Невысокий мужчина изящного сложения, облаченный в просторную шелковую мантию цвета летней ночи, крался по собственному дворцу. Вечер стер острые углы и размыл контуры. В сумерках потонули своды парадного зала. Выстроившиеся вдоль стен, изящные тонкие колонны превратились в череду серых призраков.
Он скользил, перетекал из одной тени в другую. За спиной остались малахитовый и гранитный портики, дальше — он это помнил — была красная яшма. Прежние хозяева дворца постарались украсить свое жилище. Для этого у них было достаточно власти и времени…
Герцог Арий, припал к колонне. Так близко еще можно было разглядеть узор камня. Красные вкрапления на черном фоне походили на брызги крови. Кое-где они сливались в кляксы. Герцог провел тонким прозрачным пальцем по контуру кровавого пятна. Оно показалось теплым. Захотелось прижаться к нему лбом. Не стал. Камень опасен. Он все запоминает. Он впитывает память. Зеркала тоже. Зеркала и камни знают все! Они — самые опасные и верные свидетели. При умелом обращении можно извлечь из них эти знания…
Вмурованное в противоположную стену, древнее как сам дворец, зеркало отразило тонкую, сутулую тень. Герцог испытал прилив раздражения. В силу некоторых особенностей собственного организма он не любил зеркала. Еще в самом начале своего правления он приказал их снять, вынести на задний двор и уничтожить. Их разбили — он потом не раз пожалел о своем необдуманном порыве — осколки и те перемололи в пыль.
Последнее, оставшееся в зале приемов зеркало было отлито из серебристого металла, секрет которого давно забыли. Его невозможно было расколотить или разрезать, только слегка поцарапать. К тому же оно было вмуровано в стену. Оставалось: закрасить, или заложить камнями. Но избавиться от ненавистной вещи, пока не получалось. И так слишком много слухов. Хотя, он сделал все возможное, чтобы из дворца не вылетело ни единого слова. И — тем не менее, тем не менее…
Герцог знал обо всем, что говорится в его цитадели. Во-первых, ему регулярно докладывали. Во-вторых, он и сам частенько подбирался к людям, чтобы послушать. Раньше о нем много болтали. Теперь — редко. Длинные языки исчезали без шума. Но челядь мгновенно замолчала. Герцогу иногда становилось в тягость, копившееся вокруг него напряжение. Он его чувствовал кожей. Иногда ему даже хотелось сломать этот кокон, но он вовремя спохватывался. Пусть боятся, пусть дрожат. Страх его лучший помощник…
Арий распрямил спину, огляделся и шагнул к следующей колонне — монолиту из темного, почти без прожилок, чистого лазурита. Нынешний хозяин дворца не стал к нему прикасаться. Когда-нибудь он прикажет сломать четыре лазуритовые колонны, стоящие по сторонам трона. Он ненавидел лазурит только за то, что тот был камнем прежнего правителя. Подиум из лазурита отправится вслед за колоннами. А трон он прикажет, выставить посреди мусорной кучи на заднем дворе. Прежний правитель почитал это кусок грубо отесанного арихалка, величайшей реликвией. Не афишируя, свое почитание, между прочим. Тайно. Осталось, над ним посмеяться. Пусть перевернется в своем склепе. Рядом пусть перевернется наследник. Останки второго наследника давно сгнили в какой-то канаве…
Теперь он — герцог. Он — власть!
У дверей застыли фигуры часовых. Они его не видели и не слышали. Арий умел подкрадываться незаметно и появляться как бы ниоткуда. Удобное свойство. Еще он умел…
Зов зародился под ложечкой. Там вдруг шевельнулся холодный колючий комок. Мужчина замер. Может, показалось? Нет. У поселившегося в желудке краба быстро отрастали клешни. Еще немного и он начнет щипать, а потом и вгрызаться в тело изнутри. Герцог ненавидел этого краба больше зеркал и камней. Когда-нибудь он от него избавится. А сейчас следовало поспешить.
Часовые шарахнулись, когда из ничего образовалась тонкая стремительная фигура, но быстро замерли, подняв руки в салюте.
Правитель миновал короткий коридор, открыл собственным ключом дверь в башню и начал взбираться по винтовой лестнице.
На самом верху имелась всего одна комната, окна которой, несмотря на высоту, были забраны решетками и наглухо занавешены тяжелыми черными шторами.
Зов из башни приходил раз в два, три месяца. Герцог бы многое отдал за избавление от этой повинности. Или обязанности. Или кары…
— Почему так долго? — голос, доносившийся из непроглядной темноты, не повышался и не понижался. В нем почти отсутствовали интонации. Но он каждый раз накрывал правителя душным колпаком чужой воли.
— Прости.
— Я никогда ничего не прощаю. Ты будешь наказан. Потом. А пока слушай: когда ты только-только занял трон, я приказал тебе отыскать некоего мальчишку. Помнишь?
— Нет… то есть да.
— Ты не выполнил приказа.
— Но это — то же самое, что искать иголку в стоге сена, — в голосе Ария против воли прорвалось раздражение. Герцог прикусил язык, однако было поздно.
— Ничтожество. — Долетело из темноты. Без выражения, без угрозы или нажима. Тело человека свел болезненный спазм. Кости начали выкручиваться из суставов. Ему даже воздуха не оставили и только, когда замутилось сознание, страшный голос разрешил дышать, но приказал:
— Повтори: "Я — ничтожество".
— Я ни-ч-чтожество, — выдавил герцог.
— Мальчишка тогда исчез, — как ни в чем не бывало, продолжала темнота. — Не думаю, что он погиб. Прошло двадцать лет. Он вырос. Ты должен его отыскать. Найди его и приблизь к себе. Если не получится миром, захвати и держи под усиленной стражей.
— Зачем он тебе? — человек постарался, чтобы его слова звучали искренне. — Пойми, чтобы добиться успеха, я должен больше знать…
— Много знать вредно, — усмехнулся невидимый собеседник, давая понять, что угадал лицемерие. — Единственное, что ты должен — выполнить приказ. Ты забыл, что мне не задают вопросов? Ты, кажется, вообще забыл, кто ты?
— Я — герцог, — язык почти онемел.
— Ты — слизняк.
— Я — твой сын!
— Это не меняет дела.
— Мамка, а зачем звезды?
— Чтобы путники дорогу находили.
— А зачем дороги?
— Чтобы люди не потеряли друг друга.
— Мамка, а почему идет дождь?
— Спи. Завтра с тятей на поле поедешь. Будешь помогать.
— Мамка, а почему ты такая толстая стала?
— У тебя скоро сестренка родится.
— А почему не братик?
— Так колдун Зязя сказал. Он видит.
— А почему он меня зверенком ругает?
— Он не ругает. Он просто устал. Всяк к нему лезет: наворожи, да наворожи. Надоели ему все.
— А вертихвостка это зверь?
— Нет. Это соседская Лилька.
— Колдун тоже так говорит.
— Ты спать будешь, аль хворостину взять?
— Буду. А меня Лилька тоже зверенком дразнит. Шерсть, говорит у меня на спине.
— Ты рубашку не снимай, никто и не увидит.
— А на руках?
— Урожай снимем, сестренка с Божьей помощью народится, тогда и сходим к колдуну. Он тебе шерстку на ручках выведет.
— Давай, завтра пойдем.
— Без подношения нельзя.
— А когда она народится, ты меня уже любить не будешь?
— Глупый, я тебя всегда любить буду. Ты ж мой сыночка.
— А Лилька дразнится, что меня в речке поймали. Как пескаря.
— Я ей уши надеру. Тебя нам Бог послал.
— А сестренку?
— И ее Бог послал, только другой дорогой.
За стенами сарая жарило лето. Пока бежали по городу, пока выбирались за стену, пока петляли по межам, Саня успел взмокнуть. Потом — кивок провожатого в сторону двери, высокий порог, и будто провалился в прохладные весенние сумерки. В первый момент понравилось, во второй — тревожно захолодило спину, а теперь уже и вовсе ознобно потряхивало.
Саня спрятал руки, зажал коленями. Между ладонями хлюпнуло. Сидел, нахохлившись, ничего хорошего для себя уже не предполагая.
Напротив, через стол устроился высоченный костистый мужик. Жесткие пепельные волосы свободно падали на плечи. Крупные уши немного вытянуты вверх. Из лошадей, сразу определил Саня. Да и провожатый загодя назвал имя: Шак. Сам провожатый устроился тут же, привалившись к торцу стола. Назвался: Жук. А какой он, к лешему, Жук! Жук — чернявый, коренастый, жизнерадостный — стоит: руки в боки, глазами весело посверкивает. Жуки они на юге обитают. А провожатый кто? То-то и оно, что так вот, сразу не понять. Легкий, невысокий, жилистый. Лицо голое, тоже какое-то жилистое. Черты мелкие. Белые как лен, прямые волосы свешиваются на грудь. Кто?
Зря отвлекаюсь, спохватился Саня, не о провожатом надобно печалиться, а о себе.
Когда Жук подошел к нему в городе, было не до расспросов; вообще ни до чего дела не было, кроме собственных прискорбных обстоятельств. Саня как раз прятался. Спереди раскорячился воз, до верху наваленный сеном. Сзади — глубокая каменная ниша. Бежать, когда кругом сонный полудень, когда людям нет надобности спешить и они как ленивые мухи ползут от тенечка к тенечку, — да и тех людей на улице всего-ничего, — только себя выдать.
А удрать хотелось так, что в пятках кололо. Нарвался, так нарвался! Три недели прожил в этом городе тихо, спокойно… нет же, натура, будь она неладна, взяла свое.
Виновата была девчонка, которую Саня вечером встретил у городского колодца. Остановился попить, перебросился парой слов с черпальщиком и уже собрался топать к себе, а тут — она. Проводите, говорит, меня, молодой человек, до дому, сама я сильно опасаюсь ночных страхов. Он тихонько хмыкнул на бабьи глупости, — откуда страхи в тихих как сухое болото Кленяках? — и пошел провожать. Сначала, как положено — к ее дому. Потом она запросилась, погулять. Они ее и пригулял к себе в коморку под городской стеной.
Между прочим, не в каждом поселении такое удобство встретишь. А все по тому что, Кленяки — место торговое. С трех княжеств сюда люди за сахаром ездят. Вот городской совет и придумал: наделать в стене комнатушек и сдавать их приезжим по грошику в день. Вход отдельный. Никто тебя не караулит, когда пришел, когда ушел. Умывальник, стол, да лежанка под пестрым лоскутным одеялом — много ли Сане надо.
До кровати они не дотянули, как вошли, она прыг на него, на пол повалила и давай целовать, будто год мужика не видела. А он, что же, он разве против? Сам давно сообразил, зачем она такие дальние прогулки затеяла.
Сначала они по полу катались, потом он ее на кровать перетащил. И понеслось. Оторвался! Девка сперва хихикала, потом урчала, потом начала орать в голос. Саня испугался — вдруг ей больно? — отодвинулся. Ага, как же! Она в него вцепилась: давай, говорит, еще. И давал. До самого утра. Утром она, только что не на карачках, уползла…
Спать не хотелось. Саня еще немного повалялся, покусал лепешку, попил воды и пошел на рынок, искать работу.
За три недели к нему там привыкли. Знали, что работает он хорошо, не ворует, не скандалит, кому и за так поможет. Рынок место бойкое, народ туда-сюда бегает. Всяк своими делами занят, не до расспросов ему. За все время у Сани только раз и поинтересовались: кто таков. Он назвался. Ему поверили.
Он, не торопясь, шел с окраины к центру городка. Вольно разбросанные, заросшие кленами, богатые усадьбы сменились узкими улочками, на которых дома лепились бок в бок, а которые и налезали друг на дружку. Почти везде выщербленная кирпичная кладка пестрела заплатами свежей штукатурки. Где-то кривилась завалинка, где-то высоко поднимался, обложенный камнем цоколь. Из простенков и глухих тупиков пованивало помойкой. Гнилой забор одним концом завалился в заросший крапивой палисадник. Следом — новенькая кованая загородка, за которой скучал без крыши недостроенный дом. Кривые переулки разбегались в стороны паучьими лапками.
Саня нырял под веревки, с развешанным поперек улицы бельем, обходил выбоины и трещины в тротуаре, посматривал, похохатывал.
Дочка пекаря выложила на подоконник пышные груди, махнула ему рукой, улыбнулась. Он ей тоже улыбнулся, головой покрутил.
— За хлебом придешь? — крикнула девушка.
— Ага.
И пошел дальше, пиная, подвернувшийся под ногу камешек. Свернул к колодцу, проскочил узкий переулок и вышел к рыночной площади
Ограды у рынка не было. Зато, будто на смех, стояли ворота — каменная арка с узким темным проходом. В тени Саня остановился передохнуть и осмотреться. За черной границей света-тени колготилась базарная площадь.
Девчонку он заметил сразу. Еще удивился, думал до завтра не встанет, нет, вертится посреди майдана, высматривает кого-то. Не его ли? Саня пошел к ней, растянув рот, в самой своей веселой улыбке, и уже приготовился поздороваться, а девка возьми и заори. Пальцем в него тычет и кричит: "Вот он!"
Ну, он. Я, то есть. И что?
А — то! Из-за девки вывернулся старый сухой сморчок в длинном черном халате и тоже орет: "Где?!"
Спасла реакция. Стариково "где" еще гуляло между прилавков, а парень уже улепетывал в сторону городских ворот.
Только полный идиот не узнает законного колдуна. А встречаться с сим представителем местной администрации в планы Александра никак не входило. Он с первого дня в городе сторожко посматривал да прислушивался. Выяснил: законный колдун у них старый, хворый, сильно не лютует. То есть, надо ему в тапочки насрать, чтобы он поднялся да пошел тебя ловить.
Выходит — насрал. Или люди врали? Не спросишь уже. Набегу не успеешь, а и успеешь, ответ не догонит. Только ветер в ушах — так бежал. Прыгал, перелезал, подныривал, проползал, и все — единым духом. Хорошо, хоть в коморку возвращаться не надо. Все его имущество на нем и с ним: по карманам рассовано — такая привычка, давняя уже. Лишь бы выбраться из, ставшего опасным, города. В полях его фиг поймают. А и поймают, закона такого нет, чтобы его, в поле пойманного, судить.
Ап! Саня поднырнул под очередную веревку с бельем. В конце улицы показались городские ворота. Стражники скучали, попрятавшись в тень. Может, даже спали на посту?
И пошел он тихо и спокойно, будто по своим делам путешествует. А за спиной уже шум. Спасибо тетке, которая белье на общее посмотренье развесила, не иначе все тряпки в доме собрала — манатки напрочь перекрыли обзор. Только успеет ли он дойти до ворот? Кажется, не успеет.
Воз с сеном, косо перегородивший пол улицы, попался как нельзя кстати. За ним, к тому же, помстилась щель между домами. Саня, не торопясь, свернул за телегу, пригнулся, нырнул и… уперся в нишу.
А вот это уже плохо. Хуже некуда. И ни балкончика над головой, ни водостока. Он бы враз уцепился, подтянулся и ушел по крышам. А так — стой не дыши. Зато есть время подумать, зачем девка на него колдуна натравила. Ведь уползала довольная как сытая кошка, целовала, кусала, говорила, что любит на веки. Не в том ли закавыка? Решила оставить при себе и колдуну заплатила, чтобы изловил? А тот как раз подхватился! Щас! Или много заплатила? Ой, горюшко! А голоса все ближе. Но колдунишка, видать, плохонький — кое-как по улице бежит.
Теперь, что делать, если поймают? Жениться на девке Саня не станет. Он попросту не может…
За возом, с той стороны кто-то остановился. Из укрытия был виден только один пыльный, коричневый сапог. Хорошо встал незнакомец. Еще так немного постоит, и загонщики проскочат мимо, даже не подумают в нишу заглянуть.
Не проскочили, остановились.
— Лохматого парня в серой рубахе видел? — одышливо прохрипел старческий голос.
— Видел, — отозвался гад в коричневом сапоге.
— Куда побежал?
Подобравшийся Саня увидел, как незнакомец махнул рукой в сторону узкого переулка на противоположной стороне улицы. Туда парочка преследователей и кинулась, только цветастая девкина юбка мелькнула. А владелец коричневых сапог завернул в Санино укрытие, посмотрел на парня, сказал: "Ага", выглянул наружу, вернулся:
— Давай за мной.
Какой там, спорить! Саня пролез за незнакомцем под возом, потом под веревкой, свернул за ним раз, потом еще несколько раз, и вышел к городским воротам с другой стороны. Один вышел. Незнакомец, указав, куда идти, сам как растворился. Только что был и исчез, чтобы появиться, когда парень уже ковылял по проселку.
Ноги отяжелели, едва только городские ворота скрылись из виду. Надо бы уйти с открытого места и — по кустам, по кустам. Не полез. Сил не было.
Незнакомец образовался за спиной совершенно нечувствительно. Только что никого не было, а уже шаги: скрип-скрип. Саня приготовился удирать.
— Еще метров двести, и повернешь налево, — приказал провожатый.
Послушался. Как не послушаться, если человек тебя только что вызволил из крупной неприятности?
За поворотом пошли те самые межи, по которым они еще с час петляли, пока не вышли к сараю. За это время спутник успел представиться, предупредить, что идут они в табор к арлекинам и, что главаря зовут Шак Апостол.
В сарае Сане предложили, садиться к столу. Главарь сначала смотрел из угла. Там крыша прохудилась. На полу и на серых неровных стенах лежали косые полосы света. Насмотревшись, Шак бросил провожатому несколько тихих слов. Жук не ответил.
А гость тем временем уже дошел до крайней степени напряжения. Цыкни над ухом — порскнет, только его и видели.
Шак еще потоптался в своем углу, потом медленно подошел и уселся напротив.
— Как тебя зовут?
— Александр.
— Угу, — Апостол косо глянул на Жука. Тот пожал плечами.
— Родительница Леком звала?
— Нет.
— А как?
— Не знаю. Меня чужие люди подобрали. — Саня, между прочим, говорил чистую правду.
— Ну, а они-то как тебя кликали? — продолжал въедаться Апостол.
— Саней.
Шак собрал лоб в складки и улыбнулся, показав большие желтые зубы. Улыбка вышла до жути ненастоящей — арлекин. И страшный арлекин. Зато сразу понятно: ни одному слову парня он не верит.
— Человек, говоришь, — усмешка стала просто-таки зловещей.
Саня крепче зажал руки коленями. Не хватало, чтобы на глазах у чужаков когти полезли. А они полезли. Сами, сволочи! Он же еще не решил враги они или друзья. Он только насторожился. А когти — вот они. Они, гадство, его не спрашивают, когда вылезать.
— Ты кому врешь? — донеслось со стороны.
Саня быстро оглянулся. Ешь, твою трешь! Собака! Верхняя губа Жука поднялась. Под ней обнаружились клыки, не хуже волчьих. Нос заострился. Уши прижались к черепу.
Шерсть у Сани на загривке встала дыбом. Он уже готов был вскинуть руки: нате, выкусите, если сможете, когда напротив громко стукнуло. Это Шак выложил на стол свои кулаки — каждый с Санину голову. При соприкосновении с деревом, они издавали сухой копытный стук.
Значит — драка. Зачем? Саня не любил насилия. Ни в каком виде. Ни когда тебя, ни когда — ты. Зачем они нарываются? Ой, дурак! Да им просто раб нужен: манатки таскать, за скарбом присматривать. Думают, вдвоем осилить и ошейник надеть.
Значит, будем драться, решил Саня. Рабом он не станет. Он — кот!
Руки легли на стол. Лапы, конечно, поменьше Шаковых копыт, но тоже весьма и весьма внушительные. Пальцы заканчивались длинными острыми как бритвы когтями. Раз вжикнут по шее, и прощайся с белым светом.
Жук-собака метнулся от стола и встал у стены. А вот Шак как сидел, так и остался на месте. Копыта, правда, не убрал, но и нападать пока не собирался. Саня опешил: или испугал арлекинов?
— Зачем тебе кровь, котяра? — глядя исподлобья, спросил главарь.
— Я рабом не стану.
— Он сумасшедший? — не поворачивая головы, спросил Шак у собаки.
— Не думаю. Просто, напугался парень, — отозвался тот.
— Ты какой-то совсем дикий, — озадаченно протянул Шак. — Сам подумай, кому кот в рабах нужен? Тем более нам. Мы вообще рабов не держим. Мы — свободные арлекины.
— Зачем тогда сюда привели? Зачем стращаете?
— Кто это тебя пугал?
— А чем тебе мое имя не понравилось?
— О, дает! Если ты шерсть на лапах вывел и человеческое имя присвоил, думаешь тебе все верить должны? Людей дурачь. А нас-то зачем?
Отвлекает, решил Саня, зубы заговаривает, а сам готовится. Собаку он, пожалуй, возьмет с первого рывка. Но не пропустить бы удар копытом. Если такая болванка в лоб прилетит — мозги по всему сараю брызнут.
От стены послышался короткий лающий смех:
— Ты прав, Шак, он действительно дикий. Но в городе, сам понимаешь, было не до расспросов. За ним гнались. Дай, думаю, помогу котику. Поймают — кастрируют. Жалко. Молодой еще.
— Так бы сразу и сказал, — главарь обернулся к Сане. — Я к тебе, как к нормальному, а ты — драться. Когти-то убери. Сейчас девчонки вернутся, напугаешь.
Неа, не будет он убирать когти. Хоть и напруга в пальцах ослабла — не чувствовалось в собеседниках злого напора — а вдруг, таки, отвлекают?
Об арлекинах ходили самые разные слухи. Что они детей крадут, что кровь по ночам сосут, что зельями торгуют, что воры, разбойники, что людей спасают, что последним делятся, что никого к себе из чистых людей не принимают, что все поголовно колдуны, что между княжествами ходят невозбранно. В общем — вне закона.
А сам-то ты кто, — пронеслось в голове у Сани. Когти-предатели поползли, пока не спрятались совсем. Только что на столе лежали страшные лапы и уже — обычные руки. Если присмотреться, на тыльной стороне ладоней видны темные треугольники. Там когда-то росла шерстка. Еще приемная мамка ее вывела, свела Саню к деревенскому знахарю. Он пошептал и притирание дал. Долго чесалось. Да и сама шерстка была красивая. Но мамка сказала: зачем? Имя у тебя человеческое, так и представляйся человеком. А что на спине полоска из такой же шерсти, кто под рубахой видит? Чистому человеку легче в жизни, чем алларию. В нашем-то княжестве, все едино, а в других законы бывают очень даже строгие. Где и в города полулюдей не пускают.
Слово получеловек Саня не любил. Его только мамка говорила необидно. Другие так ругались. Со временем, когда пообтерся, да привык и вовсе себя человеком представлял. Почему: полу? Он ведь такой же, как все. Шерсть на спине растет? Так у другого вся туша курчавится. Раздень — медведь медведем. Однако, он — человек. А ты — нет. Но мир не переделаешь. Живи и приспосабливайся. Когти еще! Саня одно время даже хотел их вырезать, но, как раз, нарвался в поле на шайку чистюков. Они сперва не поняли, что он кот — привязались, лишь бы подраться. А как рубаху на нем рванули, да увидели спину, тут уж разговор пошел предметный: ты не имеешь права находится на нашей земле, нечисть, погань, выродок… Когти как раз пригодились. Бежали от него те чистюки, только пыль столбом стояла.
Вообще-то он предпочитал не нарываться, и шел в те княжества, где законы позволяли жить рядом с обычными людьми, и где чистюки не встречались. Он и в Кленяки-то забрел, потому что не добраться до его родного княжества, кроме как через эти земли. По Камишеру, говорят, моровая прошла. Саня хотел повидаться с приемными родителями и сестренкой, если живы, конечно. Говорили, Камишер в последние годы сильно обезлюдел. То нашествие диких трав, то — железная саранча, то, как нынче — моровая. А приемные родители уже старенькие. Раньше нет-нет да посылали весточку. А с начала этого года замолчали.
И всего-то надо было — заработать на подорожную. Без нее через границу не пустят. Он и заработал. Осталось, заплатить и бумагу выправить. Нет же! колдун, будь он неладен, подвернулся.
Но арлекинам свои трудности объяснять не будешь. Они им даром не нужны. Что им нужно, Саня не понимает, а спрашивать не станет. Спрашивать — еще больше нарываться.
Однако обстановка как-то сама собой устаканилась и замирилась. Шак убрал со стола копыта, да и собака не казал больше клыков, стоял у стенки, ногти ковырял.
— Давай разойдемся красиво, — после долгой паузы предложил Сане Апостол, — Жук хотел тебе помочь из чисто гуманных побуждений. Его вина. Нечего! — прикрикнул он на собаку. — Не ерепенься. Каждому помогать, сам без головы останешься.
— Значит, надо было кота бросить, чтобы ему яйца оторвали?
— Его проблемы.
— Он же совсем молодой.
— Будет таким дураком, никогда не состарится.
— Да брось ты, Шак, все путем. Котик пойдет своей дорогой, мы — своей.
Саню вовсе отпустило. Удерживать силой его ни кто не собирался. Наоборот: Шак не чаял, побыстрее избавиться от глупого кота. Осталось, встать и уйти. Другое дело — куда? Подорожной у него нет. В город не сунешься, там законный колдун у ворот караулит, все глаза проглядел… Кстати, о какой кастрации речь? В этом княжестве за самовольное поселение аллария в городе, всего-то штраф полагался. Саня помнил.
— Я про кастрацию… — решился он подать голос. — Нет такого закона.
— Для всех остальных нет, а для тебя особо изобрели, — отбрил собака. — Те, двое, которые за тобой гнались, знаешь кто?
— Девка и колдун.
— Не просто девка, а колдунова дочь. Разницу понимаешь?
Саня понимал. Вернее, только сейчас понял — аж в мошонке закололо. Особым пунктом законодательства оговаривалось: соитие незнатного аллари мужского пола с лицами, принадлежащими к высшим кругам, по согласию, или без согласия последнего, карается кастрацией посягнувшего.
Дочь законного колдуна как раз теми самыми кругами и является. Тут не поспоришь.
— А она соврала, что папаша — лавочник, — заспорил Саня.
— Иди, доказывай! Судьи будут оскорбленного родителя слушать. Тебе никто слова не даст сказать в свое оправдание. И заметь, положение действует по всему княжеству, а не только в городе.
Все, приехали! Свободен аккурат до первого поста. Родитель девки, само собой, по всем перекресткам приметы разослал, а уж на границу — и подавно. Капкан!
— Иди, кот, — устало прогудел Шак. — Никто тебя держать не станет. Собаку только не забудь поблагодарить.
— Спасибо, — вежливо выговорил Саня, встал и направился к двери.
Надо бы смириться и попросить помощи. Только он не мог. Ну, никак не мог. Еще мамка приемная в свое время ругалась, что за пасынок ей достался. Другой без мыла в задницу влезет, а этого хоть режь — г-о-о-рдый!
— Стой! — рявкнул Шак, когда одна нога уже стояла на пороге. — Куда пойдешь-то?
— На улицу. Отлить.
Послать бы их подальше! За что? Да просто, никого другого рядом не случилось. Эти, кстати, не самые плохие — даже в лоб не получил. Просто, мир плох или он, Саня, для этого мира плох…
— Отольешь, возвращайся, — велел Апостол.
И будто гора с плеч. Когда есть куда вернуться, угроза, остаться перед людьми и законом совсем одному, уже не грызет, выедая в душе лунку для страха. Он больше не думал, что ему тут придется делать. Манатки сторожить? Да — запросто. Скарб таскать? Он, что, боится тяжелой работы? Арлекина представлять? Научится, не велика затея.
За дверью охватило сухим зноем. Промокшая потом рубаха вмиг высохла и заскребла по спине соленой щеткой. Во рту давно навязла горькая слюна. Саня осмотрелся в поисках колодца. Такового не нашлось, зато в дальних зарослях блестел ручей. Туда он и направился, по дороге окропив кустики горячей как кипяток мочой.
Рубаху и штаны он прополоскал, выжал и разостлал на низких кустиках жимолости, а сам ухнул в заводь с головой, благо воды хватало. Первым делом надо было смыть с себя пот, грязь и страх.
Запах страха Саня чуял за версту. Другие аллари, впрочем, тоже. И самому от собственной вони противно, и арлекинов злить не стоит. Сколько их всего? Лошадь, собака… Шак помянул каких-то девчонок. Эти не в счет. Неприятности могли проистекать исключительно от мужской компании. В этом Саня за свою не такую уж короткую — двадцать пять лет — жизнь убедился. С женщинами он как-нибудь договорится.
