— Что за тем холмом?

— Поднимемся, сам, господин кот, все увидишь.

— А стоит ли? Лошади устали.

— Мы только посмотрим, спустимся и — привал. И-то сказать: много сегодня прошли. Куда гоним?

— Мне возвращаться надо.

— Надо, так надо. Отряд! На высотку, следом! Посматривай!

Высокий жеребец недовольно мотнул головой, но пошел. Санька слегка поддал ему каблуками. Тот всхрапнул. Кот вспомнил невысокого, доброго нравом конька, на котором до сих пор гонял по княжьим поручениям. Не иначе, Пелинор подсунул ему эту рослую скотину, чтобы котяра на голову выше всех гарцевал. И ладно бы на свою, так получалось — на лошадиную.

За спиной цокали копыта. Мужики тихо переговаривались. Они тут раньше бывали. Старшина Горюта вообще каждый куст знал.

Санька уже с утра собирался разворачивать поиск. Уговорили, посмотреть самую дальнюю даль — угол между Белой пустыней и непролазным, приграничным лесом. Он соблазнился.

Сам поход, в который спешно и не вполне внятно загнал его князь держатель границы, оказался не таким напряженным, как Саня боялся. Шутка ли, впервые пришлось командовать целым отрядом. Но отъехали от крепости на полперехода, встали на привал и будто в Камишер вернулся.

Горюта походил на деревенского кузнеца Алтына: широкий, медленный, спокойный и косматый. Может тут местность такая, что волос дурниной прет? Горюта начал было величать командира княжичем. Санька поправил, дескать: кот я. Все слышали? Кот! Старшина поскреб в затылке, хмыкнул в бородищу и приказал своим, величать его господином Александром. Сам же когда никого рядом не было, без всякой, впрочем, подначки, кликал котом, но опять же — господином.

За два дня они споро прошли весь восточный участок границы. О каких тревогах толковал князь, для Саньки осталось загадкой. Куда ни кинь — тихая и сонная местность. В редких хуторах приезжим осторожно радовались. Эти места не так давно заселились. Люди, стало быть, еще не привыкли к безопасности.

Санька спрашивал, не появлялся ли кто со стороны границы, на него выпучивали глаза. Запад, как оказалось, был местом не просто тихим — глухим. Если раз в десять лет кто сюда и проходил сквозь Границу — ловили медведи. Они, кстати, за всю дорогу ни разу не показались на глаза. Тоже, поди, обленились и страх потеряли? Проверять Саня не собирался.

— Гляди.

Горюта поднялся за ним следом на самую вершину, встал стремя в стремя и протянул руку на западную сторону склона. Там за кромкой, отсекающего высотку оврага, сколько хватало глаз, простиралась ровная как стол бледная пустыня. То, что Санька в первый момент принял за столбы, оказалось десятком ровных смерчей. Они неспешно путешествовали из края в край, не сталкиваясь, а, наоборот, расходясь друг от друга. За плечом бубнил Горюта.

— А?

— Долго не гляди. Утащит.

— Как утащит?

— Никак. Сам пойдешь.

— Ты, если что, меня держи.

— Шутник ты, господин кот. Эй! Там, за нами не подниматься! — крикнул он отряду. — Пусть внизу постоят. Я когда в первый раз сюда залез, чуть не пропал. Ловили потом. Затягивает она. К вашему-то Камишеру пустыня подходит или нет?

— Нет. Там Сухое море. Земля черепками потрескалась, если наступить, лезет едкая грязь. Десять шагов и все — остался без ног. А эта… да, зовет. Голос слышишь?

— Не-е-ет. А ты?

— Я слышу. Тихий такой, ласковый, как песню поет.

— Давай-ка, поворачивать. А то лови тебя потом.

— Не бойся, она не меня зовет, а тебя.

— Врешь, поди?

— Зачем мне?

— В нее только первый раз сильно тянет, — пояснил Горюта. — Потом все меньше и меньше. А ты, значит, слышишь?

— Слышу.

— О! Гляди в другую сторону.

Саня повернулся к Границе. Сколько он о ней слышал? Да, считай, с самого младенчества. И такая она и сякая. Всяк ее себе по своему представлял. Но ни одного очевидца пока встретить не довелось. А тут!

С пригорка открылось то, что прежде загораживала стена леса. За сплошным черным урманом, заваленным по самые верхушки буреломом, за непролазным кордоном, в который превратился лес, земля как бы закручивалась в воронку. Саня развернул коня, чтобы лучше видеть.

Или не воронка, просто, котловина, шевелящаяся серым туманом? Снизу поднимались гигантские черные с синими подпалинами клубы, кипевшие на поверхности серыми разводами. Изредка со дна выскакивал длинный столб не то пара, не то дыма, мгновение держался в воздухе и рушился вниз. На границе котлована и Белой пустыни дрожала плоская, игольчатая радуга. К востоку кипучая, серая лава делала изгиб и там уже пропадала за лесным языком.

— Единственное место на всей границе, откуда эту пучину видать, — отвлек Саню от грандиозного зрелища Горюта. — И то редко. Ту почти всегда тучи, либо туман с нашей стороны наползет. Сегодня будто специально для тебя открылось.

Саня резко крутнул головой, даже в шее хрустнуло, и успел заметить, как в бледной радуге не то отразился, не то проплыл насквозь прозрачный купол; миновал радужную преграду, подернулся рябью и растаял. Следом вскинулся похожий на руку клок дыма, хотел ухватить мираж, не смог и растекся кипящей серой лужей.

— Видел да? — охнул Горюта. — Это она картины показывает. Говорят, и лица выплывают и звери и громадины какие-то. Я сам-то первый раз вижу.

Но, выглянувшее на минуту солнце уже спряталось в глухой щели между двумя низкими тучами. С запада наползла третья и мгновенно затянула обзор. Остался черный лес, да пограничный овраг.

— Ну что, господин кот, поворачиваем?

Постоять бы еще на холме, подождать и еще хоть раз увидеть чудо. Отговориться от них? Сказать, что догоню?

— Эй, парень, — заволновался старшина. — Из пучины тебя никто не кликнул?

— А?

— Я смотрю, ты прям туда наладился.

Горюта спешился и для верности взял Санькиного коня под уздцы.

— Нормально все. Действительно пора возвращаться. Не знаешь, кто-нибудь в сторону границы ходил?

— А как же. Сколько раз. И по приказу князя и сами. Бурелом одолеть — полдела. Если терпения и сил хватит — справишься. Только не пускает она. Точно ты почуял: вроде и манит, а не пройти. Которые там и оставались. Находили их потом…

— Ясно.

— Ясно ему! Ни хрена тебе не ясно! Стояли они будто у стенки. Которых черви успели объесть — скелеты прилепились. Ясно ему! Эй, там, внизу, поворачивай! Поехали отсюда.

По зеленому, бархатистому на ощупь сукну в беспорядке рассыпались книги и всякие безделушки, включающие государственную печать; на самом краю в критической точке балансировал тонкий стеклянный кувшин с остатками вина.

Вчера герцог позволил себе выпить сока виноградной лозы, о чем жалел и по сей момент. На утро, после даже незначительного возлияния, его начинала трепать жуткая депрессия. Мир погружался в пучину. Хотелось, не поднимаясь с места, одним мановением крушить и ломать. Еще лучше — мучить. И смотреть в глаза жертве, дабы убедиться, она тебя видит и ненавидит. Тех, кто быстро ломался, Арий уничтожал немедленно. Тех, кто сопротивлялся, герцог тянул как дорогой напиток — по капельке. И уже полным торжеством, — означающим выход из перманентной депрессии, — было, когда такой упрямец падал к ногам своего палача, умоляя о пощаде или, что практически одно и тоже, о смерти.

Как еще мало он правит, — уныло размышлял Арий, — всего каких-то двадцать лет. За такой короткий срок невозможно вытравить у людей привычки к сонному, тухлому отвратительно пресному существованию, когда все заранее известно, когда кругом мир благодать и ласковый покой. Не разверзнутся небеса, не обрушится на беспечную голову смерть. Не прогремит, завораживающее слово герцога, и, как родился, так и будешь копошиться в собственном углу. Да, разумеется, прихорашивая его, да, разумеется, прикипев сердцем к покою, уюту и бесконфликтности существования, обеспеченным аллари-господином, которого любишь, или хотя бы терпишь.

Как можно проникнуться любовью, — да просто доверием, — к нелюдю!? Разве можно вообще хоть кому-нибудь доверять? Должно трезво мыслить, прогнав морок покойного приятия жизни и призвав в судии режущий нерв смерти…

Он никогда не подпадет под очарование нелюдей и самой земли, вскормившей аллари. Она их не рождала, но приняла, ведь, не отвергла. Как впрочем, и людей…

Крен герцог Арий знал, что аллари проникли сюда из другого мира, оседлав поток межпространственного вихря. Они убегали от людей! Нелюди! Неполноценные, недостойные жить существа!

Пора было остановиться. Накрути он себя еще немного и придется идти в подвал. Там в путанице катакомб пряталась камера пыток, в которую водили неугодных. Наружу из них не вышел ни один. А жаль, между прочим. Пойди молва гулять сначала по переходам замка, потом по городу, а там и по всему герцогству, его, Ария, еще больше бы стали бояться. Но ему это пока запрещено. Ему! Герцогу… и запрещено.

Сознание не желало мириться с таким унижением. Однако Дух Башни, обитающий в вязкой темноте, единственной комнаты верхнего яруса, к которой вела лестница в сто двадцать девять ступеней, имел пока над герцогом неограниченную власть.

Внезапный неистовый гнев толкнул кувшин. Вино плеснуло внутри синего стекла. Сосуд накренился, но не упал, а, пролетев с метр по воздуху, вдребезги расшибся о лазуритовую колонну, — когда же, наконец, можно будет избавиться от этого пронзительно-синего камня! — вино кровавой лужей растеклось по полу.

Под всеми четырьмя колоннами по мрамору расползались темные разводы. Вино впитывалось в пористый камень, не желая отмываться. Герцог нещадно наказывал слуг, но они просто не могли — все как один стоя на коленях, клялись, нет, сначала драили мрамор, стирая руки в кровь, а потом клялись, что отмыть вино невозможно — и действительно не могли, ему ли не знать. Наказывая, он тем самым избывал свою ненависть к аллари и презрение к людям.

Крен герцог Арий был ни то ни другое. Он был единственным в своем роде…

Не единственным! Это — второй после наличия Духа Башни момент, вызывавший ту самую перманентную депрессию. Кроме него где-то жили еще двое. Все они — дети Солара. Брата Крен немного помнил. Сестру — нет. Но точно знал, что они живы и имеют сношения с Духом.

Отец им является и тоже отдает приказы? И они так же дрожат и испытывают страшное унижение? Или, наоборот, благоговея, ползут в темноту на брюхе, чтобы вернуться счастливыми, с подачкой в руках? Или в лапах? У брата были тоненькие полупрозрачные кисти с аморфными пальчиками. Потом они превратились в нормальные, человеческие руки.

Воспоминания смущали и заставляли опасаться, давным-давно исчезнувшего из его жизни родственника.

Отца их Солара даже в мыслях Арий чаще именовал Духом Башни. А людям подсунул, как бога Светоноса — замечательное, несущее надежду имя! Отец изволил подать по этому поводу одобрительный смешок.

Арий не мог сбросить со счетов существование брата и сестры, о которой, кстати, вообще не знал, где она и кто, но не оставлял надежды найти и уничтожить. Если Дух позволит… если сестра не найдет его первой. И кто знает, какие способности имеются у этой не известной ему суки, вышедшей из непарной с ним икринки. Ее пару мать успела съесть. Нет бы ей поторопиться, и слопать еще двоих. Дух опередил…

Герцог раздраженно огляделся. Все в зале напоминало прежних властителей. Аллари, — уже практически объявленные проклятием герцогства, — некогда тут были господами, опорой и сутью. Они и сегодня, дай им, волю, жить и плодится, остались бы сутью, и продолжали безнаказанно и бесконтрольно черпать силы в ментальном поле континента.

Дух считал, что тем самым они ослабляют ментал, следствием чего в недалеком будущем явятся катаклизмы, способные уничтожить сам материк, а значит и людей. Случись такое, Арию тоже не останется места в действительности.

Крен всегда верил Духу, однако… что-то тревожило в столь безапелляционной позиции; мерещился некий второй план, который Солар старательно скрывал от своего сына, одновременно заставляя его насаждать новый божественный культ.

Для чего?! Арию катастрофически не хватало понимания мотивов Солара. Спросить по понятным причинам он не мог, в умозаключениях зашел в тупик, искать же ответа у людей… он что свихнулся?

Несмотря на все его усилия, люди по примеру аллари в большинстве своем как почитали, так и почитают предков. И еще долго будут. Даже, несмотря на то, что время от времени сам Арий демонстрировал им чудеса, посланные якобы богом Светоносом. А почему, собственно, якобы? Всему, что умеет, сын научился у отца.

Опять колыхнулось мучительное беспокойство: а вдруг Солар как подачку кинул ему маленькую толику знаний, отвалив неизмеримо большую долю двум другим детям? Оставил их в резерве, чтобы, случись в том надобность, — не оправдай Арий его ожиданий, — сбросить его со счетом и ввести в игру свежие фигуры?

Крен проделал огромную работу. Он изворачивался, вдохновенно лгал, влезал в доверие к высшим аллари, подкупал мелких сюзеренов, а за их спиной запугивал людей. Иногда сил совершенно не оставалось. С помощью хитрых приемов, которым научил Дух, можно было добиться многого, но не всего!

Крен часто стоял на грани поражения. Иногда ему приходилось отступать, затаиваться, чтобы, отлежавшись, начинать все с начала. Он многого добился сам. Сам! Что бы там ни толковала ему вязкая темнота башни. Он забрал всю власть в герцогстве. Столица его боготворит. Люди носят на руках. Заложен новый храм Светоноса…

… и беспокойство, которое заставляет пить по вечерам, а утром по крупицам собирать силы, дабы не сорваться, не загрызть кого-нибудь походя.

Он сейчас поднимется и пойдет в пыточную, иначе свихнется. Хотя… есть, как то ни странно, один человек, с которым можно поговорить. Он безопасен. В будущем Арий так и так от него избавится.

Игорь шагал по коридорам дворца экономной походкой военного. Стражники поднимали руки в приветствии. Пара — дальше голые, поблескивающие полированным камнем стены, дальше — следующая пара. Салют, поворот… дальше…

Он свернул в тупик, сделал еще несколько шагов и уткнулся лбом в холодную гладкую стену. Надо было перевести дыхание. Иначе…

А что иначе? Что ты можешь сделать? Куда побежишь? И надо ли?

Герцог обещал возвращение. Он может вернуть его домой. Игорь был свидетелем настоящих чудес, которые тот творил. Но не возвращал. Тянул, отговариваясь, неподходящим временем, обстоятельствами, погодой…

Или он не может? Тоже много раз себя спрошено, поскольку, ни герцогу, ни кому другому такого вопроса не задашь. Только заикнись, не исключено, отправят тебя прямиком в подземный каземат. Никто почти о нем не знает. Разве — стражники, которые там и живут. Но, если стражник начинает возмущаться, — даром, что все они немые, — его самого заводят за толстую окованную железом дверь. Остальным же говорят, что отпустили.

Так и меня, когда-нибудь, — подумал Игорь, распластываясь по холодной стене, — намного проще и дешевле, нежели отправлять, или переправлять, или, что там Арий обещал, через временнопространсвенную преграду. С печи до порога — вот и вся дорога.

Но другой возможности вырваться не будет. Никогда уже не будет!

Горюта сидел на пороге казармы и прилаживал к сумке кожаную петлю. Саня сам не заметил, как вышел к северной стене крепости. Посидел в тени беседки, птичек послушал — верещат — и побрел куда глаза глядят.

Длинная приземистая казарма приросла к стене одним боком. С торца — дверь на распашку, а в ней скрюченный, занятый починкой старшина.

Домой не пошел. А у него там, между прочим, жена, дети. Интересно, какого лешего он на службе прохлаждается? И лицо у Горюты смурное, сильно задумчивое в тугую темную печаль.

— Службу исправляешь? — вместо приветствия спросил Саня.

— Угу.

Гукнул и опять уткнулся в сове рукоделие. Но кот не обиделся на такую непочтительность, наоборот, интересно стало, от чего это открытый, прямой Горюта глядит, будто кум обиженный.

— Что на границе? — спросил кот, усаживаясь рядом.

— Тихо, — последовал короткий ответ, в том смысле, что не пошли бы Вы, господин кот, по своим делам.

— Но Саня уже бы никуда не пошел: тащи — от ступеньки не оторвешь. За спиной старшины, в полутьме казармы стояли приготовленные в дорогу торока. На лавке распласталась кольчуга. Чуть в стороне в рядок — меч, короткий крутой лук, метательные ножи. И несло от Горюты. Не в смысле: конюшней или потом — черной тоской.

— Тебя Пелинор куда-то посылает? — понизив голос, спросил Саня.

— Иди, господин кот, — пробормотал Горюта. — Тебя медвежушка, должно, обыскалась. Иди, и так уже…

— Э — нет! Давай, выкладывай. Я от тебя теперь точно не отстану.

— На дальний кордон меня князь отправляет, на неделю. Неохота, да как откажешься, — покорно отозвался старшина. И было в том ответе правды ни на комариный чих.

— Выкладывай! — и голоса, вроде, не повышал, а получился рык. — Поручение князя касается меня?

— Нет.

