Лешка открыл глаза и сел на кушетке. Он с удивлением смотрел на многочисленные приборы, заполнявшие комнату. Рядом с кушеткой на стуле лежало странное сооружение, похожее на шлем, от которого тянулись провода к ящику с несколькими мониторами и клавиатурой компьютера.

В комнату вошел черноволосый мужчина в белом халате.

— Здравствуйте, Алексей, — сказал он. — С сегодняшнего дня я буду работать с вами постоянно. К вам уже обращались за помощью в случаях, когда человек терял память, не так ли?

Лешка кивнул.

— Ну что, приступим?

Лешка снова кивнул. Говорить не хотелось, голова после снотворного оставалась еще затуманенной.

— Нам бы хотелось понять, что происходит с вами, когда вы внушаете что-то другому, ведь понять процесс — наполовину воссоздать его! А для этого вам придется надеть на голову вот это… — врач показал на шлем с проводами. — Как вы себя чувствуете?

— В голове шумит…

— Ничего, это скоро пройдет. Вам дают хорошее снотворное, оно не дает побочных эффектов.

Ученый присел на стул напротив Лешки. Его холодные глаза внимательно наблюдали, как Лешка постепенно освобождается от дурмана снотворного. В свою очередь, за собеседниками следили несколько телекамер, висевших под потолком в углах комнаты.

— Так вот, мужчина, которого сейчас приведут, попал в автомобильную аварию и забыл о себе все, — продолжал врач. — Он не помнит своего имени, не узнает родственников и только недавно снова научился ходить. Судя по всему процесс восстановления идет и постепенно он и сам все вспомнит, ну а вдруг вы сможете его ускорить?

Лешка молчал.

— Так вы согласны?

— Я уже сказал.

— Хорошо.

Врач повернулся к столу и нажал на кнопку. Сразу, как будто ждали этого сигнала, дверь открылась и в лабораторию вошел бледный худой мужчина в сером костюме. Он безразлично посмотрел на врача, перевел взгляд на Лешку, скользнул взглядом по приборам и неуверенно, подталкиваемый двумя другими медиками в белых халатах, подошел к креслу, стоявшему на середине комнаты.

Один из медиков подошел к столу, взял склянку с остропахнущей жидкостью и маленькой кисточкой помазал Лешке виски, затылок и над бровями, после чего надел шлем на голову Ковалева. Осторожно прикрепил несколько проводов на кисть, предплечье, на щеку и сел за пульт перед мониторами.

— У нас все готово, — доложил он.

— Ну что ж, начнем, — ответил врач.

Лешка встал, и провода змеей потянулись за ним. Он жестом показал врачу, чтобы тот освободил стул, взял его за спинку, поставил напротив кресла и сел. Ковалев внимательно смотрел в глаза больного и медленно, выделяя каждое слово голосом и интонацией, заговорил:

— Ничего не надо бояться. Рядом с вами друзья, они хотят вам добра, и все у вас будет хорошо. Вы меня слышите?

Мужчина быстро перебегал взглядом с Лешки на врача, на экран компьютера с разноцветными графиками, смотрел на потолок и снова на Лешку. Его взгляд не выражал ни страха, ни удивления, ни интереса, а только безразличие и пустоту.

— Вы меня понимаете? — спросил Лешка.

Врач смотрел только на Ковалева.

— А сейчас вам захочется спать, — продолжал Лешка. — Вы уснете глубоко-глубоко, во сне вы увидите свое счастье, вы хорошо отдохнете и встанете бодрым и сильным, — Лешка говорил, то понижая, то повышая голос, его слова звучали проникновенно и тепло, но мужчина, судя по его бессмысленному взгляду, все так же метавшемуся от одного предмета к другому, не понимал его слов. Лешка смотрел на него в упор. На его лбу выступила испарина, вдруг он откинулся на спинку стула и повернулся к врачу.

— Нет… Он не слышит. Не понимает… Я не смогу помочь.

— Вы не сможете? — переспросил врач. В его глазах мелькнуло злорадство. Судя по всему Лешка только что подтвердил какое-то предположение врача.

— Нет. Похоже, не смогу.

— А если как-нибудь по-другому?.. Что для этого надо?

— Не знаю… Впрочем, чашечка кофе не помешала бы… Или чай, только крепкий. Но как с ним быть, я не знаю.