Так бы и сидел в воде. Ни вони, ни пыли, чисто, прохладно. Случись ему когда-нибудь разбогатеть, заведет себе бассейн и будет в нем плавать все лето. А зимой — в горячей ванне.
Размечтался! Вылазь, давай, да поторапливайся. Тебя в сарае заждались: один с клыками, другой с копытами.
Но ни злости, ни страха уже не осталось — один интерес. Мало ли что про арлекинов болтают. Про котов тоже всякое врут: и вредные они, и ленивые, и похотливые.
А он, Саня, и добрый, и ласковый, и от работы не бегает. А что бродяга, так то его, свободного кота, дело.
Одежды на кустах не оказалось. Саня метнулся к захоронке, куда сложил содержимое карманов — все на месте. Вор, стало быть, пришел, когда кот уже плескался в заводи, как он прятал свое добро, не видел; похватал одежонку и был таков.
Да что же это такое! Что за день сегодня?! Не иначе, все звезды, будь они не ладны, встали парадом и скосили лучи на одного единственного несчастного кота. Ему артели представляться, а у него из одежды — один кожаный кошель, куда самое время сложить свои мужские причиндалы, завязать бантиком и в таком виде явиться пред очи Шака и собаки: вам клоун не нужен?
Саня опустился на корточки и обхватил голову руками. Надо успокоиться. Глядишь, здравая мысль придет.
— Ко-о-тик! — позвал из кустов нежный-пренежный женский голосок. — Ко-о-тик! Иди к нам. Мы тебе что-то дадим.
Он взмыл с места, легко разворачиваясь в прыжке. Над кустами, на тонких вытянутых вверх ручках, полоскалась его рубаха. Но стоило ломануться в ту сторону, одежда и руки исчезли. Остались легкий треск веток, да, удаляющийся в сторону сарая смех.
Ах, вот как! Шутники тут собрались. И он пошутит. Как умет, так и пошутит. Пусть посмотрят. Пусть посмеются, если кому охота придет.
Саня выбрался из кустов и неспешно двинулся в сторону каменной домины. Короткие кудрявые волосы на голове высохли, только несколько прядей прилипло сзади к шее. Под чистой белой кожей перекатывались мышцы. Сухая отава щекотала привычные ступни.
А вокруг — свет, воздух и тепло. И он — часть всего этого — чистый, сильный, невысокий, ладный. Круглые карие глаза сощурились, короткий немного вздернутый нос наморщился, губы разошлись в улыбке. Смешно. От колдуна ушел, с собакой и лошадью обошлось без драки — и они целы и он тоже — жив, здоров. Девчонки одежду утащили? Это не беда. Это — просто шутка.
За дверью сарая вместе с тусклой прохладой встретил скандал. Шак гонялся вокруг стола за тоненькой невысокой девчонкой в белом сарафане. Козявка, набегу, как знаменем размахивала Саниной одеждой.
— Отдай, Солька, поймаю, уши оторву! — ревел Апостол.
— Поймай сначала.
— Стой! Парень и так чуть с ума не рехнулся.
— А пусть выкупит свое добро. У него кошель есть. Я видела.
— Мало ли что ты видела. Он дальше с нами поедет. Не стыдно, товарища грабить?
— Ой!!! — Девушка увидела вошедшего в сарай Саню.
— Ой! — Донеслось из другого угла. Там на ворохе травы сидела еще одна девчонка. Лицо она прикрыла ладошками. Кот пуще развеселился. Скромница-то, как пить дать, между пальцами подсматривает.
Шак, пользуясь замешательством воровки, перегнулся через стол и, наконец, завладел, злополучными тряпками.
— Ты не Фасолька. Ты — свинюшка. Смотри, до чего парня довела.
— Смотрю. И чем дальше, тем больше смотреть хочется, — девушка показала Шаку язык.
Тот через весь сарай кинул штаны и рубашку владельцу. Саня их, не торопясь, развернул, встряхнул и, только убедившись в целости и сохранности, начал одеваться.
— Ну, давай знакомиться по новой, — предложил Щак, усаживаясь на свое место у стола. С торца — собака. Девчонки хихикали в углу. К разговору их особо не приглашали, но и не гнали. Такой тут порядок, решил Саня.
— Мое имя ты знаешь. Что я лошадь и так видно. Собаку зовут Эд.
— Как?
— Эдвард.
— А Жук?
— Это… что-то вроде сценического псевдонима. Он у нас выдумщик. В каждом княжестве придумывает себе новое имя.
— Тогда почему именно Жук?
— Тут, на северо-западе, о южанах знают только понаслышке. А собака любит тумана напустить. Шутник он у нас.
Ага, шутник, как иначе? Мало ли что он тут нашутит, а по другим княжествам будут искать жука с внешностью столь неприметной, что увидел, чихнул и забыл. Однако занозиться Саня не стал. Ему оно надо? Нет. Ему как раз стало хорошо и спокойно. Шак с ним разговаривал не как хозяин-наниматель, как старший товарищ. А это очень большая разница. Собака, конечно, шутник, кто спорит. Так замаскироваться! Не только стражу и законного колдуна, Саню, природного кота, который аллари с полуслова, с полувзгляда, с одной понюшки чуял, провел. И девчонки нормальные. Та, которая в светлом сарафане — вообще красавица. Лицо кругленькое, румянец во всю щеку, зубы белые — цветочек. Вторую Саня, как следует, пока не рассмотрел, но тоже молодая.
— Эй, парень! — окликнул Шак. — С девушками потом познакомишься. Давай представляйся по всем правилам.
— Александр.
— Ты нас за дураков держишь? — устало спросил Апостол.
— Нет. Правда. Меня приемные родители в реке выловили. Я в корзине плыл. Корзина по сей день, наверное, жива. Мамка в ней репу хранит. — Саня остановился, поняв, что от волнения понес лишнее. Какое арлекинам дело до его корзины? Но, опять же, кроме нее да записки, подсунутой под спящего на дне ребенка, ничего от прежней Саниной жизни не осталось. То есть вообще ничего. Он не помнил, кто он и откуда. Хотя, мамка говорила, подобрали его отнюдь не младенцем, лет пяти был пацан.
А теперь пойди и докажи чужакам, что ты не врешь. Ладони опять взмокли. Самое время спрятать между коленями, да постараться унять когти.
— Шак, — подала голос вторая девушка. — Он правду говорит.
— Смотри, не ошибись, Цыпа.
— Он действительно не знает, кто его настоящие родители.
— Ну, а имя-то, откуда взялось?
— Ко мне записка прилагалась, — поторопился разъяснить Саня. — Прочитали, много позже, когда проезжий грамотей в деревне случился.
— А батистовые пеленки и золотой медальон в той корзине не находили? — издевательски спросил собака?
— Я уже большой был. В штанах и куртке…
— И так вот, просто, люди кота усыновили? — в свою очередь усомнился Шак.
— Я из Камишера.
— А-а. Тогда, понятно. Слышал, что в твоем Камишере творится?
— Да. Я туда как раз шел, своих хотел проведать.
— Стоп! — Вскинул руку Эд. — С этого места поподробнее.
— Что?
— Прошение на визу подавал?
— На подорожную?
— На нее, на нее.
— Подавал.
— Заплатил?
— Те деньги сначала надо было заработать.
— Что указал в прошении?
— Иду, мол, навестить родной дом.
— Доложился по всем правилам? Котом себя отрекомендовал или человеком?
— Человеком, — потупился Саня.
— Странно…
— Что странно? — насторожился Шак.
— Да это я — так. Размышляю. Парень, похоже, не врет. Другое дело, почему ему сразу не сказали, что граница с Камишером закрыта.
— Как закрыта?! — вскинулся кот.
— Накрепко. Оттуда можно, а туда — ни-ни. Мы дошли до кордонов и повернули. Стража на наши подорожные даже смотреть не стала. Говорят, там вообще живых нет. Да погоди, ты, — остановил он, заволновавшегося парня. — Еще говорят, туда для наведения порядка прибыл отряд герцогских егерей. А еще говорят, там объявилось особо поганое чудище. Ловят всем княжеством, а чтобы тварь не сбежала, границы закрыли. Короче: никто ничего толком не знает.
— Думаю, заплати парень сразу, дали бы ему бумагу и отправили на границу, а там завернули, мол, новое приказание случилось ровно за три минуты до его прибытия. Денег не нашлось — позволили заработать и напустили на него девку. Та сообразила, что он кот. Осталось поймать нарушителя, деньги отобрать, а заодно хозяйство отрезать, чтобы другой раз не баловал.
Шак рассуждал спокойно, как о покупке сена, от чего только больше пробирало.
— Стоило ли городить такой огород из-за его медяков? — заупрямился Эд. — Сколько они за визу просили?
— Марку.
— Не сходится.
— Угум. — Согласился Шак. — Сидим тут с тобой, из головы выдумываем. Между тем, все просто: деньги сами по себе, девка — сама по себе. Будем считать, нарвался котяра.
— Наверное, ты прав, — нехотя согласился Эд. — Но в последнее время столько непоняток. Возня какая-то…
— Ладно. Проехали. Давай думать, как из этого поганого княжества выбираться.
— И — в какую сторону, — подала голос Фасолька.
— Ой, только не начинай свою песню с начала! — одернул ее Апостол. — На юг мы точно не поедем. Для начала направимся в Венс.
— Там в город не пускают. Опять по сараям ютиться? Скоро зима…
— Отстань. Во-первых, зима еще не скоро. Во-вторых, я тебе шубу купил — не завянешь.
Саня молчком озирал компанию. Шак сидел ссутулившись. Кулаки покоились на столе. Собака скользил вдоль стены. Легко так, бесшумно, будто не кованные сапоги на ногах, а мягкие ичиги. Мастер! Девчонки приуныли. Видимо, и второй тоже хотелось на юг.
Чего не скажешь о Сане. Он там целый год прожил. Летом жара, не продохнуть. Зимой сыро. Весной и осенью вообще — труба. В эти два нелегких сезона ему и на севере-то не очень. Кошачья натура своего требует. Каждая девушка красавицей кажется. А в южных княжествах женщине без провожатого шагу ступить не дают. Там они на особом положении. Женщина — жемчужина в оправе из аметистов, женщина — свет очей ее господина. Ее глаза миндаль, ее щеки- персик… Вай! Красиво звонят. А на деле: эти персики по тридцать штук взаперти сидят и на одного мужика за ткацкими станками горбатятся. Любая бродяжка — будь она, хоть старя, хоть страшная — все равно мигом окажется чьей-то женой. Там в марте коту впору удавиться. Если девчонки Шака уломают, и он повернет на юг, идти с ними Сане ровно до ближайшей границы. За ней распрощается. Но стоит ли говорить об этом сейчас? Не стоит, наверное.
— А давай, только зиму у моря проведем и сразу назад, — не отставала Фасолька.
— Уймись, пока я тебя не прибил, — развернулся к девушке Шак. — Забыла, как мы тебя из сераля вытаскивали? Спасибо Ципе, без нее бы вообще не нашли. Обратно захотела? Думаю, Зомар-бей тебя по сей день ждет, в окошко смотрит: где моя ненаглядная горошинка, где моя любимая фасолинка…
— Все! Молчу! Только не поминай эту зверюгу.
— Представь, котейка: мы только границу перешли, а на нас уже налет. Отряд, человек пятнадцать, все вооружены. Какое там, обороняться. Стоим ждем, что будет. Они нам мирно предложили остановиться, осмотрели, ощупали. Нас собакой и Цыпу не тронули, а Фасольку, без объяснений — в мешок. Расскажи котику, девочка, что он там с тобой делал?
— Не надо, Шак! Я же просила.
— Нет уж, давай, рассказывай.
— Что, что… что и остальные. Только непрерывно всю неделю, пока меня Цыпа не нашла. Поест, поспит и опять — снова да ладом. Думала, сдохну.
— Силен мужик! — без всякого, впрочем, восторга оценил бея Саня.
— Да он сам чуть не окочурился, — презрительно выпятила губку Фасолька. — До того дошло: его двое слуг на меня укладывали, ну и там еще… помогали.
— Да называй ты вещи своими именами, — расхохотался Собака.
— Отстань. И знаешь для чего? — повернулась девушка к коту.
— Вроде понятно… Постой, неужели он приплода добивался?
— Угу. Такую картину обрисовал, не будь я связана, глаза бы ему выцарапала, и все выступающие части оторвала, начиная с головы. Говорит: ты мне горошин народишь, а я их в гаремы стану продавать. Озолочусь. Дриады и так большая редкость, а на Юге их вообще не сыскать.
— Он, что, дурак? — Сане не верилось, что такие тупые еще где-то водятся.
— Именно. Зато богатый и разведка у него самая мощная на побережье. Он за три дня до нашего приезда знал: сколько нас и когда будем на границе.
— Все! Поболтали, пора собираться, — оборвал Фасольку Шак. — Котяра, помоги собаке запрягать. Умеешь?
— Умею, — откликнулся Саня. Обращение его покоробило. Котяра, разумеется, кто спорит. Но как-то оно… или проведя несколько лет исключительно среди людей, он попросту отвык? Сказать? А зачем? Может, и идти-то с ними до первого перекрестка. Если…
Кольнуло подозрение. Вполне может статься, довезут его до ближайшего пограничного кордона и там продадут. Кота-нарушителя ищите? А — получите. Деньги вперед.
— Что застрял? — прикрикнул на него от двери Шак.
— Думаю.
— Сказать о чем? — ядовито поинтересовался собака. — Не сдадим ли мы тебя по сходной цене на первом посту? Верно?
— Есть такая мысль.
— Не сдадим. И либо ты нам веришь, либо уматываешь сейчас же. Нам с тобой валандаться некогда.
Задачка. Шак вышел из сарая, собака дожидался у двери. Девчонки начали выбираться из кучи сена, в котором уже просидели лунку.
А на него, между прочим, никто не давил. Хотели бы они его продать, уговаривали бы, поди, да золотые горы на шелковых коврах сулили. И как только Саня про себя этот факт отметил, так сразу и решился:
— Я — с вами.
— Пошли запрягать.
Ни восторга, ни недовольства — один голый факт.
Лошади у арлекинов были справные. Не лошади — картинки. Апостол каждую огладил, охлопал и только после этого передал Эдварду. Одна телега шла под круглым тентом. С другой навес сняли.
— Он раскрашен для представлений. Убрали, чтобы не выгорал, — тихо пояснила Цыпа.
Ее только теперь удалось разглядеть в подробностях. Бедная девушка! Саня не стал пялиться.
Она вся была как лезвие: узкие плечи, узкая, некрасиво скругленная спина, узкие бедра. И лицо тоже. Смуглая, смуглая. Глаза черные, круглые. Зато рот широкий. Влажно поблескивали, полные губы. Да еще длинный кривоватый нос. Не мудрено, что она все время норовит забиться в тень.
Он быстро приноровился к работе. Собака дело знал и понапрасну не дергал. Когда обе телеги встали, как и положено, за лошадьми, дошла очередь до мешков и коробов. Тут Шак действовал в одиночку. Ну и силушка! Апостол без труда ворочал там, где и двоим трудновато, станет. В конце открытой телеги встал плетенный из лозы сундук.
— Полезай, — скомандовал главарь Сане. — Цыпа сядет сверху.
— Не полезу. Я там задохнусь.
— Ни черта тебе не сделается. Сундук со сквознячком. Зато никто тебя, такого на сегодняшний день знаменитого не увидит. Или желаешь ехать на облучке и зазывать народ на представление? У них тут давненько кастрации не было. Не каждый день пакостливые коты в Кленяки забегают. — К концу тирады Апостол ревел.
А ты как хотел? — закручинился внутри себя кот. Назвался товарищем, изволь соответствовать. И никто не обязан тебя уговаривать. Велено, лезть в сундук — полезешь. Мать ее! Так и продадут в упаковке.
Саня откинул легкую крышку и остолбенел. На дне сундука лежали книги.
— Тут…
— Забирайся. Назначаю тебя на весь переход хранителем библиотеки, — осклабился Эд. Саня начал разуваться. Иначе не мог! Нога не поднималась.
— А ты говоришь: дикий, — крикнул собака Шаку. — Глянь, какой культурный кот нам попался.
— Заткнись, Эд. А ты засунь ботинки подальше, чтобы на виду не валялись. Но учти, с перепугу попортишь книги, я тебя убью. Не фигурально, а буквально. Разницу понимаешь?
— Понимаю.
К концу перепалки кот успел обидеться. За полудурка они его тут держат? А он, между прочим, почти год работал у учителя. Тот его и читать, и писать научил. Вернее, Саня сам выучился.
Тот год начинался тихо и спокойно. Каждый день с утра, нанятый на ярмарке в соседнем княжестве, работник запрягал двуколку. Вечно всем недовольный учитель, ехал в замок владетельного синьора. К вечеру он возвращался еще более недовольный, приносил тетради и все оставшееся до сна время, возмущался сиятельной тупостью. Учить грамоту отпрыск барона решительно не хотел. А поскольку, кроме работника общаться учителю было не с кем, он и монологи свои строил, как бы, полемизирую с Саней.
— Нет, вы только посмотрите, уважаемый, — длинный хрящеватый палец грозил в низкий потолок, — что он тут пишет!
Уважаемый в это время скреб пол, чистил одежду или варил обед. Поначалу Саня не вникал. Если человеку интересно самому с собой разговаривать, зачем мешать? Однако со временем монологи учителя стали длиннее, а главное ядовитее. Он уже не называл баронета неофитом, а исключительно ослом; тыкал пальцем в исписанный листок и призывал в свидетели все четыре стихии. Надрывался, одним словом. Сане стало его жалко. Слово за слово, он выспросил у нанимателя про азбуку, а там, с непонятной для самого себя легкостью за каких-то две недели выучился читать. И пошло: учитель на работу, Саня — за книжки. Жаль, их было совсем не много. Учебники в основном. Кот их буквально проглотил.
А однажды ему попалась книжка про несчастную благородную девушку, которая так страдала от жестоких родителей, что в конце побежала топиться. Саня сильно переживал. Два дня кусок не лез в глотку. Он даже решился спросить у хозяина, утопилась она или передумала. Лучше бы не спрашивал. Поняв, о чем речь, тот заорал как обкраденная торговка. И дубина-то Саня и недоумок и даун какой-то. Нет, что бы теорией возникновения мира интересоваться или происхождением видов, или древней историей. Сумасшедшая девка ему нужнее! Не знает учитель, что с ней сталось, и знать не хочет. А и утопилась бы она — все лучше, чем дурой прозябать.
— Дубье! — орал учитель — Вам бы только нажраться, и с девками в кусты. Я жизнь положил, чтобы вывести вас к свету. А вам лишь бы копошится в дерьме. Даже, работая у меня, в колыбели учености, ты не придумал ничего лучшего, как читать постыдное сочинение о безмозглой девке. Тебя не интересует химия, тебя не интересует королева наук математика, тебе наплевать на географию. Тебе подавай пошлую историю жизни никчемной женщины.
Насчет точных наук он ошибался. Саня хотел его поправить, но послушал еще немного и передумал. Тот, похоже, разговаривал не с ним, а опять же с самим собой. И пусть его. Сам — даун. Женщины, видите ли, ему не нравятся.
И стало коту подозрительно. Он с этой, только что проклюнувшейся, подозрительностью глянул на учителя: худой, длинный, злой. Сюртук от перхоти не вытряхнуть. Жизнь он на учение положил! Ври больше. На честолюбие он жизнь положил. Такому не учить, а только поучать. А тот, наконец, обратил внимание на замершего работника и угрожающе протянул:
— Тебя кто ко мне подослал?
— Никто.
— Врешь! Деревенским сказку расскажи, как грамотный в золотари пошел. Где учился?!
— Да у вас тут. Не велика затея. Буквы все нарисованы, знай, складывай, — Саня кивнул на азбуку.
— Учти, — хозяина всего затрясло, слюни на полметра полетели. — Учти, если кому расскажешь, я от всего отопрусь. Я…я… я сейчас к барону поеду и все ему доложу. Пусть-ка его палач с тобой потолкует.
Сорвавшись с места, учитель лихорадочно забегал, хватая то куртку, то зонтик, то шляпу. Того и гляди, босьмя в замок наладится.
Саня обозлился. На учителя, само собой, но и на себя тоже. Потерял опаску, расспрашивать сунулся. Если психоватый учитель нажалуется, со стороны владетельного синьора могут последовать самые радикальные меры. А как дознаются, что Саня не человек, а аллари, вообще дело может кончиться плахой.
— А я барону расскажу, какими словами вы его отпрыска тут каждый день поминали. Осел, значит, баронет, недотепа и даун. Синьору будет очень даже интересно послушать. Вы и про него говорили, — мстительно продолжал Саня. — Что самодур, что тупица, что покушение на герцога готовит.
Последнее — сущий бред. Покушение Саня придумал, для сгущения красок. Однако учитель враз остановился, тросточку и шляпу бросил на пол и с ужасом воззрился на работника. Никак, поверил, — трепыхнулась совесть.
— В-о-о-н!!! — вдруг завизжал учитель. — В-о-о-н!!!
Лицо у болезного пошло пятнами. Того и гляди, в падучую наладится.
А и хрен с тобой! С такими только таской, ласку они не понимают. Они ее не ценят, а пуще — боятся.
Но так просто Саня уходить не хотел. Собрал вещички, завязал и кинул на плечо легкий мешок, обул башмаки и вернулся в комнату.
— Жалование за семь месяцев попрошу.
— Что! — взревел, уже поостывший хозяин. — Какое тебе жалование?
— А я барону расскажу как вы…
— На, подавись! — учитель кинулся к шкафчику, путаясь в ключах, отомкнул, выдернул из него шкатулку, открыл и кинул работнику несколько марок. Деньги раскатились по полу. Это — ничего. Саня их аккуратно подобрал, даже под кровать, куда последняя укатилась, слазил; пересчитал — хватит — развернулся и вышел, на прощание громко бухнув дверью.
Только начало смеркаться. Сугробы подтаяли. Воздух отдавал холодной колодезной сыростью. На небе торчал огрызок бледной луны. Дорога раскисла. Внизу у подножья холма лежало баронское село. За ним — тракт. Саня пошел в ту сторону, но у крайних домов свернул. На отшибе стояла слобода аллари. Он в ней так ни разу и не побывал, наоборот, обходил за версту. Людей дурачить — одно. Этих черта с два проведешь. Сам такой.
Обогнув длинный кривой забор, он выбрался на единственную слободскую улицу. Кругом никого. Во дворах кудахтали куры. Голосил петух. Мекали овцы в сарае. Тихо, мирно, спокойно. Поселиться бы здесь, да жить рядом с такими же как он. Землю пахать. Он все умеет. Заведет себе животинку, станет хозяином. Ага, так ему и дали. Тут же барон явиться: предъяви бумаги — кто такой, откуда родом, разрешение на поселение, взнос за аренду земли, поручительство общины, рекомендации от законного колдуна. Рядом учитель: из-за баронского плеча выглядывает, да фиги крутит.
Слобода, а с ней и пустые мечты, остались позади. Саня остановился у последнего дома. На завалинке сидел старый-престарый козел: глаза прикрыты морщинистыми веками; нижняя губа отвисла, показывая кривые желтые зубы; на плечах серый зипун. Ноги в валенках. Сидел, положив руки на клюку, а уже на них голову. Спал, должно быть. Саня уже собрался идти дальше, когда с завалинки донеслось:
— Что, кот, раскусили тебя?
Саня остановился, немного подумал, а, подумав, вежливо ответил:
— Нет, дедушка, это я раскусил.
Больше в баронство Рюх он не заходил, и что сталось с учителем, не знал.
Две книжки, которые впоследствии попали ему в руки, он прочитал от корки до корки. Жаль, они оказались не такие душевные, как про ту девушку. В одной разбойников ловили. В другой — про самих разбойников, как они душегубствовали да потом гуляли.
А тут целый сундук. Ну, треть сундука, или даже меньше. Все равно — много. А ему предлагают на это залезть и разлечься. Да и тесно… однако, все лучше, чем на виду у прохожих.
Открытой кибиткой правил сам Апостол. Второй — собака. На сундук сверху уселась Цыпа.
Сочившийся сквозь щелястую крышку свет, закрыла темная юбка. Из соседней повозки послышался беззаботный смех Фасольки. Повезло собаке, с ним красивая девушка катается. А тут — Цыпа. Само собой — курица. Только какая-то неправильная. Что Саня курей никогда не видел? Они толстые, добрые и глупые. Чаще, почему-то, конопатые. И проку от них никакого — один гвалт.
Апостол причмокнул, встряхнул вожжами, кибитка тронулась. Саню тряхнуло. Затылок ударился о плетенку. А нечего мечтать. Лежи, приспосабливайся. Не по мощеной дороге, между прочим, ехать — по проселку. К границе точно печенку вытрясет. Но наверх он все равно не полезет.
Показалось, если свернуться клубком, выставив локти и колени, будет мягче. Ага, первые три версты потом он начал ворочаться, каждый раз, уговаривая себя, что принял, наконец, удобную позу.
Когда кибитка остановилась, только провидение, удержало на месте. Взбешенный кот уже готов был высигнуть из ящика, сметая на своем пути и курей, и лошадей, которые его туда запихали, когда совсем рядом, за Цыпиной юбкой, послышалось топтание и кряхтение, а за ними — голос:
— Стой! Арлекины? — Пахнуло луком и редькой.
— Ага, — лениво отозвался Шак.
— Давай бумаги на проезд.
— О! С какой стати?
— Розыск.
— Кого ловим? — Такое впечатление, Шак зевнул.
— Кота.
— А собаку не возьмете? Глянь, у меня второй кибиткой правит. Я еще и приплачу.
— Не. Собаки нам не надо. Кота давай.
— Нету. — Отрезал Шак.
— Тогда проезжайте.
Последовал шелест, возвращаемых документов, короткий чмок и законный толчок. Другое дело, что боли Саня не почувствовал. Он в данный момент вообще ничего не чуял, кроме мурашек, которые войском разбежались по всему телу.
Нормальные ощущения вернулись по прошествии довольно длительного времени, да и то, какими-то притупленными. Теперь кот не ворочался, не стучал в крышку локтями. Он лежал, свившись в тугой нервный ком, не замечая, что тело уже изрядно затекло.
До встречи с дорожной стражей, в угрозу, быть пойманным и наказанным, не очень верилось. Но пробубнил над ухом равнодушный голос, и сразу продрало до самых печенок.
Это была сонная подорожная стража, а что станется на границе? Там не отговоришься. Там досмотр. Или сбежать? Один он как-нибудь спрячется. По кустам, по овражкам… пока не одичает и не превратится в дикого кота. Если раньше не поймают и не приведут в исполнение.
Он все же стукнулся в крышку, на что последовало злобное шипение Апостола:
— Замри и не дыши, иначе вместе с коробом в речку скину.
А за ним тихое щебетанье курицы:
— До границы немного осталось. Потерпи. Как только проедем, я тебя выпущу.
Если проедут. Если их пропустят. Если на том кордоне не засели, извещенные Шаком стражники. Да мать ее ети! Что же делать?
Все. Кибитки встали. Саня разобрал шаги. За ними — сразу несколько голосов:
— Выворачивай короба.
— Давай подорожную.
— Девчонка не продается? Я бы купил…
Вооруженные люди окружили повозки. Саня ненароком накололся на собственный коготь, чуть не вскрикнул и накрепко прикусил язык. От второй кибитки послышался смех Сольки. Девушка заливалась, будто ее щекотали.
— Может, без досмотра обойдемся? — мирно предложил Шак. Только-только все свернули и уложили. Опять разворачивать — на полдня работы. Договоримся, начальник?
— Что везете? — последовал таможенный вопрос, заданный, впрочем, без всякого нажима.
— Декорации, инструменты, припасов немного, одежду. Ты же нас на въезде проверял. А из вашего княжества много не вывезешь. Разве сахар. Только он нам не по карману. Смотри, если хочешь…
Шак недвусмысленно давал понять: если полезут проверять и выворачивать сундуки, мзды не получат.
— Вы на дороге кота не встречали? — поинтересовался один из стражников.
— Собака в городе видел. Жук, ты дня три назад про кота говорил.
— Ну, — нехотя откликнулся собака.
— Какой он с виду?