— Моих друзей? Только не начинай врать сначала. Я лож за версту чую.

— Да, знаю я. Слушай, котовий сын, соврать ты мне, конечно, не дашь. Отвечу я… только на завтра в донжоне окажусь!

Вот и поспрошал! Право, разумеется, на твоей стороне, с какого боку ни посмотреть, но и человеческая жизнь на твою совесть ляжет. А это — не чистюка завалить. Там ты кругом прав, и все равно грызет. Это — знакомого хорошего человека за свое хотение медведям скормить.

Санька сдавил щеки ладонями.

— Обложили они меня, — пожаловался в кулак. — И вроде ладно говорят, все к моей пользе складывают, а только пользы мне той не надо.

— Мы как вчера вернулись, — решился вдруг старшина, — меня князь пытать начал, куда ездили, да о чем толковали. Я ему доложил, дескать, все как всегда. А утром…

— Стой, молчи. Сам разберусь!

— Твоих-то, говорят, тотошней ночью в телеги покидали, да вывезли на перекресток за лесом. Дальше чтобы сами…

— А тебя сегодня князь гонит, проверить, убрались они восвояси, или так и колесят по его земле?

Не дожидаясь ответа, Санька, оперся на плечо Горюты, поднялся, еще прихлопнул, давая понять, что зла не держит, и решительно зашагал в сторону княжеских хором. Из хаоса хозяйственных построек вырастали, витые столбики, ровно выструганные, покрытые веселым желтым лаком ступени, застеленного грубым шарганским ковром, крыльца. Выше — резные наличники и пестрые стекла оконных витражей, еще выше — кровля, из-за которой высовывается верхушка донжона. А над всем — бездонное, голубое небо. Только смотреть в него не хочется. Ничего вообще видеть не хочется. И слышать. И даже — дышать.

В углу на крыльце валялась железная курочка с одной ножкой. Вторую, должно быть, отломили ребятишки.

Эрика заступила ему дорогу, когда до княжеского кабинета осталось всего-ничего. Слишком нарядное для утреннего времени платье сидело на ней косо. И все лицо в слезах.

Опять, — обречено подумал кот.

— Ты к дяде?

— Да.

— Подожди…

— Эрика… я ничего не могу тебе дать, — сказал, как ухнул в ледяную воду. — Прости.

— Подожди!

— Нет! — Саня отодвинул девушку с дороги и пошел дальше.

Пелинор сидел за столом, разбирая бумаги. Кучкой лежали свитки, отдельно, стопой — толстые пергаментные листы. На непрошеное вторжение он свирепо вскинулся:

— Зачем пришел?

— Пошли в донжон.

— Недосуг мне.

— Тогда я сам.

— Там охрана…

— Поберег бы людей, княже.

— Ты как со мной разговариваешь? — пошел на обострение хозяин границы.

— Как ближайший помощник, которого ты князь, за дурака держишь.

— Подумал, прежде чем сказать?

— Нет.

— Для твоей же пользы стараюсь. Тебя оберечь. Ты — парень добрый, с государственными делами незнакомый. Не все, что во благо, с первого взгляда по душе придется. Так что, остынь, разберись сначала. А в донжон мы всегда успеем.

— Ты мне только что предлагал, на утреннюю голову решение принимать. Самое время. Но пока я твою яму своими глазами не увижу, ничего тебе не отвечу.

— Сдалась она тебе! Ну что же, пошли, раз приспичило. Только там, сразу предупреждаю, ничего интересного. Яма и яма. А что бывает я в нее и сажаю кого-нибудь, так то — скорбная необходимость. Порядок требует. Ответь: преступника, зверя в человеческой шкуре, да просто зверя, который ни страха, ни совести не понимает, куда девать? Тот-то и оно. Пойдем.

Пока шли, Саня взмок. Точно знал, что друзья уехали, пусть не своей волей, но живыми и здоровыми, а нет-нет, ворохалась дурная паника: что если и их…

Пелинор топал впереди, походя отдавая приказания встречным. По всему выходило, что он за собой вины не чуял. Саня задавил дурной, верещащий внутри голосок, и ступил за князем в полумрак донжона.

— Смотри, — бросил князь, отворачиваясь.

Стены тонули в тени. Сверху проистекал ленивый серый свет, обволакивающий предметы мутной слизистой тенью. Колодец, окруженный каменным парапетом, находился в самом центре. Саня шагнул. Как ни странно, света хватило, чтобы рассмотреть дно ямы — черную, утоптанную, изрытую кое-где когтями землю, две решетки, напротив друг друга, тросы подъемного механизма. Из ямы несло смрадом и смертью.

Можно было идти, жить дальше и даже радоваться. Разве вот: за одну из решеток зацепилась яркая тряпка — шапочка безумного ребенка, который отдал Сане свою игрушку.

Цыпа умирала. Фасольку Эд увел, почти утащил, во вторую кибитку, посидел с ней немного и вернулся. Смрад под тентом стоял вовсе уже невыносимый. У Шак слезились глаза. У Дайрена распух нос. Ко всему немного похолодало, но и этого немного хватило, чтобы не открывать доступа воздуху. Всех и в первую очередь роженицу тут же начинала колотить крупная дрожь. Цыпа больше лежала без сознания.

— Уходи Эд. Я с ней посижу.

— Шак, ну сделай что-нибудь!

— Ты второй день просишь, Эдии. Если бы я мог, давно бы сделал. Яйцо застряло. Даже если разрезать живот, плод не удастся вынуть.

— Его тоже можно разрезать. Вытащим кусками.

— Эдди, мы ее убьем этим. Ты же сам понимаешь.

— Понимаю.

— Я не умру, — вдруг сказала Цыпа. Она лежала, уставившись вверх. Глаза сухо блестели.

— Конечно, девочка. Сейчас отдохнешь, поднатужишься. Я тебе помогу.

— Да, Шак. Я постараюсь, только… вынеси меня на воздух.

— Там холодно.

— Утро наступило?

— Светло.

— Пожалуйста, вынеси меня. Эду не будет так плохо…

— Хорошо.

Дайрен откинул край полога. Невероятно, но дождь прекратился. Трое суток сплошной стоячей воды кончились влажным, солнечным теплом. Эд тянул полог, пока тот не сполз с распорок совсем. Шевелить Цыпу было нельзя. А так, она увидит утро, солнце. Может быть, последние утро и солнце в своей жизни.

Шак начал гладить курицу по уродливому животу. Он уже так один раз вернул на место застрявшее яйцо. Но тогда у нее еще оставались силы. Сейчас их не было. И даже встань плод на место, это только облегчит боль. Но не спасет.

— Какое странное место. Куда ты нас завез на этот раз? — в слабеньком голосе Цыпы появилась лихорадочная игривость. Шак понял, что она не в себе. И даже немного обрадовался. Умирать в полном сознании тяжело. Пусть плавает в тихих грезах. Тем более что ему и на этот раз удалось поправить яйцо. Цыпа облегченно вздохнула.

Из соседней повозки высунулась растрепанная голова Фасольки:

— Кто-то идет.

— Откуда? — подскочил Эд. Нюх отшибло напрочь еще вчера. Оставалось, пологаться на Солькины слова.

Лошадь, наверное, тоже боялась, — по-своему, по лошадиному, — дышала Сане в затылок, не отставая ни на шаг.

Хрень лешачья! Тропа под ногами — вот она. Лошадиные, вперемешку с человеческими, следы испятнали дорожку, — а никуда не ведет.

Саня остановился, озираясь, и бессильно заругался. Кузькина мама тут колобродила на пару с перевертышем… поставил ногу в старый, не меньше недели назад оставленный, след и обомлел. След был его. В ухо сильнее задышала терпеливая лошадка. Тоже поди примеривается, не она ли туту натоптала. На колючке у самой земли, к тому же, обнаружился лоскут, выдранный из Саниного плаща. Утром выдранный, — Саня помнил, — но уже затлевший, сморщенный и трухлявый, будто месяц провисел.

Кот терпеливо выпутал лоскуток, разгладил, теряя гнилые ниточки, и приставил на место дырки. Если не придираться — в самый раз. Обалдеть! Саня скосил глаза вбок. Лошадь стояла в собственном следу. Ага, старушка, мы вляпались. Хоть вперед по своим следам топай, хоть спяться — один хрен.

Собственно, почему хрен? Он прошел немного вперед по тропе и присел на пенек, ибо другого относительно сухого места не нашлось. Кусты, кроны деревьев, поваленные, или наклоненные стволы истекали влагой.

Хрен привязался к думке — не сковырнешь. Ну, рос у мамки в огороде этот въедливый овощ. Тятя ругаясь, поминал… Санька только много позже сообразил, что имеется в виду не твердый, до слез ядреный корешок, а нечто иное…

Саня замотал головой так, что с волос брызги полетели. Жучка так отряхивалась. Залезет жарким полуднем в речку, наплюхается, нафыркается, выскочит на берег и вся пойдет винтом, изгоняя воду из разношерстой шкуры…

Вот те и хрен, вот те и мамкина Жучка! Вокруг сырой как губка лес, а тропа сухая, и следы на ней затвердели до каменного звона. Санька еще раз тряхнул головой. Опять полетели брызги — дождь, оказывается. Подставил ладонь, на нее заморосило. Странно, что раньше не заметил.

Лошадь тоже соступила с тропы и в первый раз за весь день отошла от седока на три шага. Конек потянулся к травке, захрумкал, довольно всхрапывая.

Саня решительно поднялся, скинул с плеч непромокаемый синий плащ, — подарок Горюты, — стянул куртку, вывернул наизнанку и стал трудно напяливать одежду обратно.

— Воронок, пошли дальше.

Конь поднял голову. Изо рта торчал, напоминая усы, пучок травы. Прожевал и мотнул башкой вроде: отвязался бы ты от меня. Но Саня не внял, ухватил под уздцы и повел… но не на тропу, а напрямую через лес, выискивая просветы между деревьями и обходя завалы. И даже не стразу сообразил, что нашел еще одну тропу. Почти незаметную, но вполне торную.

Укромная полянка не замедлила себя явить. Кот свернул за неохватный черный, с потрескавшейся, корой, ствол и вывалился на кругленькую, поросшую короткой густой травой прогалину и остановился в нешуточной задумчивости. Противоположная сторона поляны поблескивали и кривилась, будто ее затянул огромный мыльный пузырь. Если не присматриваться, вообще не заметишь, а постоял немного и разглядел границу Этой и Той стороны. Да хоть трава: тут — короткая и густая, там — высотой по пояс, испятнанная цветами. А за ней… видел Саня такое дерево, не дерево, хрен, опять же, знает, что такое: зеленое и лопушастое, под которое Шакова телега поместится. Но видел он его на самом юге. Куст этот там обихаживали, холили и лелеяли. Вначале лета он выстреливал огромный колос-соцветие, который к зиме вызревал сотней плотно пригнанных, сладких-пресладких продолговатых плодов. Ага — банан. Самое место для него на северной Границе!

Пока вспоминал, сам не заметил, как подобрался к прозрачной преграде вплотную. Она колыхалась и как бы перетекала. Кот осторожно тронул ее пальцем. В стороны пошли едва заметные мелкие круги. Лес за преградой исказился рябью.

Надо бы подумать, взвесить все за и против, к месту вспомнить пример из прошлой жизни, как совал голову, куда тебя не звали, хуже — не пускали. Но… Саня зажмурился и рывком, как в воду, кинулся в прозрачную неизвестность. Оно неприятно обволокло и тут же, чмокнув, пропустило. Лошадь недовольно всхрапнула, натянула повод, — но ей никто слова не давал, — пошла за хозяином.

Хоть обратно скидывай куртку. Снизу мокро, сверху мокро, в середине — жарко. В первый момент показалось, что и в самом деле нырнул в воду. Потом и глаза и дыхание приспособились. Колет пришлось расстегнуть, иначе утонешь в собственном поту. Зато отчетливо и близко обозначились знакомые и такие долгожданные: Шак, Эд, Фасолька.

С Цыпой было плохо! Очень плохо — в пору сорваться и бежать на помощь. Если бы не высоченная густая трава, да мириады всяких населяющих ее беззаконных тварей, Саня и побежал бы. Приходилось продираться. Он уже не думал об осторожности, шел на пролом, треща кустами. Потому что к месту бивака, на котором расположились его товарищи, к телеге с измученной Цыпой шел еще кто-то. Кот его не видел, только чувствовал, верхним запредельным чутьем, улавливая приближение странного, непонятного, невиданного и, вполне вероятно, опасного существа. И что самое паршивое: оно могло добраться до стоянки арлекинов раньше Сани.

Ноги заплетались в траве. Кот поминутно спотыкался, дергал повод. Пару раз на него сзади натыкалась лошадь.

— Шак!

— Я вижу, Эдди.

Незнакомец вышел на поляну, будто вынырнул из густой зеленой воды. Вокруг колыхалось, разве кругов не было. С него капало. И его заметно шатало. Высоченный, выше Шака, широкий в плечах и тонкий в поясе, он имел зеленоватую кожу и длинные рыжие волосы. Одна прядь запуталась в листве. Чужак мотнул головой. Шаку показалось, что не прядь соскользнула, сама ветка колыхнулась, сбрасывая волосы. Чужак сделал огромный шаг и оказался в центре поляны. В руке он нес несуразный глиняный сосуд, заткнутый помятой еловой шишкой.

Эд уже стоял против. Если не знать, не поймешь, чего это Дайрен схватился за край плаща. Шак знал. Там пряталась тончайшая режущая струна. Эду не хватило одного мгновения. Руки зеленого человека вдруг удлинились и… спеленали собаку наподобие полос лыка. Спеленали и сдавили, так что Эд сразу обмяк.

Шак до последнего сидел над Цыпой. Только что показалось, она справится. Злополучное яйцо начало двигаться. Курица, собрав последние силы, помогала ему. Шак чертил круги по уродливому животу. Ее нельзя было сейчас бросать!

Эд!!! Но тот болтался в лыковых руках зеленого чудовища бесчувственной куклой. У Шака зазвенело в голове от напряжения. Она сейчас лопнет, разорвется части…

И тут с другой стороны поляны, тоже, будто вынырнув из воды, показался мокрый и расхристанный, невероятный, уже почти потерянный, кот с когтями наголо.

— Молочницу! Молочницу Герту убили!!! — Крик ворвался в скучный гул провинциального утра, перекрывая кудахтанье, блеянье, звон, стук, шуршанье и бормотанье. На миг стало тихо и тошно. Следом поднялся гомон. А за ним, — пока дошло и накрыло, — женский вой пополам с визгом и хрипом.

— Мать Герты, с рассвета всех дергала: где дочка, — ворчал себе под нос трактирщик, вытирая соседний стол. Игорь и Сун доедали завтрак. Пора было наведаться в замок Мец, но особо они туда не рвались — успеется — ели и беседовали о постороннем, растягивая бездельное утро.

— А-то сама не знает! — громче возмутился трактирщик. — В казармах ищи. Но туда Латина не пойдет. Кнехты народ грубый. Самое малое — пошлют. Могут вообще накостылять. А еще… могут! Ой, могут! Объясняй потом, что не по доброй воле на сеновале оказалась. Курт не поверит. А и поверит, все равно изобьет. Он ее часто бьет. И Герте доставалось.

Трактирщик стряхнул крошки на пол, потянулся за веником, но плюнул, сел на лавку и уже напрямую начал просвещать дальноезжих гостей о местных нравах:

— Герта сначала жаловалась матери, что отчим бьет, потом перестала. Там эта… там другое началось. Курт… а что Курт? И не прятался даже. Кто ему Герта? Падчерица — чужая девка. А как понял, что мать догадалась, стал в открытую с девочкой спать. Когда и Латину из дому на ночь выгонял. Потом и Герта ему прискучила. Опять началось битье. Мать с дочерью как-то помирились и дальше стали жить. Ходили за коровами, молоко продавали. Жениха бы Герте хорошего, да кто ж ее возьмет? Курт за ней ничего не давал. Та и пошла в казармы. Жизнь-то все равно кончилась. А теперь и вовсе кончилась.

В распахнутое окошко было видно, как толпа устремилась в ворота. Тошный вой отдалился и пропал. Площадь опустела. Куры ходили, радуясь, что никто не гоняет. Петух невозбранно взлетел на воз пшеницы и наклевывал, свысока поглядывая на пеструшек. Прорезалось блеяние и мычание на заднем дворе.

— Девушку… кнехты? — мотнул головой в сторону городских ворот Игорь.

Трактирщик глянул на него изподлобья, пожевал губами и, не ответив, снялся с лавки за веником. Но, повозив мусор по полу, не выдержал:

— Зачем им-то? Тут другое…

— Синьоры?

— Нет.

— А кто?

— Чистюки. Что б им пусто стало! Нелюдей ловить понаехали.

— А разве аллари в ваших краях еще остались? Мы сколько прошли от столицы, ни одной слободы не встретили.

— Живете там? — подозрительно сощурился трактирщик. Игорь сообразил, что столичные жители у того не в чести. Новостью это не было. Чем дальше от герцогского замка, тем настроения в народе становились разнороднее. Специально выяснять отношение к себе подданных, герцог Игоря не просил. Само в глаза лезло. В каждым новом поселении герцогская власть пользовалась меньшим и меньшим уважением.