— Хорошо. Кофе сейчас принесут.

Врач посмотрел в одну из телекамер, как бы давая сигнал, и Лешка перехватил его взгляд. Ковалев встал и поднял руки, собираясь снять шлем.

— Осторожно! — крикнул тот, что сидел у пульта. — Я сам!

Техник или тоже врач, Лешке была неизвестна его профессия, подошел к Лешке и осторожно отсоединил провода. Так же осторожно, даже нежно, снял шлем и положил на кушетку.

— Объясните, что вы чувствуете, когда занимаетесь внушением? — спросил врач.

— Ничего. Вернее, то, что надо внушить.

— А поподробнее можно?

Лешка потер то место над бровью, где был прикреплен электрод, поднес руку к носу, понюхал, сморщился и вытер палец о простыню, покрывавшую кушетку.

— Надо ясно представить себе то, что хочешь внушить человеку. Если он должен сказать что-то, то мысленно проговорить эти слова, если сделать шаг, то мысленно шагнуть…

— А если надо убрать боль?

— Представить эту боль, а потом выкинуть ее наружу.

— И все? — недоверчиво спросил врач.

— Не совсем, — почему-то раздражаясь, ответил Лешка. — Я по-разному это делал. Иногда мысленно представлял этот орган… Больной орган, — уточнил Лешка. — И гладил его, разглаживал…

В лабораторию вкатили столик с кофейником и чашками.

— Кстати, вы помните мужчину, которым занимались три месяца назад? — спросил врач.

— Помню.

— У него был СПИД. Похоже, сейчас нет…

— Да? — искренне удивился Лешка. — А почему вы мне тогда ничего не сказали?

— Так вы же сами говорили, что вам все равно, какую болезнь лечить. Что вы лечите не один определенный орган, а весь организм! Вот мы и проверяли.

Лешка налил себе кофе, попробовал.

— Так все-таки как нам быть с ним? — врач показал на пациента, все так же сидевшего в кресле.

— Он что, совсем ничего не понимает?

— Ничего. Полная амнезия. Если не накормить, умрет от истощения, там, куда посадят, может просидеть несколько часов, описаться… Трое детей у него.

Лешка пил кофе и всматривался в пустые глаза мужчины.

— Хоть что-то выводит его из себя?

— Звук автомобильного мотора.

— Да?.. В той аварии кто-то погиб?

— Его мать. Она на переднем сиденье сидела, рядом с водителем, — врач отставил пустую чашку. — У нас есть один шанс помочь ему. Понимаете, самое качественное внушение достигается тогда, когда человек находится в пограничном состоянии между сном и явью, между жизнью и смертью. Существует один очень эффективный способ лечения алкоголизма…

Лешка внимательно слушал, впрочем, как и двое других присутствовавших в лаборатории.

— Так вот, — продолжал врач, — некоторых пьющих, но особо нужных стране людей нам удавалось вылечить от этой пагубной страсти довольно сложным, но эффективным способом. Больного искусственно вводили в коматозное состояние, подключали к приборам искусственного дыхания, а иногда и кровообращения, после чего специальными препаратами резко замедляли работу сердца. Пациент все чувствовал, он понимал, что сердце останавливается, легким не хватает кислорода и живет он в этот момент только благодаря работе аппаратов. Дело еще в том, что в состоянии крайнего волнения резко усиливаются все психические реакции. Вы слышали, наверное, рассказы о том, как больные перед смертью вспоминают всю свою жизнь за доли секунды?

Лешка криво усмехнулся. Врач, видимо, не знал, что Лешка сам был на грани смерти и даже по ту сторону смертной черты, оказавшейся совсем не страшной… И неоднократно…

— Выяснилось, что в момент перехода в клиническую смерть, если замедлить сам этот процесс, внушение в подсознании остается надолго, вероятно — навсегда. Но сложность еще и в том, что внушить удается только достаточно маленькую команду…

— Одну фразу? — уточнил Лешка.

— Иногда две и даже три. Но долго держится только компактная команда. Пусть она несет и достаточно сложный приказ, но команда должна быть компактна. Вы понимаете?

— Да.