— Кот, как кот. Лохматый. Меня заметил и в подворотню убежал.
— Да, — засмеялся Апостол, — с нашим собакой коты не очень ладят. Скорее наоборот. А что кот натворил?
— Не знаем. В бумаге сказано: государственный преступник. Слямзил чего-нибудь…
— Или чужую сметану съел, — хохотнули в стороне.
Пауза. Пограничники отошли посовещаться. Стояли себе в сторонке и тихо бурчали. Кажется, вот-вот пронесет…
В этот момент со стороны дороги послышался стук копыт. Саня увидел, как приподнялась со своего места Цыпа. Скрипнула повозка, это дернулся Шак. Издалека закричали, приказали, стоять.
— И так стоим, — отозвался Апостол.
— Где начальник караула?
— Я здесь?
— Арлекинов проверили?
За сим последовала пауза. Не начальник, а полено! Нет, чтобы без запинки отрапортовать — замялся. А прибывший ту заминку уловил и скомандовал:
— Выворачивай манатки на досмотр.
Этого, пожалуй, не улестить. Тут другой интерес. Саня заметил, как Цыпа вытащила что-то из-под ног. Шак тоже. В щель, к которой кот припал одним глазом, предмет не поместился. Видно только, что узкий и длинный. Ножны предположил Саня и похолодел.
Кровь в ушах шумела так, что ничего другого некоторое время он вообще не слышал. А когда тупая пелена прорвалась, чуть не оглох от щебета и цвирканья. Похоже, над пограничным кордоном зависла целая туча птиц. Откуда их принесло? Только что ни одной не было.
Окруживших повозку людей сие явление тоже весьма и весьма заинтересовало. Они перестали хвататься за сундуки и мешки. В общем, отвлеклись. А отвлекшись, к изначальным своим намерениям уже не вернулись, потому что из тучи на них пролился дождь. Сначала зашлепали отдельные капли. Над головой совсем потемнело. Это Цыпа раскрыла зонт. За ней — Шак. Капель очень скоро слилась в единый, дробный гул. К нему присоединились человеческие голоса, оравшие все одно неистовое: "А-а-а!" Заржали лошади. Одна, так просто заорала. Потом — мяк! И только дробь подков по дороге. Из общего хора исчез один человеческий голос. Упал, значит, болезный с коня — или убился, или дух перехватило.
А дальше: Апостол тихонько чмокнул, лошади тронулись, повозка затрясла боками; Саню, само собой, приложило затылком. Телеги двинулись и уже через пять минут были на той стороне границы. Здесь стражник, даже не высунувшись из-под навеса, проорал:
— Езжайте, езжайте. — Поди, заметил, как стая воронков плавно переместилась за телегами, и сообразил: дождь из едкого дерьма вот-вот прольется на его голову.
Собственно княжествами западные регионы назывались только по традиции. В большинстве из них правили выборные советы. Рюх, в котором Саня учился грамоте, попутно метя пол, готовя обед и вытряхивая перхоть из учительского сюртука, являлся исключением. Давным давно эти разрозненные поселения объединились в автономию. Тут царили свои нравы. Даже на изданный новым герцогом всеобщий закон, тут смотрели сквозь пальцы.
Другое дело — восток. Там располагались ленные владения, обширные пустые, заросшие диким лесом пространства и домен самого герцога.
Еще дальше на восход солнца лежал воинственный Аллор. Кроме того, существовала, — не к ночи будь помянута, — Граница. Не просто межевая борозда с полосатым колышком, а предел, запирающий обитаемый мир с севера. Границей на ночь пугали непослушных ребятишек во всех без исключения землях, потому что никто не знал, что она такое на самом деле. Она просто была.
Прожив почти всю сознательную жизнь в глухом углу, на дальней западной окраине, кот от нее пока не сильно удалялся. Порядки в примыкающих к Камишеру землях были и понятны и терпимы. Юг опротивел раз и навсегда. На востоке побывать хотелось, но в одиночку туда было не добраться, а в артель к себе бродячего кота до сих пор не шибко кто и звал.
Тесный плен продолжался еще верст пять. Стая зловредных птичек по дороге отвязалась. Когда повозки, прокатив довольно далеко в глубь леса, остановились, кота вытряхнули на свет. Сам он… замешкался. Не дождавшись, добровольного явления из сундука причины всех бед, Апостол ухватил короб за ручки и одним рывком вывернул его из телеги. Саня полетел на траву вместе с книжками. Но — кот, так что, пришел на все четыре лапы.
— Ты уснул? — ехидно поинтересовался собака. — Мы тут на мыло изошли, а он дрыхнет.
Саня не стал отвечать. Сочтутся еще. Для начала надо было прийти в себя.
Тент на второй повозке стал сизым, с него кое-где капало. Борта обоих телег заляпаны, чепраки лошадей — тоже. В траве валялись два зонта. И на них толстым слоем лежало гуано. Воняло соответственно, хоть и подсохло. Шак, не давая коту разлеживаться, приказал:
— Бери антураж и тащи в речку, отмачивать. Стой! Тент не забудь. Сунь в воду, и камнями привали. До завтра выполощется, а что не выполощется, отстираешь.
— Сам стирай! — окрысился кот. Но не по тому, что противно было в одиночку дрызгаться с едким дерьмом — тон главаря не понравился.
— Что! — взревел Апостол. — Да я, знаешь, что с тобой сейчас сделаю?
— Стоп! Стоп! — выметнулся из телеги собака, — Котяра, я тебя как брата прошу: не заедайся. Ты, родной, ни фига не понял. И не надо пока. Иди себе, делай, что велено. Шак, брось оглоблю. Себя вспомни. Все! Разошлись в разные концы леса! Котик, только я тебя умоляю, быстро не возвращайся. Дай командиру отойти. Он тебя и вправду может приложить так, что мало не покажется.
Всю дорогу до речушки, которая бежала среди кустов за поляной, Саня черно злился. Решил даже, что покидает арлекиново добро в воду и по тем же кустам уйдет. Пусть потом ищут, если захотят навалять. Фиг его в лесу поймаешь.
Он продрался сквозь подлесок, оскальзываясь на плоских валунах, спустился к воде и только тут, освободившись от неудобной вонючей ноши, дал себе труд помыслить. В результате чего вышло: самое время возвращаться назад и подставлять шею под Шакову длань.
Стало муторно. Как ни крути, спасая его, они сильно рисковали. Не решись Шак нагло смыться с границы, переждала бы стража налет и вытряхнула кота-преступника из захоронки. Ему — усекновение хозяйства, им — высылка с конфискацией. То есть: мыкаться без лошадей, без припасов, без декораций. Так что — сиди, котяра, дерьмо отскребай. Хоть этим за добро отплатишь.
Он, наверное, до утра бы там полоскался. Но, во-первых, банально хотелось жрать — в животе урчало, как в дробильном барабане — во-вторых, со стороны поляны вдруг послышались довольно громкие, и какие-то лишние звуки. Будто там не четверо арлекинов на ночлег устраивались, а целый отряд. По шуму — народу на биваке сильно прибавилось. Наученный опытом длинного и трудного сегодняшнего дня, Саня, прихватив зонтики, в обход открытого пространства, покрался к своим кибиткам. Благо, уже пали густые сумерки.
За переплетением колючего шиповника и жимолости, за кустами крушины на косогоре росли высоченные в два обхвата дубы. Кот перебегал от дерева к дереву, скользил между стволами, высматривая, что делается на поляне.
Там в свете двух костров мелькали кони и люди. Человек десять, столько же животных. Один костер — свой. Второй — на дальнем конце поляны.
Кто-то еще решил устроить тут ночлег? Леса им мало! Или соблазнились веселым соседством? Кот метнулся к следующему дереву. Оттуда стала видна монументальная фигура Шака. Вожак стоял, широко расставив ноги, уперев руки в бока. За спиной — костер. Сцепленные повозки остались чуть в стороне. На одной Саня разглядел Сольку, узнал по длинным, светлым волосам. Собаки видно не было.
Вовсю полыхал чужой костер. Люди копошились в темноте. Чем они заняты, Саня понять не мог. Поближе бы глянуть. Он шагнул… и чуть не заорал. На плечо сзади мягко опустилась рука.
— Тихо, — шепнул в самое ухо собака. — Молодец, что напрямую не поперся. Сиди здесь. Я — сейчас.
И так же нечувствительно как появился, исчез. Вот гад! До мокрых штанов напугал. Но раздражение тут же откатило. Саня заметил справа от себя шевеление. Куст в пяти шагах от него даже не качнулся, а будто вздохнул и опять замер. Кот потянул носом. Не собачий нюх, разумеется, но все равно лучше человеческого.
А за кустами как раз и притаился человек. Один. С оружием. Высматривает. А что еще? Не цветочки же он пришел сюда нюхать. Ясно, ищет подходы к их табору. Не иначе, стащить чего-нибудь наладился. Саня встал на четвереньки, — зонтики он давно спрятал под деревом, потом заберет, — а затем и вовсе лег на живот. Ползти было легко. Трава мягко пригибалась, не издавая ни звука. Он по дуге обогнул куст, с засевшим в нем наблюдателем, чтобы одним коротким прыжком прямо с земли оказаться у того на спине. Лапа с, наполовину выпущенными когтями зажала человеку рот. Тот, было, рванулся, но тут же сник.
— Вовремя, — прошелестел рядом голос собаки. — Тащи его к телегам. Я там одного уже пристроил.
Кот не стал морочиться, ухватил человека за руку и поволок как куль. Правда, предварительно пришлось того слегка придушить. Для его же блага: начнет вырываться, еще поранит себе чего-нибудь.
Путешествие не заняло много времени. Скоро Саня вышел к телегам. Солька обернулась на шорох, увидела кота и махнула рукой в сторону продолговатого свертка. Собака связал человека, заткнул ему рот и накрыл сверху попоной. Зачем выдумывать? Саня поступил так же, а, управившись, легко взмыл в повозку к девушке.
— Что тут творится?
— Цыгане, — коротко отозвалась Солька и нагнулась к самому дну телеги. Там под ворохом одеял лежала Цыпа.
— Это они ее?!
— Нет. Она на границе сильно… испугалась. Спит. Цыгане к нам пока не подобрались. Спереди Шак, сзади собака, а ты пленных посторожи. Они нам очень пригодятся.
Саня покосился на людей. Один не шевелился, другой хоть и подавал признаки жизни, но слабые. Гораздо интереснее разворачивались события на поляне. Тени у цыганского костра притаились, прекратилось мельтешение. В центре поляны собралась целая компания. Посередине высоченный — ростом, пожалуй, с Шака — мужик в черной рубахе, поверх которой блестела множеством монеток и вшитых камешков плотная безрукавка. Черные штаны заправлены в начищенные — отсюда видно — сапоги.
Цыган Саня видел всего один раз. Ито издалека. Они как-то прикочевали к их деревне в Камишере. Мамка тогда спрятала его в погреб и продержала там два дня. Так что, выпущенный на волю котенок увидел только хвост, уходящего табора. Ох, и пугала его мамка потом теми цыганами. А сама как боялась! Не зря, видать. Соседи по поляне, чем дальше, тем меньше ему нравились. Их главарь стоял точь-в-точь как Апостол. Этот руки сложил на груди, и тот — будто передразнивая. Шак вскинул вверх ладонь, их предводитель — тоже.
— Да быстрее, ты! — прошипела со дна повозки Солька. — Иди. Не видишь, Шак зовет.
Откуда-то сбоку из темноты образовался и встал за плечом Апостола собака. Саня не посмел ослушаться.
— Здравствуй, Шак! Какие узкие дрожки в этом княжестве. Нам с тобой никак не разойтись, — насмешливо прокричал цыганский главарь.
С той стороны запалили факел. Собака тут же зажег свой. Стало возможным, рассмотреть цыгана в деталях.
Никакой это оказался не человек! Тоже лошадь. Только темной масти. Грива длинная, черная, глаза черные, даже вытянутые вверх уши — черные. Не иначе, сам намазал. Ручищи — о-го-го! А за спиной, все ж таки — люди. Обычные. Только одеты странно. Ну что с них взять — цыгане. В руках у всех ножи. Саня пожалел, что бросил зонтики. Не весть что, конечно, но сейчас любая палка могла пригодиться. Он искоса глянул на собаку. Тот тоже стоял с пустыми руками. Только верхняя губа высоко поднялась, открывая поблескивающие клыки.
Когти, что ли показать, прикинул Саня. Неа. Не станет он стращать. Зачем?
— Здравствуй, Чалый! Не потерял еще надежды меня пощипать? — мирно отозвался Шак.
— Если цыган расстался с надеждой, но уже не цыган. Он — бродячая собака.
— Поаккуратней, — усмехнулся Апостол. — Мой друг Эд может обидеться.
— Здравствуй, собака, рад видеть тебя живым.
— А я-то как рад! — зловеще отозвался тот.
— Я смотрю, у тебя прибавление в семействе, — кивнул Чалый в сторону Сани. — Продай кота, Апостол. Я тебе за него золота дам.
— Откуда у тебя золото? В прошлый раз я видел только дерьмо.
— А я клад нашел. Не веришь? Давай торговаться. Даю за кота два золотых.
— Зачем тебе кот, Чалый?
— Мышей ловить, — расхохотался цыганский главарь.
— У меня есть другой товар.
— Девчонки? — голос Чалого посерьезнел. Кажется, он заинтересовался предложением. Ну, за Сольку можно выручить какие-то деньги. А на фига цыганам курица-то?
— Нет, — разочаровал старого знакомого Шак. — Я не торгую товарищами. Только — людьми. У меня случайно оказались двое цыган. Им не очень у нас понравилось. А дальше станет еще хуже. Я люблю своих лошадей, Чалый, они требуют отдыха. Как ты посмотришь, если завтра одну из моих кибиток потащат твои люди? В княжестве Венс плохо относятся к цыганам. Вряд ли кто-нибудь станет за них заступаться.
— Ва! — взвыл Чалый, развернулся и влепил затрещину ближайшему сподвижнику. — Раззявы! Что ты скажешь про этих недоумков, Апостол? Ни украсть, ни покараулить.
В цыганских рядах произошло замешательство. Люди отшатнулись от главаря. Оно и понятно, разъяренный Чалый запросто мог убить. Шаг за шагом толпочка цыган откатилась к своему костру и загородила его спинами. Чалый остался один на один с арлекинами.
— Ну, здравствуй, брат, — прошелестело из полутьмы.
— Здравствуй, — откликнулся Шак.
— Обниматься не будем?
— Это лишнее.
— Скажи своим людям, чтобы ушли, — прогудел Чалый. — Надо поговорить.
— Они не люди, и они останутся.
— Тебе виднее.
— Как ты?
— Так себе.
— Пошли к нашему костру. Посидим.
— Пошли. Пусть мои считают, что я торгуюсь. Да, оттащи, олухов, которых ты поймал подальше. Им ни к чему слышать наш разговор.
— Эд, Саня, — обернулся Шак. — Волоките пленных в лес на травку.
Собака молчком двинулся в сторону телег, Саня — следом.
Людей пристроили под деревом, связав спина к спине. Так теплее и веревок меньше ушло. Когда возвращались, изведшийся от любопытства кот, спросил:
— Они действительно братья?
— Нет. Просто лошади. Слушай, не задавай вопросов, пожалуйста. Сам до всего дойдешь, если успеешь.
— Ты о чем?
— Не знаю, — загадочно отозвался собака, и глухо замолчал до самого костра.
Лошади глотали чай из огромных кружек. Солька выложила на походную скатерку сало и хлеб. В стороне, привалившись к тележному колесу, сидела Цыпа. Сердобольный кот примостился рядом.
— Ты как?
— Уже лучше.
— Сильно испугалась?
— Чего? — удивилась девушка.
— Ну, Фасолька говорит, ты с испугу в обморок упала.
— Нет. Это… так. Со мной бывает.
— Тебе чаю принести?
— Ага.
Надо же — засмущалась. Саня пошел к костру. Страшненькая и совсем ему не нравится, но — жалко — сидит одна под телегой. Вон Солька и плечами трясет и задом виляет — выплясывает перед Чалым. Щеки горят. Волосы струятся по спине, а в них — редкие синие цветочки. Собака смотрит на нее, не отрываясь, однако, слушает чужака. Чалый что-то сказал, собака аж головой дернул.
— …оттуда не возвращаются.
— Иногда мне тоже так кажется, — согласился Шак.
— Ладно, — поставил точку в разговоре Чалый. — Давай о наших делах покалякаем. Ты где кота подхватил?
— В Кленяках.
— А прежний куда девался?
— Женился.
— Да ну! — вскинулся цыган. Чай плеснул ему на колени. — Мать-перемать! Солька, дай тряпку. Он в Кленяках остался?
— Нет, еще раньше от нас ушел. В ничейных землях. Представляешь, путешествуем мы себе, горе мыкаем, по тому как в лесу заблудились. Вдруг нам на встречу выходит из чащи прекрасная… вернее, прекрасно вооруженная кошка. Я говорит, выведу вас отсюда, но котика придется оставить. Я, было, в драку: да мы, да за нашего кота! А он, подлец, в ноги мне бух. Отпусти, говорит, меня с ней. Не хочу больше скитаться. Предатель. Я ж его под забором нашел, когда он котенком в Асуле от голода загибался.
— Отпустил?
— Разумеется. И пошли коты, обнявшись, в светлое будущее, а мы дальше покатили. Девчонки два дня ревели. А ты, смотрю, опять с цыганами кочуешь?
— Привык. С ними весело.
— Да и безопаснее.
— Это, как сказать. Чистюки в последнее время распоясались. В половину западных княжеств не сунешься. Кстати, не подскажешь, что за шум в окрестностях?
— Не понял.
— Какого кота ловят? Не твоего?
— Уже и в Венсе слух прошел?
— Значит, твоего, — заключил Чалый. — Мой тебе совет: или сдай котяру, или мотай вдоль границы к ничейным землям. Может, проскочите. Пока здешние раскачаются, пока соберутся ловить чужого кота, вы успеете перейти восточную границу.
— Александр, — позвал Шак. — Колись, что ты такого натворил, что на тебя по всему околотку травля?
Саня от неожиданности задумался. Ничего кроме девки он за собой не помнил. Ну, не было! Не состоял, не участвовал, не привлекался, не крал, не убивал, не скрывал. Да, чтоб им там всем пусто стало! Чем он им так досадил?
— Ничего! — зло выпалил кот. И слегка пригнулся. Если обе лошади разом на него попрут, останется, удирать. С такими противниками лучше не связываться.
От тележного колеса раздался продолжительный вздох-стон:
— Шак, я же говорила, ничего за ним нет, — прошелестела Цыпа.
— Я тебе верю. Не напрягайся, девочка. Фасолька, отнеси ей супу. Пусть поест.
— Я не хочу, — отказалась курица.
А саму на сторону клонит. Сейчас свалится. Но Солька не дала подруге упасть, подхватила, села рядом, обняла за плечи.
— Странно сие и непонятно, — заключил Шак. — Может, нашего кота, с каким другим перепутали?
— Наверное, — безразлично отозвался баро.
— Ты давай по подробнее: что за слухи, кто распространяет.
— Ха! Да в Венсе с обеда на всех перекрестках закричали: ловите, мол, граждане убеглого кота. Как зовут неизвестно, лет — около тридцати; бродяга, вор, убийца, растлитель, людоед…
Против ожидания, Шака такое описание Саниных подвигов не насторожило, а развеселило. Он даже хлопнул себя по коленкам. Собака тоже криво улыбнулся. Чалый посмотрел на них, на виновника и только головой покачал.
— Точно, с другим котом попутали. Но вам от этого не легче. Если вас с ним поймают, хлопот не оберетесь. Пока расследование, да суд, да доказательства, останетесь без штанов. Выступать вам не дадут, это уж к бабке не ходи, можете вообще в тюрьме оказаться.
— И ты нам хочешь предложить… — насмешливо протянул Апостол.
— Ага. Отдай его мне. Покрасим в черный цвет. Будет с нами кочевать. Котяра, тебе ведь все равно с кем?
— Нет, — твердо отозвался Саня. — Я тогда лучше один.
И опять напружинился, на случай если его захотят удержать силой. Когти полезли и, естественно, попались на глаза Чалому.
— Ого! — цыган отшатнулся. — Шак, ты кого подобрал? Это же…
— Заткнись! — рявкнул Апостол.
Лицо цыганского главаря сделалось задумчивым. На Саню он теперь посматривал урывками — якобы не интересно ему.
Права была мамка, что прятала пасынка от таких вот. Совсем его не знает, а туда же — обзывать. Спасибо Шаку, не дал сорваться оскорблению. Иначе, Сане пришлось бы или драться, или уйти. Несмотря ни на что! Плевать, что ночь и враждебное княжество под ногами. Плевать, что ловят. Ушел бы.
Но тревожная минута прошла, и тот же Чалый разрядил атмосферу:
— Повезло тебе, Шак. Такие девчонки с тобой катаются, собака у тебя есть, кота нашел. Самое время двигать на восток. Слышал, герцог объявил по всему государству о сборе арлекинов?
— Разумеется. Мы туда уже месяца три назад собирались, но потеряли кота, и надеяться забыли.
— Теперь пойдешь?
— Не знаю. Если проскочить Венс и по ничейным землям двигаться в сторону герцогского домена, год потеряем. А до феста осталось восемь месяцев.
— Смотри…
Саня отодвинулся к девушкам. Ему стало неинтересно. Чалый сыпал названиями неизвестных городков и деревень: пойдешь туда-то, там свернешь налево, здесь — направо.
Цыпа уже не зеленела в темноте впалыми щеками. Фасолька ее укутала в плед и сунула в руки миску с горячим супом. Потянув носом, Саня икнул. За волнениями о голоде как-то позабылось. Зато сейчас аж, скрутило.
— Солечка, налей мне, поесть.
— Ах ты, наш маленький, наш полосатенький, — пропела Фасолька. — Садись, мой хороший, я тебе супчика принесу, а ты мне потом на ушко расскажешь, кого убил, кого ограбил, кого съел.
— Договорились, — пообещал Саня.
Вот свинюшка! Теперь всю дорогу будет дразниться. Но у нее получалось как-то необидно. Кот решил: подыграет, а там — забудется. Не сознаваясь самому себе, он уже связал с ними свою ближайшую жизнь. Так и подумал: в начале подыграет, потом — сравняется, и только потом спохватился: он же еще ничего не решил. А что тут решать-то! Они ему нравились. И не в том дело, что не продали его на границе. Они были свои. Грубые, нищие, странные, но — свои. Он пока ни с кем кроме приемных родителей не чувствовал себя так свободно. С людьми не получалось из-за необходимости, выдавать себя за человека. А тут не надо. Здесь ты — только то, что ты есть. Кот, это звучит гордо. Лошадь — тоже хорошо. Собака… а девчонки вообще — класс.
Фасолька возилась у костра. Саня спросил у Цыпы:
— О каком сборе толковал Чалый?
— Раз в пять лет в герцогском домене собираются все арлекины страны. Там месяц идут представления. Герцог смотрит. Тех, кто ему больше всех понравится, объявляют победителями.
— И что?
— Получают награду.
— Какую?
— Следующие пять лет они живут при дворе. Мы два раза туда собирались. Ни разу не дошли.
Фасолька вернулась с двумя мисками. Одну сунула коту, другую пристроила у себя на коленях. Цыпа осторожно дохлебывала суп. Саня тоже взялся за ложку, только теперь в полной мере оценив собственный голод. Молчал, пока ложка не заскребла по дну. Шутка ли, за полтора суток съесть пол лепешки. А погоня, а страх, а граница? На девку тоже, между прочим, силы ушли. И не малые.
Без всяких просьб с его стороны, Фасолька взяла миску и принесла добавки.
Во красота! Нет, так просто они теперь от него не отделаются. Гнать будут, не прогонят. А он отработает. Кот нужен? Вот он — я! И фыркнул, так что брызги полетели. Мамка приемная долго его отучала за столом фыркать. Мол, пока ест спокойно — человек, как фыркнет, сразу видно — кот.
У костра Чалый что-то рисовал на куске клеенки.
— Цыгане тоже едут? — спросил Саня у Цыпы.
— Что ты! Туда только нам можно. И чтобы в составе обязательно были лошадь, собака и кот.
— А петухи?
— Нет. Петухов там не бывает.
— Если со всего герцогства собрать арлекинов, — начал вслух размышлять Саня, — это же сколько наберется?
— В том-то все и дело, — печально отозвалась Цыпа. — Собираются очень многие. Я только раз видела группу, они вообще отказались ехать, и нас отговаривали. Шак их послушал, посовещался с Собакой и все-таки пошел. Понимаешь, туда не просто надо добраться. Желательно, чтобы кроме тебя не дошел никто.
— Почему?
— Тогда и соревнований никаких не надо. Тогда награда точно будет твоей.
— Короче, — перебила подругу Солька, — если по дороге встретишь таких же арлекинов, или убей, или беги, пока тебя не убили.
— А как же власти? — опешил Саня.
— Человеческие? Видишь ли, на время Веселого Похода, особым распоряжением герцога властям на местах запрещено вмешиваться в разборки между арлекинами.
— Мы ни разу не дошли, — печально подытожила Цыпа. — В этот раз собрались, подготовились, но от нас ушел Рик. Мы уже и надежду потеряли…
— Что, девочки, открыли парню глаза на наши дела? — крикнул от костра Шак. — Иди сюда, котяра, есть разговор.
В этот раз Саня подходил к лошадям без опаски. После рассказа девушек он почувствовал себя увереннее. А с другой стороны, неприятно кольнуло: вот почему арлекины его спасали. Нужда приперла, а так — сдали бы, и деньги в карман.
— По роже вижу, сомнения в тебе так и кипят, — заключил собака. Он сидел тут же, но за костром его не было видно. Саня дал себе слово, следить за физиономией. Ему надоели собачьи подковырки.
— На, — Шак протянул коту кружку.
Не перепутаешь. Так пахнет только вино. Саня принял посудину. Вино ему приходилось пить редко. Такое лакомство не для бродячих котов. Но пить он не стал. Понюхал и отставил.
— Мы тут с Чалым поговорили. В общем, дела такие: тебе лучше остаться с цыганами. С ними, считай, легально дойдешь до восточной границы. Там они тебя переправят в Глечики, и дуй, котяра, во все лопатки, — деловито заговорил Шак.
— А почему не в Гошенар? — Спросил Саня, первое, что пришло в голову. Он-то думал, его уговаривать начнут, да расписывать будущие награды.
— Кленяки, Гошенар и Венс недавно договорились, сообща ловить преступников. В Гошенаре тебе дороги до первого стражника. С нами тоже не получается. По княжеству с живым котом-людоедом не погуляешь. Нас начнут проверять на каждом посту, и тебя, так или иначе, поймают. Можно рвануть к восточной границе, минуя поселения. Только, какой смысл?
— Но вы же туда так и так собирались.
— Если ты с нами идешь на фест, тогда — да. Тогда смысл есть. Если ты с нами не идешь, нам там тоже делать нечего. Дадим пару представлений в Венсе, дальше — на югозапад. Там зима теплее. Мне о девочках надо заботиться.
— Не сомневайся, кот, — подал голос Чалый, — тебе у нас понравится. Покрасим тебя в черный цвет, кольцо золотое в ухо вденем, дадим гитару — такой цыган получится, пальчики оближешь. И ни один стражник не привяжется. А там, и насовсем с нами останешься. Это ты еще наших женщин не видел. Как увидишь, сам в табор запросишься.
Саня сидел к костру боком. Припекало. Он отодвинулся, вспомнил о кружке, поболтал содержимое, понюхал, хлебнул…
Чем бы еще заняться? Можно блох половить. Но, во-первых, таковые на нем не водились; во-вторых, не вежливо — лошади ждут. Девчонки притихли. Тоже ждут. У Чалого улыбка от уха до уха — зубы наголо. Красивый цыган, значительный. Такому не захочешь, да поверишь. Шак, наоборот, уставился в землю. На роже ни одна морщинка не дрогнет. Что же делать?
Саня закрыл глаза. Под веками мерцали всполохи.
Горел костер. За костром стояли кибитки. Много кибиток. Чалый соберет большой табор. И пойдут они по долам и весям. Красивые, вольные, черные. Кто натуральный, кто — крашеный. Какая людям разница — цыгане. С одной стороны любопытно, с другой — боязно.