В первые дни Игорь отмахивался, стараясь не замечать, рассеянные тут и там гарнизоны, усиленную охрану городских ворот, — от кого, скажите на милость, обороняться-то? — черные пустоши на месте поселений аллари. Сун пару раз подбрасывал неудобные вопросы, замаскированные под простецкую глупость. Игорь уходил от ответа, копя внутреннее раздражение: зачем только взял с собой этого идиота? Столько лет прожить в герцогском замке, в самом центре страны и не понять самых простых вещей. Например: если есть законы — их необходимо выполнять. Иначе страна рухнет в хаос и безобразие. Но бывший раб продолжал недоумевать, от чего такие гонения на нелюдей.

— Тебе понравится, если шайки аллари станут по ночам врываться в дома и убивать людей? — как-то огрызнулся Игорь?

— Зачем? — искренне удивился Сун.

— Ну, чтобы отнять деньги, имущество… — Игорь перебирал в памяти, чем еще могли бы поживиться аллари в человеческом жилище, но уже и сам понимал, что, мягко говоря, проврался. На фига аллари людские манатки? Больше всего в остального они дорожили тем, что перешло к ним по наследству. Чем старше вещь, тем она ценнее. Аллари считали, что в старых вещах заключена частичка души Предков. Какая-нибудь ржавая подков для рода лошади была дороже золотой миски, из коей по праздникам ели отдельные, хорошо обеспеченные люди.

— А раньше почему они людей не зорили? — продолжал невинно расспрашивать Сун.

— Не знаю. Меня раньше тут не было.

Оставил за собой последнее слово, оборвав спор, и тут же почувствовал себя базарной торговкой, которой не истина важна, а перекричать товарку. Я сверху — моя правда!

В качестве утешения Игорь напомнил себе о воинственном Аллоре. Вольные кланы только тем и занимались, что убивали и грабили. И не чужие ржавые подковы, между прочим, промышляли, а полновесное золото. Вот! Игорь уже хотел привести свой аргумент дворцовому птичнику, когда вспомнил: Аллор вел бесконечную гражданскую войну. О внешней экспансии вольные кланы никогда не помышляли. Она была попросту невозможна при их-то раздробленности.

Как-то хмурым похмельным утром герцог завел с Игорем разговор о гипотетической угрозе с востока. Начальник дворцовой стражи битый час переминался с ноги на ногу, выслушивая аргументы синьора, постепенно приходя к выводу, что тот не приводит их, сообразуясь с имеющимся фактическим положением дел, а выдумывает. Сидит, головой мается и сочиняет страшилку для подданных. Каково же было удивление Игоря, когда по прошествии года примерно, он столкнулся именно с этой аргументацией в тайном послании Ария войскам.

Но сам Игорь к тому времени уже "уснул".

Сколько лет он так прожил? Пятнадцать? Или тридцать? Или сто? Без его ведома ушел в небытие век аллари. Пришел — людей: нищих деревень, пьяных гарнизонов, серых хуторов, окруженных скудными полями; сквознячных замков, перешедших из заботливых рук прежних, одушевлявших их синьоров, в человеческие, не знающие своего рода; родства не помнящих…

Он почти полностью забыл свою прежнюю жизнь, от которой осталось нереализованное желание вернуться. Порой он думал, что сие желание и сохранилось-то исключительно по причине своей трудной реализации. Обещание, некогда оброненное герцогом, походило на долгоиграющую кость. Сохранило вкус, цвет и консистенцию сомнительного деликатеса, но голода не утолило и никогда не утолит.

И вдруг проснуться! При чем не сразу, рывком — постепенно.

Началось в герцогском замке, когда читал голубиную почту, продолжалось всю дорогу из столицы в Мец, чтобы осозналось в мрачной пустой харчевне.

— Мы торговцы, — Сун вежливо улыбнулся трактирщику.

— Столичные? — спрошено так, что, давши положительный ответ, рискуешь огрести по роже тряпкой.

— Не-е-т! — отказались в два голоса гости. Игорь вынырнул из пучины сомнений и начал строить свой предполагаемый образ:

— Мы в столице проездом были. Прожили три дня, и — дальше.

— Бежите от кого? — подозрений у трактирщика прибавилось, он на всякий случай отодвинулся к стойке.

— Мы птицами торгуем. Товар распродали и в столицу завернули, погулять.

— А какими птицами? — не унимался хозяин постоялого двора.

— Разными, — исчерпывающе пояснил Игорь, подождал пока недоумение и подозрительность собеседника дойдут до высшей точки, и добавил, — Мое дело за лошадью смотреть, обед готовить. По птицам у нас господин Сун.

— Мы голубей продаем, — лучезарно улыбнулся тот харчевнику. Прибавить сощуренные в непроглядные щелки глаза и круглую, лоснящуюся физиономию — портрет афериста мелкого пошиба.

— Что-то я у вас ни клеток, ни сетей не видел, — в свою очередь сощурился трактирщик.

— Мой компаньон уже сказал, мы все распродали и заехали в столицу, передохнуть.

— И какой голубь нынче в цене? — как бы безразлично въелся собеседник. На что Сун, не моргнув глазом, пустился в такие сложные и подробные объяснения, что вскоре не оставил у трактирщика и тени сомнения в своей причастности к уважаемому птицеловческому бизнесу.

Трактирщик отлепился от стойки, подошел к ним и уселся на соседней лавке, точно как в начале разговора.

— Дутыш в цене? О! А мохнатый камышник? А! Говорил я Приставке. На прошлой неделе заезжали купцы из Ларха. Не поверишь, по три марки за пару камышников гнули. А Приставка, дурак-то, кричит: бери, озолотимся. Я говорю, за такие деньги пять пар серышей взять можно. Он уперся и денежки выложил. А не подскажешь мне, — трактирщик оказался на редкость осведомлен в птичьих делах, — от чего мода на камышников прошла?

— Плохо дрессируются. Красивые они, спору нет. Только как почтовиков их использовать нельзя. Улетают.

— Да. Вот! Говорил я ему. Камышник — птица вольная. Стой…

— Да мы, вроде, никуда не уходим, — засмеялся Игорь. На что трактирщик даже головой не повел. Моложавый рябоватый кучер уважаемого птицелова интересовал его не больше солонки, стоявшей у того кучера на столе.

— Ты еще что-то хочешь узнать о птицах? — вежливо склонил голову Сун, не спуская с лица торговой улыбки.

— Так вы может… это… привезли чего? Если пернатого зверя или смычковую змейку, я куплю. У нас без обману. А к другим лучше не ходи. Здесь в Меце нынче всякого сброда понаехало. Только и смотри, чтобы не ограбили.

— Сожалею, любезный. Мы сами хотим купить.

— Заказ у нас, — влез отставленный от разговора Игорь. На что Сун гневно зыркнул в его сторону.

Начальник дворцовой стражи с некоторой даже оторопью отметил, как, прикидывавшийся всю дорогу недотепой, бывший раб быстро включился в игру. Трактирщик же, услышав про заказ, весь подобрался. В глазках сложилась обоюдовыгодная, — с его точки зрения, — коммерция.

— Что же вы такое ищите, что аж в наши края заехали? Халцедонника? Угревана?

— Мы ищем особенную птицу. А лучше пару. Но если не найдем пары и одну возьмем, — в голосе Суна появились интригующие нотки.

— Скажи, какие нужны? Если у меня нет, я тебе протекцию составлю. У моего свояка голубятня на весь Мец…

— Это который мохнача за три марки взял? — презрительно выпятил губу Игорь. Рожа трактирщика налилась кровью. А Сун взял ложку и пристукнул ею по столешнице. На языке торговой гильдии это означало высшую степень недовольства купца своим подчиненным. Игорь замолк и даже скукожился на своем краю лавки. На противоположной ерзал от нетерпения хозяин трактира.

— Видишь ли, любезный, — понизил голос Сун, — мы получили приватный заказ от очень богатой дамы. Оч-ч-чнь богатой… Да… так вот, дама особо предупредила нас, избегать огласки. Ты понимаешь?

— О! — рожа трактирщика расплылась вдвое.

Тут пахло не просто деньгами, а большими деньгами. Но стоило Суну произнести слово "горностай", из трактирщика будто выпустили воздух. Он вдруг заметил невидимые крошки на лавке, замел их ладошкой, схватился за тряпку, бормоча себе под нос: "Ага, ага, как же, знаю, слышал…"

— Я тебе говорил, ни хрена мы тут не найдем! — выкрикнул Игорь, вскинув пальцы в неприличном жесте. В отместку за пренебрежение, он теперь делал вид, что трактирщика в упор не видит. Тот насупился, перестал собирать соринки и тоже крикнул:

— Иди, купи своих горностаев! Вот прям от меня к медведю и топай!

— Не свисти! Лучше скажи, у кого горностаи могут остаться? — не унимался рябой возница. — Мне верный человек говорил, что Мец своим голубям шеи свернул, и пирог из них испек.

— Ага, взял трех старых облезлых летунов и принародно казнил. А молодь спрятал! — запальчиво прокричал трактирщик и только рот себе не зажал, сообразив, что непозволительно разболтался.

— Не подскажете ли, любезный, где? — вкрадчиво пропел Сун.

— Не знаю. Ничего я не знаю! Ничего не видел! Если донесете на меня… я сам на вас донесу. Сузи! Ягнек! Алиска! Су-узи!

Но никто не прибежал и даже не откликнулся. Работники вместе с остальным горожанами пребывали за городскими воротами. Заполнивший своим тучным телом дверной проем, трактирщик покричал еще немного, качнулся бежать, но тут Сун вытащил из-за пазухи увесистый кошель и громко его встряхнул. Звон сначала оборвал крики, а потом и вовсе вернул скандалиста на лавку.

— Ты на нас донесешь, мы на тебя донесем, а в выигрыше окажется… некто третий, — дипломатично намекнул Сун. — Не лучше ли договориться?

— О чем?

— Ты нам говоришь, где искать горностаев, а мы тебе платим полмарки.

— Пять.

— Ты с ума сошел? — нахраписто возмутился Игорь.

— И заметьте, я вам не место укажу, а только человека, который то место может знать, — уверенно отговорился трактирщик от наглого гостя, который рыпнулся было спорить дальше, но был остановлен птицеловом:

— Мы согласны.

Эх, мало запросил! — сия мысль тотчас высветилась в маленьких глазках хозяина, но было уже поздно. Заартачься, пожалуй, все потеряешь.

— Пошли у других спросим. Нечего ему столько денег отдавать. Подумаешь, знает он! — тихо бурчал себе под нос Игорь, пока Сун по одной выкладывал на стол монеты. Трактирщик собрал их в кулак, довольно покивал головой, а дураку вознице доходчиво объяснил:

— Иди, спрашивай. Часа не пройдет, как в Клире окажешься.

— Не обращай на него внимания, — посоветовал хозяину харчевни степенный Сун.

В одночасье наступило лето. Не тусклое и холодное, которое ничего не приносит кроме зловредных комаров, — ярое и щедрое.

Что уже там дриада делала с рыжим… только дождь высох, будто его и не было. Трава распрямилась. А гигантский колос банана на глазах пошел наливаться плодами.

Середину поляны примяли, зато по краям беспечно курчавились заросли земляники, из которых светились огромные, сладкие, — все успели пощипать, — ягоды. Жабы и змеи ушли сами. Не то что в первые дни, когда ногу некуда было поставить. Того и гляди под ней либо опасно зашипит, либо противно хлюпнет, если таки раздавил беззащитную тварь. Вроде и не велика беда, да вдруг та жаба была хозяину зеленого царства первой подругой. Отвечай потом. Золотоволосый лесной царь мог сделать с непрошеными гостями что угодно.

Шак как-то осторожно, обиняками принялся выспрашивать Фасольку о намерениях Зеленого. Она только рукой махнула. Шак не стал допытываться. Солька знает, что делает. Другое дело, что дриада все больше в чащу таращилась, да прислушивалась к лесу. Такой товарищи ее еще не видели. Оторву будто на веревке туда тянуло.

Однажды вечером собака, кивнув в сторону темных дебрей, спросил:

— Уж не влюбилась ли ты, девочка?

— Еще чего! — передернула плечами Солька. — Подумаешь!

Ага. Все именно так и подумали. Но ни ревности, ни зависти, ни злобы. Пойди, пойми от чего так? За иную бабу мужики грудь в грудь бьются, чтобы никому кроме не досталась. А эта — вольная… или по тому за нее не режутся, что она и так никому никогда принадлежать не станет. Вольная пришла — по своей воле уйдет.

Зеленый к ним больше не приходил. Как забрал новорожденный болтун, так и сгинул. Цыпа вначале страдала, дергалась на каждый шорох, а потом начала успокаиваться.

Природа милостива, подумал Саня, роди курица нормального ребенка, да покусись кто на него, не посмотрела бы ни на чины, ни на силу — в клочья порвала.

Собака рассказал, кокой орел явился на ее зов, когда уходили от погони. Саня с уважением покосился на курицу. Но сообразил: не случись ей потерять столько сил, родила бы свой болтун в три минуты, провоняла округу едким птичником, и уже бегала бы вовсю. А так, до сих пор лежала, едва поднимаясь. Вообще в этом походе Цыпе все время не везло.

А кому везло? Разве, Саньке. Он как в той сказке: и от дедушки — законного колдуна — ушел, и от постылой невесты, и от братца — медведя.

Пелинора уже на сто рядов разобрали по косточкам. Попутно Саня утвердился в том, что собака темнит, а Шак — не то чтобы…но тоже всей правды не выкладывает.

Кот озлился, — сколько его за недоумка держать будут! — и взял друзей за грудки. Шак отворотил морду. А собака встал во весь свой невысокий рост, расправил плечи и кинул, сидевшему на пеньке Сане:

— Драться будем?

— За что? — опешил кот.

— За правду. Ты хочешь знать, как все было. А я не хочу говорить. И либо ты примешь все, как есть, либо — твои когти, против моих клыков.

И что-то было в тот момент в собаке… некая другая правда.

Вышел ты, котейка, весь такой чистый и смелый напролом против медведя, одолел — не одолел, так хоть согнул, и весь из себя — герой. А они? Ты был князю хранителю Границы нужен. Он с одной стороны на тебя ставил, а с другой — принуждать тебя опасался. Они — другое дело. Кто такой собака против Влада? Бывший могучий синьор, который по долам в пыльных сапогах скитается. Шак — вообще никто. Вольный конь, разумеется, для любого замка — приобретение, но им в большой игре и пожертвовать можно. О девочках вообще речи нет.

Согнись они под волей Пелинора, согласись на его условия, подыграй против Сани — жили бы в достатке и тепле, и очень быстро умерли… от нехватки воздуха. Значит, пришлось им очень и очень не сладко. На столько, что и правду не расскажешь…

Интересно все таки, что там собака натворил?

Кот прикинул, с какой стороны Дайрен мог его зацепить. Получалось: только с одной.

— Прости… брат, — выговорил кот, усмехаясь в кулак. И в самом деле, прощая в тот момент Эду девушку Эрику, которая, получается, горько плакала не по Саниной любви, а по собственной слабости. Или вообще уже по Эдду? — Я тебе в другой раз рыло начищу.

Пообещал и фыркнул.

— Если догонишь, — не остался в долгу собака.

Исчерпав, таким образом, инцидент, они уселись рядком, потребовали от Фасольки чаю и решили окончательно прояснить диспозицию.

Из, имевшихся у каждого отрывочных сведений, складывалась не самая веселая картина. На западе лежали владения князя Пелинора. А это — медведи, которые раз уже гоняли арлектнов по полям и лесам. Сам владетельный синьор, — напористый, мощный и хитроватый, — в данный момент сильно раздосадован. Дайрен, правда, утверждал, что он отходчивый. Случись удирать в ту сторону, их примут, но уже на условиях Пелинора. На дурнинку как в первый раз не проскочишь. Саньку — медвежушке в мужья, Эда — на вторые роли. Коня — командовать мобильными группами. Девчонок — в обоз. Такой расклад годился только на самый крайний случай.

Из депеши герцога Ария следовало, что за внутренней границей, рассредоточились егерские команды, науськанные ловить именно арлекинов. Там не шибко проскочишь. Если запахнет жареным, придется уходить в дальний прыжок. И куда вынесет, не знает никто.

Полетели, завертели… открываешь глаза, а повозки стоят на главной площади столицы аккурат перед дворцом. Герцог из окошка высунулся, с перепугу щекой дергает. Стража вытаращилась с копьями наперевес. И ни водички попить, ни отлежаться. Тепленьких возьмут и в подвал покидают. Никому пощады не будет: ни Шаку, ни собаке, — Эду вообще могут особый прием организовать, — ни Сане, который, как известно, уже прописан на перекрестках котом-людоедом.

Остается, погонять в сторону соседнего приграничного участка. Кто там правит, неизвестно. Какие порядки — тоже. Велик риск, нарваться на недопонимание тамошнего хранителя. Но не попробовать — полная глупость

Курица устроилась рядом, послушала их разговоры, покивала.

— Одобряешь, Цыпочка?

— Не знаю, Шак. Тут в приграничье так все перемешалось, я ничего толком не чувствую. Разве… постоянную тревогу.

— Ну, и не напрягайся. Отдыхай. День, два и снимаемся. Сидеть тут и ягоды кушать… Солька!! Солечка, да брось ты свою картошку, потом дочистишь. Соленька, маленькая моя, скажи, тебе Зеленый не говорил, как отсюда выбираться.

— Нет. Да я не и спрашивала.

— А можешь?

— Он куда-то пропал. Я его не чувствую. Помнишь, мне казалось, что деревья разговаривают? А сейчас — тишина. Слушаю, слушаю…

— Как объявится, шепнешь?