— Этот больной обречен. Ему суждено всю оставшуюся жизнь провести там, где его оставят. Кушать то, что дадут. Лежать там, где положат. Ему не мешают сырость и холод, он не испытывает затруднений от такого образа жизни, он не чувствует ничего!.. Остался только один шанс вернуть его к жизни — это ввести в кому и медленно выводить, одновременно заставляя вспомнить все, что случилось с ним за сорок прожитых лет. Возможно, таким образом нам удастся вернуть ему память.

— Погодите, ввести в кому, значит, почти умертвить?

— Да. Но для жизни никакой опасности нет. У нас приготовлена реанимационная аппаратура.

Лешка до сих пор слишком ярко помнил, как нажал на курок шесть лет назад — и острая, ослепляющая боль разорвала грудь, а в то же время какой-то бешеный нечеловеческий крик, разрывающий на части не только грудь, но и голову, бился во всем его теле. Он тогда выстрелил, целясь прямо в сердце, но частицей угасающего сознания понял, что не доделал своего дела, что одного выстрела недостаточно, и выстрелил снова. Он помнил даже то, как тяжело ему было поднять пистолет до уровня груди во второй раз. К счастью, а может, и нет, ни первый, ни второй выстрелы цели не достигли…

Потом он летел по темному коридору, пока какая-то сила не разворачивала его и не начинала тащить назад, в боль, а Лешке не хотелось на землю, где его опять будут водить под конвоем и допрашивать, а он будет опять ждать и ждать… Он хотел туда, в черноту тоннеля, в конце которого был свет, он знал, это — добрый свет, но вдруг слышал голос Веры, звавший его назад. Она плакала и кричала, а Лешка все слышал, она говорила, что так нечестно, нельзя оставлять ее одну там, где у нее почти никого нет, кто может понять, понять и простить… И он не мог ей объяснить, что здесь, в тоннеле, в конце которого свет, лучше, чем на земле, в царстве боли и лжи…

Лешка временами приходил в себя и видел, как чужие, казавшиеся ему врагами, люди в зеленых халатах, в масках, закрывавших лицо, медленно ковырялись в его теле. Они именно ковырялись, разрывая его, Лешкину, плоть блестящими хирургическими инструментами, о чем-то переговариваясь друг с другом, как будто они не спасали сейчас жизнь молодому, еще полному сил мужчине, а строгали, пилили, не спеша подгоняли детали для бездушной, не чувствующей ничего машины. И снова лавиной обрушивалась боль, а Лешка пытался разлепить спекшиеся губы, кричал, но из его рта не доносилось ни звука. Он снова летел по тоннелю и радовался приближающемуся свету, но опять эта нечеловеческая сила разворачивала его, и опять Лешка был вынужден возвращаться туда, куда ему так не хотелось. И он не мог сопротивляться…

— Вы меня слышите? — ворвался в Лешкины воспоминания голос врача.

Он смотрел на Ковалева встревоженно.

— А вы хотя бы у родственников спросили согласия?

— Они хоть на что согласятся… Вы поймите, в таком состоянии это — не человек! С ним трудней, чем с животным! Собаку, конечно, хорошую, — врач улыбнулся, — можно приучить оправляться на улице, а вот его — нет. Так вы согласны попробовать?

— Да.

— Ну что ж… — и врач опять повернулся к телекамере, подавая знак.

Через несколько минут вкатили каталку, положили на нее больного и потянули от стен провода, шланги, опутывая мужчину, все так же безучастно переводившего взгляд с одного движущегося предмета на другой. Глаза его как будто навсегда приняли выражение вечного страха.

В лабораторию вошел еще один врач — анестезиолог, он встал у изголовья больного. Под потолком включилась большая яркая лампа.

— Вы готовы? — спросил врач анестезиолога.

— Да.

К Лешкиной голове и рукам опять присоединили электроды.

— Первая доза, — сказал анестезиолог и ввел лекарство в вену больного.

Мужчина все так же безучастно смотрел на медика, пока зрачки его не начали расширяться и тускнеть. Дыхание постепенно замедлилось.

Анестезиолог вставил пластмассовые трубки в ноздри больного, и где-то за стеной ритмично захлюпал аппарат искусственного дыхания.

— Пульс замедляется, — ровным голосом произнес анестезиолог. — Может, еще дозу?