Прикочевали на край деревни, сразу женщины по дворам идут. Хозяйка, куртку купи. Твоему мужу понравится. Нет мужа? Давай наворожу. Завтра сваты придут. Денег нет? Отдай курицу. У тебя в сарайке квохчут. Не бойся, мы такие же люди как ты. Давай, давай курицу. Ай, молодец. Жди завтра сватов…
У кибитки стоит старый одноглазый цыган. К нему ребятишки подбегают. В доме с соломенной крышей одинокая тетка живет. Мужа нет. Хозяйство справное. Старый цыган кличет молодого: Сашко, пойдешь в тот дом. Сашко, — невысокий, коренастый с пышной кудрявой шевелюрой, с ясными светлыми глазами красавец, — идет к тетке, заговаривает, смеется, показывает ровные белые зубы, подмигивает, улещает. Можно не сомневаться, оставит тетка парня ночевать. И на завтра оставит и на послезавтра. А на четвертое утро, проснувшись, да потянувшись от стонотного ночного счастья, не найдет ни парня, ни кошеля, что в сундуке лежал, да и самого сундука не найдет. Выбежит на подворье: стайка распахнута, сарайка — тож. Тихо пусто, а за плетнем соседка, которая вчера от зависти чуть не удавилась, на всю деревню хохочет: лови свое счастье.
Всполохи… Шак по пояс в воде толкает осевшую телегу. Мокрый, до судорог замерзший Саня тащит на тот берег Цыпу. Несет на плече, как волки барашков. Обрывая кожу на ладонях, цепляется за ветки и камни. Собака рычит от натуги, тянет завязшую лошадь. Сечет холодный дождь. Фасолька плачет на том берегу.
Если он уйдет с Чалым, — и не продадут, разумеется, — будет жить в свое удовольствие. Много ли надо, чтобы людей обманывать? Он, считай, всю жизнь их обманывал, человеком прикидывался, как мамка научила. Закружится кот. Серьгу в ухо… гитару дадут. Будет петь, бабам в глаза заглядывать. Главное — не забывать, что за тобой смотрят. Шаг в сторону — тебя за шиворот хвать: куда, котяра, наладился?
Хлеб, сало, луковица, немного вина… суровый Шак, ехидный собака… девочки. Некому будет нести Цыпу на берег, сама пойдет по пояс в ледяной воде, цепляясь за телегу.
Саня передернул плечами. В теплый летний вечер по коже продрало морозом. Полоса шерсти на спине встала дыбом.
— Шак, я пойду с тобой.
— До конца? — поднял голову Апостол. На Саню глянули темные усталые глаза. Ни радости, ни одобрения, ни тем паче торжества. Разве, отблеск понимания. Да какое понимание! Просто тени играют, сбивают глупого кота с толку. Ведь завтра же будет локти кусать, клясть себя за дурость.
— До конца пойду, — твердо сказал Саня.
И чуть не завалился на спину. Фасолька, обхватив сзади руками, зацеловала в затылок, в шею, затормошила.
— Ах, ты мой котенька! Ах, ты мой ласковый.
Чалый сидел, дергал верхней губой — точь-в-точь лошадь — сейчас укусит. Шак Апостол наконец улыбнулся. Собака нехотя поднялся с нагретого места:
— Пошли, Санька, цыган из лесу принесем. Пусть их баро забирает.
Телега, подскакивая на мелких ухабах, переваливалась боками. Трясло, так что клацали зубы. Правила Солька. Цыпа сидела, вцепившись в бортик. Лежа на соломе, Саня пытался читать.
Зряшное дело. Не то, что буквы, вся книжка прыгала перед глазами, бешеным зайцем. Упустив в который раз строчку, кот захлопнул книгу, поискал, куда спрятать и, наконец, засунул себе в мешок. На привале, случится минутка, он ее опять откроет.
Второй день задворками княжества Венс они пробирались к восточной границе. Чалый указал дорогу верно. Может, и пожалел потом, только слово не таракан, влезло в чужое ухо, не выковырнешь. Шак с Собакой то и дело сверялись с нарисованной на старой клеенке картой. По ней, до границы оставался дневной переход с небольшим гаком. Гак они решили не считать. Вряд ли Чалый сильно ошибся. Так что к вечеру арлекины рассчитывали добраться до лесного урочища, по которому в этом княжестве было принято гонять контрабанду.
Саня поежился. Не думал, не гадал, жил в согласии с законами, — старался, во всяком случае, — а тут попал, так попал. И обратной дороги уже нет. Он себе ту дорогу отрезал собственным поганым языком. Сто раз была права мамка: гордость еще ни одного кота до добра не доводила. Ехал бы сейчас у Чалого в кибитке, халву кушал, вином запивал. Сам весь черный, в ухе серьга, на ногах шикарные сапоги лучшей цыганской работы. А еще бы ему Чалый дал рубаху красного атласа. О! Гитару забыл. Гитара бз-з-зым-м-м. Вай, вай, вай, загубила-а-а ты мою головушку…
— Цыпа, а вы давно вместе?
— Давно, наверное.
— Что значит: наверное? Ты разве точно не помнишь?
— Помню. Только я не всегда была с ними. Уходила.
— Надоело скитаться?
— Меня замуж взяли.
— И что?
— И ничего! — обернулась Фасолька. — Отстань от нее.
Саня, оторвался от созерцания облаков. У Сольки даже спина выражала возмущение. Он глянул на Цыпу. Та продолжала цепляться за бортик. Пальцы побелели, глаза закрыты, сморщилась. И так не красавица, а стала уж просто-таки страшна. И вот-вот расплачется, сообразил кот.
— Цыпочка, прости, если обидел. Я ж не хотел.
Вроде и не виноват, а кажется, что виноват. Ну, бабы! Никогда не знаешь, от чего они крик поднимут. Что он такого сказал-то?
— А хочешь, я тебя на коленях подержу? Брось ты этот бортик. Иди ко мне.
Цыпа будто не слышала. Саня переполз к ней и мягко боднул головой в живот.
— Цы-ы-па? Ну, погладь меня. Сразу с души камень свалится, — подсунулся под руку, которая не сразу, но таки провела по лохматому затылку. — Еще, еще гладь, а я мурлыкать стану.
Над головой заквохтало. Саня посмотрел. Цыпа уже точно не собиралась реветь. Сморщенное личико разгладилось. Она опять хихикнула. За ней следом звонко залилась Солька:
— Ну, Санька, ну, хитрец. Давай я тоже заплачу, а ты меня пожалеешь.
— Чтобы Апостол мне потом шею свернул?
— Делать ему больше нечего. Если бы он всем моим мужикам шеи сворачивал, в стране бы население уполовинилось. Ты на то, что ночью было, не смотри.
— Я думал, он твой муж, — смущенно отозвался Саня.
— И он, и Эдвард. Они оба — мои мужья. И ты будешь. Только, чур, с ними не драться. Каждому достанется. Я ж — Фасолька.
Что-то такое про дриад говорили. Саня думал — байки. Ан, нет. Его мгновенно обдало жаром. Он даже от курицы отодвинулся. Сухое жилистое тело Цыпы вдруг показалось деревянным. А рядом, руку протяни, перед глазами туда сюда ерзает широкий зад Сольки. Телегу в очередной раз подбросило. Саня, считай, не заметил. В штанах стало тесно. Лицо запылало. Он потянулся и сунул руку девушке под ягодицы.
— Ой! — заорала Солька. — Ты, что с ума сошел?
— Ага, — глухо прорычал Саня.
А нечего. Пусть не дразнится. Фасолька обернулась.
— О! Так бы и сказал, что не терпится. Мне ж разве жалко? Цыпа, держи вожжи.
Курица без звука оторвалась от бортика и кое-как перебралась на облучок, а светловолосая румяная Солька колобком скатилась в руки коту.
— Ну, где ты там… Хо, котик… Вот так котик! Погоди, я сама развяжу… Сумасшедший. Погоди. Какой ты гладкий… О-о-о! А-а-а! Погоди. Вытащи. Я хочу потрогать. М-м-м…
Давай! Давай. Еще. Еще. Еще. Не отпускай. Ай, ай… А-а-а-а!
Все уже кончилось, но Саня не сразу от нее оторвался. Внутри звенела пустота. Телегу трясло. Когда поднял голову, перед глазами прыгали гладкие Солькины груди. Он провел по одной пальцем. Девушка застонала. Над верхней губой у нее собрались бисеринки пота. Саня перекатился на бок. Девушка сладко потянулась, подставляя горячую грудь ветерку. Юбку не одернула. Так и лежала, раскинув в стороны полные белые ноги. Сане показалось: от переполнявшей ее сейчас жизни, зазеленеет солома, на которой только что произошло соитие. А уже через минуту она вскочила, затормошила Цыпу:
— Отдавай вожжи. Эй! Лошадка, пошла, пошла! — уселась на облучок и, вздернув упряжью, зачмокала, подбадривая сонного конька.
Цыпа с каменным лицом перебралась на свое место. До вечера, до самого привала она больше не вымолвила ни слова. А Саня, собственно, и не настаивал. Сказать проще, он все это время проспал.
Урочище, имевшее в народе неслучайное название "Сквозняк", отличалось от окружающего пейзажа жуткой густолесностью. Лесной язык, перекинутый из княжества Венс в ничейные земли, сопровождала цепочка холмов. Казалось бы, носи себе контрабанду по лысоватым взгоркам. Нет, так уж сложилось. Слух, объясняющий странное поведение контрабандистов был и всего-то один: пойдешь другой дорогой, вообще никуда не придешь, или ничего не донесешь, кроме собственных ног.
Место определилось давно и успело обрасти массой легенд, домыслов и страшилок. Из-за них, надо полагать, никаких пограничных постов тут отродясь не водилось. От населенных мест к урочищу вела единственная изрядно разбитая и заросшая дорога. За кромкой леса она делала пару петель и только потом вливалась в аккуратную круглую поляну. От поляны расходились уже две дороги. Каждая шла вдоль своей цепочки холмов. Одна называлась Длинной, другая Короткой.
— По которой поедем? — спросил Шак у Эдварда. Саня так понял, что Апостол в этих местах вообще не бывал. А Эд — в юности… нет, в детстве… или…ну, в общем…
Во младенчестве, мстительно подумал кот, еще не забывший собаке ехидных придирок, мама за распашонку таскала… от норы к норе. Собака как подслушал, обернулся и пристально посмотрел коту в глаза. Саня от неожиданности потупился, тут же себя обругав: ну какого бы лешего? Что хочу, то и думаю!
Когда телеги выкатили на открытое пространство, воздух уже по вечернему загустел. Солнце напоролось на вершины елей, росших в ложбине между холмами. Благо, вечер в этих местах продолжался довольно долго. На свету успеют распрячь лошадей, соорудить костер, стол и даже поставить шатер. В прежние ночевки его не вытаскивали, здраво полагая: нагрянь стража или ее добровольные помощники в деле изловления бродячих котов, с шатром будет много возни. Проще, попрыгать в телеги, под которыми спали, покидать туда вещи, и править от погони. Шак умел запрягать не просто быстро — молниеносно. В темноте, — такое впечатление, — лошади сами надевали хомуты. Затяни подпруги и — вперед.
— Одинаково, — отозвался собака, насчет выбора пути.
— Почему тогда называются по-разному?
— Говорят, в прежние времена на Короткой дороге можно было загнуться гораздо быстрее нежели на Длинной.
— Философия, однако, — усмехнулся Апостол. — А как дела обстоят на сегодняшний день? Не получится, что мы тут гикнемся, вне зависимости от выбора пути?
Собака повернул к лесу, и поднял голову. Ноздри затрепетали — нюхал.
— Ничего особенного. В смысле, особо поганого, — объявил он через некоторое время. — Но какие-то люди недалеко копошатся. Ладно, завтра разберемся.
— Точно люди? — не унимался Шак.
— Да, вроде…
Собака ничего больше не добавил, только слегка потемнел лицом. Сане стало неуютно. Но Апостол, особо не вникая в настроения товарища, скомандовал привал. Лошадей распрягли и пустили вольно пастись. Никуда они не денутся.
После тележной тряски у Сани слегка кружилась голова. Чтобы прогнать дурноту он схватился за работу: достал мешки, принес воды, натаскал сучьев для костра. Отдохнувшее, обрадованное Фасолькой, тело быстро пришло в норму. Спутники тоже не сидели, сложа руки. Только Эд время от времени замирал и начинал тянуть тонкими ноздрями воздух.
Саня присел к сложенному кучкой валежнику и зачиркал спичками. Дрянь, которую купили еще в Кленяках, не хотела зажигаться. У собаки на такой случай имелось кресало. Саня попросил, тот не дал, задумчиво постоял над костром и отправил парня, помогать Шаку.
Конь, выломав в осиннике тонкую прямую жердину, приспосабливал ее под конус шатра. Цыпа бегала вокруг и только мешала. Фасолька вообще не встревала, чистила картошку. Сам собака канул в густеющих сумерках. Сане пришлось идти на помощь.
Он держал жердину, а Шак привязывал растяжки, когда снаружи закричал Эд. За ним — девочки. Шак бросил постромку. Барахтаясь в провисшем пологе, кот рванулся к выходу, но запутался. Темно было, как у черной свиньи в желудке. Шуму снаружи добавилось: стучали копыта, грохотали колеса, ревели чужие голоса. Ничего не оставалось, как встать на четвереньки и ползти под запавшим шатром.
Вылез он с другой от входа стороны, но торопиться не стал. Погодим маленько, здраво рассудил кот. За шатром творилось что-то нехорошее. Шак кричал девчонкам, чтобы отходили к телегам. Рядом с командиром черно ругался собака.
Саня осторожно выглянул. Со стороны Длинной дороги на них наезжала кибитка. В первый момент показалось, опять цыгане. Но когда повозка встала, кот разглядел, что на облучке сидит…
Чтобы аллари претворялись людьми, видеть приходилось, чтобы наоборот — никогда. На облучке сидел человек, ряженный лошадью. За ни мелькали еще двое. Надо лбом возницы торчал рыжий, туго склеенный хаер. Все как надо: уши длинные, зубы — лопатами.
Они попрыгали из телеги как горошины. Второй — тоже ряженый только под собаку. Третий, естественно — кот. На посторонний взгляд — нормальные арлекины. На посвященный — мелковаты. К тому же, в руках у всех троих — длинные ножи. А это уже перебор. Это такой перебор, за который… Дополнения к герцогскому Всеобщему Закону любой не человек знал назубок. В них черным по белому было записано: аллари незнатного происхождения под страхом сурового наказания, определяемого местными органами власти, запрещается ношение оружия. Столовый ножик, без которого жизни быть просто не может, не в счет. Но его длина не должна превышать десяти поперечных пальцев. Пальцы, конечно, тоже всякие бывают, однако разница едва ли составит вершок. Не иначе, ножи у ряженых мерили лапами сказочного великана или злобного зверя эрха.
Мимо Сани пробежала и вскочила в телегу Фасолька. Вернувшиеся к повозкам кони нервно топтались и прядали ушами. Впереди, лицом к лицу с незваными гостями остались Шак, собака и курица. Апостол гнал ее последними словами. Цыпа не уходила. Эд тоже закричал, Цыпа только мотнула головой. Тогда Эд метнулся к ней и схватил в охапку. Саня ни черта не понимал. Тут добро спасать надо и собственные шкуры тоже, а он бабу кинулся успокаивать. Налетчики действовали нагло и вполне откровенно. Лжеконь проорал от своей кибитки:
— Поворачивайте оглобли обратно в Венс! Вы тут не пройдете.
— Это почему? — взревел Шак.
— Мы не пустим. Заворачивайте. И скажи спасибо, грязный ослина, что отпускаем живыми.
Апостол качнулся в ту сторону. Такого оскорбления не прощают. Саня его хорошо понимал.
— Стой, Шак! — гавкнул собака. — У них с собой петух.
Теперь Апостола шатнуло в другую сторону. А Сане вообще захотелось под шум и неразбериху смыться подальше, чтобы не достало. Только петуха им тут не хватало! Только петуха!
Один из налетчиков сдернул с телеги мешок, рванул завязку и вытряхнул на траву мальчишку лет семи. Мальчик упал. Бандит ухватил его за шиворот и поставил, вернее сказать подвесил в кулаке.
— Ори!
Петушок молчал.
— Ори, гаденыш!
Петушок крепко зажмурился. Стиснутые губы побелели. Сане тоже захотелось зажмуриться. Он, разумеется, встречал раньше петухов, но еще реже, нежели дриад. Повывелись петухи. И не мудрено. В жизни они вели себя нахально и задиристо. Работать не любили. Зато пить, гулять и с чужими женами куролесить, были первые мастера. К тому же, стоило петуха разозлить, он принимался орать. Людям хоть бы что, а для аллари — сущая погибель. Крик петуха на довольно продолжительное время мог обездвижить, а то и дыхания лишить. Но петухов в основном люди перебили. Аллари просто обходили их седьмой дорогой. Слышать зловредного петушиного крика, коту пока не доводилось
Мальчишка молчал. Саня опять выглянул из-под полога. Один из налетчиков выдвинул с повозки толстую жердь и подвесил на ней ребенка за куртку. Глаза у того полезли из орбит. Лицо налилось кровью. Бандит достал палку и с размаху ударил мальчика по ногам.
Петушок закричал.
Шак замер, держа навесу пудовые кулаки. Собака, как ловил Цыпу, так и застыл в неудобной позе. У Сани перехватило дыхание. Перед глазами поплыло. Воздух сделался плотным как тот полог и сдавил грудь. Зрение уже заволакивало. Сейчас навалится темнота, и глупый кот даже не успеет пожалеть…
— Ко-о-о-й-й-я! Я! Я! Ко-о-о-й-й-я!
Удушье мгновенно отпустило. Саня уткнулся носом в траву. Мышцы мелко подрагивали. Но он дышал. Как он дышал! Один вдох, два, три…
Шак рванул в сторону главаря налетчиков. Собака одолел расстояние до ближайшего бандита в два огромных прыжка. Саня кинулся за ними, на ходу досматривая, как Апостол двинул кулаком в лоб вражескому предводителю. Голова у того треснула. Брызнули мозги. Собака вытворил со своим противником вообще что-то невероятное. От одного короткого прикосновения того подбросило и насадило на, торчащую оглоблю. Цыпа сидела на траве за чужой телегой, прижимая к себе мальчика. На долю кота, таки образом, остался последний бандит.
Он бежал зигзагами, прыгая из стороны в сторону — маленький, проворный. Попробуй, излови такого. Кот за ним не поспевал. Один раз просто-таки проскочил мимо, увлекаемый собственной массой. Мелькнуло: уйдет! И покойно подтвердило: уйдет, уйдет. Саня не хотел убивать. Он вообще никого не хотел убивать!
Злыдень опять кинулся в сторону. Кот замешкался на развороте. А потом все мысли вышибло. Бандит налетел на Цыпу, пнул с разбегу в грудь, вырвал из рук ребенка и попятился к лесу. Цыпа ничком свалилась в траву.
— Я его зарежу, — прохрипел похититель. — Видели?
Перед лицом мальчика несколько раз мелькнуло лезвие.
— Не подходите! Я его в куски изрублю!
Бандит попятился, развернулся на месте и побежал к кустам.
То, что потом произошло, Саня объяснить не мог. Он не знал, что такое возможно, он не подозревал, что на такое способен.
Он настиг человека одним гигантским прыжком. Тело легко поднялось в воздух, чтобы всей тяжестью обрушиться на спину вору. Когти рванули плоть. Голову срезало, как бритвой. На спине человека разошлись пять глубоких ровных борозд, в одну из которых толчками выбросило всю кровь. Труп волчком пошел в сторону. Ребенок выпал из рук похитителя.
Кот упал рядом. Дыхание перехватило как давеча. Опять поплыли круги. Желудок вывернулся наизнанку, волоча за собой остальные внутренности. До жуткой боли. До судорог.
Когда он чуть-чуть отдышался и открыл глаза, с травы, с двух шагов на него таращила остекленевшие глаза человеческая голова. Впору было опять вывернуться. Но кто-то милосердно кинул на мертвую голову тряпку. Потом кота, легко как ребенка, подняли под мышки. Шак, успел подумать Саня и отключился.
Опять трясло. Сначала толчки, потом, подскакивающие звезды…. ветки деревьев над головой мотались и дергались. Телега ехала. Рядом на попоне лежала Цыпа. Кот дотянулся, потрогал — теплая. Наверху загорелись, мигнули и пропали два зеленых огонька — глаза собаки. Не иначе, проверяет, тут ли котяра. На дорогу смотри! Не ровен час, всех в канаву вытряхнешь.
Накликал. Телегу сильно накренило. Цыпа навалилась жестким телом и застонала. Впереди глухо крикнул Апостол.
— Ты очухался? — спросил с облучка Эд.
— Еще не знаю, — честно признался Саня.
— Ща проверим. Вылазь, толкать будешь.
— Где моя гитара? — тихо бурчал кот, выбираясь из повозки. — Где кольцо в ухе? Где атласная рубаха?
— Что ты там бормочешь?
— Спрашиваю, на кой хрен я за вами поперся? Меня люди к себе звали, золотые горы сулили.
— Ну, ты даешь, котяра! Живой, здоровый, матерого чистюка завалил, а третьего дни мог без яиц остаться, — подхватил его треп Эд.
— Какие чистюки? — вмиг посерьезнел кот.
— Такие, — веско отозвался, подошедший Шак.
— Их на востоке не водится, — заупрямился Саня.
— Не кипятись, — остановил его Эд. — Мы у них в телеге пошуровали, и много чего интересного нашли. Не сомневайся — чистюки.
— Где они? — Спросил кот, а сам представил, как по темноте следом за ними трясется повозка с мертвецами.
— Догорают, — лаконично пояснил собака. — А что не догорит, птички склюют. В этом лесу они ко всякому привычные. Ты стоять можешь?
— И даже ходить.
— Тогда навались.
Саня уперся в бортик телеги, Шак поддел днище плечом, собака чмокнул, послушная лошадка наддала, и повозка выправилась, встала в колею. Только тут он заметил чужую лошадь. Пока возились, она притрусила к ним вплотную, ткнулась сначала в задок телеги, потом Шаку в плечо. Тот ласково потрепал бархатные ноздри. Лошадь фыркнула, обдав их теплым дыханием.
Совершенное на поляне убийство отодвинулось, откатилось за границу видимости, ушло в темноту. Завтра на свету его, наверняка, скрутит, а сейчас он отгородился трепом с собакой, болью в натруженных мышцах, звездным горохом над головой, улыбкой Фасольки, которую не видел, но которую себе ясно представлял. Сане вдруг показалось, что он уже не один год делит с ними дорогу, что рядом не чужие, странные арлекины, а давно знакомые, близкие люди. Не люди, конечно, но какая разница, если тебе с ними хорошо.
— Полезай обратно, — скомандовал Эд.
— Куда мы вообще-то едем?
— Вперед, парень, и только вперед. Тут где-то должен быть столб-указатель, граница Венса и ничейной полосы. В свете последних откровений, стоит поторопиться. Чистюки, как выяснилось, действовали с ведома властей сего негостеприимного княжества.
— Плохо.
— Кто б спорил. Но требовать разъяснений у их архонта, сиречь председателя совета я не побегу. А ты?
Саня промолчал. Да собака и не ждал, что он отзовется. Дела складывались так, что ответа на многие вопросы не находили даже умудренные опытом Шак и Эд. Что уже говорить о нем, простом деревенском коте? Кроме крохотного уголка восточных земель он вообще нигде не бывал. О чистюках знал только то, что появились они не так давно, лет может пятнадцать назад. Что пришли с запада и, что были объявлены в большинстве здешних мелких княжеств вне закона. Та компания, которую он как-то разогнал, была по сути единственной на его жизненном пути. Узнать, что эти поганцы разгуливают по Венсу как по родному двору, было неприятно.
Эд
— Господин сын мой, мы с Вашей матерью, намеренны, серьезно с Вами поговорить.
— Слушаю, господин отец мой.
— Эдвард, Вам лучше присесть.
— На долго?
— Эдвард, Вы невыносимы. Неужели трудно, минуту посидеть спокойно?
— Не утруждайте себя, мадам, у него шило в заднице. Сядь! И так: Вы нас покидаете.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас я кликну палача с розгами. Вы с ним дня три уже не виделись. Обещаю Вам незабываемую встречу, если Вы тотчас не успокоитесь. Разговор действительно серьезный.
— Я весь — внимание. И даже присмирел.
— Мы намеренны послать Вас в университет.
— Я не поеду.
— Не обсуждается!
— Но я не хочу!
— Ваши желания остались за порогом совершеннолетия. Вчера Вам исполнилось шестнадцать, с сегодняшнего дня придется соответствовать.
— Господин муж мой… может быть, нам действительно отложить разговор. Я боюсь…
— Мадам, Вы непозволительно избаловали нашего младшего сына. Ничего с ним не случится. Удар его уж точно не хватит. Не закатывайте глазки, юный лицедей, со мной этот номер не пройдет. Вы едете. Можете рассматривать это как приказ. Единственное, что я могу Вам позволить — выбор университета. Убрейя: управление, культура, политология, экономика, психология. Сарагон: химия, физика, математика, медицина, древняя и естественная история. Чем Вы хотите заниматься?
— Ни чем!
— Палач!
— Господин, муж мой, может быть, дадим ему подумать?
Шак ушел первым. Эд еще повалялся на травке, погрыз травинку, искоса наблюдая за девочками. Так и льнут к Сашке. А тот в книжку уткнулся. Гр-рамотей! Ну, да пусть его. Может, и правда чему научится.
Это я — со зла, — самокритично подумал Эд, — не иначе. Чего я вообще к нему привязываюсь? А того — кот, и все! Антагонизм.
Эд перевернулся на спину, раскинул руки, вприщур рассматривая небо. Глубоко, сине и безмерно. Так бы и лежал. Однако сам первый засуетился, первый почуял, что недалеко колготятся военные, теперь гони.
Он легко поднялся, будто взмыл и, не оборачиваясь, канул в лесу. Ни одна веточка не шелохнулась; и понесся, лаской проскальзывая в редкие просветы сплошной зеленки. Подпрыгнул, сорвал листок. Просто так — засиделся в телеге. Ноги, пританцовывая, несли сами.
Люблю бегать. Да, я — собака. С-с-собака! Р-раз — перескочил через высоченный пень. И дальше, дальше. Заорать бы сейчас, завыть от полноты жизни. Пусть пичуги со страху обгадятся, а наземные братья меньшие попрячутся. Но это, пожалуй, лишнее. Лесной-то народ попрячется, а войсковой? То-то, что — попрут на крик. Стезя у них такая. Услышал неуставной шум, топоры наголо, и вперед. К тому же, они недалеко, километр с небольшим. Справа. Рядом вода и дорога. Остановились в непосредственной близости от тракта. Зачем им в чащобу? В чащобе боязно. По опасному ничейному лесу только такие закоренелые как Эдвард Дайрен шляются.
А ведь когда-то он по этому тракту уже путешествовал. Теперь бы вспомнить рельеф и сообразить, с какой стороны лучше подбираться к кордону. Не выходить же к ним открыто. Я, мол, спросить только: не меня ли ловите? Парни, конечно, встанут на вытяжку, топоры — на плечо: "Рады стараться, Ваше, и т. д. — конечно, Вас!
Нет, торжественная встреча ему на фиг не нужна. Лучше вообще не встречаться. Лучше тихонечко, огородами, балочками… Он не погнушается и ножки замочить. Они на ручье остановились. Поблизости другой воды нет, только ручей, протекающий под скалой.
Скала — одинокий монолит. "Ухо" называется. Интересно, они знают, почему ее так назвали? Если знают, — плохо, — будут сидеть немтырями. Другое дело, если не знают. Тогда можно тихонько подкрасться, залезть наверх и оттуда слушать.
О близкой дороге напомнил, запах дегтя, затертого тележного дерева, человеческой толпы и пропотелой конской упряжи.
Тракт проложили в незапамятные времена. Эдварду когда-то попался географический атлас двухсотлетней давности. На нем тракт был отмечен, как основная магистраль, связывающая центральную провинцию с западным сателлитом.
Тьфу! Он отвлекся и чуть не упал в овраг. Кусты подступали к самому краю. Нога заскользила по гладкой причесанной вниз траве. Но удержался. Он бы и на монетке удержался. Этому в университетах не обучали. Жизнь заставила, освоить. Ловок, ловок, похвалил себя Эд и пошел вдоль обрыва. Врожденные способности, опять же. У других они тоже присутствуют. У каждого свои: у Шака, у девочек, у котяры нового. Ух, котяра!