— Шепну, — безразлично отозвалась Солька и отвернулась к кухонному котелку. Лопатки задвигались. Она что-то мурлыкала себе под нос. Раскрывшиеся в волосах колокольчики старательно кивали в такт.

Саньке стало вдруг необыкновенно хорошо. Так спокойно и ясно бывало только дома. И завтра будет также, пусть даже придется удирать от очередного Пелинора. В Камишере остался дом его детства. Тут, с ними, был дом его жизни. Домик на колесах. Куда покатишься? К соседу грозного медведя? Давай, попытаем счастья.

Старый седой термит сидел на верхушке своего замка и наблюдал. Захватчики на поляне надоели ему хуже муравьев. Вот поганое племя! Муравьи, то есть. И эти, с телегами не лучше. Понаехали, расшумелись. Жабы попрыгали в овражек. Змеи расползлись. Им лесной хозяин приказал. Ослушаться, не моги. Термитов, правда, трогать не стал, предупредив, однако, что оставляет их на месте до первого замечания. Глава термитного семейства донес волю господина до родичей, присовокупив от себя сварливую ноту. И хоть его дети, внуки, правнуки и прочая мелочь характер имели наследственный, — строптивый в дедушку, — нарушать приказ пока никто не решался. Даже носа из термитника не высовывали. Исключением являлся сам старикан, уяснивший, что особенного вреда, кроме шума, от гостей не происходит. А один, — коренастый и волосатый, — даже как-то принес к его дому крошки и высыпал перед седым корифеем. Термитный пращур посчитал ниже собственного достоинства, удирать от молодца, хоть испугался до мокрых задних ножек; с достоинством досидел на вершине замка до конца, и только, когда доброхот удалился на порядочное расстояние, слез на траву и подобрал подношение.

Теперь дедушка с утра до вечера пребывал на своем посту, объяснив родичам, что бдит. На самом же деле — ожидая, когда лохматый увалень догадается еще раз угостить старожила.

Старика потихоньку разбирала досада. О нем как будто забыли. Шумные гости переделали уже все свои дела, и расселись у огня.

Чего термит не одобрял категорически, так это — костров. Куда только Зеленый царь смотрит? Сам же талдычил: берегите лес от пожара, берегите лес от пожара. Иш, развели тут! Уселись кружком и разговоры разговаривают. И никто не догадается, что за елкой заслуженный ветеран с голоду пухнет.

С поляны ползли приятные волны жара. Костры… если, конечно, с полной осторожностью…

Подобраться бы поближе. Но приказ царя для старика был законом. Седой термит сидел на своей вершине и уже вовсю завидовал… пока на спине ни зашевелились старые, отмершие чешуйки панциря.

Это вам не молодой хитин — ткни, зазвенит. А уж блеску! Глупая молодежь похваляется нарядом друг перед дружкой, глядя на старичка — главу семейства — с превосходством. А того они не знают, и еще долго не узнают, что именно старые мертвые чешуйки позволяют ему чуять, то, что молодым и не снилось. Отслоившаяся прозрачная пластинка начинала трепетать даже при самом легком дуновении. Постороннему не слышно, зато внутри у хозяина поднимался шум.

Вот и сейчас он уловил шевеление и насторожился. Но как оказалось, раньше надо было опаситься. Опоздал, не спрятался, сиди теперь и трясись, что с тобой сделают.

У него за спиной стоял Зеленый царь. Термит свесил усы и виновато закосил в сторону владыки выпуклым фиолетовым глазом, дескать, нарушаю, что уж там.

— Подглядываешь? — тихо спросил повелитель. Термит кивнул. Царь вдруг вздохнул. Старик чуть не сверзился. Во-первых, от мощного потока царского дыхания. Во-вторых, от удивления. Или от удивления — во-первых? Чтобы их владыка печалился…

Все! Жди или потопа, или пожара, или камнепада с чистого неба. Ой, беда! Ой. Смертушка!

Термит попятился задом в норку.

— Куда полез? — спросил царь. — Сиди уже наблюдай. Видишь дриадку с колокольчиками в волосах? Как она тебе?

В пору было падать, чтобы расшибиться насмерть и уже не мучиться в догадках. Сколько тех дриадок термит перевидал на своем веку!? Тыщи… нет, пожалуй, меньше, но с десяток — точно. И что? А — ничего. Покувыркается с ними царь, цветочками разукрасит, набегаются они по зачарованному лесу, смотришь, пропал владыка. День нет, три… дриадка посидит одна, скажет сердитое слово, и — как не бывало. Потом царь на цыпочках вернется, посмотрит — нет подружки, траву распрямит, жаб и змей на место вернет, дождичек отпустит, дабы землю питал, и живет дальше припеваючи.

И никогда. Никогда! Чтобы у старого термита спросить: нравится или не нравится ему очередная пассия. Ой, дела!

Мысли вертелись в крохотной головке старика с молниеносной быстротой, так что с ответом не задержал:

— Особенная.

— Угу, — непонятно согласился царь. — Ладно, сиди, посматривай. Если гости засобираются уезжать, свисни.

— Свисну, — заверил владыку, обличенный высочайшим доверием, старик.

Шак задумался над миской с водой. Нес, опустил глаза, да так и остановился.

— Ты с головастиками переглядываешься? — поддел собака. На что Апостол выплеснул воду, только случайно не попав Эду на штаны. Собственно, тот увернулся, а то сидеть бы ему в мокром.

— Что я такого сказал-то? — расхохотался Дайрен.

— Кота задирай, — посоветовал Шак, — если не боишься.

— В том-то и дело. Нет, Апостол, прошли те милые моему сердцу времена, когда можно было невозбранно гонять всяких котов. Состарились мы. Теперь коты нас гоняют.

Саня как раз проходил мимо.

— Тебя погоняешь. Старик, он! На таких стариках воду возят.

— Не путай, пожалуйста. Воду возили на тех стариках, — палец собаки ткнул в сторону Шака. Ответ случился в виде могучего замаха. Дайрен рыбкой метнулся под руку Апостола. Но конь хорошо изучил повадки собаки. Могучая десница немного изменила направление, и Эдди получил скользящего, безболезненного, но звонкого леща.

— Обижают! Девочки! Меня бьют! Спасайте!

Курица трепыхнулась на помощь, но быстро сообразила, что к чему. Солька смотрела, выпятив губу.

— Жаль, на тебя живой воды не попало, — заявила она Эду.

— А мне-то как жаль!

— Апостол у нас теперь как жеребенок трехлетка выглядит. Санька — так молодой. Тебя бы еще подновить, и все — открывай Солька детский приют.

— Что ж, раз мне помолодеть задарма не удалось, останусь у вас за папочку. Пороть буду за малейшую провинность. Почему вещи разбросаны?! — заорал он на всю поляну.

— Так, сборы у нас. Дорога дальняя. Стараемся. Шак, я тебя просила воды принести…

— Извини, девочка, нес, нес, задумался и уронил.

— Задумался, он! Засмотрелся, ехидно уточнил собака. — Солечка, представляешь: Шак на себя засмотрелся!

— Тебе одного леща мало, Эдди? — ласково улыбнулся другу Апостол.

— Не бей меня, Шак. Знаешь… думаю, это в тебе молодая кровь играет. Санька тоже мимо меня спокойно пройти не может, как поравняется, так и норовит когтем зацепить. А я — маленький и безвредный. От меня одна польза. Солька, хочешь, я тебе воды натаскаю?

— О, нет, лучше, я сама. Очень уж ты расшалился. Посиди, охолонь.

— Умничка, моя, ты же знаешь, что со мной такое только с перепугу бывает. Решение принято. Бьют барабаны, ревут трубы. Выступление назначено… на когда назначено?

— На завтра, Эдди. На завтра. — Шак улыбался, глядя на Дайрена.

С перепугу тот заливается, как же! Засиделись они — вот что. А когда стало понятно, что уже скоро, практически — вот-вот, Эдда повело по поляне юлой. Зацепил, все до чего дотянулся, перекувыркнулся через голову, взмыв с места свечой. Прямые белые волосы трепыхались крыльями.

Степенный Саня шел следом и подбирал, раскиданные Эдом манатки.

— Ходи, за всеми, — ворчал кот, — только начал собирать… о! я догадался: Шаку живая вода на физиономию попала, а Эдду на задницу. Шило у него там помолодело.

К вечеру телеги стояли почти полностью готовыми. Лошади не просто отдохнули — отъелись, и стали похожи на битюгов. Хорошенько погонять их в тесноте лесной полянки не получалось. Апостол ворчал, что скотинки запалятся на первом же перегоне, но любовно оглаживал блестящие бока.

Темнота навалилась на город внезапно. Так бывает на юге. Свет и мягкое вечернее тепло вдруг, без перехода обращаются душной ночью. Баркасы жалуются друг другу, скрипя пересохшими досками, трещит назойливая цикада, орет дурным голосом павлин…

Игорь отвлекся. Здешняя темнота происходила из-за городской скученности. Солнце уже давно покинуло узкие улочки, но если в поле пока мягко и сумеречно мерцал воздух, в городе почернело. Другого слова не скажешь. Спустилась на мир чернота. И в черноте той потерялись двое бывших рабов, один из которых вообще был тут чужаком. Хоть и прожил жизнь.

Игорь опять отвлекся. Надо было под ноги смотреть, а не мозгом думать. Тем более, мозг сильно заволокло.

Горбашка и Барнак с утра объявили отстой: погостим в городе сутки… или двое, ну, может, трое.

С чем связана задержка, от него так и не добились. Не питавший ни малейшего уважения к спутникам, Горбашка послал Игоря с его вопросами подальше, соскочил с телеги, в которой правил, свесивши ноги на сторону, и похромал в сторону городской ратуши. Минуты не прошло, как его кособокая фигура затерялась в жидкой толпе. Барнак остался при телеге. За дорогу от него наслушались баек о былых похождениях, которые перемежались бесконечной похвальбой. Правды у такого, что у змеи ног, но Игорь решил попытаться:

— Для чего нужна остановка? Слышишь?

— Слышу.

— Отвечай.

— А кто ты такой, чтобы мне приказывать? Отвечай ему! Срань дворцовая.

Тут Барнак был кругом не прав. Что сразу и уразумел. Игорь сдернул его на землю, прокатив ребрами о бортик телеги, нагнул и выкрутил руку. Не иначе, от неожиданности Барнак не проявил никакого сопротивления, а заорал только, когда рука была уже завернута за ухо.

— Отпусти!!!

— Кто тут у нас срань?

— Отпусти, я тебя в клочья порву.

— На хрена ж тогда тебя отпускать? Хочешь, добавлю? Так — лучше?

— А-а-а!

— А теперь медленно и печально повторяй: я — жаба в кедах.

— Я… жаба… в… а-а-а-а!

К концу вымученного признания Барнак посинел. Игорь его уже отпустил, а тот так и сидел на мостовой, соскребая руками пыль с брусчатки. Игорь испугался, что удавил чистюка до смерти. Оказалось — падучая. На синие губы полезла пена, глаза закатились. Барнак упал навзничь и пару раз треснулся затылком о мостовую. Игорь проявил полное равнодушие, а сердобольный Сун подложил под голову припадочного свернутую куртку. В рот затолкали черенок ложки.

Отколотило. Тело перестало дергаться, зубы разжались, зазвенела о камни, выпавшая ложка. Чистюк уснул прямо, где его ломало. Игорь вдвоем с товарищем перетащили его в телегу.

Проснулся он только к приходу Горбашки. Тот вернулся веселым. Не навеселе, а прямо задыхаясь от дурковатого смеха.

— Эге, эй! Погоняй, пердрило в перьях!

Сун в отличие от Игоря, с разборками не полез. Велели править — тряхнул вожами. Горбашка растолкал Барнака. Тот, против опасений, ничего не помнил. Главарь что-то пошептал чистюку в ухо. Оба расхохотались.

— Что вылупился? — у Горбашки дергалась щека. Зрачки светло-зеленых глаз превратились в точки.

— До завтра тут остаемся? — спросил Игорь.

— Сколько надо, столько и пробудем, — отрезал кривой чистюк. — Желтый, правь вокруг рынка. Видишь большие деревья? Давай туда.

Всадники в серых одеждах зажали Саню с трех сторон, постепенно оттесняя от товарищей. Кот пытался сопротивляться. Но куда было его смирному низкорослому коньку тягаться со зверями, на которых, скакал конвой. Пока еще мог видеть, Санька шею сорвал, выворачивая на Шака. Лицо помолодевшего Апостола оставалось безмятежным. Не знай его Саня, посчитал бы, что тот спокоен. Но, знал, а по тому напряженно ожидал, что он предпримет, только погодя сообразив: решись арлекины на сопротивление, их сомнут. Когда уже шея не выворачивалась, так далеко позади осталась телега, кот натянул поводья. Не тут-то было, его зажали конскими боками. Не отпусти он повод, оба и сам и конек полетели бы в траву.

Саня заглянул под надвинутый куколь правого конвоира. Хоть режь, хоть озолоти, оттуда не сдавало живым. Будто глиняный болван трясся под серой накидкой. Левый — то же самое. Саня начал искать живую нитку, связывающую болванов с кукловодом, не нашел, расслабился, и тут накатило. Из массы серых, которые одинаково прямо держались в седлах, пришло: смесь тревоги, удовольствия и тихого злорадства. Но все это тлело под гнетом воли, сковавшей послушную массу живой нежити. Пустил, значит, кукловод на арлекинов серых болванов, а сам чего-то про себя пасет.

Осталось, расслабиться и править, куда велено. Начни артачиться, не исключено, наваляют тебе всей серой толпой. Ну, тебе — ладно: сам напросился, друзьям перепадет. А они не при чем. Хоть режь, хоть, опять же, мордой об стол, Саня чувствовал не по ним серый переполох, а по нему, не совсем — как выяснилось — простому коту.

Наваляют — это во первых, а во вторых: окажи характер, нипочем не разберешься, что у хозяина серого воинства на уме.

Дикое поле сменилось прямым, как натянутая веревка трактом. Не иначе, серые торили. Нормальный человек, он смотрит, где спрямить, где обогнуть, чтобы дорога легла и полегче и повеселей. Да еще чтобы заступ с лопатой не стереть в пыль пока строишь. Тракт наводили не задумываясь. Горка — срыть! Болото — засыпать! Дубрава? Срубить без всякой жалости. От дороги веяло вовсе уже чем-то нечеловеческим.

Вот тебе фокус: есть люди, есть не люди, а тут совсем… третий сорт. И смотрит в спину. Как еще дыру в куртке, подарке любезного друга Пелинора, не прожог?

Шли уже часа два. Тракт позволял развернуться лавой. Конвой перешел в галоп. Саня натянул повод, сбивая серую орду с шага.

Обойдутся! Ему добрый конек был дороже, чужого мнения о себе. Пусть серый кукловод думает, что хочет. Да и присмотреть за телегами, что остались далеко позади, не мешало. Но сколько кот их ни выглядывал — не нашел.

Он уже решил вовсе остановиться и выяснить, что к чему, когда на дальнем краю белой нитки тракта обозначилось черное пятно. Быстро потянулись вверх тонкие шпили крыш.

Ворота открылись сами. Только передовые всадники подъехали к подъемному мосту, тяжелые черные створки, окованные железом, бесшумно разошлись и отряд по трое пошел в проем. Сварливому коту деваться оказалось некуда. Ругая себя последними словами, за то что не придумал, как присмотреть за товарищами, окруженный серыми, кот пошел через мост.

Выложенный новенькой брусчаткой, замковый двор оказался идеально чист. Серые спешивались и уводили коней. Скоро Саня остался посреди мрачного каменного пространства всего с четырьмя конвоирами. Пятый у ворот махнул рукой — запирать.

Ага! Кукловод! Самое время спросить, куда по дороге пропали телеги с арлекинами. Но Сане не то что выяснять отношения, пошевелиться не дали — зажали так, что конек застонал.

Такого кот терпеть не стал, развернулся и двинул кулаком в ухо ближнего охранника. Тот без звука канул под копыта своей лошади. Второй не замедлил свалиться с другой стороны. Саня и дальше бы раздавал тумаки, но на него бросили аркан. Волосяная петля сдавила плечи. А кукловод посмотрел из-под капюшона, развернулся и шагом поехал в сторону широкого крыльца; не оборачиваясь, спрыгнул с коня и пропал за высокими створками дверей.

Кота на веревке подтащили к низенькому притвору, сдернули из седла и затолкали в коморку без окон.

У Игоря второй день нещадно болел зуб. Он и в дозор-то вызвался, только чтобы не сидеть в казарме. Болтаться без дела и маяться, уже не оставалось сил. В казарме к тому же сохранялась перманентная угроза экстренного вызова к госпоже. И не отвертишься — поползешь хоть зуб у тебя, хоть задняя нога.

Следом за Игорем на невысокой лошаденке трясся косматый темнолицый парень, которого всем корпусом учили человеческой речи. Но почти что и не преуспели. Он с трудом выговаривал, полученное уже тут, собственное имя, да несколько простых фраз, зато обоняние имел не хуже собачьего. Нарекли его, разумеется, Нюхом. Имея дремучую природную лохматость, он еще и рядился исключительно в шкуры. Прибавить, отвращение к мытью…

Госпожа Рахна, вызывая его к себе, всегда велела сначала окунать в бочку с водой. Но, — пойми женщин! — не отпускала потом дня по три. За счет Нюха некоторые, считай, живы остались…

Вызов гвардейца в опочивальню не предполагал наличия у означенного гвардейца плохого настроения, ангины, геморроя, несварения, или отсутствия желания идти и ублажать госпожу. Выкликнули, поднимай кости и ползи. Помрешь в дороге — твое счастье. Оплошать в спальне правительницы, почти наверняка означало позорную мучительную смерть.