Врач кивнул. Из-за спины анестезиолога рука помощника положила рядом с лицом мужчины черную резиновую маску с длинным толстым шлангом, уходившим в стену. Тот же помощник ввел в вену больного иглу, соединенную с капельницей, и бесцветная жидкость по каплям начала поступать в вену больного.

— Пульс нитевидный. Состояние критическое… — бесстрастно сказал анестезиолог.

— Пора… Начинайте, — заметно волнуясь, проговорил врач и тронул Лешку за плечо.

Лешка склонился над каталкой.

— Я говорю медленно и внятно… — начал он. — Вы слышите каждое мое слово и понимаете все! Если вы и не совсем понимаете, то поймете потом. Все, о чем я рассказываю, происходит с вами, — Ковалев глубоко вздохнул и продолжил: — Вы едете в машине. Вы очень торопились, чтобы успеть, вы бежали и волновались, а сейчас вам хорошо и спокойно… — Лешка говорил, постепенно ускоряя темп. — Вы сидите в тепле, вместе с вами в машине ваша мама… Это мама, которая учила вас ходить, правильно выговаривать слова и объяснила разницу между мальчиками и девочками… — Лешка говорил и все ниже склонялся к лицу мужчины. — Это мама ласковыми, нежными руками гладила вам лицо, когда вы падали и разбивали губу, она вытирала ваши слезы и радовалась, когда вам было хорошо!.. Вместе с вами она грустила, когда вы совершали плохие поступки. Она жила для вас, и она дала вам жизнь!..

Лешка оглянулся и увидел раскрасневшееся лицо техника, который отвернулся от экрана и с огромным любопытством смотрел на него. Он как будто ожегся о взгляд Лешки, смутился и отвернулся к своим приборам.

— Машина несется все быстрей и быстрей, ее подбрасывает на поворотах, и в душе у вас рождается тревога… — продолжал Лешка, собрав всю свою волю, пытаясь передать пациенту то состояние страха, ожидания неминуемости чего-то страшного и беспощадного. — А впереди, прямо перед вами, сидит в машине ваша мать!.. — Лешка почти выкрикнул последнее слово. — Вот-вот что-то случится, а машина несется вперед, и дорога становится скользкой! Водитель держит руль одной рукой и думает совсем не о дороге!.. — Лешка уже кричал, его голос прерывался. — Машину заносит, она скользит боком…

— Пульс наполняется, — сказал анестезиолог. — Камфару и коктейль номер пять! — он сказал помощнику.

Лешка краем глаза видел напряженную руку молчаливого санитара, держащего шприц наготове.

— Вы вспоминаете все, что было с вами, вы вспоминаете имя мамы, свое имя, вы помните, кто вы такой!.. Если вы сейчас не вспомните, ваша мама погибнет!!!

Мужчина на каталке дернулся, его глаза вылезли из орбит, губы дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, лицо приобрело землистый оттенок. Зрачки резко расширились и сразу сузились.

— Кома! — выкрикнул анестезиолог. — Шприц! Кислород! Стоп! — неожиданно сказал он, вглядываясь в зрачки пациента. — Он приходит в себя…

Анестезиолог был удивлен. Лекарство непрерывно поступало в вену, и больной не должен был очнуться.

На экране осциллографа, стоявшего рядом с изголовьем больного, зеленая линия, ставшая на секунду прямой, снова пошла крупными зигзагами, и вместе с ней в такт волнам запищал сигнал.

— Вы вспоминаете все, что знали, и уже не забудете! — продолжал Лешка. — Вы живы, и это главное. Вы сильный и мужественный человек, вы никогда не будете бояться автомобилей, вы знаете, что они не представляют опасности…

Врач тронул Лешку за плечо.

— Хватит, — тихо сказал он. — Не надо больше. Я попробую сам.

Лешка удивился, но отодвинулся.