Их предыдущий кот смотрел на Эдварда исключительно снизу вверх. Только рыкнешь — под Риком лужа. Девчонки его тут же хватают и, давай, жалеть. Затащат в шатер и всю ночь над парнем измываются. Доходило до того, что тот не всегда с утра мог на ноги подняться. Девочки с ним прощались — на весь лес ревели. На нового кота и орать-то боязно. Гавкнешь, а он тебя одним росчерком когтя утихомирит до состояния трупа. Одно спасение — круглый пацифист. На долго ли?
Ноги таки пришлось замочить. Вернее, сапоги. На дне оврага доцветала мелкая лужа. Эд перешел ее и осторожно полез на склон; вовремя заметил тонкую проволочку и дальше на посторонние мысли уже не отвлекался. Пост сел, не абы цветочки нюхать. Огородились. Эд свернул со звериной тропки и по зарослям добрался до хитро закрученной скалы. А там и на вершину вскарабкался, камешка не потревожив.
Скала называлась ухом не случайно. Если забиться на самом верху в косую расщелину и послушать, услышишь не только разговоры, которые у подножья разговаривают — гад морских подводные беседы.
Внизу возился один человек. Говорить с собой он или ленился, или не умел. Так что Эд на некоторое время остался в компании невнятных шорохов, и вполне внятных, сильно настораживающих запахов.
Воняло оружейной смазкой. Он мысленно присвистнул. Не обычная пехота пожаловала на трансконтинентальный шлях — герцогская гвардия. У обычных всего оружия — топоры да палицы. У герцогских — мечи, арбалеты, хитрые метательные звездочки и многозарядные пружинные рогатки, стреляющие свинцовыми шариками. Убить не убьет, но из строя на некоторое время вывести может. Еще герцогские гвардейцы использовали разнообразные приспособления для захвата живьем. Аркан из них самое простое. Короче, попадаться, не стоило. И какого, они сюда вообще нагрянули?
Эд скрипнул зубами. Когда вспоминал герцога, челюсти сводило само собой. Бесконтрольно. И бесполезно. И безвременно…
Так… надо остыть. Надо на время все забыть. Он — арлекин. Собака. На время? Возможно, навсегда. И не скрипи зубами! Не поможет.
— Господин Дайрен!
Эд вскинулся:
— Да, Ваша Ученость.
— Вы позволяете себе неслыханную роскошь — спать на моих лекциях. Но сегодня Вы переплюнули самого себя. Заснуть на зачете — это неслыханно.
— Я не спал, Ваша Ученость. Как Вы могли такое подумать! Я задумался.
— Над чем?
— Над Вашим последним вопросом.
— Кстати, напомните нам, о чем шла речь?
Заснул, конечно. Ну, виноват, был не прав. Однако сознаваться — дураков нет. Его Ученость господин Камибарам Мараведишь шибко зело въедлив и злопамятен. Не забудет. А пуще, не забудет, что студиозус не сумел выкрутиться. О чем биш там говорили, пока Эда не сморило? География? Нет. Политика… тьфу. О — культура! Еще бы знать чья.
На помощь пришел Таль, — ой, дружище, век тебе не забуду, — прошептал одно слово: Камишер.
— Культура пограничного княжества Камишер имеет крестьянские корни, — выпалил Эд. Камибарам пожевал сухими губами и нехотя кивнул:
— А не поясните ли Вы нам, что бы это могло означать?
На ум пришло спасительное: я учил, но запамятовал. Не раз прокатывало. Тут не прокатит. Сейчас Камибарам вцепится в него как клещ. Но Эд же невиноват, что вчера так все сложилось.
Старший Пелинор ушел с друзьями в кабачок "Под вязами", а младший предложил пробраться следом. Их с собой не брали. Кабачок служил местом сбора старшекурсников. Младших туда даже на порог не пускали.
Эд как-то завернул в вожделенную забегаловку, топнул ногой на швейцара, выпятил подбородок и уже шагнул через порог, когда его вежливо взяли за шиворот и выкинули на мостовую. Вышедший следом бык с естественного факультета посмотрел, как салажонок поднимается, как локти растопыривает, покивал шишковатой головой:
— Вставай, вставай. Пугать меня будешь? А? Да знаю я, кто ты. Не хорохорься. Хочешь — заходи. Только учти, с этой минуты и до окончания учебы никто с тобой двух слов не скажет. Знаешь, что такое "persona non grata"?
Эд огляделся. На улице никого. А бык продолжал:
— Это, когда ты есть, но для окружающих тебя как бы нет.
— Я прикажу…
— Где? — бык натурально удивился. — В Сарагоне? Ты, часом, провалами памяти не страдаешь? Дома приказывай. Тут — свободный университет.
Как то ни печально, титулованному салажонку осталось согласиться и валить подальше. Разгневанный бык мог нешуточно навалять.
Вчера младший Пелинор выслушал наставления брата насчет подготовки к зачету, покивал, клятвенно заверяя, что так оно и будет, но как только Влад шагнул за порог, выстучал в стенку Эда, и предложил:
— Пошли за ним. "Под вязами" сегодня собираются выпускники и кандидаты. Гулянка будет — ого-го!
— Нас все равно не пустят.
— А мы на дерево заберемся и посмотрим.
— Еще чего не хватало! Не буду я на дереве сидеть.
— Ну, как хочешь. Такая вечеринка раз в год бывает. Сиди дома, историю зубри, раз тебе не интересно.
Эд соврал. Ему было еще как любопытно. Но сидеть на дереве и заглядывать в окошко, как там старшекурсники развлекаются, он почитал ниже своего достоинства. Ага. Так и просидишь с ним до третьего курса, с достоинством. Прав бык, тут университет. А титулы дома остались. Еще отец предупреждал: в Сарагоне ты — обычный студент. Учись сам за себя постоять. Или посидеть… на дереве? Очень уж хотелось.
Тык-мык. Иван Пелинор ждал. Душевные муки товарища были на лицо.
— Пошли, — наконец вымучил Эд.
Они дождались густых сумерек и подались в сторону вожделенного кабачка. Когда приятели подошли к каменной коробушке под высокой черепичной крышей, ее, что называется, уже качало. Старые вязы, ровесники университета, обступили домик с трех сторон. Младший указал на толстый сук. Они по очереди вскарабкались по стволу и сели у основания ветви. Отсюда действительно можно было разглядеть, творящееся внутри. А там!..
На столе плясала голая девушка! Совсем голая. Эд как увидел, чуть не рухнул на землю. Да еще Иван толкнул: гляди. Отплясывала, только черепки из под ног летели во все стороны. Голый по пояс Влад Пелинор размахивал в такт своей рубахой. Тут же мелькал давешний бык. И много других. Сигх с физического факультета охапкой держал женскую одежду. Вокруг стола сидели и крутились еще девушки. Окошко загородила узкая девичья, совершенно обнаженная, спина. Потом спину обхватили чьи-то руки и впечатали в оконный переплет. Переплет начал дрыгаться не в такт с музыкой.
— Что это они? — удивился Иван.
— Что, что! Трахаются, — пояснил, умудренный уже кое-каким жизненным опытом, Эд.
— Но там же… это. Там же… смотрят.
— Пошли отсюда, — Эду вдруг стало невмоготу.
— Давай еще посидим, — задышал ему в ухо Иван.
— Я ухожу.
Спустится на землю, мешал товарищ. Уходить он категорически отказался. Эд начал его обползать, потому как прыгать было высоковато — и ногу свернешь, и шуму наделаешь. Они, конечно, там все пьяные, а вдруг кто заметит?
Но случилась досадная неприятность: на землю свалился Пелинор. Хоть и медведь. А собака Эд как раз удержался, чтобы из густой кроны увидеть двух старшекурсников. Вынесла их нелегкая на свежий воздух!
— Смотри! Салажонок! — заорал один.
— Лови! — подхватил другой.
— Убился. С такой высоты лететь!
— Давай посмотрим.
Они подбежали к мальчишке, начали переворачивать, тормошить. Эд затаился. В кратчайший срок надлежало решить: отсидится он на ветке, или придет Пелинору на помощь. Старшие, конечно, Ивана в чувство приведут, а там и набуцкают.
Эд приготовился. Пусть ему наваляют наравне с Иваном, но сидеть и смотреть, как бьют друга, он не станет. Однако, как только парня поставили на ноги, он резко крутнулся, раскидал, зазевавшихся спасителей, и дал стречка. Старшекурсники, естественно, погнались, только вернулись ни с чем. На их крики из кабачка вывалила целая толпа.
Эд быстренько перебрался на самую верхушку дерева. Там его уже точно никто не увидит. Другое дело, что придется сидеть тут незнамо сколько. С тоской вспомнился завтрашний зачет. Даже, погнавшее с ветки, возбуждение отступило. Так и сидел в развилке на вершине, пока ни разошлась толпа. Удравшему Ивану и не снилось, чего Эд насмотрелся. Приятель от зависти завтра позеленеет. Другое дело, что отсидел себе ногу и спускался потом очень и очень долго. Домой он вернулся только под утро и упал в кровать как подкошенный.
А теперь надлежало быстренько вспомнить, что такое крестьянские корни. Таль, дружище, ты где? Эд обернулся. Сокол лихорадочно листал под столом учебник.
— Длительное время считалось, — наконец зашептал он на весь класс.
— А Вас, господин Таль, я попрошу удалиться. Зачет вы мне придете сдавать отдельно, — мстительно прошипел старый змей Мараведиш.
Таль захлопнул книгу, состроил печальную мину и пошел из класса.
— Надо так понимать, что о крестьянской культуре Вы понятия не имеете? — Его Ученость еще вытянул и так некороткую шею. Под кожей обозначились тонкие, продолговатые позвонки.
— Я учил, — твердо сказал Эд.
— Вы лжете!
— Учил!
Старый змей из-под низу вывернул глаз на студиозуса.
— Вы еще смеете упорствовать?
— Учил! — у Эда свело челюсти.
— Арп! — позвал преподаватель.
В аудиторию вошел высоченный молодой конь. Про него рассказывали всякие страсти. Он трудился исполнительным надзирателем, попросту сказать — палачом. В его функции входило: пороть нерадивых студентов. Реестр наказаний отдельно оговаривался при поступлении в университет. Либо сам студент, либо его родители в обязательном порядке ставили под реестром свою подпись.
— Пройдите, — зловеще улыбнулся Эду Кмибарам Мараведишь. — За нерадивость я наказываю пересдачей, за ложь — поркой.
— Не пойду! — Эд едва выговорил. Челюсти не хотели разжиматься.
— Если мне не изменяет память, под договором об обучении стояла подпись вашего родителя. Он согласился с тем, что в нашем университете применяются телесные наказания. Вы осмелитесь оспаривать волю отца?
У Эда одеревенели мышцы. Старый змей подло свернул простой как мычание вопрос на политику. Перед отъездом из дома отец очень доходчиво объяснил строптивому отпрыску, что с ним сделает, в случае если тот поведет себя некорректно. Деваться, таким образом, оказалось некуда. Эд сдвинулся с места и, ничего перед собой не видя, шагнул вслед за палачом.
Под наказания в корпусе естественного факультета отвели целый флигель. Ближе было идти через двор, но конь повел Эдварда коридорами. По дороге чуть отпустило. Пройди они снаружи, весь университет бы уже знал, о постигшем Эда позоре. А так, свидетелями стали только голые стены.
Перед глазами мерно двигалась широченная спина надзирателя, до середины прикрытая спутанными пепельными волосами. Он был на голову выше Эда. И, разумеется, лучше бегал. Не удерешь. Или удерешь? Тот, как подслушал, обернулся и проницательно глянул в глаза молодого собаки.
— Нам сюда.
Надзиратель отворил своим ключом дверь в короткий коридорчик в конце, которого была еще одна дверь. А за ней — только лавка и кадка в углу, из которой торчали розги.
— Ложитесь, — указал конь на лавку.
— Я тебе заплачу, — выговорил сквозь зубы Эд. — Я не позволю тебе до себя дотронуться. Договоримся?
— Я беглый каторжник, — спокойно отозвался конь. — Университет принял меня и не выдал властям. Я не возьму денег, отпущу тебя без наказания и никому ничего не скажу. Ты хочешь иметь общую тайну с беглым каторжником?
Между ними потянулись секунды. Эд посмотрел в светлые спокойные глаза Арпа и…
— Снимать штаны или рубашку?
— Рубашку.
Прикажи тот, скинуть портки, Эдвард Дайрен плюнул бы на всяческие подписи и взбеленился. А так — стянул через голову сорочку тончайшего сервезского полотна и улегся на лавку. Арп вынул из кадки розгу, согнул, посвистел ею в воздухе и молча приступил. Между прочим, папенькин конюший бил гораздо больнее. Конь не оттягивал, и десять ударов, таким образом, получились вполне терпимыми. А ведь про него рассказывали, что лупит со всего маху, не зная пощады. Енот Гаврюшка три дня сесть не мог. Одеваясь, Эд покосился на мучителя. Ни торжества, ни даже тени удовольствия. Лицо каменное.
— Что же не по заднице? — спросил Дайрен.
— Не хотел унижать достойного, — отозвался Арп.
Эд коротко кивнул и вышел.
Вот тебе и вольный университет, вот тебе и свободные студенты. Дома в замке он был в сто раз свободнее. Там что ни натвори, наружу выплывет только малая часть.
Никто не хотел связываться с младшим отпрыском. Известно — пожалуешься, отец его накажет. Только как бы то наказание жалобщику потом не вышло боком. За Эдом водились не самые безобидны шалости.
Однажды старший повар чуть не поплатился головой за свой язык. Эд стащил на кухне пирог. Повар кинулся к отцу. Папенька пребывал не в лучшем настроении и отпрыска, как не раз уже бывало, отправил на конюшню. Для исполнения родительской воли, там имелась отдельная колода и отдельный экзекутор — круглый глухонемой сирота, немеряной силы бык. Младшего он не боялся, потому как, мог убить простым шелбаном; к тому же, дому был предан до умопомрачения. Так вот, повар. На донос отец отреагировал дежурной фразой: не доходит через уши — это про увещевания, которыми потчевала Эда мать — дойдет через задницу. На тощих ягодицах юнца к тому времени уже мозоль розгами натерли. Но за очередную порку он решил отомстить. Отлежавшись, положенное время, Эд дождался приезда каких-то гостей, пробрался на поварню и насыпал соли, буквально во все кастрюли.
Ужин, разумеется, состоялся, только очень поздно. Но вместо того чтобы наказать сына, на это раз отец выгнал повара. Дайрен стал свидетелем того, как многочисленная семья старого слуги с ревом собирает манатки, как пакуются баулы и мешки, а потом старик целует на прощание отцу руку.
Приказ господина — священный закон. Даже если ты ни в чем не виноват. Повар стоял перед отцом на коленях и говорил, как ему было приятно служить, говорил, что век не забудет такого прекрасного хозяина, а отец поверх его головы печально смотрел на сына. За спиной Эда возвышался бык-конюший. На сегодня в его обязанности входило, проследить, чтобы младший отпрыск не сбежал до самого отъезда поварской семьи.
Тогда впервые в жизни Эда скрутил жуткий стыд.
Семья повара уехала. Больше таких выходок младший наследник себе не позволял, но за ним уже закрепилась слава пакостника. Отец с ним долго тогда не разговаривал. Только перед отъездом в Сарагон он напомнил сыну ту историю и рекомендовал, сначала думать, а потом действовать, что бы ни нашептывали тебе, оскорбленное самолюбие и неуемная дурная голова.
А Гаврюшка енот, между прочим, был первым доносчиком и ябедой.
Эд давно их услышал. К посту шли люди. Гвардеец внизу намного позже подхватился встречать командира с остальными воинами. Но много они не разговаривали. Лейтенант, начальник караула, приказал готовить обед и проверить оружие; отправил двоих патрулировать дорогу. Тем вся информация и исчерпалась. Досадно. Хоть бы слово лишнее кто обронил.
Эд попытался определить, чем они вооружены. Не хило, однако. Характерный скрип арбалетной пружины ни с чем не спутаешь, и свист, заряжаемого скорострела — тоже. Дайрен приготовился ждать ночи, — авось еще разговорятся; сел поудобнее, если что — подремлет.
Не пришлось. Обед закончился быстро. Лейтенант, дабы воины не расхолаживались, выгнал их на лужок, размяться. Там застучали палки, парни занялись фехтованием. Но как оказалось — не все. Командир и один из воинов остались под скалой. Собака навострил уши.
— О чем говорили во время обхода территории? — спросил лейтенант у невидимого собеседника.
— Каша, носки, ружейная смазка. Марголет какой-то…
— Марголет — женщина. Что еще?
— О том, когда подойдут регулярные войска.
— Какие слухи?
— Никто ничего толком не знает.
— Отлично.
— Почему? — вяло поинтересовался собеседник.
— У арлекинов кругом свои глаза и уши. Мне сообщили: две группы удалось задержать и уничтожить. С третьей, которая шла через Сквозняк — не ясно. Туда чистюков пустили. А с ними заранее ничего не угадаешь. Если и до них дошли слухи, о приближающихся войсках, сами могли слинять, не выполнив, задания.
— А зачем мы вообще их ловим?
— Кого?
— Арлекинов.
— Слушай, я тебя предупреждал, чтобы ты лишнего не спрашивал?
— Ну.
— Надеюсь, ты язык не распускал?
— Нет.
— Смотри. Погоришь. Если на тебя падет хоть тень подозрения, я от тебя откажусь. И — предупреждаю — первый побегу доносить. У нас теперь только так. Иначе — Клир.
— А раньше?
— Раньше легче было. Правду сказать, раньше тут не служба была, а чистый мед. А бардак! Служи, где хочешь, как хочешь и с кем хочешь. Арлекины каждые пять лет на свои фесты собирались. Ну, подерутся по дороге, ну, гонки устроят, кто первым прибудет к герцогу. Никакого смертоубийства. Потом — месяц праздника. Все гуляли.
В голосе лейтенанта прорезались ностальгические нотки. Но собеседник свернул разговор на другое:
— Ты давно в гвардии?
— Лет тридцать. Тут что главное? Дисциплина. Приказ получил — выполни. Доложил, поощрение или нагоняй пережил — служи дальше. И чтобы никаких вопросов! При старом герцоге порядки, конечно, были другие. Мальчишек сирот собирали и отдельно учили. Гвардейцами становились с детства. Или кто в войске особо отличился.
— А сейчас?
— Сейчас, только по знакомству и личной рекомендации. Да еще подмасли всех. Но я тебе уже битый час толкую, вопросы не задавай. Мне — ладно. У кого, другого спросишь, враз тебя вычислят: кто ты, откуда, и как в гвардию проник. А заступиться некому будет, по тому, что и меня следом потянут.
— А если правду сказать?
— За нее как раз без головы и останешься. Ты думаешь, почему наши парни про оружейную смазку, да про Марголет тарахтят? Им, может, тоже охота об нового герцога языки почесать. Только они уже умные, а ты пока — круглый дурак. Если кто дознается, что ты моей двоюродной сестре не родной сын, а приемный — все загремим.
Снизу донеслось натужное сопение. Племянничек, похоже, собирался расплакаться. Совсем молодой, определил Эд. Ну и гвардия. Однако вооружены они очень даже серьезно, да и регулярные войска не за горами.
Дядька, цыкнув на племянника, продолжал:
— Раньше-то ясно все было, как на ладони. Теперь тайны кругом. Такие слухи ходят, что не знаешь, еще пожить, аль сразу помереть. Поговаривают, например, что восточные соседи собираются напасть на герцогство.
— Тогда почему мы на запад идем? — жалобно спросил племянник.
— На западе своя напасть: Камишер, — леший его потопчи, — вообще отделился.
— Как!?
— Каком кверху. Закрыли границы с той стороны, и все дела.
— А разве такое возможно?
— Взял я тебя на свою голову! Сидел бы ты в своей Таракановке, сапоги, как другие, тачал, нет — понесло, на белый свет посмотреть! В Камишер издревле через приграничные чащи перла всякая дрянь. Тамошние жители эту дрянь ловили, да на сторону продавали: то шкуру какую-нибудь необыкновенную, то клыки в три копья длинной, то чешуйки каждая с ладонь и светится радугой. За такую чешуйку при старом герцоге марку давали.
— А сейчас?
— А сейчас просто отнимут и тебя вместе с ней загребут. Новый герцог объявил всю добычу государственным достоянием. Поймал, стало быть, страховидлу — тащи ее в казну.
— А они отказались?
— Ага. Герцогского легата за то, что много орал, в ловушку вместо приманки посадили. От дурак-то! Нашел, кого стращать. Камишерцев! Легата, значит, зверям скормили, а границу замостили палочником.
— Это что?
— Палки живые. На вид — простой сучок, а как наступишь, он тебя за ногу хвать. За ним ползает улита — слизняк. Он на палочнике живет. Тот держит, а этот подползает, и ну добычу облизывать. До кости.
— Чур, меня, чур!
— Тебя кто учил чуром ругаться?
— Никто. В деревне так говорили.
— Забудь! Чуров только нелюди-алларии почитают. У нас, у людей, свой бог — Светонос, который нас из вековой темноты вывел.
— Куда?
— Отвяжись! Иди вон на луг, палкой помаши. А то уже косятся, пригрел, говорят, мальчишку. Вали, давай! Работай!
Парнишка убежал. А у Эда пятки зачесались. Но не потому, что торопился донести слухи до товарищей. За границей человеческого, да и собачьего слуха, на пределе его необыкновенного чутья появился новый фактор. Да такой — самое время драпать. Еще очень далеко отсюда, но уже практически рядом — это как посмотреть — двигалось огромное, неповоротливое всеядное чудовище: регулярная армия герцога Ария.
Чтобы не наделать глупостей, Эд расслабился, растекся по камню, на котором сидел. Иначе заскрипит зубами, начнет трястись. Он за собой такие вещи знал и давным-давно научился с ними справляться. Другое дело, что он-то сидел, а они-то надвигались. И, как очень скоро стало понятно — широченной дугой. От такой облавы не больно-то уйдешь. От нее, попросту — некуда бежать. Разве, в Камишер. Если и вправду придется спасаться в том направлении, одна надежда — Сашка. Пусть котяра по нехоженым тропкам ведет.
Да какая на него может быть надежда! — спохватился Эд. Лопух! Он же границу пересекал только в установленном порядке. Пятки зудились совершенно нестерпимо. А внизу лейтенант и не думал идти, смотреть, как там его воинство.
Оставалось, сидеть и ждать ночи. Хорошо бы напрочь отключиться, а то заорет.
Дома его ждала убранная, светлая комната, к которой примыкал альков. За два, проведенных в университете года, Эд подзабыл, как оно прекрасно, побыть одному. Можно не напрягаться, можно позвонить и тебе все принесут. Не надо вскакивать в такую рань, что даже петухи еще спать не легли. Не надо трястись перед зачетом. Не трындит над ухом Ванька Пелинор. Не скребется у порога, мальчишка посыльный с запиской от очередной подружки. Последняя, кстати, была очень даже ничего. Эд сладко потянулся. Хотя это, наверное, не совсем нормально, если девушка раскрывает на ночь окно настежь, а потом орет под тобой благим матом. В первый раз он растерялся. Потом сообразил, так ее больше заводит. И что, что кошка? Зато горячая, гладкая и строптивая. К тому же все его фантазии выполняет даже не с полуслова, с единой мысли.
Ванька Пелинор весь извелся на стоны и жалобы. У него с девушками не ладилось. В кои-то веки закадрил кошечку, недели две бегал к Эду за советами, а однажды пришел злой и пожаловался, что она его выгнала.
Обласканный университетскими дамами, Эд снизошел к стонам Ваньки и начал расспрашивать. Выяснилось, друг не удовлетворяет ее в постели. А так пробовал? — добивался Эд. А эдак? А наоборот? Выходило, все известные формы и методы Ванька применил, но толку не добился.
— Что делать? — канючил приятель.
— Не заморочиваться. Может, и не ты вовсе виноват, а она. Ну, попалась холодная девка. Брось ее, заведи другую.
— Тебе легко говорить, — Ванька чуть не плакал. — А давай пойдем к ней вместе. Ты ее… того, тут и выяснится, в ней причина или во мне.
Н-да, к такому обороту дела Эд готов не был. Но ронять славу рода? Никогда! Если что, скажет: не понравилась, не готова, физиология там… придумает что-нибудь.
По дороге они заскочили "Под вязы". Друзей там не так давно начали принимать. Процедура зачисления молодняка в члены клуба состояла из грандиозной попойки, сопровождающейся битьем, валянием в грязи, чисто мужским крещением, которое Эд прошел легко, а Ванька в силу жуткой закомплексованности чуть не провалился.
В кабачке царило легкое оживление. Эд был нимало удивлен, узнав, чем оно вызвано. Оказывается, на следующей неделе университет собрался посетить его собственный старший брат.
Вот же козел! Чужие знают, а он, Эд, пребывает в полном неведении. Но успел состроить подходящую туманную мину. Прокатило.
Со злости он тогда хватил лишку. Да и Ваньке налил, чтобы зашатало — пусть расслабиться. Матерый медведь, а дрожит как осиновый листик.
Они уже собрались уходить, когда в кабачок ввалился старший Пелинор:
— О! Пацанва! Эдвард, я тебя второй день ищу. Тебе письмо. Наливай.
Эд быстро сложил в голове кусочки головоломки и презрительно выпятил губу:
— Ты бы его еще дольше таскал. Я еще вчера знал, что Марк приезжает.
Лицо у старшего Пелинора вытянулось, а Эд ногтем, как бы нехотя, поддел письмо и сунул себе за пазуху.
Голубиную почту в университете имели только ректор да старший Пелинор. Чтобы Влад не заподозрил галимого вранья, Эд, так уж и быть, налил по полной всем присутствующим. И — понеслось.
Проснулись они утром под тем самым вязом, с которого когда-то начались их приключения в университете. Под лавкой шуровал метлой старый бобер-дворник. Как они вообще на эту лавку поместились? Эд дождался, когда Халимас уберет метлу, и соскользнул с края лавки, за который цеплялся, наверное, чудом.
— Доброе утро, — вежливо поздоровался молодой собака. — Не подскажете, любезнейший, какое сегодня число?
— Завтрашнее, — понимающе усмехнулся Халимас.
— Хорошо, что не послезавтрашнее. — Эд потер щеки и толкнул приятеля. — Вставай, девушка заждалась.
Всю дорогу до дома Иван страдал. По его выходило: во всем виноват Эд. Теперь привередливая кошка вообще на порог не пустит. Обещался вчера прийти с подарком, и такой конфуз.
Дома Эд первым делом прочитал письмо брата. Тот собирался погостить в университете дня три. Устроит, разумеется, младшему полную проверку и, соответственно, выволочку. Эд мысленно перебрал свои грехи. Набиралось с лихвой. Отец специально не оставил ему голубиной почты и их личной, тайной, тоже. Живи сам себе господин, сам за грехи свои и ответишь. За все сразу. Имей Эд почту, уже бы маменьке все уши прожужжал… ну, разве на первом курсе, да и то только в самом начале, — признался себе Дайрен.
А Иван все ныл.
— Ладно, — оборвал жалобный поток Эд. — Пойду тебя отмазывать. Девке наплету что-нибудь. Да вот хоть новость расскажу, что братец мой с минуты на минуту будет здесь. Скажу, отчет вместе готовили.
Ванька полез в шкаф и достал деревянную коробочку:
— Передай ей.
В коробочке лежало колечко с медовым янтарем. Янтарные прииски имелись только у медведей. Перстенечек был хоть и маленький, но дорогой.
— Еще чего! — возмутился Эдвард. — Так уболтаю.
Кошка его встретила помелом. Ух и орала. И сволочи они, и лгуны, и пьяницы. Эд, изобразив жуткий страх, забился в угол. А кошка бегала по комнате, норовя, зацепит его своим оружием. Эд жалостливо ей поведал о скором визите грозного родственника.
— А он точно…
— Только никому не говори, — попросил хитрый собака, выбрался из угла и, как бы невзначай, придвинулся к кошке. Ничего, ладненькая. Щечки раскраснелись. Маленькая, верткая. — И на Ваньку не сердись. Он меня в такую минуту бросить никак не мог. Да еще его старший заявился. Знаешь, какую выволочку ему устроил? Но сегодня вечером Ванька будет у тебя как штык.