Пренебречь вызовом было нельзя, равно как и службой. И там и тут порядки отличались величайшей строгостью. За малейшую провинность следовало наказание: от простой незамысловатой порки, до посажения на кол.

Санька посмотрел на свою руку. От запястья до кончика большого пальца кожи как не бывало. Ссадина сочилась прозрачной росой. Он лизнул солоноватую поверхность. Стало больно. Он лизнул еще раз.

Надо было прийти в себя, собрать в кучку организм и хоть немного посоображать.

Полумрак, окруженной густыми кустами, звериной лежки, оказался, как нельзя более кстати. Хоть тут повезло. Не найдись укромного места, уже схарчили бы котейку. Вокруг рыскала стая хищников.

Блохоноги были высоки ростом и проворны. Сане приходилось сталкиваться с ними, пока жил в Камишере — тварюга, какими детишек на ночь пугать. Одно хорошо: у них напрочь отсутствовало обоняние. К тому же, они видели только движущийся предмет. Пока сидишь, блохоног может об тебя боками тереться. Стоит побежать, догонит и пожрет.

Они действительно напоминали блох. Продолговатое, горизонтально расположенное тело, несли шесть коленчатых ног. Спереди под животом болтались короткие, тоже коленчатые, хватательные ногоруки. Но самое противное — голова. Она до ужаса походила на человеческую. В Камишере убитых блохоногов стаскивали в большую, именно для этого вырытую, яму и сжигали. Брать что-то с них в употребление, считалось зазорным. От того, — думал Саня, — что уж больно на людей похожи.

Рядом, за кустами, часто тяжело забухало. Кот притаился. Стая гоняла по подлеску прямостоящую ящерицу, которая и бегать-то не умела — прыгала на задних лапах, как воробей. Ей бы, дурочке, затаиться. Нет, мечется, аж земля дрожит. А этим только и надо. Если попал в гон блохонога — не уйти.

Из укрытия открывался небольшой кусочек пространства. В него впрыгнула ящерица, завертела головой. Сзади на нее обрушилась коленчатая лапа с раздвоенным подобием костяных пальцев. Блохоног ударил ящерицу в затылок. Замелькали еще ноги. Товарищи охотника подоспели, сообразил кот. А дальше — обычная в таких случаях картина: блохоноги стали рвать живую еще тварь короткими передними лапами, запихивая кровавые куски в рот. Они жрали совершенно по-человечески. Саня закрыл глаза. От вида окровавленных ртов стало тошно.

Эд

Эд несся в стае волков. Сначала держался последним, стараясь не отстать, потом легким наметом прошел в середину и уже скоро стал во главе. В затылок дышали братья. Он весело оборачивался, ловил желтые искры взглядов, чуял густой звериный дух и бежал дальше.

Его шерсть была чуть длиннее и светлее, нежели у собратьев, но это не мешало чувствовать себя главарем. В его роду через поколение женились на волчицах. Волчицами были его мать и прабабка. Равное количество собачей и волчьей крови обеспечивали власть над обоими видами.

Для составления желаемого марьяжа, в вольные кланы отправляли шпионов, которые высматривали подходящую кандидатуру. Они же и обеспечивали появление девушки в замке.

Не всегда, точнее никогда, водворение невесты в замке не проходило гладко — привезли, оженили, мило потупилась и согласилась на все. Мать Эда устроила бунт и выдержала длительную осаду, запершись в своих покоях. Отец со смехом рассказывал наследникам, как приручал прекрасную дикарку, попутно в нее влюбляясь. Прабабка чуть не зарезала прадеда в первую брачную ночь. Предок сумел выстоять в диком противостоянии. Но утром простыня была окрашена его, а не ее кровью. Из более ранних легенд сохранилась…

Эд открыл глаза. Синева ударила, вышибая слезы. Начали возвращаться звуки. Рядом шуршали тихие голоса.

Он же умер. Он точно помнил, как копье вошло в бок, и жизнь потекла сквозь прореху. Пришедшая в больной мозг стая собратьев, должна была увести его в седые поля, в чащи Пращуров. Но, судя по тому, что вместе со слухом и зрением возвращалась боль, он был пока жив.

И сразу накрыло: Цыпа! — стон, похожий на вой; дикий спазм, скручивающий внутренности; ярость, которая будит зверя внутри… бессилие, способное толкнуть в пропасть, дном которой уже точно будет смерть. Сознание опять потекло толчками волчьего бега. Прошло много времени, пока Эдвард Дайрен очнулся.

События не желали выстраиваться в логическую цепочку. Все что всплывало в памяти, было связано с болью. Его калечили и ломали. И, кажется, доломали-таки. То, что лежало сейчас на траве, было островком, кусочком прежнего Эда. Основная часть его сейчас убегала со стаей в призрачные поля.

Эд не шевелился. Неизвестно, кто шушукается рядом. Покажи, что жив, прибегут и начнут опять мучить. Сколько боли он хватил в последние дни! Довольно! Полежит так тихонько и умрет…

Он стал прислушиваться к разговору, невидимых собеседников. Человеческий голос рассказывал о портале, сквозь который просочились дикари.

— Думаю, она и раньше посылала Нюха на ту сторону Границы. Порученец по особым делам… бля! Добегался — сдал госпожу со всеми потрохами. Жаль, портала больше нет. Прямая была дорожка домой.

— Это только кажется, — отозвался голос, от которого у Эда пробежали по коже мурашки. Или он все же умер и сейчас находится в компании покойников? Саньке неоткуда взяться среди живых. Эд видел, как его накрыло взрывом. Кот на свою беду оказался в самом центре ловушки.

— Ты там был? — спросил человек. — В заграничье?

— Да. Сначала попал в Дебри — блохоноги чуть не сожрали — потом вообще в трубу. Идти можно только вперед или назад. Там еще один оказался на железной машине. Мы с ним вместе пробивались.

— На кокой машине? — заволновался человек.

— БМП. Поменьше ырха. Броня на гусеницах. И воняет, хоть нос затыкай.

— Где человек, который на ней ехал?

— Нам там добрые люди дорожку показали. В конце, говорят, каждый попадет к себе домой. И точно: его вода приняла, а передо мной камень расступился. Когда проходишь рубеж, сразу становится ясно, что ты уже в другом… месте. Иное все. Я как сквозь скалу прошел, мигом сообразил, что уже тут. Ломился напролом, какие там посты! — так обрадовался.

— Повезло тебе. Рахна всех людей на казнь велела согнать…

— Да, повезло, так повезло, — невесело перебил Саня. — Я ведь чуть-чуть не успел… когда Цыпу…

— И что бы ты сделал?

— Не знаю. Сделал бы что-нибудь…

— Успокойся, Санечка, — прошелестел откуда-то сбоку голос Сольки, — никто не смог бы помочь. Но она не мучилась. Я точно знаю. Я бы почувствовала.

— Ты не забыла, что мы в приграничье? Отшибает тут чутье.

— Не забыла, — всхлипнула девушка.

Они были рядом. И они были живые. Санька в своей бархатной куртке, которая стала похожа на фуфайку углекопа; Игор, подбрасывающий в костер ветки; Солька, устроившаяся недалеко от Эдда. Она первой заметила, что Дайрен очнулся.

— Эдди!

— Живой? — подпрыгнул Санька.

— Живой, шевелится, — констатировал Игор.

Эда окружили. Солька притащила половинку ореховой скорлупы, до краев полную горячим отваром. Эд проглотил его, превозмогая кашель. Внутри что-то было не так. Там разверзлась рана. В животе поселился еж. Или даже дракон, который грыз стенки своего узилища и поливал их огнем. Дыхания не хватало. Казалось бы, вот он воздух, дыши сколько влезет. Не влезало.

Питье принесло небольшое облегчение. Санька подложил под голову Эда свернутую куртку, устроился рядом и начал рассказывать о своих приключениях. Оказалось, ушлый котяра, походя сумел избавить ойкумену от рогатой напасти. Эд только хмыкнул. В животе разгорался пожар.

Солька сидела нахохлившись. Она сильно хромала и старалась поменьше ходить. Санька заставил ее размотать ногу. Стопа девушки превратилась в подобие деревянного утюга, из которого во все стороны торчали побеги бамбука. Дриадка надломила один росток. Из раны потекла кровь.

— Что делать, Солечка? — спросил кот. — Скажи, какой тебе травки принести, я за любой сбегаю, хоть к океану.

Солька отрицательно помотала головой. От ее роскошной гривы ничего не осталось. В стороны торчали, похожие на паклю, обрывки волос. Лицо осунулось. Она тупо смотрела в одну точку.

— Солечка, — Санька протянул ей горсть ягод, — поешь.

— Спасибо, — пробормотала девушка, осторожно взяла губами ягодку, вдруг сморщилась и заплакала.

Они ее не утешали. И у них внутри все болело той болью, которая порой хуже телесной. У Эда грызло тело и душу. Он как-то ясно и спокойно вдруг представил себе, что скоро умрет. Уйдет. Не зря за ним приходила призрачная стая. Они будут его сопровождать, они приведут его…

— Я ухожу, — вдруг громко сказала Солька.

— Куда ты на ночь глядя? Дождемся утра, я тебя на руках понесу, — взмолился кот.

— Я больше не могу. Очень болит. Если сейчас ничего не сделать, завтра корешки прорастут выше. Я скоро превращусь в бамбуковую рощу.

— Что же делать?! — взмолился кот.

— Я знаю, кто мне поможет. Жаль, вас с собой взять не могу. Простите меня…

— Ты идешь к Зеленому? — тихо спросил собака.

— Да.

— Иди, — выдохнул Эд и закашлялся.

— Простите меня.

— Нам не за что тебя прощать. Живи, девочка. Ты была нашей радостью.

— Саня, прости меня… Цыпа была моей единственной подругой. Никто никогда в жизни… Саня!

Кот подошел к Сольке, легко поднял ее и начал баюкать. Девушка рыдала, уткнувшись ему в грудь. Отплакала, пока не остались судорожные всхлипы, и попросила:

— Поднеси меня к Эду.

Щеку обдало горячим дыханием. Эд всегда заново удивлялся, исходившему от Сольки запаху цветочной поляны.

— Эдди, я тебя люблю. Я вас всех люблю. Не забывай меня.

— Никогда. Я тебя не забуду до самой смерти. Ты, мой цветочек.

— Прощай, Эдди.

— Прощай, девочка.

Солькины губы перехватили дыхание. Стало больно в груди и горько. Дриада поднялась и, волоча отяжелевшую ступню, качнулась к Саньке.

— Котик, отнеси меня к ручью.

Санька подхватил ее, на пути оказался Игор.

— Спасибо тебе, — шепнула ему Солька. Тот молча, проводил кота и дриаду взглядом.

— Игор, — позвал Эд, — подойди. Слушай. Мне осталось всего — ничего. Я тебя попрошу, оставь нас с котом ненадолго. Мне надо с ним поговорить. То, что я ему скажу, тебе знать опасно.

В животе стало вдруг тихо. Боль сконцентрироовалась в пульсирующую огненную точку. А еще, на грани слышимого мира Эд уловил движение и даже вой. К ним приближались волки. Не те, которые уводят детей рода в пределы пращуров — обыкновенные. Их вел старый матерый зверь. Эдвард не звал их. Сами торопились.

Как только на полянку вернулся Санька, Игор, ушел в лес. Эд слышал, как он шуршит кустами. Хотел крикнуть, чтобы далеко не забирался, но сил не хватило. Силы приходилось экономить, для главного.

— Куда ушел рябой? — спросил кот.

— Я его отослал.

— Хочешь поговорить без посторонних ушей?

— Да, Александр. Когда разговор кончится, ты тоже уйдешь. Сюда идет стая. Я останусь с братьями.

— Я донесу тебя до какого-нибудь жилья. Эд, мы выберемся!

— Нет. Я останусь. Не спорь. У меня нет сил, и жаль терять время на пререкания. Его осталось совсем немного. Слушай. Я Эдвард Дайрен — младший сын покойного герцога.

— Они же все погибли, — от неожиданности встрял Санька.

— Слушай и не перебивай. Мне может не хватить сил.

Я заканчивал университет. Отец, сильно сдав за последние годы, готовился передать власть старшему брату. Крен стал во главе Клира и распространил свое влияние на человеческую популяцию. Но ему было этого мало. Он рвался к верховной власти. У нас с ним вышел конфликт. Когда герцог со своими сановниками посетил университет, я хотел поговорить, открыть глаза. Меня схватили люди Крена и кинули в подвал. Встретиться с отцом нам так и не дали. Но я все же кое-чего добился. После посещения университета и скандала со мной, герцог начал отдалять от себя председателя Клира. Наглость выскочки, наконец, заставила его задуматься.

Но Крен пустил свои корни уже очень глубоко. Сотни, порабощенных им людей, слепо исполняли его волю. По стране прокатилась волна насилия над колдунами. Отец возмутился. Крен продолжал пугать его страшными последствиями мягкосердечия.

Теперь самое главное. Когда Аллария распалась на три области, центральной стал править мой род. Львы, древние властители этой земли, отказались от трона. Род Льва удалился на остров в океане. Но мои предки продолжали встречаться с ними. Львы были носителями древней мудрости. Отец однажды уже просил у них совета. Случившаяся в стране катастрофа, заставила отца направить Львам просьбу о встрече. Глава рода согласился. Он тоже был обеспокоен. За герцогом на материк послали корабль. Отец не опасался за свою жизнь. Наследника престола он взял с собой.

Уже взойдя на корабль, отец узнал, что у львов случилось несчастье — утонула жена главы рода. Но несчастный случай был официальной версией. На самом деле, Раду похитили.

Все это отцу рассказал сам Александр Лев. Он прибыл на корабле, в надежде, что отец, пользуясь своей властью, немедленно начнет поиски.

Разумеется, герцог перед отплытием отдал такой приказ. Корабль отвалил от берега, но не прошел и половины пути до острова, когда начался шторм. Как позже объявил Крен, в корабль попала молния.

Но я сам лично разговаривал с единственным спасшимся в той катастрофе матросом. Он клялся, что молния была не обычная. Она прилетела не с неба, а с другого корабля, который вынырнул из темноты, плюнул огнем и скрылся. Этому моряку повезло дважды. Он вплавь добрался до львиного острова, выбрался в дальней бухте на берег и стал свидетелем того, как люди Крена убивают остатки львиной семьи. Их всех вырезали, а заодно и жителей. Моряк спрятался. Его не заметили. Убийцы покинули остров, только убедившись, что живых не осталось. Моряк потом отыскал лодку и в одиночку ушел на запад. Он знал моего отца, и когда через много лет увидел меня, подошел сам.

Эд замолчал, переводя дух. Над поляной стояла глухая ночь. Шевелился в кустах Игор. Волки были уже близко.

— Дай воды, — попросил Эд, хлебнул и заговорил дальше. — Известие о смерти отца и брата застало меня в университете. Первым моим порывом было, скакать домой. Там осталась мать. Но меня перехватил Арп. Пользуясь голубиной почтой Пелиноров, я отправил домой письмо. Ответа не получил. Тогда Ванька связался с Владом и попросил помощи. От него мы и узнали, что в замке поселился Крен, объявивший, что последней волей отца, была передача власти ему. Мать не протестовала. В обмен на покорность ей пообещали, сохранить мне жизнь.

Университет взяли в кольцо. Днем и ночью перед воротами дежурили егеря и черные колдуноборцы. Крен вскоре надел герцогскую корону. Меня неоднократно пытались выманить за стены университета. Но, когда от Влада Пелинора пришло известие о болезни матери, я сам решился на побег. Так получилось, что в это время в окрестностях университета объявился брат Арпа. С его помощью мы рассчитывали быстро покинуть пределы охраняемой зоны. Никто из нас не подозревал, что Крен узнал о наших приготовлениях. Мать к тому времени уже умерла. Пелинору специально намекнули на ее болезнь, зная, что он сообщит мне. Герцог подстроил хитрую ловушку. Ему непременно надо было, чтобы попались и я и вольный конь, который служил в университете экзекутором. Трон был неустойчив, пока оставался законный наследник. А вольный конь Арп знал о Крене нечто такое, что могло погубить его карьеру в самом начале.

— Что? — спросил Санька.

— То, что мы с тобой тоже уже знаем. Крен, герцог Арий — бестер — сын человека и двуполого аксолотля. Арпу рассказал об этом старик, живущий высоко в северных гольцах. Конь говорил, что тот промышлял колдовством. К нему иногда приходили люди… не важно. Старик еще что-то знал о герцоге, но Арпу говорить не стал…

Волки подобрались совсем близко. Пара серых пошла в обход поляны. Они могли вот-вот нарваться на Игоря.

— Позови человека, — велел Эд, — иначе его загрызут. За мной пришли родичи.

Кричать не пришлось, встревоженный Игорь выскочил из кустов сам.

— Иди к нам, — позвал Эд. — Тут тебя не тронут.

— Волки! — Не слушая его, крикнул человек.

— Это мои братья, — тихо отозвался Эд.

Игорь встал плечом к плечу с Санькой. Из темноты вышел матерый волчище, обогнул стоявших, подошел к Эду, обнюхал и лег справа, слева опустилась на траву светлоподпалая волчица. Они застыли, похожие в полутьме на двух сфинксов. Стая кружила по поляне, далеко обходя чадящий костер. Игорь дико озирался. Саня смотрел только на Эда.

