыщенной или циничной — это было бы не в моем стиле. Я не утратила своей склонности к романтике, скорее, добавила богатства и реалистичности своим взглядам на нее в результате работы с мужчинами.

Каждый раз, когда я приходила к выводу, что Рами явный негодяй, он демонстрировал мне свои гигантские способности к доброте. Это противоречие долго занимало мои мысли, пока я не осознала, что на самом деле никакого противоречия нет, просто такова человеческая природа.

Это осознание освободило меня и помогло стать выше осуждения. Пусть мне приходилось расставаться с ним десяток раз, но проходить через этот процесс было не труднее, чем взглянуть в лицо убеждениям моих клиентов-мужчин. Я должна была преодолеть чувство неуверенности, которое они во мне возбуждали, чтобы прийти к состраданию и пониманию.

Мне потребовалось на это немало времени и упорного труда, но мужчины на моей кушетке научили меня быть терпеливой, мужественной и толерантной. Я никогда не считала эти добродетели такими же ослепительно-яркими, как мои романтические влюбленности, но они — столпы, которые обеспечивают фундамент, позволяющий приятным сторонам любви выжить.

Я начинала с неспособности ответить на вопросы моих пациентов о природе любви, но благодаря моей связи с каждым из них мы сумели найти определение любви, которое оказывалось в высшей степени целительным и для врача, и для пациента.

Рами вернулся к своей излюбленной холостой жизни и путешествиям, но теперь он еще и строит сиротские приюты в развивающихся странах.

Я открыла частную практику в Лос-Анджелесе и счастливо вышла замуж за мужчину, который обеспечил мне больше приключений, чем когда-либо могло представить себе мое богатое воображение. Он родом из Айовы.

In vivo (лат. «в живом организме») — вживую. — Здесь и далее прим. перев.

Проекция — один из механизмов психологической защиты, при котором человек приписывает кому-то свои собственные мысли, чувства или мотивы, полагая, что он воспринял что-то, приходящее извне, а не изнутри самого себя.

Известная книга о соблазнении и пикапе. Автор — Нил Стросс.

Настольная ролевая игра в стиле фэнтези.

Поллианна — героиня одноименной книги (1913 г.) культовой американской писательницы Элеонор Портер. Принцип Поллианны — психологический феномен, при котором человек склонен воспринимать любые сообщения как положительные.

Частный инвестиционный фонд, недоступный широкому кругу лиц.

Реверсия — психологическая защита, выражающаяся в проигрывании жизненного сценария с переменой в нем мест субъекта и объекта.

Мексиканская народная игра, разбивание пустотелой фигурки (пиньяты), наполненной сладостями.

Героиня Одри Хэпберн из культового голливудского фильма «Завтрак у Тиффани».

Ортодонтическая конструкция, фиксирующая зубы после лечения прикуса брекетами.

Район Манхэттена, также известный как Клинтон, один из криминальных центров Нью-Йорка с середины 1800-х до конца 1980-х гг.

Американская частная ресторанная сеть, имидж которой основан на сексапильности официанток.

Аппроксимация — замена одних объектов другими, приблизительно похожими, но более простыми.

Мидтаун, или Средний Манхэттен, — деловой и торговый район Нью-Йорка.

Посттравматическое стрессовое расстройство.

Сталкинг (от англ. stalk — преследовать, выслеживать) — поведение, для которого характерно постоянное вторжение в чужую жизнь, в т. ч. слежка, попытки контакта, нежелательное общение и др.

Ассоциация восьми частных университетов северо-восточных штатов США; полученное в них образование многие считают эталонным.

Писатель, философ, один из современных западных духовных учителей, автор книги «Сила настоящего». Обрел духовное просветление после сильнейшей депрессии, граничившей с суицидом, и подробно описал в книге свои переживания.

Герой эротического романа-бестселлера Э. Л. Джеймс «50 оттенков серого».

Деревянная продолговатая лопатка, применяющаяся для телесных наказаний.

Сатирическая притча-антиутопия Джорджа Оруэлла.