— Ха, — сказала кошка. — Штыков в университете полно, — и слегка потянулась. Потом бросила веник в угол и выгнула спину еще больше. — Придет, навалится, засопит. О! Приходите вместе. Ты сделаешь вид, что заснул, а потом, когда он кончит, как бы проснешься. И тогда мы с тобой…
Брат отменил свой визит в последнюю минуту. Что-то там у него не получилось. Эд от облегчения закатил "Под вязами" пьянку и зажил дальше.
К кошке они теперь ходили исключительно вдвоем с медведем. Одного Ваньку она не принимала. И ничего — всем нравилось.
Эд очнулся. Снизу — ни звука. Он потянул носом. Так и есть. Там — никого. Лейтенант всех выгнал на поляну и сам ушел. Вдалеке ворочалось, приближаясь, войско. Шли быстро.
Дайрен начал выбираться из своего укрытия. Осторожно, с камня на камень, спустился к подножью скалы, и тут его накрыло. Это был не запах — шестое или шестьдесят шестое чувство. Но ему он привык доверять больше. Оно не раз выносило его из полного дерьма.
Разведка шныряла где-то совсем рядом. Эд заметался. За спиной — подскальный караул, слева, — уже и в самом деле стало слышно, — оружие брякает. Дорожка, по которой он прибежал, оказалась таким образом отрезана. Остались крутые скользкие склоны оврага.
Он больше не раздумывал. Голоса с пресловутой полянки стали доноситься явственнее. Лейтенант с воинством возвращались на бивуак.
Вот гадство! А Эд недоумевал, почему вояки ведут себя так беспечно. Весь край оврага зарос непролазной ежевикой, оплетающей, рощу не менее пакостного длинноиглого шиповника. Сам дурак, сам теперь и выбирайся. Но в сплошной колючей зеленой стене не было даже махонького просвета. А голоса тем временем приблизились на критическое расстояние. Не шуми они так, вполне могли уже обнаружить вражеского лазутчика.
Эд решился. Перекрывший его тропу отряд — небольшой. Он бесшумно заскользил по тропе. Скала Ухо осталась за спиной. Когда характерный запах, разгоряченных, давно не мытых людей, забил ноздри, Дайрен побежал тише, потом вообще перешел на легкие, сторожкие шаги. Остановился.
Трое шли гуськом. Слева, метров пять — край вожделенного оврага. Эд встал за куст на повороте тропы. Первого пропустит, возьмет второго. Двое кинутся помогать товарищу. Он их прихватит и всех тут положит.
И никаких эмоций! Ему предстояла работа, которую надо было выполнить, не только максимально быстро и чисто, но и тихо. В кромке плаща пряталась тонкая стальная нить с режущим краем. Управляться с такой, умели единицы. Тут важно было себя не поранить. Эд сунул ладонь в петлю. Если повезет, он зацепит всех одним махом. Или пропустить вперед двоих и взять последнего?
Первым шагал плотный краснорожий вояка, уроженец Ягонецкого княжества. Длинные рыжие усы свешивались на грудь. Пропотелая жилетка пестрела вышивкой. В руках — до блеска отполированный корчь. На повороте он обернулся и тихо проговорил:
— Гвардейцы стоят под скалой. Пугнем матрасников? Подкрадываемся тихо. Чтобы — ни звука! Поняли?
Ему ответили, в том смысле, что катился бы он и не просто катился. Рыжеусый предводитель обложил товарищей последними словами, развернулся и пошел назад. По эту сторону куста хорошо было слышно, как он наущает остальных. Эд сообразил, что пока они там заняты разработкой каверзы против гвардейцев, он незаметно подберется и всех их…
Куст имел пышную крону, но стоял на тонком стволике. Дайрен нырнул под зеленый занавес.
Они сидели с той стороны, как раз на уровне его плеча. Расстояние — самое то.
В свое время Ванька Пелинор уйму красноречия извел на подначки: пристало ли отпрыску благородного семейства изводить себя гимнастикой. Пристало, пристало, отмахивался Эд и бежал на площадку для тренировок. Там они с Арпом устраивали целые гимнастические баталии. А чему не успел научить исполнительный надзиратель, потом скрупулезно доучивала жизнь.
Они его не заметили! Они и предположить не могли, что на них самих идет охота.
Так и сидели голова к голове. Только командир в последний момент поднял глаза.
По ним и хлестнула тонкая смерть. Две первые головы отвалились молчком. Эту пришлось рывком выкрутить в бок и отпилить, затупившейся стальной нитью. Из обезглавленных трупов фонтанчиками плюнула кровь. Попало и на плащ, и на сапоги. Но это — ничего. Это не страшно. Эд сделал все максимально быстро. Можно было, собой гордится. Жаль, рыжеусый успел подать голос.
Дайрен кубарем скатился в овраг, пробежал по топкой воде, наклонился в самом глубоком месте и с остервенением начал оттирать кровь с сапог, с рук и плаща. Переждал мгновение дурноты и кинулся на противоположный склон, чтобы уже через десять вдохов выйти на финишный участок.
Их кибитки стояли на опасно близком расстоянии. Если гвардейцы услышали крик рыжеусого, вскоре начнется погоня. Только бы Шак успел вернуться. Если Апостол задержится, или того хуже, попадет в руки вояк, Эду придется уводить повозки самому. Но ускакать во мгновение так далеко, чтобы тебя даже нечисть потеряла, мог только Шак.
Он почуял, когда гвардейцы нашли трупы вояк, и еще наддал, вкладывая в рывок всего себя.
Как там отец учил?
— Уай-я-у-у-у! Уай-я-у-у!
Не получалось! Ни хрена не получалось!
Эд на всем бегу затормозил, перекувыркнулся через голову, но подниматься не стал; остался на четвереньках, набрал воздуха в запаленные легкие и взвыл: "Уа-йа-я-я-у-у!!!" Оно уже не походило на человеческий голос. В лесу собирал своих братьев волк.
Они пришли, когда призыв еще не отзвучал. В высокой траве скользнули три серые тени. Эд не вставая с четверенек, уставился в глаза тому, который выступил вперед и громко, на только его клану известном наречии, пропел приказ.
Отец учил: если ты зовешь младших братьев, должен точно знать, что ты от них хочешь. Они поймут, они выполнят, но гони в момент приказа все посторонние мысли. Отец учил концентрации. Выбросить в приказе поток мысли чрезвычайно трудно. Легче одним росчерком свистящей стали убить троих воинов.
На ноги Дайрен поднимался, наверное, целую минуту. В глазах потемнело. Он дождался, пока отпустит дурнота, и медленно, неверными шагами, потом все быстрее и быстрее, побежал в сторону своих кибиток.
Саня
— Са-ань!
— Отвяжись.
— Са-а-ня…
— Отвянь, не видишь — читаю.
— Да что ты там такого нашел?
— Тебе, темной бабе, не понять.
— Посмотрите на него! Давно ли ваша кошачья светлость стали таким просвещенным?
Тон у Сольки был ехидный до отвращения. Не дождавшись ответа, вредная девчонка ущипнула Саню за чувствительное место. Кот подпрыгнул и хлопнул сложенной книгой хулиганку по руке.
— Больно! Дурак, какой.
И ладно бы за делом приставала — просто так лезет.
Уже полдня повозки стояли у развилки. Шак и Эд ушли в разведку. Кот остался на хозяйстве. За две, проведенные в дороге недели он сильно пообвыкся, перестал удивляться и шарахаться. Но окончательно так и не успокоился. Первое, совершенное им в жизни убийство человека, донимало как заноза в пятке. Только забудется, только начнет раскидывать мозгами наперед, сразу вспомнит голову с остекленелыми глазами. Убил ведь. И что, что чистюк? Хотя, опять же — чистюк! Эд много чего о них порассказал, благо времени хватало.
Первые дни только о них и говорили. Шак от одного упоминания этой своры начинал дергать ушами. Фасолька, та относилась спокойнее. Понятно: тут мужики, там мужики — какая разница! Будет разница, если им попадешься, — ворчал Шак. Девушка не обращала внимания. Но Саня понимал, случись выбирать, к чужим она не пойдет, больше того, в драку за своих полезет. Потому что, несмотря на всю свою травяную сущность, она их любила.
Цыпа на некоторое время вообще из компании выпала. Удар сапогом в грудь, это вам не насморк. Первые трое суток она без движения лежала на соломе в телеге, почти не приходя в себя, потом немного очухалась, начала шевелиться. Иногда просила то воды, то перевернуть на бочок. Саня старался успеть первым. Помогал, поил с ложки, приносил одеяло, относил в кустики и оставлял там. Но это, когда она уже стала сама кое-как управляться. В начале ей помогала Солька.
Цыпа их спасла. Саня не знал, что если курица перекричит петуха — конец оцепенению. А она перекричала. Жаль только, цыпленок так и помер у нее на руках. Шак потом рассказал, что чистюки с мальчишкой делали, пока с собой возили, чем сильно облегчил Санину тоску. Он уже не воспринимал отрубленную голову как собственный смертный грех. Собака, тот вообще его героем величал. Но, опять же, не понятно: всерьез или насмехается. Сам нахваливает, а сам про Санино детство допытывается: как, что, с кем.
А тому и рассказать особо нечего.
— С кем компанию водил?
— Да с ребятишками.
— С людьми?
— Ага.
— Во что играли?
— В сливу, в три косточки, в монетку.
— В школу ходил?
Какие школы в Камишере! Там мало-мальски грамотный за ученого почитается.
— Родители читать, писать научили?
В телеге завозилась Цыпа, попросила воды. Саня кинулся помогать. Собачьи расспросы на время утихли. Но стоило курице задремать, как тот опять прицепился:
— Ты не ответил, кто тебя грамоте учил?
— Никто, — буркнул Саня.
— Слушай, парень, — Эд обернулся с облучка и забуравил взглядом, — у нас так не принято. Мы тебя не выдали, мы тебе поверили. Никого ты не убивал, и гоняются за совсем чужим котом. Но и узнать о тебе побольше, не мешает. Справедливо?
— Справедливо, — согласился кот.
А сам подумал, что он таится от арлекинов по давней привычке. Как ушел из родного Камишера, с людьми, лишнего слова себе не позволял. Только проболтайся, тут же кто-то задумается, для чего это справный парень грамотой балуется? Глядишь, на завтра остался без работы. Люди начнут стороной обходить. Законный колдун тут как тут: предъяви разрешение на обучение, предъяви контракт, Приписное свидетельство и Белый лист.
С последними двумя бумагами вообще страшное дело. Если грамотный, но не имеешь того и другого, точно в тайные колдуны запишут. А это хуже обвинения в убийстве. За убийство — светский суд. За тайную ворожбу — дознание в Духовном Клире. А туда еще доехать надо. Туда не просто везут, а с особыми предосторожностями: в железной клетке, без пищи и воды — хрен доедешь. Обучаться же чему-либо кроме ремесла коту подлого происхождения, — а ему, не имеющему вообще никакого происхождения, и подавно, — запрещалось под страхом оскопления.
Тьфу! Куда ни кинь, всюду яйца норовят оторвать. И собака прикопался, не отстает. Еще немного покручинившись и посомневавшись, Саня принялся рассказывать про свою тайную учебу. Как было, так все и выложил. На что Эд отнюдь не насторожился и за нарушение закона не попенял, молчком отвернулся на дорогу и больше до вечера не приставал. А вечером…
— Котяра, иди сюда. Пошепчемся.
Костерок давал мало света. Большие не разводили, старались вообще спрятать пламя в ямку, и по долгу у него не засиживались.
Только поели, только Фасолька ушла к ручью миски полоскать, как позвал Апостол. Саня нехотя встал — умаялся за день. И править пришлось, и толкать, и перетаскивать. Но как откажешься? Разговор, понятно, о чем пойдет. Сейчас Шак водичку допьет и начнет выпытывать, да стращать.
Саня шел с большой неохотой. Не их это дело. Он же не похваляется на площади перед зеваками. Он тихонько книжку почитал и так же тихонько на место положил. Никому никакого урона. К слову сказать, грамотных аллари ему пока встречать не доводилось. В Камишере и самих-то аллари раз, два да обчелся. Чем дальше на восток, тем их больше.
— Где ты учителя нашел? — без предисловий въелся Шак.
— В Рюхе. Он у барона на службе состоял, а я — у него.
— Как его звали?
— Кого?
— Твоего хозяина.
— Сигизмунд Гостарен.
— Человек?
— Ага.
— Эд, ты такого помнишь?
— Помню. Учился в школе для людей при университете. Не доучился. Редкий дурак. А тебе он как показался? — Высунул из шатра голову собака.
— Да в общем… Сначала я его сильно уважал. Смотрю, человек каждый вечер подолгу сам с собой об умном рассуждает. Потом заметил, он одно и тоже трендит. Неделю, месяц, три… а дальше я слушать бросил.
— Он на тебя жаловаться не побежал, когда с книгой застукал?
— Нет, — слегка покривил душой Саня.
— Хоть на это ума хватило. За несанкционированное обучение — штраф до ста монет.
— Ни фига себе! — у кота челюсть отвисла.
— С последующим усекновением языка.
Саня мог руку дать на отсечение, что такого закона не было.
— Что ты мне голову морочишь! — дальше говорить расхотелось. Шел, боялся: начнут пугать или ругать. Оказалось, разыгрывают.
— Шесть лет назад, месяц август, княжество Порт, — монотонно заговорил Эдвард, отвернув лицо к темноте, — Профессор Сарагонского университета Аркин Ман, находясь на отдыхе у родственников, несанкционированно обучал сельских ребятишек грамоте. Был уличен и осужден Духовным Клиром. Требуемой суммы у него не нашлось. В оплату штрафа пошло все его имущество, а так же имущество его родственников. Вырывание языка произведено на центральной площади Порта. Умер от кровопотери.
Пять лет назад, месяц январь, княжество Мец. Учитель при дворе князя Иван Пелинор, заподозрен в тайном обучении грамоте фрейлины Лариссы, в чем, сознался под пыткой. За неимением требуемой суммы был подвергнут снятию кожи, которая и пошла в уплату штрафа. До усекновения языка не дотянул, что и понятно.
Четыре года назад, месяц май. Баронство Лас. Декан исторического факультета Сарагонского университета Камибарам Мараведиш растолковал прохожему на улице смысл надписи. Назвал буквы. Был направлен как преступник в распоряжение Духовного Клира. Не доехал. Продолжать?
Саня тряхнул головой, отгоняя жуть. Вот так разыграли! Или врет? Неа. Голос у собаки как на панихиде. Поблескивали клыки. Его видимо знобило. Получается: Саня полный дурак, или глухой и слепой? Нет же такого закона!
— Нет такого закона! — выпалил он в темноту.
— Допускаю, что в местах, где ты вырос, о нем не слыхали. Там редкие деревни на тридцать верст одна от другой. С одной стороны Сухое море, с другой — пограничные дебри, из которых регулярно кто-то выползает. Ловить этого кого-то выходит вся провинция. Остальное время население Камишера занято подготовкой к следующему нашествию и борьбой за урожай. Глухомань. Аллари там вообще нет. Ты там их встречал? Нет. Тамошнему народу не до образования, а колдунам не до выслеживания еретиков. Быть бы живу, — Шак говорил уставившись в землю. — По соседним провинциям до последнего времени Клир тоже не лютовал. Запад, по большому счету, вообще ни кому не был нужен. Кстати, где ты про законы начитался? У Гостарена?
— Да.
— А он тебе не растолковал, что кроме Основного Свода существует параллельное законодательство, продукт, так сказать, жизнедеятельности Духовного Клира? Дабы не беспокоить простых тружеников и не смущать обывателя, широкой огласке он не подлежит. Я тебе больше скажу: всех, кого приговорили по его статьям, объявили перед казнью просто государственными преступниками. Без уточнения.
— Погоди, Шак, — опять подал голос собака. — Парень, ты, прости великодушно, все понимаешь?
Саня понимал. Хоть и говорили они странно. Это странность его уже допекла. Все у них шиворот на выворот: разговоры, жизнь, любовь, ненависть. И он с ним сделается таким же. В пору, подхватиться и бежать. К цыганам? Да хоть к ним. Ой, зазнобили вы мою головушку, сейчас отвалится. Не прямо сейчас, так чуть погодя, когда печать странности и на нем, простом грамотном коте, проступит. На лбу. А Клир поверх свою влепит… каленым железом.
— Мы с тобой этот разговор завели исключительно для твоей же пользы, — ворвался в его невеселые мысли собака. — Ты всю жизнь прожил на западе, других порядков не знаешь. И по тому, мы просто обязаны тебя предупредить. Когда мы одни, делай, что хочешь. Если вышли к людям, будь добр, изображай тупого молодого кота, которому — всех дел: нажраться и бабу трахнуть.
Тут Саня расхождений не имел, зато имел вопрос:
— А как же книги? Вы их открыто возите и — ничего.
— У нас имеется разрешение на торговлю. Книги — просто товар. Сколько за лицензию плачено, не спрашивай.
— Не напрягай парня, Шак. Ему много знать никчему. Пока. Так спокойнее. А ты, котяра, не брыкайся. И нам спокойнее и тебе.
Тоже не поспоришь. Кругом прав собака. Сбежать от них хочется, а остаться хочется еще больше. Только ведь заглянул в совершенно другую жизнь. Как в замочную скважину заглянул. Из нее тянет, понятно, не только приятностью, нешуточной опасностью тянет еще больше. Но интересно-то как! Любопытство колет как шило в заднице. Одному, значит, язык успели выдрать, другому кожу снять, третий вообще до щипцов не дотянул. Ой, котяра, ой дурак! Клиру, что ли, кроме тебя кастрировать некого?
Шел по жизни как по полю. Над головой простое небо под ногами простая трава. До березки дошел, пописал, дальше двинулся. А тут вдруг посреди, насквозь знакомого и привычного пространства разверзается… Пропасть?
Цыга-а-ане! Ха. Да такой жизни ни одному цыгану не снилось.
— Слышь, собака, нам какой-то ненормальный кот попался, — неожиданно засмеялся Шак. — Я думал, он ноги в руки и бежать, а он щас от любопытства лопнет.
На что Саня постарался принять независимую позу и незаинтересованный вид. Но вернулась Фасолька и поломала всю игру. Он так понял, девушек тут в сложность не посвящали. Зачем им? Потом проснулась и завозилась в телеге Цыпа. Кот нехотя поплелся ей помогать, жалея, что разговор так быстро кончился.
— Эй! Девчелюлечки, красавицы мои — по телегам!
Фасолька резво вскочила на облучок, даже Цыпа привстала в повозке, только Саня не торопился выполнять собачий приказ.
— Тебе, особое приглашение выдать? В виде пинка? — необоснованно наехал на кота, вывалившийся неведомо откуда, растрепанный, в оборванном плаще, Эд. Уходил нормально — по дороге. Вылез из кустов с противоположной стороны, весь в паутине и белый, как донный слизень. Только глаза горят двумя плошками.
— Пожар или потоп? — не сразу въехал кот.
— Давай, быстрее! Шака по дороге подхватим.
Саня собирался законно упереться, но на него заорала уже Фасолька:
— Не видишь, стряслось что-то. Быстрее!
Кот одним прыжком оказался в телеге возле Цыпы. Собака разворачивал. Солька придержала свою повозку, но только для того чтобы встать следом. Лошадь рванула с места как на скачках. Саню подбросило и приложило боком. Потом еще раз. Хотел крикнуть, мол, не репу везешь, но прикусил язык. Не спроста оно. Сиди-ка ты, котяра, помалкивай да береги чувствительные места. На глаза попалось бледное, а под природной смуглостью, так просто зеленое лицо Цыпы.
— Он что взбесился? — клацая зубами от тряски, спросил кот.
— Рядом, — непонятно отозвалась та.
— Кто?
— К-к-клир. И в-в-в…
— Волки?
— В-в-в-ойско.
— Ох, ни фига себе!
Опять по мою душу, — пронеслось в голове. Или не по мою? А вдруг по мою? Где мои цыгане!? Где моя красная рубаха!?
— Цыпочка, а чего они хотят?
— Я не знаю, — отозвалась та и сморщилась от боли. Трясло так, что и у здорового печенка выскочит. А ей каково?
— Ладно, молчи, — сжалился кот. — Потом расскажешь.
— Я не знаю, — тем не менее выдавила девушка. — Я т-т-олько близко м-м-огу.
— Заткнитесь оба! — гавкнул с облучка собака.
Кот ткнулся головой в солому, получил подскочившим дном по носу, высунулся, и сразу — удар облучком в лоб. Из глаз брызнули искры. Уже хотел заорать, но в руке собаки плясал кнут. Только пискни, враз огребешь. Чтобы поберечь голову, Саня развернулся и как раз увидел: во вторую повозку на всем скаку прыгнул из кустов Шак. Фасольку сдуло с облучка. Апостол встал в полный рост и то ли присвистнул, то ли взвизгнул — лошади не понеслись, они как будто полетели.
Он уже до крови оббил и колени и локти. Придорожные кусты размазались в серую полосу. Небо вытянулось рваными, синими мазками. Если он на колдобине вылетит из телеги, ни за что потом не догонит, — сообразил Саня, и вцепился в задок когтями. Ну, собака, ну, отольются тебе кошачьи слезки! Собственно, Эд был не при чем, но Саня все равно на него злился: за тряскую, опасную дорогу; за вечные подковырки; за то, что тот знал, почему и куда надо удирать, а кот — нет; за самоуверенность, за наглость, за разбитый локоть…
Повозки встали. Кот не сразу открыл глаза, а когда глянул — ужаснулся. Доска в два пальца толщиной, за которую он цеплялся, была изодрана в щепу. Из-под ногтей сочилась кровь. Рядом без движения лежала Цыпа. Убедившись, что она жива, Саня полез из телеги.
Собака повис на оглобле. Их лошадь вздрагивала потными боками. У Шака — не лучше. Апостол уже распрягал. Из телеги выбралась Солька. Лицо девушки заливали слезы. Дриада, это вам не железная курица, чуть что — заросилась.
— Я думала… ик! Я думала…
— Тебе вредно, — отозвался собака.
Смотрите на него: сам едва на ногах держится, а туда же — подковыривать!
Шак водил лошадей по кругу. Кот поплелся искать воду. Благо — низина — далеко ходить не надо.
За кустами, среди ослепительно зеленой, влажной травы извивался, похожий на шкурку змеи, ручеек. Наклонившись над водой, Саня увидел крохотную плотвичку. Рыбка играла, сверкая чешуей. Он осторожно, чтобы не спугнут, наклонился и попил. На том берегу суетились мелкие длинноногие птички. Перетрусили, должно быть, его появлением.
Интересно, подумал Саня, они меня как кота видят или как человека? Раньше он такими вопросами не задавался. Да и сейчас вроде не с руки. Самое время о пичугах беспокоиться! Однако он еще посмотрел на их беготню и только потом, зачерпнув воды, пошел докладываться Шаку.
Ехать дальше они не спешили. Лошадям требовался отдых. Не меньше коней запаленный собака поплелся по окрестностям. Разведчик! Его сейчас пальцем ткни — упадет. Уреванная Солька, помогала Цыпе, выбраться из телеги. Та кривилась, охала, но лезла. Апостол стоял у задка Саниной телеги.
— Котяра, поди сюда, — голос вожака не предвещал ничего хорошего.
— Ну.
— Твоя работа?
— Ну.
— Еще раз нукнешь…
— Моя.
— Ты скобы на бортике видел?
Саня еще раз хотел сказать: "Ну", но спохватился и только кивнул.
— Они на тот самый случай предусмотрены.
— На какой?
— Держаться, дубина! Телегу теперь чинить! Где я тебе ровную доску посреди леса найду?!
Саня не обижался. Пусть проорется. Железный-то он железный, только и Апостола, видать, сильно тряхнуло.
Когда вернулся собака, они втроем уселись на поваленный ствол.
— Кажется, прорвались, — Эд едва ворочал языком.
— Вокруг никого? — уточнил Шак.
— Рядом — нет. Недалеко пустошь, за ней есть шевеление.
— Как думаешь, они за нами не погонятся?
— Да кто они-то? — влез Саня. Ему надоела роль чурки с глазами.
— Ты помолчать можешь?! — огрызнулся собака.
— Я и так все время молчу!
— Все! Тихо! Отбежали друг от друга на пять шагов, — прекратил перепалку Шак.
— Из Венса в герцогский домен идет довольно приличная дорога, — снизошел до объяснений Эд. — Мы собирались ею воспользоваться. Однако тракт перекрыт. Там герцогская гвардия. За ними двигается регулярная армия. Обучены хуже, но уж очень их много. Не проскочишь.
— Война, что ли? — несмело спросил Саня.
— Пока что облава. И знаешь на кого? Правильно — на арлекинов. Ты что-нибудь понимаешь? — обернулся собака к Шаку.
— Нет. А ты?
— Могу только предполагать. В прошлый Веселый Поход герцогские эмиссары задержали передовые группы на подходах к столице. До праздника оставалось еще довольно много времени. Арлекины там все между собой передрались. Их попросту стравили. Те, кто остался в живых, встретили вторую волну в штыки. В предместье разыгралось целое побоище. Из сорока примерно групп под конец осталось три. Они и представлялись герцогу. Неплохо придумано. Власть, не напрягаясь, избавилась от некоторого количества неудобных граждан. Но вторично такая уловка может не сработать. Арлекины, как и цыгане, имеют свои каналы распространения информации. Думаю, в этот раз нас решили переловить по дороге.
— Мне кажется, ты все усложняешь, Эд. Кому мы так уж мешаем?
— Давай разведем дискуссию! — Вдруг заорал собака. — Кругом посмотри. Сидим в болоте. Куда ни кинься, везде тебя ждут с топором или с петлей. В который раз тебе объяснять!?
Шак не взбрыкнул в ответ, наоборот, успокаивающе, хлопнул друга по плечу. Эд скрючился, уткнувшись лицом в ладони. Длинные белые волосы свесились до земли. Только сейчас Саня сообразил — они оба устали и перепуганы не меньше его, новичка. Хуже — они так же не понимают, что происходит.
Стоит ли тогда вообще идти в герцогский домен? Жили ведь как-то раньше. Обходились без высокого внимания. Что им та награда? Он, Саня, без нее всяко проживет. Тем более, на кону голова. А с другой стороны, такой случай: один раз прорвался, победил, и на пять лет тебе…
— Санька, карту принеси, — скомандовал Апостол. — Надо разобраться, куда нас занесло…
Со стороны, указанной Эдом пустоши, донесся рев боевой трубы. Вроде далеко, а показалось, будто в самое ухо дудят. Даже если их пока не заметили, будут на поляне с минуты на минуту. С противоположной стороны леса отозвалась еще одна труба. Кольцо замыкалось.
Вот когда пригодилось Щаково умение мгновенно запрягать. Пока Саня метался и суетился, пока помогал Цыпе, забраться в телегу, обе лошади уже стояли в хомутах. Апостол прыгнул на облучок, придирчиво осмотрел поклажу, убедился, что все на месте, и тронул. Уставшие кони тем не менее с места взяли в галоп.
Некоторое время повозки двигались по прямой. Опять понеслось над головой смазанное небо. Потом собака начал притормаживать. Шак подъехал так близко, что Саню обдало лошадиным дыханием.
— Бери вправо, — негромко скомандовал Апостол Эду. Телегу свело в обочину. Повозки сравнялись.
— Меняйтесь!
Фасолька мгновенно оказалась рядом с Саней. Прыгнула, охнула и тут же толкнула его:
— Давай быстрее! Давай, кому говорю! Прыгай!!!
Он еще и осознать не успел, а трясся уже за спиной Шака. Тот вывел свою телегу вперед и тихонечко, на предел слышимости речитативом повел:
— Полетели, завертели, на пределе, из кудели, за ветром, за небом, за черным, за белым…
Какая-то песенка, мимоходом подумал кот и, предусмотрительно вцепившись в скобу, обернулся, посмотреть, что делается у товарищей.