— Мы с Арпом решили выбраться из Сарагона, спустившись со стены по веревке. Уже все было готово, когда за нами увязался мальчишка из рода собаки, тоже студент. Не родственник. Я даже не знал их семью. Разве — отец. Парень сильно просился, и мы решили взять его с собой. Сначала все шло по плану. Только щенок подвернул ногу. Потом…

Как оказалось, Крен приготовил для нас особый сюрприз. Его люди привезли, похищенную несколько лет назад жену Арпа, и начали истязать. Мы кинулись в ту сторону. По дороге, Арп крикнул мне, чтобы я уходил. Я побежал искать повозки Шака и нарвался в темноте на егерей. Лес был ими просто нашпигован. Оружия никакого. Пришлось драться голыми руками.

Когда в лесу вспыхнул пожар, я почувствовал, что ни Арпа, ни Кары нет в живых.

Мне повезло. Прямо на меня вышел Шак. Не он бы, праздновать бы Крену двойную победу. Вдвоем мы смогли отбиться, но меня ранили. Конь взвалил меня на закорки и побежал к своим кибиткам. Не тут-то было. Дорога оказалась отрезана. Нас окружали. Шак метался по лесу со мной на плечах. Нам удалось выйти из окружения, главным образом по тому, что Крен нашел обгорелый труп несчастного щенка, решил, что это я и снял осаду. Егерям был дан отбой.

Мы потом долго отлеживались в какой-то норе. Шак уходил только однажды, а, вернувшись, сказал, что его товарищи арлекины живы и вне опасности.

Но главное не это…

— Что? — спросил Саня.

— Главное — ты. Похищенная львица Рада была беременна. Я не знаю, как ей удалось спастись. Судя по тому, что корзина с тобой приплыла из Дебрей, Рада прошла Границу… Я не о том…

Эду стало, заметно, тяжело говорить. Во рту пересохло. Санька наклонился, поднес к губам друга половинку ореховой скорлупы с остатками воды. Серый охранник заворчал. Эд сделал несколько глотков и прошептал, уже едва слышно:

— Я шел в столицу, убить герцога. То, что ты к нам прибился, показалось мне знамением. Пращуры послали живой талисман. Львы… вы приносите удачу. Пелинор тоже это понял… по тому и обхаживал. Вы способны менять ход событий. Санька… Александр Лев… ты — последний. Теперь только ты сможешь остановить Ария. Иди в северные гольцы, найди там… старика… он знает что-то важное…

Лежавший одесную Эда, волк заворчал, вскинулась волчица. Саня отступил. Лицо собаки светилось в темноте белым пятном. Речь прервалась. Эдвард Дайрен младший сын герцога и законный наследник престола потерял сознание. Наверное, стоило дождаться, когда он придет в себя, — если придет, — и расспросить подробнее, но Саня пошел с поляны. Последние минуты Эда должны пройти в мире. Он и так отдал все силы, чтобы просветить глупого кота.

Котейка… плутал по земле, работал, сражался, любил… знал себя парнем без затей. Только книжки мешали, — мреяло в голове. Еще — подначки злоехидного собаки и понукания коня по имени Шак, которого люди прозвали Апостолом. Еще — долгие взгляды некрасивой птицы — другой такой нет и не будет. Еще ласковое тело дриады, любившей всех…

Никого не осталось. Только чужой человек поспешает, боясь отстать в ночном лесу от кота. Как эхо. От всех осталось одно блеклое эхо. Александр Лев… Санька! Пусть бы все так и оставалось. Он бы таскал короба, ругался с собакой, отводил глаза по вечерам от Цыпы и валялся в сене с Фасолькой. Почему он все время теряет самое дорогое? Был дом в Камишере…

Мамка, а для чего звезды? Чтобы люди находили дорогу. А для чего дороги? Чтобы люди не потеряли друг друга…

Была лунная дорожка, на которой он поймал холодную верткую Лильку и впервые понял, что такое женщина.

Ничего не осталось. Темный чужой лес под ногами, чужой человек за спиной, да сиплый вой умирающего собаки: ты последний! Только ты сможешь остановить…

Санька запнулся о пенек, чуть не упал, перепрыгнул, вернулся и сел, обхватив голову руками. Человек нерешительно топтался поодаль.

Пусть там стоит. Ни к чему ему видеть, как плачет Александр Лев — последний.

Променять сапоги на легкие чеботы, в каких разгуливали местные крестьяне, Саня отказался.

Вся остальная одежда пришла в полную негодность. Он без сожаления расстался с рубашкой тончайшего сервезского сукна, манжеты которой хранили обрывки кружев. Штаны изодрались — стыдно на люди выйти. Зато сапогам сноса не было. Парня переодели в простую, привычную с детства одежду. На плечо лег перевязанный мешок со снедью. Больше ничего ему не нужно было. Но каждый, пришедший поглазеть на Долгожданного, норовил сунуть молодому аллари, что-нибудь сверх необходимого. Саня устал отпираться. Часть подарков он незаметно перегрузил в мешок Игоря.

Их пути расходились.

Деревня стояла на островке ровной плодородной земли, которую с одной стороны отсекало озеро, а с другой — длинная непреодолимая расщелина. На востоке полнеба загородила неприступная скальная стена. На юге же лежали непролазные болота. Поселение являлось центром пересечения невидимых рубежей. Легче всего было сообщаться с приграничьем. Но перебежчиков из надела покойной Рахны можно было пересчитать по пальцам. Мадам хорошо стерегла свои рубежи. Не случись заварухи с дикарями, по этой дороге арлекины прошли бы от силы версты две. Дальше разъезды вели патрулирование только на прямой видимости — не проскочишь.

Другое дело, коренные жители гольцов. Они изредка появлялись на берегу озера. С поселянами у них от века существовал непрочный, но весьма выгодный мир. Горняки приносили золотую руду, слитки и минералы, чтобы обменять на продукты. В последний свой приход они принесли очень мало, попросив хлеба вперед. Крестьяне дали. С тех пор от горняков не было ни слуху, ни духу.

Зачем поселянам золото, Саня спрашивать не стал. Понятно же, что у них есть своя тропинка в герцогство. Для визитов в директорию золото и копили.

Лето угорало. Север — самые закрайки — дальше только высокие, покрытые шапками вечных снегов гольцы. Лес пресекал луга черной кривой линией. От него к скалам поднимались зеленые волны. Травы уже давно вытянулись в полный рост, и сейчас, подсохнув, шелестели колосьями. Верхушки пушились золотистыми метелками. Тучи птиц носились над лугами. В зарослях стрекотало и цвиркало.

Идти было легко и печально. Несколько лет, путешествовавший в исключительном одиночестве, Саня понял, что отвык. Не хватало понуканий Шака, собачьих придирок, не хватало молчаливого присутствия Цыпы и шумного — Фасольки. Он старался не думать о них. Не получалось. Он с ними сросся чем-то внутри. Расставание разорвало его на много мелких кусочков. Сойдутся ли когда-нибудь эти части воедино?

Шак ушел в неведомые края, но жив, значит, есть надежда. Солька уковыляла к милому другу хозяину зеленого царства. Вернется или нет, неизвестно. Но, опять же, жива. Собаку он мертвым тоже не видел. Нет! Не видел! Значит — живой. Только Цыпа ушла безвозвратно.

Саня по большой дуге обошел стороной деревню, о которой предупредили проводники. Не боялся, просто, не хотелось никого видеть. Ни людей, ни аллари. Признаться, после разговоров с Игорем он перестал их делить как раньше. Еще мозаика в замке Пелинора… да была ли она? Шак и собака клялись, что была.

Впереди поднялась одинокая, сползшая к самому лесу, скала. По узкой звериной тропке Саня свернул под кроны и пошел дальше в тени деревьев, слушая голоса леса.

Небольшое обработанное поле случилось внезапно. Мелькнул впереди свет, несколько шагов и открылась пажить. Кусты кто-то заботливо выкорчевал и сжег. Колосилась невысокая рож. На том краю темнели какие-то грядки. Оттуда навевало влагой.

Саня споткнулся. Показалось, он уже тут был… не тут конечно, но…

Засеянные пространства с межевыми полосами, каменный сарай, ручей… Коти-ик! Иди к нам, мы тебе что-то дадим…

— Эй! — позвал из травы под ногами тоненький голосок. — Ты кто?

Оттуда глядели два огромных зеленых глаза. Девчушка притаилась, однако, сидела нимало не боясь, чужого мужчины.

— А ты кто? — улыбнулся кот.

— Малинка.

Саню полоснуло по сердцу. В травке пряталась маленькая дриада. Кроха совсем. Лет, может, четырех. Он присел на корточки и бессознательно протянул к ней руку.

— Меня нельзя обижать, — заявила девочка на всякий случай, но осталась на месте. — Я мамку позову, она тебя наругает.

— За что? Разве я тебя испугал?

— Я никого не боюсь, — заявило нахальное маленькое создание.

— Твоя мамка тоже никого не боится?

— Нет.

— Замечательно.

Губы сами тянулись в улыбку. Саня сел, распрямил натруженные ноги, кинул из-за плеча на колени сумку.

— Что у тебя в мешке? — тут же подлезла к нему дриадка.

— Хлеб. Хочешь хлебушка?

— Давай.

Девочка взяла серую горбушку, испеченную из прошлогодних остатков, понюхала и осторожно надкусила.

— Не здесь пекли, — вдруг заявила она.

— А где? — у Сани глаза полезли на лоб. Дитя проявляло знания не по возрасту.

— За горой и за болотом… там другие люди живут. Мамка не верит, а я знаю!

Должно быть, ребенка не раз пытались в сем разуверить. Она насупилась, ожидая, что недалекий взрослый станет смеяться или ругать.

— Действительно, живут, — согласился Саня.

— Да?! Ты же тоже знаешь?!

— Я там был.

— А мамка ругается, что за болотом никого нет.

— А тятя у тебя есть?

— Нет.

— А сестренка?

— Нет. Мы с мамкой одни живем. Она меня в лесу нашла.

Саня представил кряжистую, справную, немного сварливую крестьянку, которая, наткнувшись в на дриаду, даже не поняла, кого видит. Пожалела ребенка, взяла к себе…

Девчушка поднялась в траве во весь свой невеликий рост, зажала в кулаке, недоеденную горбушку и уже приготовилась рассказывать дальше, когда со стороны ручья донеслось:

— Малинка! Малинка, выходи. Ты зачем спряталась?

Девочка, втянув голову в плечи, оглянулась на зов, но тут же упрямо встряхнула головой. Мамка, должно быть, грозная, — подумал Саня, уверяясь в своих предположениях, насчет сварливой крестьянки.

Женщина увидела их издалека и побежала. Длинная коса рассыпалась и растрепалась. Короткое, до колен, серое платье хлопало подолом на ветру. Она не испугалась чужака. Вернее, испугалась, но только за девочку. В руке мелькнуло лезвие. Саня начал потихоньку подниматься. Когда женщина подбежала, он уже был на ногах.

— Малинка! Иди ко мне! — приказала крестьянка.

— Он мне хлебушка дал, — выставила ручку с горбушкой дриада, оправдываясь.

— Иди сюда!

Девочка нехотя шагнула. Женщина схватила ее и кинула себе за спину. Перед собой она держала короткий охотничий нож, каким свежуют дичь.

Саня перевел взгляд с оружия на его обладательницу. Вот тебе и сварливая черная баба! Перед ним стояла высокая, молодая, разъяренная женщина. Саня не сомневался, она пустит оружие в ход, не задумываясь. И еще что-то… свободной рукой женщина рисовала в воздухе круги, отмахивала их и рисовала новые. Колдовала! Ей, наверное, легко давалась ворожба. Саня видел, как она напряжена, вот-вот свалится или порвется как струна.

Чтобы не доводить до несчастья, он стал пятиться, но не прошел и трех шагов, когда из-за спины воительницы высунулась шкодная мордашка девочки. Ребенок подергал защитницу за подол и изрек:

— Мамка, у тебя, все равно, не получится…

— Молчи!

Саня видел, что силы женщины на исходе.

— Я только дал девочке хлеба, — сказал он примирительно.

— Что вам всем от нас нужно?! — крикнула женщина. — Что мы вам сделали?!

— Мамка, он не человек, — вдруг сказал ребенок и высунулся из-за спины весь.

— А кто?

Нож выпал из руки. Сил хватило только удержать девочку возле себя.

— Не знаю, — отозвалась Малинка. — Он хороший.

Женщина медленно начала валиться, кое-как удержалась, осела на землю. Дриадка обняла ее за шею.

— Что вам всем от нас нужно? — прорвалось сквозь слезы.

— Ты нашел кота?

— Нет. Я напал на его след, но потом случилась катастрофа. Боюсь, он погиб.

— Он жив. Ищи.

— Где?

— Ничтожество! Ты не можешь выполнить самого простого приказа.

— Я делаю все, что ты мне велишь!

— Не кричи. Или ты возмущен? Тебе кажется, что я тебя недооцениваю? Трижды ничтожество! Я только и делаю, что указываю тебе путь, разжевываю и кладу в рот твою пищу. А ты давишься, не в состоянии проглотить. Где ты потерял следы кота?

— В среднем приграничье.

— Твои егеря не могли пропустить его на внутреннем рубеже?

— Нет. Там усилена стража — птица не пролетит, мышь не проскочит.

— Если он ушел в направлении Рахны, это сильно упростит нашу задачу. Безумная баба выдаст нам кота. В ее владениях аллари нет. Там легче проследить путь арлекинов.

— Он умеет прикидываться человеком.

— Зато его друзья — нет. Он же настолько глуп, что никогда их не бросит. Так или иначе, они попадут в руки Рахны. Жди голубя. Из крепости Пелинора, к стати, ничего больше не сообщали?

— Нет. Осведомитель замолчал.

— Когда кот будет в наших руках, первое, что мы сделаем, уничтожим медвежью семейку. Громко! Ты понял? Чтобы все герцогство содрогнулось. С чадами и домочадцами. Медведицу отправишь ко мне.

— А если кот уйдет и от Рахны?

— Это почти невероятно. Но даже если так, он рано или поздно попадет в наши руки. Твое дело, сразу сообщить мне. Как только кот окажется в пределах герцогства, ты придешь в башню. Без зова! Сам придешь, зажжешь светильник. Будешь сидеть и ждать.

— Долго?

— Пока я не откликнусь. А сейчас, убирайся!

Саня прыгал с камня на камень. Между валунами начала пробиваться первая ярко зеленая трава, нахально теснящая слежавшийся, ноздреватый снег. Это — на высотах. Внизу уже во всю бушевала весна. За трехмесячное сидение в ледяном плену он соскучился по траве, простору, свободе, наконец.

Ой же мамкам моя человеческая и мать — львица Рада!

Саня не раз и не два вспомнил рассказы Эда о придирчивости и злопамятности Его Учености старого змея Камибарама Мараведиша. Достал, так достал!

Кот с зубовным скрежетом шел на занятия, вернее, лекции, которые перемежались цепочкой вопросов, в результате которых старый змей загонял бедного котейку в угол. Выходило, как Саня ни старался, как ни зубрил, — в смысле читал рекомендованные Камибарамом книги, — толку в голове не прибавлялось. Дион тоже не проявлял понимания. Саня, разумеется, не жаловался. Но дом был невелик, Дион мог слышать все перепитии Санькиного обучения. И нет чтобы посочувствовать, еще и насмехался из-подтишка, над бедным котом.

Однажды Санька, не на шутку обидевшись на Камибарама, решил уйти. Дошел же он голый и голодный до горного убежища Диона. Обратно как-нибудь тоже доскачет. Да хоть сядет на задницу и — вниз с горки.

Сладкая мысль о побеге будоражила до утра. На рассвете кот заснул, решив набраться сил перед выходом, проспал случайно до обеда, а за столом был встречен хмурым Дионом. Змей сидел тут же и глаз на Саню не поднимал. Почуяв напряженность, кот весь ушел в поглощение вареной козы.

— Ты собрался уходить? — первым подал голос Камибарам. Саня поперхнулся куском. Помычал что-то. Закашлялся. Кмибарам так и сидел, уставившись в стол.

— Мне десять тысяч лет, львенок. Я пережил всех и вся… много помню, а кое-что даже стал забывать. Я бываю неоправданно строг, придираюсь… ты, наверное, обиделся?

Камибарам вскинул на Саню выпуклые, обтянутые пергаментными веками глаза. Они смотрели виновато!

Саньке стало стыдно и…больно. Древнейший и умнейший из аллари, не знал, как извиниться перед безродным котом.

Котом! Лев — тоже кот. Хоть и лохматый. Больше ни чем от деревенского васьки Саня пока не отличался. Обидели его! Уму разуму научали, да не угодили.

Саня поднялся, обогнул стол и, встав перед стариком на одно колено, поймал его руку и поцеловал.

— Простите меня, учитель.

Легкая пергаментная лапка, дрогнула, выпуталась из мощных пальцев льва и… потрепала по гриве.

— Доедай, — приказал Дион. — Есть разговор.

Глиняная табличка, привезенная Мараведишем из "турне", оказалась своеобразным приемником. Что это такое Саня уже стал понимать. Рисунок на отполированной поверхности время от времени менялся. Дион каждый день заглядывал в табличку, считывая письмена. Надо был так понимать, что внизу кто-то очень верный сидел и писал на такой же табличке в надежде, что богу пригодится его отчет.