— Никанор Пантелеевич Попов! — проговорил врач, склонившись к больному. — Никанор Пантелеевич Попов! — громче повторил он. — Вы запомните эти три слова. Три слова для вас — ключ, — врач говорил примерно в той же тональности, что и Лешка. — Голос, повторивший эти три слова, будет объяснять вам, как жить дальше, будет говорить вам то, что спасет от смерти в машине, как спас сейчас. Вы же знаете, что только что были при смерти! Только что вы умирали!.. — врач повысил голос. — Никанор Пантелеевич Попов! Эти три слова — ключ для руководства вами! В них ваша жизнь!!! А сейчас вам станет хорошо и спокойно, вы отдохнете, вы устали от всех переживаний, вы будете спать десять часов подряд! Вам удобно и хорошо, дыхание налаживается, сердце работает ровно и ритмично, — врач кивнул анестезиологу, на секунду взглянув на него, не прерывая своей плавной речи, а голос его становился все мягче и задушевней. — Вас окружают любящие вас люди. Вам все желают добра. Вы запомнили ключ. Вы вспомните его только тогда, когда произнесут эти три слова. А сейчас вы спите… Эти три слова глубоко в вашем сознании. Они нужны только в минуты опасности. Три слова… А сейчас — спать… Спать…

Дыхание мужчины постепенно становилось глубоким и ровным, щеки порозовели.

— Глубокий сон, — сказал анестезиолог. — Сердце в норме..

— Увозите, — сказал врач, отходя от каталки.

Один из помощников споро отсоединил трубки от пациента, а второй снял шлем с Лешки.

— А узнать результат прямо сейчас вы не хотите? — спросил Ковалев, вытирая мокрый лоб.

— Не нужно. Ему сейчас отдых важнее.

Врачу как будто стало тягостно присутствие Лешки в комнате. Он стоял рядом с каталкой и посматривал на дверь.

— А для чего эти кодовые слова?

Врач не ответил.

Санитар покатил каталку, и двери перед ним бесшумно раскрылись. Судя по всему, эта комната была напичкана техникой, в том числе и для открывания дверей. Вместе с санитаром ушел и анестезиолог.

— Кофейку бы сейчас… — сказал Лешка.

— Мне надо идти, — сказал врач. — До свидания.

Он быстро повернулся и вышел из комнаты.

— А вы тоже врач? — спросил Лешка того, что следил за работой аппаратуры.

Мужчина смутился, растерянно посмотрел на дверь и не ответил.

— Вам что, запрещают со мной разговаривать? — со злостью спросил Лешка.

Мужчина кивнул.

— А опыты со мной делать можно?.. Гады же вы!

Лешка взял холодный кофейник, хотел налить еще кофе, но на дне осталась только гуща.

Техник торопливо собирал провода, быстро укладывал в ящик и явно боялся Лешки. Это было видно по напряженным плечам и нервным, неуверенным движениям.

— Ты где работаешь? В КГБ? — опять спросил Лешка.

Техник закрыл ящик и быстро пошел к дверям.

— Стой! — скомандовал Лешка ему в спину. — Повернись ко мне!

Мужчина замер.

— Ковалев, не надо! — вскрикнул динамик в стене. — А вы идите!

Техник неуверенно, как будто был скован или приклеен к полу чем-то тягучим, шагнул к выходу.

— Иди, иди… — устало сказал Лешка. — А то я тебе в мозгах что-нибудь перепутаю… И какать где попало начнешь…

Над дверью зажглась лампочка, двери распахнулись, и экспериментатор, чуть было не превратившийся в пациента, выскочил из комнаты. Лешка поднял пустой кофейник и с силой бросил на пол. На голубом кафеле расплылась коричневая лужа…

Лоури был не один. В углу кабинета сидел Макс. Он, завидев Ковалева, заулыбался, встал и пошел навстречу, протягивая свою широкую ладонь.

— Привет! — сказал он, сжимая Лешкину руку. — Ну как, вы еще второго Костю не запроектировали? Или дочку?

— Нет. А ты еще не спился?

— Ну что ты!.. Нет такого напитка, который бы меня свалил!

Лоури сухо кивнул, здороваясь.

— Так в чем дело? — спросил Лешка, опускаясь в кресло.

— Ты следишь, что в твоей родной стране происходит? — спросил Макс, усаживаясь напротив.

— Слежу иногда! — усмехнувшись, ответил Лешка. — В моей родной Америке происходит демократия. Правда, новый президент почему-то решил сменить в Сомали власть руками наших парней. По-моему — зря!

Макс переглянулся с Лоури, а Лешка ехидно улыбнулся.

— Значит, на Россию тебе плевать… — тихо сказал Макс.

— И растереть! — договорил за Макса Лешка. — Да еще сверху кучку могу наложить… Пахучую!