Собака на облучке сжался в комок, только глаза да клыки сверкали. Длинные белые волосы полоскались за спиной как крылья. Фасолька стояла на коленях у задка и выдирала из головы цветы. Они у нее там сами по себе росли. Утром расцветут, вечером завянут. Она как-то поведала, мол, если останется неделю без мужика, на следующую — никаких цветочков, а дольше вообще волосы полезут. У дриад все ни как у других. Так вот, эти самые цветочки она из волос и выдирала. И кажется, охала. Больно, должно быть. А как надрала целую пригоршню, бросила на землю. То ли Шак резко повернул, то ли в глазах у кота помутилось, но ровная, убегающая из-под колес дорога, вдруг пропала. Ее стеной заступил частый осиновый подлесок. В такой не то что пройти, руки не просунуть. Еще пригоршня. Осинки заплела совсем уже дикая вьющаяся лиана. А дальше…
Апостол оборвал свой речитатив, охнул и вдруг оглушительно свистнул. Коней и обе повозки сорвало с места. Саня успел заметить, как придорожные кусты слились в серую пелену.
Замутило. Дорога пропала. Они падали вниз, в темноту.
Обе телеги стояли на поляне. Вокруг — дикий лес. Что дикий, сразу видно. Хоть ты только-только очухался, и в глазах еще плавают разноцветные круги, а желудок готов вывернуться наизнанку. Саня покосился. Нет, пока не сблевнул. Солома и рубаха чистые. Лучше бы не шевелился вообще. Замутило с новой силой. Перележал, стараясь дышать глубоко и ровно, а когда отпустило, опять полез осматриваться.
Все кроме Цыпы лежали пластом. Собака и Фасолька в телеге. Шак на траве. Цыпа, согнувшись пополам и кашляя, водила распряженных коней кругами по полянке. У лошадей, как и у нее, подгибались ноги, с боков падали клочья пены. Превозмогая дурноту, Саня полез из телеги.
— Давай, — забрал он поводья у девушки и пошел, стараясь, чтобы не заносило. Один раз чуть не треснулся о бортик телеги. Свернул. Круги в глазах еще плавали, но уже не стаями — по одному. А там и ватная глухота отступила. Мир заполнился лесными голосами и стонами товарищей.
Все, хватит. Лошадки, кажется, остыли. Саня повел их на край полянки, к ручью. Кони припали к воде. Там он их и оставил. Пора было побеспокоиться о людях.
Цыпа постанывала. Саня взял ее на руки и аккуратно поместил на место, в телегу.
— Ты как? Полежишь пока? Я тебе потом водички принесу.
— Са… Санечка, скорее… — девушка не дышала — хрипела. И дергалась. Лежала бы уже.
— Что, Цыпочка?
— Быстрее… Фасольку в воду. Быстрее!
Саня метнулся к соседней телеге. С задка свешивались рваные пряди волос. В них осталось два три помятых цветочка. Шея Фасольки неестественно выкрутилась. В лице ни кровинки. Покойник! Покойник? Когда потащил ее из телеги, девушка зашевелилась. Не зашевелилась даже, пошла судорогой. И ладно. Главное, живая. Что там Цыпа говорила? В воду? Ну-ка, коники, подвиньтесь. Саня содрал с девушки рубашку, стащил юбку, взял на руки, и понес в воду. Благо ручеек тут разливался заводью.
И-раз! Не держи он ее, всплыла бы, как сухая деревяшка. Он и держал, пока не застонала. А там и глаза открылись.
— Котенька, миленький…
— Молчи, шкодница.
Волосы полоскались по течению, как шелковый плат, играя коричневыми, зелеными и золотыми искрами. Один цветочек ожил. Саня почувствовал, как вся она наливается тяжестью.
— Отпусти меня. Отнеси ближе к бережку и оставь. Я еще тут полежу, — тихо попросила Фасолька.
— Ага. Давай. А я пойду гляну, как там остальные.
— Если Шак остыл…
— Как остыл!?
— Ну, если он не горячий, а уже нормальный, принеси ему воды.
— Ладно, только за кружкой сбегаю.
— Ведро неси или два.
— А собаке?
— Он живой?
— Да вроде шевелился.
— К нему вообще не подходи! Даже к повозке не приближайся. Эд сейчас опасен.
— Давай, я его свяжу.
— Не подходи к нему! Я тебя заклинаю. С ним сейчас даже Шак не справится. Пусть отлежится. Быстрее в себя придет. И не кричи. Вообще громко не разговаривай.
Смотрите на нее, только что норовила из рук уплыть, кукурузка снулая, а уже командует. Мокрая рубаха противно липла к спине. В голове еще покручивало, но пошел щупать Шака. Ага, теплый, даже горячий и весь мелко-мелко трясется, как запаленная лошадь. Полежи, дорогой, охолонь, а я за водичкой сбегаю, кстати, посмотрю, как там наша травиночка. Уже, поди, лешакам глазки строит.
Солька лежала на отмели и блаженно улыбалась в небо.
— Смешно тебе! — попенял ей Саня.
— Глупый. Это я радуюсь, что жива осталась. Думаешь, нам впервой от погони уходить?
Зажмурилась, а сама улыбается. Саня споткнулся. Нагороди она ему всяких страшилок, поверил бы, но не впечатлися, а посмотрел, как эта оторва оживает, и чуть не всхлипнул. Вроде и не заметил, а вроде смертушка рядом промелькнула. Не задела, нет. Но ее дуновение коснулось всех: Цыпы, которая теперь опять надолго сляжет; Сольки, которая на себя не похожа; Шака, который из камня-монолита превратился в кучу тряпья, бери голыми руками и рви; Собаки… Так, котяра, не думай про него. Как только задумаешься, тебя твое поганое любопытство погонит, разбираться, что там и как. Однако живым можешь не вернуться. Оно тебе надо? Правильно — не надо. Так что, обходи собакину телегу седьмой дорогой.
Воды он Шаку принес. Как только тот зашевелился, Саня приподнял, совершенно неподъемное тело лошади, и помог напиться.
— Тащи еще ведро, — прохрипел Шак.
Это куда же в него лезет? Но пошел, побежал даже. На ходу отмечая, что и самому стало легче. Не в телесной тяготе дело. На душе стало светлее. Ведь по сути, как ушел из дому, так один и скитался. Ни одной близкой души. Когда жил в Камишере с приемными родителями в вроде и не тяготился людским соседством. Там все просто было. Ну, кот. И что? Новое чудище из лесу поперло — лови всем народом. Тут и кот сгодится. Еще как годился! Но только вышел в цивильные земли — сразу замкнулся. Лишнего не скажи, шага в сторону не сделай. Привык постепенно. Стало забываться, что такое, когда близкая душа рядом. А они — вот они, души, лежат вповалку и в его заботе нуждаются. А он в них тоже. Если не больше. Потому что одному — труба! Собака, только, сволочь, признаков жизни не подает. Пойти посмотреть?
— Стой, Санька, не ходи! — поднял бледное, иссеченное глубокими морщинами, лицо Шак. — К нему сейчас нельзя…
Апостол еще не успел договорить, когда из повозки выметнулся Эд. Глаза бешенные, на губах пена. Клыки по вершку. И рычит, как дикий зверь.
— Стой, Санька!
Кот прыжком ушел в сторону. Замешкайся он, клыки собаки отхватили бы руку. Саня успел, да еще оказался у того за спиной. Можно оглоблей врезать. Успокоится собака… не исключено на веки. Значит, нельзя. На размышления времени особенно не осталось, потому что собака уже разворачивался. Саня сообразил, что катастрофически не успевает. Но тут стремительное движение Эда оборвалось. Шак, выкинув ручищу, схватил его за лодыжку. Собака полетел лицом в траву. Тут-то кот его и накрыл. Всем телом. Сел сверху и руки назад заломил. А пусть почувствует боль. Глядишь, быстрее очухается.
Ой, котяра, зря ты на скорую победу понадеялся. Сане показалось, под ним не живое тело, а жгут из стальной проволоки. И эта проволока извивалась, норовя, освободится. Никаких сил не хватало. Саня решил отступиться, — руки же вывернет, — но заметил ужас в глазах Шака. Осталось, собрать силы и напружиниться до сухожильного стона. Руки в миг занемели. Колени до боли сдавили бока Эда. Но пусть лучше Саня над ним окаменеет, чем, эта взбесившаяся тварь перекалечит всех остальных. В глазах опять завертелись круги.
Шаку пришлось разжимать ему пальцы. Собака уже не дергался. Даже хрипеть перестал. Тут Саня опять слегка вырубился. Очнулся — тащат под мышки.
— Все, все, — приговаривал Апостол. — Теперь Эд выспится и нормальный будет. Да отцепись ты от него! О! Да тебя самого свело. Все, Санька, отпускай. Кудлатый, ты, мой. Цыпка, смотри какой у нас котенок: собаку задавил.
Дело довершило ведро воды. Ожившая Фасолька постаралась. Притащила и вылила на них. Но и после, Саня не сразу пришел в себя, полежал еще на травке, поглазел в темно синее, какое-то чужое небо. Все болело. Оно и с самого начала болело, но сейчас — пронзительнее.
Чужую лошадь они таки потеряли, но сильно не печалились. Охотников до верховой езды среди них не было. А свои коники, как объяснил Шак, выправятся только дня через два. Правду сказать, лошади представляли из себя жалкое зрелище. Утром были справные, гладкие. К вечеру — две заморенные клячи. Саня думал, вообще падут. Но Апостол, как сам на ноги поднялся, пошел к ним и давай, оглаживать, да шептаться. Траву какую-то по былинке наковырял, растер и каждой в рот положил.
А чего, собственно, удивляться. Попадись Сане больная кошка, он ее враз вылечит. Мамка говорила у всех нелюдей к своей крови такое. И не колдовство это! Нет, колдовство, конечно. Только, что в нем плохого? Тьфу, хватит морочится. Хозяйство без присмотра.
Шатер помогала ставить Солька. Ужин готовить — Цыпа. Девушка, наверное, в первый раз после той драки самостоятельно спустилась с телеги, разворотила баул с припасами и начала чистить картошку. Только собака провалялся там, где его прижал кот, до самой темноты.
Эд зашевелился глубокой ночью, когда все собрались с мисками у костра. Сначала у него только руки и ноги подергивались, потом поднялась, вдавленная в траву, голова. Саня на всякий случай подвинулся ближе: если Эд так в себя и не пришел — прыгнуть и дожать.
Голова оторвалась от затоптанной травы. На них глянули мутные, как с тяжелого похмелья, глаза. Но быстро прояснились. Тупая пелена сменилась озарением, потом непониманием, потом пониманием.
— Выспался, брат? — тихо спросил Шак.
— Я никого…?
— Нет. Сам подняться, можешь?
— Попробую. О-о-х! Ты мне, кажется, ребра сломал.
— То-то и дело, что не я.
Собака в этот момент стоял, уткнувшись головой в траву, ноги под себя подтягивал. Да так и замер. Покачался из стороны в сторону, утвердился на четырех "лапах", и только тогда поднял голову.
— Врешь!
— Санька тебя завалил. Вон, девчонки видели.
— Котяра, беру все свои придирки обратно. Веришь?
Саня не знал серьезно тот или опять насмехается, а потому почел за благо молчать.
— Волк я позорный буду, если тебя еще раз обижу. Только прошу, если, — не приведи Предки, — такое еще раз случится, лучше, придуши. Как увидишь, зенки закатились, считай дело сделано. Кости не ломай.
— Да я — нечаянно.
— Не обращай внимания. Это я — так. Все, вроде, цело. Подняться не поможешь?
Только сейчас Саня сообразил, что собака за трепом пытался скрыть боль. А как подошел да наклонился… он был весь мокрый. Волосы и те слиплись. И дышал как две лошади сразу. Саня испугался. Подхватил товарища и поволок костру. Эд только беспомощно стонал. Но тут на помощь Эду пришли женщины: заворковали, загладили, зацеловали. Лучше бы Саню так целовали, когда их от собаки спас.
Вот ведь — гадство! Или не гадство, а как в той книжке написано: вечный антагонизм? Не враги ведь, а мир не берет. Вон собака очухался, хлеб в руки взял, за миской потянулся, а Сане кажется, сейчас обернется и начнет над ним простым котом измываться. Когти еще… того — чешутся.
Но Эдвард не оправдал. Ел молча, на кота не глядел и смурнел на глазах. Цыпкин супчик так на него действует? Когда выскребли котелок до дна, когда Фасолька принесла другой, с чаем, прорезался, наконец, мрачный собака:
— И куда нас занесло на этот раз? — обращался он исключительно к Шаку.
— Невья, — буркнул Апостол
— Ой! — подскочила Солька. Цыпа тоже дернулась. Только Саня воспринял известие спокойно. Ни о какой Невье он не слышал. И, к слову, не видел. Науку географию его бывший хозяин Сигизмунд Гостарен не уважал. Карта имелась в единственном на всю учительскую библиотеку тоненьком, не серьезном каком-то, атласе. И тому атласу было лет, наверное, тридцать.
А дальше следовало насторожиться. Очень уж известие об этой Невье встревожило его товарищей.
— Имеем звиздец и облом в одном флаконе, — констатировал общее замешательство собака.
— Ты еще самого вкусного не знаешь, — подлил масла Шак. — Мы на самом севере.
Сане надоело. Сколько можно слушать, раскрыв рот, ничего, между прочим, не понимая. А растолковать никто не торопится.
— Где ваша Невья находится? — нахально влез он в разговор двух предводителей. — Я такой не помню. Никогда не слышал. И на карте ее нет. А если ты, собака, мне сейчас своими подковырками под кожу полезешь, я тебе морду набью. Не посмотрю, что больной.
— Да успокойся ты. Про эти земли вообще мало кто знает. Много ты о Пограничье слыхал?
— Ну… — у Сани нехорошо захолодило спину. — Я ж из Камишера. Там тоже Граница…
К тому, что из приграничной чащи лезут разные твари, в Камишере все давно привыкли. По сути — то же зверье, только в другой шкуре. А вот про герцогское Пограничье непослушным детям на ночь сказки сказывали. И ходу в него никому не было. В Камишер, что? Выправил подорожную и ступай. А сюда…
Добаловался, котейка! Или врут? Но посмотрел на понурых товарищей и окончательно утвердился: не врут.
— Невья, то самое Пограничье и есть, — принялся объяснять собака. — Зона действия особого герцогского вердикта. Никакие Всеобщие Законы на нее не распространяются. Вдоль границы стоят крепости. У каждой свой сюзерен. Законы и порядки определяет именно он. Его забота — рубеж охранять. А как он это делает, никого не касается. Не понравились барону заезжие арлекины, глядь, на завтра они в петлях болтаются. Или наоборот: полюбил — хрен выпустит. Так и будешь ему цирк до конца дней показывать. А там, наследник подрастет. Одно примиряет: они тут друг с другом не в ладу. И с директорией тоже.
— А Клир? — спросил Саня.
— Тут у каждого свой клир. Маленький, но не менее поганый чем большой герцогский.
— Значит, действуем так, — прервал Шак собачьи байки. — Эд, идешь в разведку. Смотришь, куда попали, возвращаешься, тога решаем, двигаться в населенную местность, или стороной обойти. Если сам вляпаешься… ну, ты знаешь, как весточку подать.
— Угу, — подтвердил собака. — Шак, не плохо бы кота научить кое-чему.
— Чему это? — насторожился Саня.
— Верховой езде, фехтованию и придворным манерам, — зло выпалил Эд, но тут же сдал назад. — Не встревай пока. Ты согласен, что прожил свою коротенькую жизнь у мамки за пазухой? У человеческой мамки, между прочим, которая тебя от обычных людей не отличала и любила как родного?
— Ну, согласен.
— Согласен с тем, что и покинув родной кров, сильно не нарывался, прикидывался человеком и жил, в ус не дуя?
— Допустим.
— Слушай, а ты хоть одного владетельного синьора в своей жизни встречал?
— Нет.
— А в Рэхе?
— Тамошний барон за стены своего замка никогда не выходил.
— Случай особо запущенного незнания жизни, — констатировал ехидный собака, повернувшись к Апостолу.
— Сам-то ты давно такой умный стал? — вступилась за Саню, молчавшая в стороне Солька.
— Уже очень давно, девочка.
— Так объясни котику.
— В двух словах? Ладно. Слушай, Александр: еще двадцать лет назад все владетельные синьоры государства от северных дебрей до южного моря и от западных княжеств до восточных степей — были не люди. Запомнил? Оч хор. Государством владели аллари. И герцог был аллари. Потом произошел… переворот. Тихий такой, почти незаметный. К власти пришел человек. И не простой, а колдун. Он придумал Всеобщий Закон и начал потихоньку менять синьоров аллари на людей. Он и Клир учредил, который теперь правит наравне с ним. Не так давно правит, но уже успел достаточно нагадить и нам и людям. Одно искоренение знахарей чего стоит. Переловили травников, некому стало лечить людей. Запретили ведунов, тем же людям не к кому стало обратиться за советом. На их место сели Законные колдуны — ставленники Клира. Мы, аллари, вроде бы в стороне потому, что человеческое колдовство на нас не распространяется. Что, не знал? Не дергайся, дослушай сначала. В результате решительных действий власти, на местах поселились эмиссары Клира. Ни лечением, ни учением они не занимаются, зато наблюдают, а заодно потихоньку мутят воду против немногих оставшихся аллари. Не государство, а каша из половы и гвоздей! Герцог правит, но и Клир правит с ним на равных. Между ними существует крепкая договоренность о разделе власти. Герцог никогда не вмешивался в дела Клира. Ему нужна послушная человеческая масса. Клир ее обеспечивает. А уж какими методами, герцога волнует в последнюю очередь. Владетельные синьоры директории — третья сила. Одни дружат с герцогом, другие с Клиром. Не без потерь, но все они между собой как-то договариваются. Открыто против аллари герцог не выступает, делает все исподтишка, зачастую чужими руками. Существуют еще два университетских города-государства Сарагон и Убрейя. Они никому не подчиняются, но и политического влияния у них — ноль. Пока сидишь за стенами — цел. Высунул голову — в момент оттяпают. Любые политические манипуляции подернуты флером соблюдения законности. Это всем удобно. В Пограничье же дела обстоят одновременно проще и страшнее. Тут, считай, вообще никаких законов нет.
Собака выдохся. Говорил лежа на животе, а в конце своей пламенной речи даже на локтях приподнялся. Высказался и пал, уткнувшись лицом, в сложенные руки. Та же Солька, которая вот только Саню защищала, смотрела теперь на него с укором.
А что я такого спросил? И что такое понял? Да почти ничего. Одно ясно, сидим в глубокой…
— А как мы сюда попали?
Уже понятно — будут бить, но сдержаться он не мог.
— Я завел! — повысил голос Шак.
— А почему…
— Слушай, кот, еще одно слово и я тебе точно копытом в лоб засвечу. А увернешься, все равно, догоню, поймаю и тогда точно прибью. Тебе собаки мало? Меня тоже хочешь до истерики довести?
— Котенька-а-а, — сладко позвала откуда-то из-за спины Фасолька. — Санечка, пойдем, покажи мне, где спать будем. Я в темноте не вижу.
Саня поднялся. У костра остались, валявшийся носом в землю, собака; безразлично отвернувшийся к огню Шак, да Цыпа. Но на нее Саня смотреть не хотел. В ее взгляде по вечерам мелькал несмелый, почти безнадежный призыв.
Прости меня, Цыпочка, но не могу.
Саня нашел девушку у шатра. Потянул ее вовнутрь. Но она взяла его за руку и повела на край полянки. Там за кустом валялась охапка травы. Солька села на нее и начала развязывать тесемки кофты. У Сани задрожали руки. Девушка боролась с веревочками, а он опустился позади на колени и обнял, откинул в стороны обрывки волос, нашел губами шею. Фаслька чуть слышно застонала и выгнулась; бросила завязки и ждала, пока он стянет с нее кофту, пока прижмет.
— Санечка, еще, еще. Не отпускай меня. Мой хороший. Мой ласковый.
Юбка полетела в темноту вслед за кофтой. Вся горячая и гладкая Фасолька оказалась в его руках. Но он не торопился. Зачем? Вся ночь впереди.
Саня выбрался из-под попоны, когда солнце только-только собралось вставать. Вроде светло, а тепла еще и в помине нет. Ну и занесло их! Дома бы об эту пору, седьмой пот утирал, а здесь зуб на зуб не попадает.
Попона серебрилась ледяной росой. Он и вылезал-то осторожненько. Сам вымокнет — полбеды, жаль было будить холодным дождиком подружку.
Солечка! Ух, тело просило движения. Мало ли что там ночью было. Мало ли что и не спал почти. Заставь его сейчас Шак пробежаться до Камишера и обратно, поскачет с легкой душой. Солечка! И ведь, что интересно, он прекрасно знает, что она на следующую ночь так же Шака осчастливит, а потом собаку, и нисколечко ему не обидно. Одно слово: горошек придорожный — сколько ни щипли, всем достанется. Главное, от нее жизнь светлее.
Что там вчера собака вещал насчет тутошних обстоятельств? Странно, опять же. Есть Пограничье а есть еще какая-то Невья. Но он разберется. Он теперь во всем спокойно разберется. Что людское колдовство не действует на аллари, он и сам подозревал. А проверить, во-первых, случая не представилось; во-вторых, не имея за спиной надежных друзей, на такое не очень-то решишься. Другое дело, когда они есть. Можешь себе позволить, натянуть нос штатному колдуну, принародно в тапочки ему насрать и под гиканье Шака скрыться в местности, куда тот колдун только в виде посмертного призрака может просочиться.
А посмертные они безвредны. Саня не раз их видел, разговаривал даже с одним. Тот для начала повыл, постращал, потом спросил, чего это парень не пугается.
— А что тебя бояться?
— Так я же — привидение.
— А я — кот.
— Так бы сразу и сказал, — обиделся призрак и улетел.
Поляна за ночь преобразилась. Вытоптанная трава встала в рост. Деревья даже в рассветной дымке зеленели как-то особенно пронзительно. Или это роса их умыла? Накануне унылые лапы елей свешивались до земли. Сегодня упрямо загибались вверх.
Из шатра выбрался Шак, глянул на веселого Саню и сам улыбнулся, показав крепкие желтые зубы.
— Да ты, котяра, двужильный! Как она тебя за ночь не заездила?
— Я обыкновенный. А насчет заездила, так это — кто, кого.
— Тогда, пошли умываться.
В кустах фыркали лошади. Саня мимоходом удивился: Шак оставил их на ночь без присмотра. Вдруг волки или другая напасть? Потом сообразил: сам-то, поди, тоже с кошкой договоришься. Скажешь ей: милая, ты ночью-то посматривай. Если что, шумни. И таким образом не ты ее оберегать станешь, а она тебя. Людям такого никогда не суметь. И не ворожба оно вовсе — простое природное свойство. И нехрен за такое наказывать. Несправедливо. У людей настоящих колдунов раз, два и обчелся. У остальных никакой врожденной магии в помине нету. Учатся по двадцать, а то и тридцать лет всякой чепухе. Жабу на дождик заговорить, целый ритуал требуется. А там и надо-то всего — договориться с пупырчатой. Так вот: я, простой грамотный кот с совершенно мне по крови чужой и по жизни незнакомой жабой договорюсь в два счета, а человек будет полдня круги наворачивать. И ладно если они жабе понравятся. А если нет, вообще без дождя оставит.
Еще мамка приемная рассказывала, будто алари на всякие штуки горазды. Да где их Саня видел-то? Все с людьми, да с людьми. А про арлекинов, вообще, такие байки ходили, не случись оказии, никогда бы сам к ним не пристал. И опять же мамка права: не было бы счастья, да несчастье помогло.
Шак тер физиономию и фыркал не хуже своих лошадей. Саня разделся и полез в воду весь. Обожгло. Это тебе не на юге. Но, когда выбрался на берег да растерся, стало жарко. Из шатра, тем временем, выполз собака и тоже затрусил к воде.
— Братский привет товарищам по тяжелой скитальческой стезе! Как там?
— Нормально, — отозвался Шак. — Нос не отморозь.
— А по Саньке не скажешь.
— Его Фасолька ночью грела.
— Завидую. Я об Цыпу все бока исколол. Как ни повернусь: то локоть, то коленка.
— Жаль мне ее, — сказал Саня Шаку, когда они подошли к костру.
— И мне жаль. Только видеть, как она потом яйцо рожает, да как нянчится с ним, пока то не протухнет, еще хуже. Яйцо от петуха небольшое. Проблем с родами не бывает. Если от другого вида — оно вызревает величиной с дыню. К тому же — болтун. Заведомо ничего из него не вылупится. А куда инстинкт девать? Она его сначала полдня с криком рожает, а потом три дня над ним ревет.
— Так и ездит с вами нетоптанная? Живая душа, все-таки.
— Да, нет. Бывает иногда… когда совсем прижмет. Заметь, нас прижмет, а не ее. Она с собой давно научилась справляться.
— Не понял.
— Не в случке дело. Вернее, именно в ней. Цыпа, видишь ли, у нас по предсказательной части. В представлениях она редко участвует, сидит на отдельном промысле: карты раскинуть, руны, кости… на шар стеклянный с умным видом поглазеть. Антураж, одним словом. Она на контактном расстоянии и так все видит. И про нас и даже про людей. Что было, что есть, иногда — что будет. Потерянные вещи находит. Гадание колдовством не считается, так что Клир к нам по этому поводу не пристает. Другое дело, кода нужен отвлеченный прогноз или дальнее видение. Тут надо ее сначала оттрахать как следует. Без этого дела она не предсказатель.
Саня поежился. Не по-человечески оно. Дико, нехорошо. И тут же подленько засуетилось внутри: припрет нужда, не его ли пошлют на заклание? Прости, Цыпочка, но у нас вина не хватит, чтобы меня до такой степени напоить.
Н-да… от приема в артель прошло всего — ничего, а как много в жизни открылось сторон, о которых, новоиспеченный арлекин не имел практически никакого представления. И процесс познания далеко не завершен, скорее, только начинался
Вот оно! Точно, как в посетившем Саню — во время исторического толковища Шака и Чалого — видении: дождь, холод, переправа.
Накануне испортилась погода. Небо заволокло прозрачными перьями. Загудели верхушки сосен. В спину поддало холодным ветерком — верховой перешел в низовой и давай, понужать. Куда? Знать бы. Саня подозревал, что не только он сомневается в выбранном направлении. Шак все чаще и чаще останавливался, ходил кругами, шнырял по кустам. Собака матерно ругал Пограничье и Невью, в которой у аллари напрочь отшибает чутье. Ночь прошла под барабанную дробь капель. Девочек положили в середину. Солька нахохлилась. Цыпа свернулась комочком. Точно: локти, коленки да ребрышки. Саня приобнял ее, чтобы согреть. Лошади далеко от шатра не отходили, всю ночь топтались рядом.
А утром выяснилось: костра вообще не развести. Поляна превратилась в болотце. Воды под ногами — по щиколотку. Башмаки промокли, как только Саня выбрался наружу. И так не сухие были, а тут стало вовсе противно.
— Сашка, иди сюда, — позвал Шак. Они наскоро перекусили, попили холодной воды и теперь спешно грузили телеги. Кот пошел, хлюпая, согревшейся в башмаках водой. Апостол по пояс свесился в объемистый кожаный сундук и звал оттуда.
— Пришел. Что делать?
— Стой.
— Может, собака рядом с твоей задницей постоит? Он свои дела закончил, а я еще полог не увязал.
— О, нашел, — Шак высунул из сундука красную, налитую кровью физиономию. — Держи. Разворачивай.
В руки Сане лег тугой сверток. Он, не торопясь, развязал бечевку, откинул тряпку и охнул. Сапоги! М-м-м. Он их даже понюхал. Они пахли новой кожей. Саня согнул подошву. Она мягко пружинила. По краю шел красный рант. Темно коричневая кожа быстро покрывалась матовой пленкой испарины.
— Держи еще. — Поверх сапог легли теплые, вязаные носки. — Не-то, насморк схватишь.
Носить сапог в короткой и не особой яркой жизни коту пока не доводилось. В Камишере обходился лаптями. Как ушел из дому — башмаками. Сапоги считались роскошью. Он иногда мечтал, как разбогатеет и купит себе пару на выход. А еще бассейн с проточной водой заведет. Осуществилась мечта идиота: вокруг вода, на ногах сапоги, и весь мир — твой.
Первый раз эту речушку они проскочили утром. Тогда еще только накрапывало, и лошади прошли, не замочив подпруг. За переправой дорога загнулась вверх. Шак надеялся перевалить седловину двух холмов до обеда. Почти так и вышло. Справные лошадки затащили повозки на перевал, а там… сколько хватало глаз под ними простиралась заросшая диким лесом земля, однако, спуск на ту сторону отсутствовал. Пологая седловина за перевалом обрывалась отвесной стеной — только по веревке спускаться. А лошади? А повозки?