Но табличка оказалась не волшебной, — так понимал Саня чудеса, творимые людьми, — а продуктом деятельности ученых Сарагона. Мараведишь для того и путешествовал. Сидеть в горном домике, отрезанными от мира, блокадой, которую навел Солар, становилось невыносимо. Дион сумел отгородиться от соперника непроницаемым полем, раскрыл трещину в горе, ушел от прямого нападения, но остался глух и нем. То, что раньше легко считывалось с эмоционального фона человеческой популяции Перекрестка: чувства, мольбы, жалобы, просьбы — оказалось недоступным. Солар умело перепутал ментальные птоки. На это, — как пояснил Дион, — он был большим мастером.

— Сам он тоже страдает от нехватки информации. Но у него есть возможность получать ее от Крена и от дочери.

— Есть еще и дочь!? — охнул Саня.

— Есть. И даже, кажется, будет играть скоро первую скрипку. Нам тут отписали, что Крен женится. По герцогскому домену расклеены рескрипты, что двадцатого февраля состоится бракосочетание герцога Ария с никому неизвестной красавицей, явившейся, означенному герцогу сначала во сне, а потом уже — во плоти. На самом деле Солар подсунул Крену его же сестру, которую, надо заметить, Арий боится до полусмерти. Но Солар оказался непреклонен.

Они потеряли твой след, Саня. И они сильно встревожены. Солар ждет действий с твоей стороны. Крен хлипок и, кажется, стал больше мешать папаше, нежели помогать. Сестра, рожденная из непарной икринки, явится необходимым подспорьем власти.

— И народят они кучу маленьких лягушат, — пробормотал Саня.

— Только если поможет кто-то со стороны. Мужская особь бестера вообще не может продолжить род. С женской — сомнительно. Слишком мало было материала для изучения. Но считается, что такое возможно.

— Поток идущий в копилку Солара приобрел устойчивое направление, — сообщил Дион новую новость и отложил табличку в сторону. — Хлипенький, конечно, но постоянный.

— Люди устали, — покивал головой Камибарам. — Им нужно иметь хоть кого-то в Горних Высях, кому можно принести свою слабость и попросить помощи. Ты перестал откликаться.

— Как я отвечу, если изолирован?

— Я тебя не виню. Но факт — есть факт. Ты исчез. Свято место пусто не бывает — поток ментальной энергии пошел к адепту.

— Солар обнаглел. Мы слишком долго не давали о себе знать. Он почувствовал полную безнаказанность.

— Единственной угрозой трону и, соответственно — ему, Солару, считался, чудом выживший потомок льва. Только он мог поменяв полюса, развернуть вектор силы. Львы неподвластны внешним воздействиям. Они сами — творцы. Зря что ли, Солар двадцать лет понуждал своих присных разыскивать Саню. Он чувствовал, что сын Рады где-то тут. Думаю, они напали на его след, но тут же и потеряли. Взрыв на некоторое время вынес львенка из постижимой реальности. Саня исчез. Следов — никаких. Вот Солар и решил, что можно свободно безобразничать. Однако позицию Крена он предусмотрительно усилил.

— Одновременно приставив к нему соглядатая.

— Не исключено.

— Что будем делать? — спросил Дион. Змей, передернув субтильными плечиками, плотнее запахнул большой платок, от чего стал похож на деревенскую старуху.

— А что мы можем?

— Где искать Солара? — решительно встрял Саня, не дожидаясь ответа Диона.

Сам влез. Они его ни коим образом не подталкивали, не провоцировали. Они просто рассуждали, не таясь от глупого кота.

— Тебе к нему нельзя! — отрезал Кмибарам. — Слишком большая разница в потенциале.

— Но попробовать-то я могу.

— Что? Что ты будешь пробовать? Убить его? Не с твоими, — не обижайся, я только говорю правду, — силенками. Он уничтожил твоего отца, он, не задумываясь, сделает тоже с тобой. Даже обрадуется, появись ты в пределах досягаемости.

— Я не понимаю, отчего Солар не ходит между людьми? — осторожно, чтобы опять не погнали, спросил кот.

Этот вопрос занимал его уже давно. Нужна, допустим, Несусвету энергия, так и пошел бы в люди. Раззадорь толпу фокусами, заставь хоть на миг себе поверить, сила попрет — лопатой греби.

— Что мешает Солару, устроить забег по герцогству? Глядишь, насосался бы уже и улетел к лешачьей матери.

Дион хохотал громко, ему скрипучее вторил Мараведиш:

— В мире не может быть полного совершенства, мальчик, — прошипел старый змей. — Не бы-ва-ет! Отсутствует, как возможная причина гибели вселенной. Одна личность не может сосредоточить в себе все нужные ей, — по ее мнению, — качества. Случись такое, мир закуклился бы вокруг этой личности, и впал в латентное состояние. Тот, кто придумал вселенные, — Высший Разум, Логос, — это предусмотрел. Видишь ли, Александр, вслед за незваным появлением Солара у человека начинаются совершенно непредвиденные реакции организма. На самом примитивном уровне — неприязнь, бывает и до потери сознания. Но чаше — спазмы в животе и, простите, понос.

Чтобы отъем энергии прошел более или менее плодотворно, человек сам должен прийти к Солару; сам захотеть, чтобы его высосали. Таких еще очень мало, но сделай жизнь людей невыносимой, и они потянутся хоть к Солару, хоть к жабе лесной, лишь бы видеть свет в конце тоннеля. А если света нет, они его себе придумают. Такова сущность детей обезьяны.

— Что им обещает Светонос мы, можем только догадываться, — вставил Дион.

— А есть возможность узнать?

— Есть, но она таит двоякую опасность. Первое — можно не выбраться из ловушки, которую Солар насторожил, возле своего логова. Второе — Солар пока не знает, точно ли жив. У нас с ним как-то произошла стычка. Мне пришлось спешно уносить ноги, а потом тайно возвращаться. Но Светонос, повторюсь, тоже ограничен в информации. Явись к ему я — все старания насмарку. А мы тут так хорошо замаскировались. Вроде живет в гольцах полубезумный старик, а при нем ручной зверек. Какой — никто не знает.

— А если попробовать мне? Ну… проникнуть в логовище Светоноса?

— Нет! — резко отказался Дион. — Я не позволю тебе рисковать

— Я тоже считаю это преждевременным, — прошипел едва слышно змей. — Учись пока.

Просыпаться можно по-разному. Можно мягко выплывать из тепла, ощущая кожей приятный холодок. Можно мучительно выползать из кошмара. Можно, оказалось, без перехода начать бодрствовать с чистого листа. Пустая тьма осталась во вчера, в предыдущем мгновении. Саня шагнул из него и сразу ощутил себя целиком.

Ничего не болело, но ничего и не двигалось. Руки и ноги оказались связанными. Перед ним был огромный сумрачный зал. Вдоль противоположной стены тянулся ряд колонн из красной яшмы. Справа — тоже колонны из пронзительно синего, — даже в полумраке видно, — камня.

Не так давно друг собака в деталях расписал ему убранство герцогского дворца. Однако кот меньше всего рассчитывал проснуться именно здесь. Лучше бы — в комнате на постоялом дворе.

Руки оказались привязанными к подлокотникам кресла, сделанного из странного, ни на что не похожего камня. И это вспомнилось. Собака говорил, что арихалк, из которого был выточен древний трон, являлся, специальным образом вываренным янтарем. Подлокотники на ощупь были маслянистыми и теплыми. Затылку тоже было тепло. Даже уютно. Если бы не веревки во множестве наверченные на руки, ноги, грудь и даже шею…

Через центр зала, не обращая внимание на Саню, шествовала беременная крыса. Покосилась в сторону трона, замерла в раздумье и двинулась дальше. Саня уловил недоумение животного. Кажется, на троне давненько никто не сиживал.

Еще кот заметил огромное вмурованное в стену зеркало. Ближний край блестящей поверхности был исцарапан. Да и камень, похоже, пытались долбить. Игор как-то обмолвился, что нынешнему герцогу зеркало пришлось не по нраву, но, опять же, оказалось не по зубам. Древние вещи, — зеркало и трон и лазуритовые колонны, — стойко противостояли воле нового господина.

Саня подумал о троне с нежностью, погладил пальцем теплый медовый подлокотник. На большее свободы не хватило. Но и этого оказалось достаточно. Трон под ним мелко завибрировал. На мозг вдруг обрушились странные образы. Стоило закрыть глаза, под веками пошла череда аллари, облаченных в смешные одежды. Кот не сразу сообразил, что это древние. Среди них встречались и собаки, и львы. Один из предков шествовал в длинной белой мантии с пурпурной полосой. По плечам рассыпалась великолепная пепельно-золотистая грива. В руках Лев сжимал короткий стержень из лазурита.

Саня открыл глаза. Зал остался на месте. Сумрачное освещение наводило на мысль о раннем прераннем утре, когда еще и уборщики не проснулись, или позднем вечере. Светильников же пленному коту не полагалось.

Глаза сами закрылись. Не от того, что хотелось спать — досмотреть, что делал Лев с лазуритовым жезлом. Предок осторожно прикоснулся к крайней колонне. Со стороны зеркала последовала мягкая вспышка, середина засветилась, проступили контуры домов. Повозка перегородила улицу. Торговка на углу размахивала руками. У Сани отвисла челюсть. Дион и Кмибарам рассказывали ему о дальних Мирах, в которых живут среди умных вещей. Саня не то чтобы не верил, верил, как и многому другому, но на себя сию рубашку не примерял. Слишком далека и чужда была она его телу и уму. А оказалось — вот оно! Рядом — руку протяни. Можно даже на язык попробовать.

Эх, Эдди, Эдди, будь ты нравом помягче, вникай в государственные дела с молодых когтей, глядишь и тебя бы посвятили в тайну мутного древнего артефакта, который, Арий за неимением ума и чутья не раз уже пытался сковырнуть со стены.

Саня открыл глаза. Крыса шествовала обратно. Вот, тварь! Нашла где прогуливаться. Кухни ей мало!

Нахальная дворцовая жиличка на этот раз подобралась вплотную, и попробовала на зуб край сапога. Саня шевельнул ногой. Крыса ощерилась, несмотря на раздутое пузо, ловко подскочила и ухватилась когтями за штанину. Но тут же, истошно запищав, кубарем улетела вниз, при чем, кот не прикладывал к этому ни малейших усилий.

Крыса пятилась очень медленно, показалось, что она еще и кланяется на каждом шагу. В мелком примитивном, но цепком мозгу царило смятение. Запечный зверь, ни во что не ставивший нынешних хозяев, вдруг встретил властелина! Да, какого! Все живое, по мнению крысы, должно было подчиняться малейшим проявлениям его воли.

Что-то произошло. Вдруг стало очень тихо. Не так как раньше — мертвенно тихо. Померк призрачный, наполняющий парадный зал, свет. Саня повернул голову, на сколько позволяли путы. В углу за голубой колонной прятался невысокий щуплый человек. Черная мантия, светлые пушистые волосы, не запоминающееся лицо, с мелкими чертами… герцог Арий как две капли воды, — вернее, две икринки, — походил на своего брата.

У Сани заурчало в животе. Вот бы и этот обратился в мелкую зверушку. Кот бы, не мгновения не раздумывая, ухрумкал его вместе с костями.

— Я вижу, ты пришел в себя, — герцог выступил из-за колонны. Пальцы оставили на лазурите черный след.

Бестер пятнал своим прикосновением священный камень. Саня зажмурился, открыл глаза, грязного следа не было. Значит — показалось.

Герцог медленно приближался. Коту стало неуютно в привычных уже путах. Собственная беспомощность показалась оскорбительной. А потому, он расслабился, сделав тупое лицо. Крыса спряталась в нишу, но не ушла. Герцог на нее внимания не обратил. Или крысы были обычным делом, и к ним давно все привыкли?

— Прошу простить меня за столь неординарное приглашение во дворец, — виновато улыбнулся Арий. — Я побоялся, что ты откажешься. Обо мне среди аллари ходят самые невероятные слухи. Молва выставила меня чуть ли ни людоедом. Смешно. Я мирный человек. Я хочу только добра. Счастья — для всех, без различия рас.

Про поголовное осчастливливание Саня имел недавно личную беседу с автором тезиса. Слышать то же самое из уст бестера, именующего себя герцогом, было смешно. И страшно, одновременно. Этот без всяких сомнений будет проводить мысль своего отца в жизнь. Солару нужна только подкидная доска, чтобы уйти на другой энергетический уровень. Нажрется, выдоит Перекресток и свалит на все четыре, — вернее, шесть, — сторон. Арию бежать некуда. Он останется, разрушать то, до чего не дотянулся, или пропустил, его отец.

Саня вспомнил габайну. Вычерпай энергетические источники, уничтожь аллари, которые сами являются слабыми аккумуляторами ментальной энергии, и пара пустобрюхов легко подомнет под себя все живое. Размножатся, наберут силу и лавиной прокатятся по другим мирам. Так и вселенную запросто можно профукать.

Саня спохватился. Нашел время о мироздании печалиться! Его сейчас легонько ткнут ножом под ребра — и все дела.

Герцог приближаться или не хотел, или опасался; постоял посверлил кота глазам и отвалил за пределы видимости. Донеслось журчание. Где-то наполняли вином стакан. По залу поплыл запах благородного напитка. Саня подумал, что, пожалуй, — если доведется еще пожить на белом свете, — он вина больше пить не станет. Герцог осквернил даже это.

Однако тут же рассудил, что не стоит впадать в крайности. Ну, напивается, его подлая светлость, так то — от тоски. А мы — для радости.

Узнать бы еще, жив ли Игор. А если жив, не выпотрошил ли его герцог до донышка?

Арий благополучно осушил стакан, налил другой, громко стукнул о столешницу и появился пред котом со слегка порозовевшими щеками. Глаза заблестели.

Того, что случилось в следующую минуту, Саня никак не ожидал. Арий упал перед ним на колени. Черная мантия живописно легла вокруг надломленной фигуры.

— Помоги мне!

— Чем?!

— Страна пришла в упадок. Всем нам грозит гибель. Ты не знаешь, не можешь знать, что на самом деле происходит. Я только прошу, выслушать меня. Я приказал тебя связать, потому что боялся. Свободный ты не станешь меня слушать. А мне нужно тебе многое поведать. Ты — единственная моя надежда. Если ты согласишься мне помочь, вместе мы сможем предотвратить гибель тысяч людей.

Саня не верил своим ушам. Спеленутого по рукам и ногам кота, просил о милости герцог! Внутри шевельнулось воспитанное с детства почтение к мирной просьбе. Мамка всегда учила: не откажи, коли человеку плохо. Арию же было скверно.

— Ты герцог. Я — кот. Чем я могу тебе помочь?

— Скажи, что нужно от тебя Светоносу?

— Не знаю.

— Солар требует, чтобы я немедленно доставил тебя к нему. Я не могу ослушаться. Я просто умру, если не подчинюсь. И любой умрет. Ты не представляешь, насколько коварен Солар. Это он придумал Клир. Он заставил собрать чистюков. Он не дает мне с ними покончить. Он уничтожает аллари. Я приложил немало усилий, чтобы спасти хоть некоторых из них. Но все до кого дотянулся Солар, исчезли. Армия штурмует неприступный Камишер. Ты думаешь, это нужно мне? Я хочу покоя. Стране необходимо отдышаться, восстановить силы. Еще немного и наступит полный хаос!

Саня напрягся, превратившись в одно большое ухо. В речи герцога не проскользнуло ни одной фальшивой ноты. Он был сама боль.

Сколько раз коту приходилось терпеть несправедливость? Сколько раз его обвиняли в преступлениях, которые он не совершал? Ему ли не знать, что такое навет!

А что, собственно, он может ответить герцогу? Дескать, я, Ваша Светлость, катализатор. А так ли это? Кто-то что-то сказал… Дион? — одинокий странник, возомнивший себя богом, с расстройства и не такое мог придумать. Собака? Эд был готов на все, чтобы уничтожить Ария: солгать, наверное, тоже.

Облеченный верховной властью человек униженно просил помощи у безвестного кота…

НЕ человек! — поправил некто внутри голосом Мараведиша.

— А что говорит Светонос? — спросил Саня. — Что ему от меня надо?

— Он не отчитывается передо мной. Он просто требует. Я смог отложить твою выдачу только до завтрашнего дня. Если мы ничего не придумаем, придется отправить тебя к нему. Боюсь, после этого мне останется только удавиться. Жить в постоянном страхе за страну, и полной невозможности что-либо изменить я не могу.

— Ты сам заставил людей верить в Светоноса, — начал вслух размышлять Саня. — Закрой храмы, объяви его ложным богом. Прекрати поток паломников. Лиши Солара поддержки. Отзови армию. Помирись с аллари.

— Я именно это и собирался сделать. Но тут появился ты, и Солар объявил особое положение. Все на сегодняшний день находится под контролем Клира и гвардии. Я — практически — пешка. Ко мне, к тому же, приставили жену. Она контролирует каждый мой шаг и докладывает Солару.

Почти правда зачастую выглядит привлекательней истины. Она отделана завитушками и кружевцами. Она приятна для глаз. В нее можно погрузиться как в теплую воду. Будешь сидеть, похлопывать себя по боками, и кувшинками любоваться. Лягушки концерты дают. Ряска по завивается. Почесался, а там уже не кожа, а скользкая слизь пополам с чешуей.

Саня опять непозволительно отвлекся. Арий пытливо заглядывал ему в глаза снизу вверх. Личико сделалось напряженным. Долбится бедным умишком в глыбу, изучает темного кота, но главное, желает знать…

— Я — катализатор с положительным зарядом, — спокойно объявил Саня.