Лоури поморщился и встал из-за стола.

— Я ожидал такой реакции, — сказал он. — У меня к вам просьба, Ковалев! — он выговаривал его фамилию почти как русский, что удавалось далеко не каждому американцу, а вот имя произносить правильно он так и не научился. — Приехал один человек, раньше знакомый вам, я прошу его выслушать.

— Кто такой?

— Ваш знакомый. К моей просьбе присоединяется сенатор Каммингс, — он нажал кнопку селектора. — Дженн, пригласите гостя.

Лешка повернулся к входной двери.

Дверь медленно отворилась, и в комнату вошел Каверзнев. Он под взглядом бледнеющего Ковалева прошел по кабинету и сел на место Макса, вставшего с кресла. Лешка с полковником оказались напротив друг друга.

— Что ж ты мне в глаза не смотришь? — тихо спросил Ковалев.

Каверзнев медленно поднял голову. Со стороны казалось, что делал он это через силу. Его щеки и шея покрылись красными пятнами.

— Боишься… — удовлетворенно сказал Лешка. — И не зря!

— Я был против вашего уничтожения… — медленно выговорил кагэбэшник. — Но меня никто не слушал…

— Против, говоришь?.. И сильно был против?

— Мистер Ковалев! — подал голос Лоури. — Мы вместе с сенатором Каммингсом, а к нашей просьбе присоединяется еще и президент Соединенных Штатов Америки, — это он выговорил веско, — просим вас выслушать этого человека! Мы просим выслушать, подумать над его предложением и ни в коем случае не принести ему вреда! — он секунду помедлил и добавил: — Вреда ему и его психике.

Лешка посмотрел на начальника Центра.

— И президент? — недоверчиво переспросил он.

— И президент! — твердо ответил Лоури. — Он в курсе предлагаемого и просит вас внимательно выслушать нашего гостя. А также я должен напомнить, учитывая некоторые обстоятельства вашего прошлого, что на территории Соединенных Штатов вы с момента появления здесь ни в чем не испытывали недостатка… — он опять чуть помедлил, давая Лешке возможность осознать этот факт, и добавил: — Вы и ваша семья!

— Мне поручено сообщить, — подал голос Макс, — что полковник Каверзнев не принимал участия в подготовке покушения на вашу жизнь. Кроме того, полковник полгода пролежал в больнице, чуть не умер…

— А почему чуть? — удивился Лешка и повернулся к Каверзневу. — Ведь должен был умереть!

— Леша, послушай! — сказал Каверзнев умоляюще.

На скулах Ковалева задвигались желваки. Ему хотелось вот так, не вставая, со всей силы двинуть в челюсть или, еще лучше, в нос майора, да нет, не майора, и даже не подполковника, а полковника!.. Ударить за все — за ужас, заполнивший каждую клеточку его тела тогда, в далекой Японии, когда он шел навстречу серым, зная, что сейчас погибнет, ударить за детский, а потому беспредельный страх Кости, за слезы Веры, за страх его самого, когда в те долгие мгновения думал, успеет ли из здания госпиталя выйти Костя… Каверзнев, в свою очередь, чувствовал желание Лешки, и Ковалев видел, как дикий, животный страх заполняет кагэбэшника. И страх еще более ужасный, чем был у него тогда…

— Мистер Ковалев! — повысил голос Лоури. — Учтите мою просьбу!

Лешка отвернулся от Каверзнева, трясущимися руками достал сигарету и закурил.

— Хорошо… — наконец сказал он. — Я его выслушаю. У вас выпить что-нибудь есть, шеф?

Лоури тревожно посмотрел на Каверзнева, шевельнувшегося в кресле, перевел взгляд на Макса и, облегченно вздохнув, нажал на кнопку селектора.

— Дженн, три кофе, пожалуйста, и бутылку скотча.

— А почему три? — спросил Макс, наигранно встревожась. — Вы думаете, если я виски пью, то кофе не буду?

Никто не улыбнулся.

— Мне нужно идти, — сказал Лоури. — К сожалению, у меня назначена встреча, так что я вынужден вас оставить. Дженн сегодня работает до десяти вечера, так что все, что вы захотите, она принесет.

— Кстати, анекдот вспомнил на эту тему… — Сказал Макс. — О хорошей секретарше и боссе. Рассказать?