Понял его герцог или нет, значения не имело. Надоело сидеть связанным и безропотно глотать лож. Мимолетное сочувствие, которое вызвал порыв герцога, застряла внутри отрыжкой. Стало стыдно, что тысячелетние колонны дворца, зеркало, трон из древней смолы видели, как последнего льва пытался облапошить бестер.

Лев останется на своем месте, бестер — на своем. Между ними не может быть ничего общего! Плохо это или хорошо, но Саня не сможет прогнуться. Промолчи он, Арий начнет ткать паутину уловок. Если это не сработает, в ход пойдет шантаж. На дыбу не хотелось, а и учитывая ценность пленника, такое вряд ли могло случиться. Скорее при нем начнут пытать кого-нибудь другого? Не приведи Пращуры — ребенка или женщину…

А так — все уже сказано.

Герцог легко вскочил и понесся по залу. В зеркале метнулось отражение тщедушной растрепанной фигуры. Веревки не позволяли Сане вертеть головой. Оставалось только догадываться, что Арий делает у него за спиной.

Шаги, шелест мантии, хриплый клекот, — похоже на смех, — звон стекла. Бульканье. Хватил, таки, герцог второй стакан.

— Я знал. Что ты меня поймешь! — провозгласил Арий, появляясь в поле зрения.

Лицо сделалось совсем уже красным. Тонкий изящный, такое впечатление, бескостный, палец устремился в зенит. Саня слегка пожал плечами — как не понять.

— Игор!

В залу вступил невысокий, одетый в форму офицера человек. Он прихрамывал сразу на обе ноги. Приковылял, поклонился, посмотрел в сторону трона без всякого интереса. Саня ответил тем же. Не раскололи арлекина!

— Игор, развяжи нашего гостя. Тебе, — легкий поклон коту, — приготовили спальню. Я велел выставить дополнительную охрану. Кто знает, что может предпринять… наш общий знакомый. Мне очень не хотелось бы тебя потерять. И еще… если по каким либо причинам ты захочешь разорвать наш договор, все люди, которые с тобой соприкоснутся, будут уничтожены. Идет война. Ставки слишком высоки. Если ты совершишь необдуманный поступок, ответственность за их жизни падет на тебя.

Договор, оказывается! А Саня и не знал. Сидел, себе, мух ртом ловил, и как вознесся! Одесную с сами герцогом…

Игор не стал возиться с узлами, вытащил нож и начал методично резать веревки. Кто-то постарался — на каждую навертели узлов по пять, шесть. Мамка так навязывала веревку, чтобы корову не изурочили.

Закончив, Игор глубоко поклонился и указал Сане на дальнюю дверь.

Ноги поначалу слушались плохо. Рядом шкандыбал начальник дворцовой стражи. В дверном проеме к ним присоединилась четверка конвоя. Так и пошли дальше, обрастая по дороге людьми.

В отведенную спальню вломился целый отряд. Саня так понял, его не столько охраняли, сколько стерегли. Жаль, за время пути не удалось шепнуть Игору ни слова.

Сто двадцать девять ступеней лестницы растянулись на целый час. Арий едва переставлял ноги. Помнится, раньше взмывал в тайную комнату за считанные минуты — спазмы в животе подстегивали. Сегодня боли не было. Были пустота внутри и желание вернуться.

Он, кажется, получил то, что ему было необходимо. Глупый кот все выболтал. Не пришлось даже прибегать к особым мерам. Арий на всякий случай приготовил ему небольшой сюрприз — щенка лет четырех. Мальчишку специально привели из западного региона, и поместили рядом с пыточной. Что ни говори, а чистюки все же полезны. Много стали о себе понимать. Но — полезны. Нестоит их распускать. Они еще послужат.

Он и мечтать не мог, что будет иметь в собственном пользовании живой катализатор. Что-то такое проскальзывало в разговорах покойного герцога из рода Собаки. Он несколько раз обмолвками говорил о способностях некоторых аллари. Кот по имени Александр попал в руки Ария вовремя. С его помощью герцог не только укрепит свою власть среди людей. Он раз и на всегда избавится от зависимости. Солар не сможет больше помыкать своим сыном. Арий запрет кота в замке. Солар до него не доберется. В изоляции есть еще одна выгода: информация, которая станет поступать к коту, будет насквозь профильтрована. Живи и радуйся.

В тайной комнате кто-то был. Тусклый свет, просочившийся с лестницы, обрисовал фигуру у стены. Арий прилип спиной к двери.

— Что ты мечешься? — спросил из темноты высокий насмешливый голос. Внутри у герцога все оборвалось. Руки и ноги стали ватными. Там притаилась его, так называемая, жена — Брита.

— Как ты сюда попала?!

— А что?

Она и не думала извиняться или оправдываться. Ясно же — украла у него ключ и сделала дубликат.

— Кто тебе позволил сюда входить!? — заорал герцог.

— Кто ты такой, чтобы требовать? Мы оба дети Солара. Я имею те же права, что и ты. Я — даже большие.

— Убирайся!

— И не подумаю. Сейчас объявится отец. Мы чудесно поболтаем. Но учти, станешь мешать, пожалуюсь нашему любимому богу. Меня он послушает, а тебя — не уверенна.

Арию захотелось ее убить прямо сейчас. Пусть, явившийся Солар найдет исковерканный труп. Герцог как-нибудь переживет его гнев. Подданным и говорить ничего не придется. Скоро все мысли людей будут заняты новыми победами Ария на всех направлениях.

Но прежде чем он успел пошевелиться, по щеке прошлось пять острых ноготков. Не до крови — до оторопи. Брита напала первой.

— Не шевелись! — визгнула сестра. — Зарежу! Ты ведь не озаботился, взять с собой оружие. А я взяла.

Туда, где подбородок переходит в шею, уперлось острие кинжала. Арий замер. Брита слегка надавила, и расхохоталась.

— Видишь, как мы быстро договорились…

— Что тут происходит? — раздался из темноты голос Солара.

— Мы выясняли, кто первый сообщит тебе приятную новость. Честь выпала мне. Великий Светонос, отец наш Солар, твое повеление выполнено: кот по имени Александр находится во дворце.

— Как удалось его захватить?

— Очень просто, — лезвие вдавилось, не позволяя Арию говорить. — Я следила за ним. Когда кот добрался до столицы, его уже плотно вели мои люди. Он выпил в харчевне пива и прямиком оказался во дворце, связанным по рукам и ногам.

— Ты не пробовала с ним договориться?

— А зачем? Завтра он отправится к тебе.

— Не отпра… — пискнул Арий.

Кончик ножа пропорол кожу. По шее потянулась вязкая теплая дорожка. Но герцог успел вставить свое слово.

— Почему? — загремел гневный голос Солара. — Или у тебя иные виды на кота?

Арий не мог говорить. Сестра с удовольствием продолжала молчаливую пытку.

— У тебя язык отсох? — поторопил отец.

Было очень больно и страшно унизительно, но герцог собрал остатки воли и наябедничал.

— Я… не могу… она меня зарежет…

— Брита! — нашла время для шуток, — что ты там делаешь? — благодушно осведомился отец.

— Щекочу моего любимого братца. Но если тебе, великий Солар, это не нравится — пожалуйста, могу отпустить.

Кинжал напоследок кольнул глубже. Заструилась кровь. Герцог зажал рану.

— Почему нельзя привезти кота ко мне? — потребовал отец.

— Фест. — Задавленно произнес Арий. — Арлекины с завтрашнего дня начнут собираться в предместье. На это время все ворота в городе закрываются. Как минимум две недели столица будет изолирована. В этом году тут собралось как никогда много народу. Если мы откроем ворота, в город хлынет толпа аллари. Это нарушение традиций.

— Ты сошел с ума! О каких традициях ты толкуешь? О тех, что ввели прежние правители? Выкинь их на помойку истории. Ты герцог или слизняк?

— Он слизняк! — расхохоталась Брита. — Зачем ты, великий Солар, вообще ему доверяешь? Поручи мне, доставить кота. Увидишь, не пройдет и недели, как этот тупой увалень окажется у тебя. Мы избавим от него герцогство.

— Этого нельзя делать! — попытался спасти положение Арий. — Если откроются ворота, люли войдут в контакт с аллари. Твои храмы опустеют. Мы не сможем отправить паломников…

— Отец, вели, чтобы это ничтожество заткнулось.

— В его словах есть доля истины, — надменности в тоне Солара поубавилось. — Что предлагаешь ты, Брита?

— Вырезать нелюдей. Пусть жители столицы увидят их кровь. За них никто не вступится. Да просто побоятся. Не будет феста. Традиции не нужны, если они себя изжили. Я стану править железной рукой. А мой братец… так и быть, пусть останется возле трона.

— Ты забыла, храмы действительно пусты. Паломников очень мало, — напомнил отец.

— После уничтожения аллари, я введу закон, по которому все люди обязаны будут ходить в храм два раза в день.

— Нет! Ты заваришь кровавую кашу, к которой мы пока не готовы. Время великой жертвы еще не настало.

В комнате повисла черная тишина. Солар думал. Сестра нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Уже видевшая себя верховной правительницей, Брита казалась раздосадованной.

А его? Кем она видела его?

— У меня появилась потрясающая мысль, — прервала тишину женщина. — Если нельзя устроить большой погром, давай устроим небывалый балаган.

— Ты о чем? — откликнулся Солар.

— Давай, женим кота.

— На ком?

— На мне.

— Он тебе так нравится? — нехорошо хмыкнул отец.

— Он тупой, неповоротливый, вонючий… но мне нужен от него приплод!

— А куда мы денем твоего брата? Для всех он является твоим мужем и законным правителем.

— Пусть отправляется в паломничество. Сообщим народу, что герцог Арий отрекся, чтобы жить возле своего бога. Согласись, личный пример — самый наглядный. Когда я сделаю своим мужем алари, часть населения, которая тайно сочувствовала нелюдям, встанет на нашу сторону. Крен непопулярен. Он развалил страну. Удали его, спрячь подальше, если хочешь сохранить ему жизнь. Со своей стороны скажу, мне бы было жаль потерять единственного брата. Что касается кота, как только улягутся всяческие волнения, я отправлю его к тебе с максимальными почестями. Соправитель должен хоть раз посетить бога своих подданых.

Арий был потрясен лицемерием Бриты. Только сейчас до него дошло, как ловко она разыграла свою карту. Озабоченный малым притоком паломников, Солар должен был ответить категорическим отказом на предложение, развязать кровавый террор. Он и ответил.

— Ты уверенна, что кот согласится? — в голосе Солара плескался скепсис.

— Как только побывает в моей постели.

— Не слушай ее, отец! — заорал Крен. — Она думает, что кот купится на ее прелести, в то время как…

— Заткнись! бесполый слизняк. Что ты понимаешь в узах плоти? Великий Солар, свидетельствую, Арий непригоден для управления страной. Он провалил все, что только смог провалить. Я смогу исправить положение. Ты уже не раз убеждался в моем уме и предприимчивости.

— Решено, — провозгласила голосом бога Светоноса темнота, — Крен отречется от трона и уйдет в паломничество. Ты, Брита, останешься правящей герцогиней. Пусть кот станет твоим мужем. По крайней мере, будет всегда на глазах. Мне надо к нему присмотреться: тот ли он, кого мы искали. Но если ты за ним не уследишь, берегись!

Крен, завтрашний день тебе дается, для того чтобы утрясти все вопросы с фестом. Не надо кровопролития. Не повторяй прошлогодней бойни. Пусть арлекины соберутся в столице. Хорошо бы устроить им свой спектакль. Придумай что-нибудь. Но через два дня ты должен закончить все государственные дела и уйти в паломничество.

Трудно заснуть при таком стечении народа, но можно, особенно, если сон невсамделишный. Лежишь, прикрыв веки, и слушаешь. Можно, вприщур обозреть окружающий интерьер. Люди ничего не заметят. Разве — Игор. Но вида не подаст. Как сел в изголовье кровати, так и застыл. Статуй! Под его присмотром можно и подремать немного, но в полглаза, никак иначе.

Что-то назревало, — Саня это нутром чуял. Нечто сгущалось вонючим, до кисельности густым смрадом. Но, что, пойди, разбери. За стенами замка была, очевидно, уже ночь. Окон коту не полагалось. Поместили в казематик, наскоро обставленный с неприличной роскошью и дверь подперли, дабы не убег.

Клонило в сон, но Саня продолжал сопротивляться. Только зазевайся, возьмут тепленьким. Что предполагается некая каверза, сомневаться не приходилось.

Скрипнула дверь, оттуда прошелестела короткая команда, и часть конвоя отвалила, не поднимая особого шума. Велели парням, они и пошли. Следом — еще одна команда. Располовиненный состав собирался дольше. Саня понял, что приказы исходили не от герцога, а от кого-то, кого слушались только отдельные конвоиры. Но посудачили немного и тоже свалили. При усиленно сопящем теле осталась четверка, которая сопровождала кота от самого трона. Пошептались, обменялись мнениями. Все сходилось на том, что во дворце творится неладное.

Люди сидели в темноте. Саня без боязни открыл глаза, осмотреться. Сквозь щель в притворе проникал тонюсенький лучик света. За дверью переливались тени. Тишина, однако, стояла гробовая. Игор, кажется, задремал. Нашел время! Сейчас самое интересное начнется…

Люди не успели. В бесшумно распахнувшуюся дверь влетело десятка два стрел, положив всех. Грузно осел Игор, сполз с табурета, провалившись за кровать. Остальные рухнули посреди спальни.

Пока Саня решал, проснуться, или дальше сопеть, в дверном проеме объявилась женщина со светильником; дождалась на пороге, пока вынесут убитых и прошла, брезгливо ступая на заляпанный кровью пол.

Саня сел. Спал не раздеваясь, так что обошлось без стеснительных экивоков. Женщина подошла вплотную, высоко неся над головой медный подсвечник на длинной ручке. Таким и огреть можно, если что. Она пристроила светильник в гнездо на стене и безбоязненно уселась рядом с котом.

— Меня зовут Брита. Я — герцогиня.

— Жена герцога Ария?

— Забудь о нем.

— Почему это я должен забыть своего лучшего друга? — натурально удивился кот. — Мы с ним сегодня чудно побеседовали. Он мне охрану выделил, как высокой особе. Нет, как хочешь, а забывать такого друга, мне не с руки.

— За ночь со мной и не такое забывают.

— Чтобы залезть ко мне в постель, никчему было… — кивнул Саня на лужу крови. — Постучала бы, пошептались. То-се… только, думаю, герцог нас не поймет.

— Мне плевать на его понимание. Его уже, считай, нет.

— Я проспал переворот?

— Что-то вроде. Тихий. Через два дня Арий отречется от трона и уйдет в паломничество. Править буду я.

— О, как!

— И ты, — тихо добавила Брита.

— Не понял.

— Ты на мне женишься.

Саня развернулся к женщине. Она была невысока и очень стройна. Талия — пальчиками обхватишь. Но в ней чувствовалась сила. Не красавица, но нервно-притягательна, злюка, за которой всю жизнь будешь бежать, в надежде угнаться. И которая все всегда решает сама.

До поры, пока рядом ни появится мужчина способный ее укротить.

От нее исходил мощный ток. И запах возбужденной самки. Туника сползла с одного плеча. Кожа на груди блестела от пота. Светлая ткань прилипла и потемнела.

Рука сама потянулась, пальцы легли на плечо.

— И кем я буду? Мальчиком при высокой особе? — голос слегка похрипывал. Затылок и спину уже шпарило возбуждением.

— Ты станешь править аллари, я — людьми. Мы вместе возродим страну.

Она говорила еще. Губы шевелились. Но слова не пробивались сквозь шум в ушах. Саня тряхнул головой.

— … мне все равно. Я убью его, если ты захочешь.

— Кого? — удивился кот.

— Крена…

Брита кинулась на него со стремительностью выстрелившей пружины. Одежда полетела на пол, в загустевшую кровь. Ее руки рвали завязки и застежки. Саня поймал край туники. Ткань затрещала, расползаясь. Тряпка скользнула вниз.

Руки у нее были горячими, плечи скользкими. Она извивалась, царапая ему спину. И Саня сдался.

Весна!

Голова опустела, место мыслей занял гул крови и толчки… скрип лежанки… крик женщины. Она изогнулась дугой. Она требовала.

Еще!

Еще!

Еще!

Ух! Бам, бам, бам! Ух! Ш-ш-р-р-та-та-та…

Какофония обрушилась в момент пробуждения, хоть уши затыкай. Только бесполезно. Звон шел изнутри Санькиной головы. Во всем теле ухало, вздымалось и разбегалось дробными перекатами, на столько мощными, что ни затекшая спина, ни рубцы от веревок, не могли заглушить.

Глухой ритм прорезала чистая нота. Саня напрягся. Струна вибрировала, грозя изрезать мозг. Она воцарилась, взлетев на одно мгновение до невероятных высот, и рассыпалась мелкой искристой трелью. Тело стало легким и сильным. Боль ушла. Даже кандалы показались только досадной помехой.

Как он мог забыть!? Сегодня же день весеннего равноденствия — Новый год аллари, который герцог отменил, перенеся праздник на середину лета. Оно и понятно! Когда еще лягуху праздновать обновление жизни? Правильно — когда солнышко пригреет, и лужи зацветут.

Торжественный ритм обновленного года Саня впервые почувствовал еще в самом нежном детстве и долго никому о том не говорил. Котенок вообще быстро понял свое отличие от людей; не знал, как его обозначить.