Никто его не поддержал. Почему-то им было не до анекдотов…

Несколько минут все молчали. Никому не хотелось говорить первым. Миловидная Дженн вкатила столик с напитками.

Лоури подождал, пока она не вернулась к дверям, и вышел вместе с ней, не сказав больше ни слова, а только кивнул на прощанье.

— Вы за событиями в нашей стране следите? — наконец нарушил затянувшееся молчание Каверзнев.

— Иногда… — ответил Ковалев.

Макс по очереди отхлебывал то из высокого бокала, то из чашки, поглядывая на собеседников из-под косматых бровей.

— Так вот, как вы, вероятно, знаете, в результате путча, происшедшего в августе девяносто первого, к власти пришла команда Ельцина. В результате другого путча, случившегося несколько дней назад, Ельцин опять победил… — начал полковник.

— Кого? — резко спросил Ковалев.

Каверзнев непонимающе смотрел на него.

— Кого победил Ельцин? — повторил Ковалев.

— Как кого?.. — удивился полковник. — Разве вы не знаете?.. Мятежников! Тех, кто хотел устроить переворот…

— Немного не так! — хладнокровно поправил полковника Ковалев. — Ваш президент победил свой собственный парламент. А вместе с ним и народ, который пришел защищать этот парламент. А проще говоря, разогнал! Пояснить подробнее? — он, прищурившись, смотрел на Каверзнева. — Президент сверг власть, выбранную народом, в результате чего стал единоличным диктатором. Я думаю, что именно это произошло в вашей стране.

— Так ведь парламент решил отстранить от власти президента! — воскликнул полковник.

— Ну и что? — невозмутимо спросил Ковалев. — Парламент действовал в соответствии со своими полномочиями. А вот президент в первую очередь объявил в столице чрезвычайное положение и снова ввел прописку, отмененную парламентом! Или не так?! То есть президент опять поделил свой собственный народ на чистых и нечистых. От кого он прикрылся пропиской и танками?

— Все не так! — сказал Макс. — В парламенте собрались в основном коммунисты. Они хотели реставрировать власть. Свою, советскую власть! — подчеркнул он. — А президент с верными войсками разогнал мятежников. Теперь он объявил новые выборы.

— Допустим, — согласился Ковалев. — Но чего вы от меня хотите? При чем здесь президент?

— Во-первых, давай уточним, чей президент! — сказал Макс. — Как уже пояснил мистер Лоури, об организации встречи полковника с вами, Леша, ходатайствовал президент Соединенных Штатов. А президент принял это решение после личной просьбы президента России. Тебе понятно, Леша?

— Понятно. Где-то запахло жареным! Слушай, а при чем здесь ты? То, что ты в силу каких-то заслуг связан с многими чиновниками, я уже давненько понял, но все-таки, где ты работаешь, Макс?

— ЦРУ, — коротко ответил Макс.

— Значит, среди алкашей шпионов ищешь? — полуутвердительно спросил Ковалев. — Да, работка у тебя… Не позавидуешь!

— Ничего. Я не жалуюсь. Полковник, не теряйте времени, рассказывайте. Он не настолько плох, насколько изображает! Дурачится…

— Так вот, во время мятежа в первую очередь был лишен связи генеральный штаб. И связь была прервана по приказанию президента. Дело в том, что именно в генеральном штабе оставались сторонники парламента и вице-президента, они могли поднять воинские части, в результате чего началась бы гражданская война, — рассказывал Каверзнев. — Войну пока удалось отодвинуть, и внешне все хорошо…

— Не все, видать… — тихо заметил Ковалев, прикладываясь к бокалу.

— Не все! — согласился Каверзнев. — Дело в том, что заговорщикам удалось захватить несколько экспериментальных ядерных бомб. И они могут взорвать эти бомбы…

— Да? — нисколько не удивившись, равнодушно произнес Ковалев. — Ну и что?

— Лешка, не изображай!.. — раздраженно сказал Макс. — Все равно не поверю!

Ковалев сделал вид, что не слышит. Он поверх бокала смотрел на полковника и иронически улыбался.

— Так вот, — продолжал Каверзнев. — По нашим сведениям, у заговорщиков пять бомб. Взорвать эти бомбы они могут в любом месте не только страны, но и мира, что может вызвать очень большие жертвы и международный скандал…

Ковалев молчал.

— Конструкция бомб такова, что они могут быть доставлены в обычном кейсе, в общем, бомбу можно взорвать где угодно, а в результате — снести целый городской район… Полностью.

— Секунду! — сказал Ковалев. — А разве ядерные бомбы могут быть такими маленькими?.. Насколько я знаю, получается где-то около ста килограмм! Не меньше… Что-то я читал про критическую массу…

— Нет. В России лет пятнадцать назад было создано вещество под названием «красная ртуть». При помощи этого вещества можно сделать ядерную бомбу величиной с кулак и носить ее под одеждой. А мощность взрыва будет равна Хиросиме… Именно поэтому «красную ртуть» пытаются купить Ирак, Иран и арабы…

— Это правда? — Ковалев повернулся к Максу.

— Да.

Немного помолчали.

— Я еще до августовского путча перешел в КГБ России, — ровно продолжил Каверзнев. — И когда стало известно о наличии у мятежников такого оружия, возглавил группу расследования факта его кражи. Мы очень долго и упорно искали похитителей, но не нашли. И времени на поиски у нас больше нет… Тогда и было решено обратиться к президенту США для содействия в контакте с вами.

— Значит, я опять вам понадобился… — констатировал Ковалев.

— Только вы можете найти террористов! — сказал Каверзнев. — Только вы… Мы не можем в один день уволить весь генералитет, тогда в стране наверняка начнется гражданская война, мы не можем пойти на повальные аресты в армии и не можем ждать…

— А если я не соглашусь? — спросил Ковалев. — Если мне глубоко наплевать, кто в кого у вас бомбы бросает?! Если я скажу: «Да грызитесь вы, сволочи, сколько угодно, глядишь, воздух в мире почище будет!»

— Это твоя страна! — серьезно сказал Макс.

Ковалев раздраженно дернул плечом и не ответил.

— Это наш мир… — сказал Макс. — И нет никакой гарантии, что бомбу, да не одну, не взорвут под американским посольством! А дальше… Дальше поднимет вой пресса и телевидение — и всякая помощь, в том числе и продовольственная, будет прекращена! Вот тогда к власти вернутся коммунисты! Вот тогда все это тебя коснется, да и сына твоего…

— Слушай, а как ты жив остался? — с интересом спросил Ковалев, глядя на полковника. — Ты был в Японии, когда меня убивали?

— Был… — тихо ответил Каверзнев, не в силах скрыть свой страх. — Я в машине был… Уехал перед началом операции… Когда сердце прихватило, потерял сознание, упал с обрыва вместе с машиной… Но повезло, быстро приехала «скорая помощь». Три месяца в больнице, потом дома… Почти год не мог оправиться… — он говорил медленно, как бы выдавливая слова через силу.

— А не боишься сейчас? — поинтересовался Ковалев.

— Боюсь… — честно ответил Каверзнев. — Вон руки дрожат, а я успокоиться не в силах… Но именно поэтому я здесь. Только вам невозможно врать! Только вы можете найти заговорщиков.

— А раньше ты со мной на «ты» разговаривал… — удовлетворенно произнес Ковалев. — Но все равно дрожал!

Каверзнев не ответил. Он, как только Ковалев отвел свой взгляд, поднял потяжелевшую руку и вытер со лба испарину.

— Ты не торопись, Леша! — сказал Макс. — Дело такое… Но заметь, что в решении этого вопроса заинтересовано не только правительство США, но и все европейские государства. Ядерное оружие затрагивает интересы всего мира.

— Но не мой интерес! — твердо сказал Ковалев и встал. — Я вас выслушал, как обещал. Больше ничего вы мне предложить не можете? Тогда все.

Каверзнев молчал, а Макс тоже встал.

— Меня с собой возьмешь? — улыбнувшись, спросил он. — Мне хочется поздороваться с твоим сыном и узнать, помнит ли он еще дядю Макса… Тем более, что для него есть подарок! — и видя, что Лешка хочет что-то сказать, добавил, смеясь: — А пропуск на твой секретный объект мне уже Лоури сделал!

— Поехали, — Лешка повернулся к выходу.

Каверзнев молча смотрел им вслед. Лицо полковника за время разговора как будто осунулось и постарело, хотя говорили они совсем недолго…