Все! Слезай — приехали. Как нарочно именно в этот момент в небе прохудилось. Холодные струи сначала косо зачеркнули даль, а потом и близь. Уже под дождем Шак развернулся и погнал вниз.
Оп-па! Ручеек превратился в довольно бурную речку. Апостол решил взять ее с налету. Но на самой середине колесо провалилось между камнями, телега черпнула бортом. Солька, не удержавшись, полетела в воду. Шак успел ее подхватить, вынес на тот берег, а когда вернулся, выяснилось: телега застряла. Собака повис на удилах, Шак по шею в воде уперся в днище. Саня, само собой, тоже впрягся. Кое-как вытолкали. Следом пошла вторая телега. С ней — не лучше. Ладно хоть не начерпала. Кот, переживая за сундук с книгами, первым кинулся вытаскивать, но его опередил Апостол. С другой стороны вода доходила до груди. Не сунешься.
Выбравшись обратно на берег, Саня глянул на Цыпу, как она мокрая трясется под мокрым кустом, подхватил на плечо и потащил. Пока возился возле телеги, как-то не замечал течения, а тут враз поволокло. Нога подвернулась на скользком камне, и он весь ушел в воду. Сам нахлебался и Цыпу чуть не утопил. Собака, матерно ругаясь, тащил лошадей. Шак посинел от натуги. А Саня шаг за шагом продвигался к тому берегу, моля Предков, чтобы ноги не свело. Тогда — все. Тогда — кранты. Цыпа что-то кричала, слабо дергалась. Саня хлопнул ее по тощему заду. Девушка затихла. Осталось совсем немного, но дорогу преградил куст, свесивший в воду колючие ветки. А, пропади оно все!
— Держись за меня! — скомандовал он Цыпе. — Хоть зубами хватайся.
Когти скользили. Между пальцами застревали тонкие колючки. Он уже и рук-то почти не чувствовал. Мельком обернулся. Кажется, и вторую телегу сдвинули.
Выдрав полкуста, он таки нашел, за что цепляться. Закогтил толстый палый ствол, подтянулся и рывком выскочил на берег. Цыпа немного ободралась, но молчала. Плакала, забившись под телегу, Солька.
Дождь как начался, так и перестал. Но с берега злополучной речки они уже не двинулись. До вечера развешивали барахло, сушились, чинили покореженные телеги. Солька согрелась и повеселела. Она первая заметила, что у Сани с руками, вытащила, наверное, тысячу заноз, приложила травку и перевязала.
— Какие у нас пальчики! Красивенькие. И коготки у нас красивенькие. Я таких никогда не видела. У нашего прежнего котика тоже когти вылезали. Только они раз в пять меньше были. И сам котик был маленький, с меня ростом. А ты вон какой большой.
— Шак больше.
— Так то лошадь, а то — кот. Сейчас мы каждый пальчик по отдельности завернем. Завтра все заживет. Ты мне веришь?
— Верю, конечно. Но, может, лучше на раны пописать?
— Фу! Моя трава лучше любого лекарства. А уж твоего, и подавно.
Саня смолчал, решив потом отбежать подальше и воспользоваться таки народным средством. Уж очень, приложенная травка жглась. Но прошло немного времени и жжение прекратилось. Он вскоре вообще забыл о руках.
К наступлению темноты, кажется, все благополучно закончили. Завтра поедут дальше. Другое дело — куда? Шак ходил чернее тучи. Собака только не кусался. Цыпа скользила где-то в стороне, наподобие тени.
Когда съели похлебку и допили чай, Апостол выкатил из телеги знакомую бутыль. Саня обрадовался — согреются. Но посмотрел на Эда и осекся. Тот напряженно отвернулся в темноту.
С веток срывались отдельные особо большие капли и чмокали по спинам. Шак поболтал бутыль.
— Солька, давай кружки. Цыпа, будешь?
— Буду, — отозвалась странным голосом курица.
— Эд?
— Обойдусь.
— Саня, держи.
В вино добавили меда и подогрели. Внутри разбежались теплые змейки. Голова отяжелела. Саня сидел, сушил волглую одежду, поклевывая над ней носом…
— Пошли, Цыпа.
Голос собаки ворвался в дрему как набат. Кот очнулся. С той стороны костра пылало жаром смуглое лицо курицы. Она вскинула, сухо блестевшие глаза, но смотрела не на Эда, а на кота. Легко вскочив, Эд подошел к ней, обнял.
— Пойдем.
Она тряхнула плечами. Он обнял крепче, прижал к себе.
— Иди, Цыпонька, — тихо попросил Шак. На глаза девушки навернулись слезы. Она их сморгнула, посидела еще немного и поднялась. Они с Эдом ушли в шатер.
Только тут до Сани дошло. Стало противно: как корову на случку повели. Но внутри подло екнуло: пронесло. Посмотрел на товарищей и сообразил, им оно тоже не больно-то нравится. Апостол распустил строгие складки на лице и сейчас походил на усталого морщинистого осла. Солька не вертелась, не приставала, печально смотрела в сторону. За пологом шуршали. Что-то неразборчиво сказал Эд, потом тишина, потом всем знакомый стук-шлеп, стук-шлеп. И вдруг…
Ке-е-ей-я! А-й-я! А-й-я!
С деревьев сорвался целый водопад. Сане мокро шлепнуло по темечку, затекло за воротник. А звонкое ке-й-я не прекращалось. Оно было как музыка, трель, звенящая струна, перелив. И опять: ке-й-я! Морозом продрало по коже. Сане вдруг стало жаль, что не он исторг такую красоту, не он заставил ее так зазвучать.
Солька беззвучно всхлипывала. Апостол уткнулся лбом в колени. Костер зачадил потухая. Трель давно стихла, но они не торопились забираться в шатер.
Под рогожной накидкой было чуть теплее, чем снаружи. Саня подышал на пальцы, засунул руки в рукава, сберегая тепло, скукожился и нечувствительно задремал. Шлепали в капюшон редкие капли, свистело в костре сырое дерево, дым горчил. По всему этому мазнула и пропала цветастая юбка девки, виновницы всех бед. Он вынырнул из дремы, попытался вспомнить имя, не вспомнил и опять задремал. Следом за юбкой мелькнул черный плащ колдуна и ушел в щель между домами. Саня вздрогнул. Присмотрелся. Колдун попятился и начал медленно поворачивать голову — не человеческую, до жути противную — открыл рот, но сказать ничего не успел, его всосало в темноту. Следом за ним туда же канули Цыпа, Фасолька, Шак. Последним — собака. Саню потащило следом. Он уперся и вынырнул в совсем другой сон. Но и сюда доставало притяжение черной щели. Чтобы не утащило, он заставил себя проснуться, открыл глаза и увидел, как из шатра на четвереньках выползает Эд. Глаза бы на него не глядели! Саня ткнулся в сложенные на коленях руки, но долго не выдержал, подсмотрел. Эд возвращался от кустов. Шел медленно, смотрел исключительно под ноги, дергал верхней губой, хлестал веткой по голенищам сапог.
Бить ему в морду расхотелось. Хреново было собаке.
— Наливай, — рыкнул Эд, подойдя к костру.
Шак набулькал ему не из бутыли — из фляжки, которую держал отдельно. Эд махнул, занюхал рукавом.
— Еще плесни.
Апостол без звука добавил. Теперь Эд пил мелкими глотками. И эта порция кончилась. Он уткнулся носом в рукав, а когда оторвался, стало понятно — уже никакой. Глаза подернулись пеленой пьяного равнодушия. Шак забрал у него кружку. Фасолька стащила нагретый плед и укутала собаке плечи. Тот как не заметил. Он и не мигал даже. Сидел, глядя в огонь, истукан — истуканом.
Сане стало страшно. Вроде начал привыкать, а повернуло новой стороной — внутри раненой вороной забилось: да на фига оно мне! Зачем?! Непонятки их и странности; любовь, которая не любовь совсем, а ярмо; обычаи, от которых его воротило.
Лучше — обратно к людям. И что, что тупые. Зато с ними все понятно. Не нарушай, не залезай, не заступай дозволенной черты. Делай, что велено, не нарывайся, не спрашивай, не желай, не смей… делай вид и тебя примут. Играй в их игру — станешь своим. Это ничего, что по одной плашке придется бегать. Научишься. Очередная баба, проведет рукой по лохматой спине, да и намекнет: либо в хозяйстве заместо помершего мужа оставайся, либо на спрос к колдуну пойдешь. Или: глянь-ка чистюков-то понаехало. Тебя как, сразу им предъявить, али в подполе мышей дни три половишь? Чистюки загостились, значит, кот еще посидит. А когда съедут, глядь, он уже к темноте привык. Или стражник придорожный докопается: почто книжку с собой таскаешь? Нашел. Он рыгнет в лицо луком и пивом: докажи. Сам руку ковшиком держит, доказательство принять. Не нашлось, опять же — к колдуну. Тот присмотрится: ать! попался кот.
Все равно когда-нибудь прихватят. На бабе ли, на книге ли, какая разница?
Шак смотрел строго. Собака — сквозь. Солька, как сидела, так и заснула, сейчас в костер свалится. Саня метнулся, успел подхватить, взял на руки. Она сонно чмокнула. Кот, не оглядываясь, понес ее в шатер. Плевать! Принято у них туда заходить после того, или нет? Перебьются. Нечего девчонку морозить. Да и ему надоело макушкой капли ловить. А вы, если хотите, сидите снаружи да переживайте собственную гнусность.
Цыпа спала колода — колодой. Протопай по ней, не проснется. Саня уложил Фасольку и выглянул наружу:
— Шак, тащи собаку в тепло.
Апостол поднялся, сгреб Эда за шиворот и понес. Тот болтался в его могучей длани как тряпка. И этого пристроили и только потом улеглись сами — каждый на свою сторону.
В стенки шатра дробно стучали капли. Рядом всхрапывали лошади. По верхушкам сосен гулял ветер. Саня еще какое-то время вертелся, приноравливаясь к комковатому холодному ложу. Нагрел место и только тогда, дав себе, слово при первой же возможности уйти от арлекинов, уснул.
Засыпал, было тесно и сыро, проснулся — свободно и холодно. Сквозь швы полога пробивался свет. В дальнем углу спал, завернувшись с головой, собака. Кот потянулся. По привычке проверил все ли его вещи на месте, спохватился: да куда им деваться! И высунул голову наружу.
Наконец-то прояснилось, и стало теплее. Пар уже не валил изо рта, вырывался легкой струйкой, и ту заметишь, только если сильно скосить глаз к носу. Шак раскидывал по кустам, недосушенные со вчерашнего вещи. Солька хлопотала у костра. Бутончики в волосах еще не раскрылись. Цыпа с отрешенным видом бродила по опушке.
Саня медлил, прикидывая, как бы так вылезти из шатра, чтобы не намокнуть, и дождался — получил чувствительного пинка под зад.
Э-д-д-д! Сволочь! Кот прыгнул и развернулся. Ну и рожа! Глаза у собаки заплыли. Поспи-ка пьяным в холодной мокрой постели, которая и постелью-то называется исключительно по привычке — лежка волчья. Ща серый глаза продерет и кусаться полезет.
Кот стоял, прикидывая, куда ловчее приложить собаку: в рожу или под дых, а тот вылез, с кряхтением распрямился, насмешливо глянул на готовые кулаки и с места колесом пошел по поляне, завершив каскад сумасшедшим сальто. Взвизгнула Фасолька, чертыхнулся Шак. Цыпа оторвалась на мгновение от своих хождений и без улыбки, строго глянула на озорника.
Саня оторопел. Вот те нате! Вчера была восторженная чокнутая молчунья, сегодня — курица. И все! Чуть что — заквохчет и на тощую задницу сядет: с места не сойду, пока не угомонитесь. Постояла, строго поглазела на расшалившегося Эда и — снова да ладом — по опушке.
— Цыпа, где дорога? — походя, окликнул ее Шак.
— На восток верст пять. Тропа рядом. Повозки пройдут, — отозвалась та, не поворачивая головы. Не до них ей.
Собаку на всякий случай сгоняли в разведку. Пока он шнырил по округе, собрали манатки, зачехлили телеги, поели сами, потом покормили вернувшегося труженика нехоженых троп, и двинулись.
Не сильно езженная, но таки дорога, а не звериная тропа, объявилась именно там, куда махнула крылом вещая беременная курица. Правда, часа три пришлось трястись по кочкам, но дальше дело пошло веселее. Кони застучали копытами в подсохшую землю, повозки запрыгали на ухабах. Саня уже примеривался, достать книжку, когда на головной телеге трубно заорал, а потом и натурально затрубил в рог Апостол.
— Санька, прячь книгу, Цыпа, доставай гадательные причиндалы, — крикнула с облучка Солька.
— Село? — подняла голову курица.
— А леший его знает. Я пока не вижу, но Шак трубит.
— Ага, ага, — заквохтала Цыпа и полезла рыться в сумках. Саня не переставал удивляться, происшедшей в ней перемене. Подменили девку. А, собственно, чего ты, котяра непроходимый, удивляешься? Все куры, которых ты досель встречал, именно так себя и вели. Или они по жизни — беременные? Одну только яловую и удалось повидать, а как покрыли — нормальная наседка.
Шак
— Я пришел попрощаться.
— Я тебя не отпускаю.
— Я пришел попрощаться.
— Прощай! Но помни, ты больше никогда не переступишь порог моего дома.
— Это и мой дом.
— Уже нет. Ты сам отрекся.
— Я не отрекался. Я только хочу найти брата.
— Он пошел против воли клана. Он преступник.
— Он — мой брат!
— У тебя есть другие братья.
— Пусть они станут Вашим утешением.
— Глядя на тебя, и они захотят уйти. Ты бросаешь свой народ. Идет война. На счету каждый мужчина. Ты предатель!
— За что мы воюем, матушка? Почему эта война никак не кончится? Зачем рожать сыновей, если их все равно убьют?
— Ты трус! Мужчины клана Серой лошади рождаются, чтобы воевать. Так было всегда. Только люди-рабы могут мечтать о мире. Мы — высшие существа. Война очищает кровь. В живых останутся сильнейшие. Они будут продолжать род. Иначе — вырождение. На Западе ты уподобишься рабу! Их герцог уравнял нас с людьми. Он предал аллари!
— Но мы, в конце концов, перебьем друг друга! На нашей земле останутся только рабы. Либо мы так ослабеем, что герцог без труда нас захватит.
— Убирайся с моих глаз! Тот, кто ставит под сомнение наши законы и традиции, считай, уже умер. У меня больше нет сына!
Занесло, так занесло. Шак не ожидал, что они провалятся в Невью. Глухомань. Битый час телеги катили по торной дороге, а никаких признаков жилья. И поля вокруг, не поля — поляны. Тут сроду земля не пахана.
Никто из товарищей в пограничье не бывал. А уж Невья — самая дальняя даль. Шак впервые услышал об этой сторонке лет, наверное, десять назад. Чалый как-то обмолвился, что проскочил страшную волость со своими цыганами на рысях. Мол, никому не пожелаю. А уж настращал! Наврал, поди, с три короба.
— Эд, — позвал Шак. — Ты что-нибудь о Невье знаешь?
Дорога позволяла лошадям идти голова в голову. Сашка и девочки занимались своими делами. Собака покосился в их сторону и наморщил лоб:
— А никто ничего толком не знает. Однако слухов — масса. Единственное, что я точно помню: тут три крепости, которые с древних времен стоят на местах прорывов. Невья ближе к герцогскому домену. До здешних мест рука власти смогла дотянуться. В Камишер — нет. Но там народец поселился ушлый, сами за себя смогли постоять. И заметь, если в Камишер через границу ползет всякая животная пакость, в Невье — в основном, люди. Отец рассказывал, в прежние времена, Невья служила местом ссылки для провинившихся синьоров. Отбыл четыре года — возвращайся за прощением. Потом туда ехали по собственной инициативе. Кстати, инициатива всячески поощрялась властью. Захотел выбиться, собирай манатки и вали, сторожить границу. Вернешься — тебе почет, уважение и куча денег. На ленное поселение тут никто не оставался. Как дела обстоят на сегодняшний день, один леший ведает.
— С синьорами понятно, а население? А кто тут на земле сидит? Кто пашет, сеет, сапоги тачает?
— Думаю, потомки, тех, кто пришел через границу, да беглые из герцогского домена. Не исключено, они тут все перемешались.
Дорога сузилась. Повозка собаки отстала. Под ноги коням опять заворачивалась серая щербистая ленточка пути. Вокруг сиротились пустоши, отороченные по краю видимости матерым лесом.
Шак прикинул, случись удирать, они, пожалуй, успеют. Тут главное, добраться до зеленки. В зарослях их хрен возьмешь.
Глаз привычно выхватывал из пейзажа предметы, которые могли оказаться не тем, чем представляются с первого взгляда. Взять стог сена. Стоит себе и стоит. Но лучше его миновать по широкой дуге. Это в герцогском домене в былые годы можно было себе позволить катиться мимо, не обращая внимания. Да там и сейчас еще не научились воевать, как следует. Другое дело, родные места Шака — крайний восток — земля Аллор. Там война — образ жизни. Кто с кем и против кого начинал, давно все забыли. Остались традиции и ритуалы. Родился мальчик — будущий воин. Родилась девочка — мать будущего воина.
Шак передернул плечами. Одно время, стало забываться. Жил в мире, привык к миру. Но случилось — погиб старый герцог, пришел к власти самозванец — и завертелось все в обратную сторону.
Когда-то давно вся страна называлась Алларией. И жили в ней аллари. Теперь их еще называют иными или полулюдьми, или вообще нелюдями. Людей стало намного больше, чем коренных обитателей. Может быть, мать была права, когда учила маленького Шака, ненавидеть людское семя. Рабы в их клане почитались хуже скотины. Мать считала, что животное чище и ближе к аллари, нежели человек.
Обучавший мальчишек военному делу, двоюродный брать матери Ранг любил поговорить. Большинство пацанов слушали в пол-уха. Шак вначале тоже.
Называть дядей, родственника по мужской линии было не принято. В клане нет свойственников, есть только побратимы. Ранг жил с остальными мужчинами в общинной избе. Женщины селились отдельно. У каждой, родившей мальчика, имелся свой дом. Если на свет появлялась девочка, мать оставалась в доме своей матери. В их клане имелись дома, где обитали по три и даже четыре поколения женщин. Девочки из таких семей рисковали прожить жизнь, так и не узнав мужчины. Родиться и жить в таком доме уже само по себе — позор. Этими женщинами не дорожили. Иногда они служили живым товаром.
Мальчишки шушукались. Самый искусный воин, — другого обучать мальчиков не поставят, — зачастил в дом Кии. Бабка Кии, Киайя в молодости родила подряд трех девочек. Ее мать умерла от горя. Киайя осталась хозяйкой. Ее дочери подросли. Свежая память о позоре семьи не помешала им найти себе мужчин. Но проклятье, висевшее над их родом, осталось в силе. Все ее дочери родили только девочек. Последней появилась на свет Киа. Шаку исполнилось семь лет — младенческий возраст для аллари — когда Киа родила. Никто не сомневался в отцовстве. Девочка как две капли воды походила на Ранга. Совет клана дал ей имя Ка. Если и она родит дочь, той вообще не дадут имени — страшный, несмываемый позор, уравнивающий аллари с человеком. Но Ранг не отказался от жены и дочери. Дома они называли девочку Карагнарой. Совет клана сделал Рангу внушение. Он упорствовал. Его заставили взять себе другую женщину. Ранг подчинился. Она родила сына, и все успокоились.
Лошадь пошла медленнее. Шак вскинул голову. Дорога впереди расходилась надвое.
— Цыпа! Направо? Налево?
— Налево.
Апостол потянул, лошадь послушно двинулась в сторону ложбины, за которой, на пределе видимости блестела вода. Уже неплохо. Не найдут поселения, сами устроятся на ночь. Место чистое. Ни с какого боку к ним не подобраться. Нет, подобраться, конечно, можно. Только они за три версты заметят и приготовятся. Опять же, смотря, сколько будет нападающих. Попрет армия, и что? А — то! Поднимай рисованный полог, ставь телеги в сцепку. Будешь показывать трюки, колесом ходить, гири кидать. Авось пронесет. На второй такой прорыв кони пока не способны. Дней бы десять, пятнадцать… и где вынырнешь в следующий раз, неизвестно. Вполне может статься, Невья оттуда покажется сладеньким пряником.
А собственно, чего они морочатся? Ну, попали, так ведь, пока-то никакой беды не случилось. А Чалый и соврать мог. Еще как мог! Однако успокаивать себя, это — маразм. Но, Светлые мои Предки, как же не хочется крови!
Скандал случился через год, когда Киа родила сына. Как она радовалась, как пела! Шаку еще не приходилось видеть такой женской радости.
Они к тому времени близко сошлись с Рангом. Если дядя принимался рассказывать, мальчишка забывал обо всем на свете. Его старший брат, как оказалось, тоже дружен с учителем. Ранг иногда брал их с собой в разведку. Времена стояли относительно спокойные. Они не столько выглядывали врага, сколько слушали дядю.
От него Шак узнал, что монолитное государство под названием Аллария, лет примерно пятьсот назад разделилось на три части. А все — люди!
Если быть точным, во всех бедах была виновата Граница. На крайнем северо-западе и на севере центральной области в ней имелись слабые места. Веками сквозь них в Алларию шел человеческий поток. Он то мельчал, то превращался в паводок. Пришельцы в большинстве своем расселялись по стране и быстро приживались. Дядя утверждал, что чужаки, считали Алларию чудесным краем. Очень быстро воинственные либо диковатые пришельцы попадали под мягкое очарование этой земли, дающей покой, изобилие, безопасность… и особое состояние умиротворения.
Тысячу лет назад в западный шлюз прорвались страшные твари. Для тех, кто жил недалеко от Границы, в одночасье наступил конец благодати — первое нашествие оставило по себе пустыню. Но люди и аллари объединились и сообща справились с этой напастью.
С тех пор на западном участке сквозь Границу шли монстры, на центральном, как и прежде — люди. Тварей ловили и убивали, а людей до поры до времени, рассказывал Ранг, никто не трогал. Они жили себе и плодились. Но постепенно их стало больше чем коренных жителей страны. Они завели свои собственные законы. Они даже Бога с собой принесли.
Многие из пришельцев, по примеру коренных жителей страны возносили молитвы Предкам, но были и такие, кто ставил в домах и на капищах своих идолов. Аллари так никогда не делали. Зачем поклоняться истукану, если твои Пращуры часть тебя самого? Они всегда с тобой, как и ты — звено непрерывной цепочки поколений.
Аллари спохватились, когда люди начали претендовать не только на равенство, а и на главенство. Поживи-ка столько веков рядом, невольно прорастешь друг в друга. Семечки легли в землю бочок в бочок, корешки переплелись — не разорвать. Людей стало больше, но алларии питались силой своей древней земли. Людям никогда не удавалось то, чем иные владели с рождения. У каждого вида имелись собственные секреты. В клане Шака многие умели уходить от погони. Правда, единицы — так далеко, как он. У мальчика был особый талант.
Ранг первым заметил его дарование, но посоветовал пока никому не рассказывать. А Шак, между прочим, уже видел себя вождем, уже мечтал о завоеваниях, о славе, о том, как его изберут в совет клана.
Однажды братья и Ранг ушли в очередной поиск. Такие экспедиции длились недели по две. Дядя в тот раз собирался с большой неохотой. Его вторая жена, узнав о рождении побочного ребенка, взбеленилась. Теперь Киа построит свой собственный дом, и Ранг, без сомнения, в старой семье не задержится. Совет клана смотрел на такие перемещения спокойно. Нынешняя жена Ранга ни чем, кроме рождения сына, пока себя перед родом не зарекомендовала. Мать Шака, например, — другое дело. Она ходила в походы наравне с мужчинами. Она убивала врагов. Такая женщина имела право голоса.
Дядя сидел на поваленном дереве и ковырял палочкой землю. Они прошли едва ли треть пути, а он заговорил о возвращении. Шак набычился. Его учили, что долг — прежде всего. Но брат принял сторону Ранга. Они решили заночевать у ручья на границе с землями соседнего клана и возвращаться.
— Ты не досказал, почему разделилось государство, — напомнил Шак. Они только что поели, пора было устраиваться на ночлег.
— Люди и аллари договорились. — Дядя не двигался с места. Его что-то угнетало. Но мальчишка не решался спросить.
— Те из людей, которые хотели жить отдельно от нас, ушли на запад. Самые непримиримые кланы аллари ушли на восток. Посередине остались те, кто считал, что вместе можно ужиться. Заметь, все решилось миром. Авторитет коренных жителей всегда был очень высок. Другое дело, что, стоило восточным кланам остаться одним, без внешнего, хоть и надуманного врага, они все между собой передрались.
В самом начале исхода произошло еще одно немаловажное событие. От начала времен Алларией правил род Льва. Когда назрел раскол, львы приложили немало усилий, чтобы его предотвратить. И заметь, не из страха потерять власть, им претила сама идея размежевания. Львы считали, что раздел погубит обе стороны. К сожалению ни аллари, ни людям не хватило мудрости, прислушаться к их словам. Все считали, что львы останутся у власти в центральной провинции. Но они отказались, в одночасье передали скипетр правления другому не менее славному роду и переселились на остров в море. Центральную провинцию с тех пор стали именовать герцогством. Запад — сателлитом. Восток — вольными кланами или Аллором.
— Ну и что? — не понял Шак. — Подумаешь, ушли.
— Не все так просто, мальчик. Я попробую объяснить… только не знаю, поймете ли вы. Известно, что у каждого рода аллари есть особый дар. Так вот, у львов он заключался в очень ценном свойстве: куда бы они ни приходили, за ними следовала удача.
— Вот бы нам заполучить льва, — мечтательно проговорил Шак.
— Думаю, именно из-за этого они и отказались от власти. Чтобы ни у одной из провинций не было преимущества перед остальными.
— Дураки! — категорически заявил Арп. — С их удачей легко бы завоевали соседей и опять объединили страну.
— Я забыл сказать. Львы не признавали насилия. Категорически. Именно на их плечах тысячи лет держался мир в Алларии. Когда они отказались от власти, центральной провинции и западу удалось сохранить добрососедские отношения. Аллор же вступил в пору бесконечной войны. Люди стали тут товаром вроде скота. Традиции клана, ритуалы и жесткие правила войны разрешают торговлю даже родственниками. Почему я отсоветовал тебе, рассказывать о своих способностях? Мальчик, если случится нужда, клан может продать тебя. Просто взять и продать. Серые лошади не раз продавали родственников.
— Кого?! — вскинулся Шак.
— Меня, например. Тридцать лет назад на наших землях случился страшный неурожай. Прошел град, все поля выбило. И меня продали в клан Черной лошади. Наши кланы заключили в то время краткосрочное перемирие.
— Ты уже тогда был славным воином? — спросил брат.
— Нет. Я ни чем не отличался от других. Но я умел водить.
— Ого! — в два голоса охнули братья.
Водить — это вам — не просто бегать быстрее всех, или рубиться направо, налево. Водить — способность путать следы. Стоял вечером в балке отряд, враги на утро пришли — нет никого. И следа нет. Возвращаются в свою цитадель: ворота настеж, дома порушены, женщины плачут, все мальчики вырезаны. Глядь, а след врагов обрывается за ближним оврагом. Куда идти? Кого искать?
— И заметьте, — Ранг говорил, не поднимая головы, — воевать я был обязан против любого противника.
Ну, это понятно…
— Как? — удивился старший брат. — А если перемирие с нашим кланом нарушено?
— Так оно и случилось. И очень скоро.
— А обратно выкупиться можно? — робко спросил Шак.
— Да, только цена такова, что заплатить ее может не всякий. Мне повезло. Я спас сына вождя, Чегела. Отец во всеуслышание заявил, что исполнит любое желание того, кто вернет мальчика. Я пошел и привел ребенка. Чегел рвал на себе волосы, но взять свои слова назад, не мог. Меня отпустили.
Они вернулись с полдороги. Мать встретила братьев у ворот и сразу увела домой. Только на другой день Шак узнал, что Ранга вместо любимой женщины и новорожденного сына ждало пепелище. Соседки разводили руками и отводили глаза. Дом сгорел дотла. Карагнара чудом осталась жива. В тот вечер ее забрала к себе бабушка.
Шак навсегда запомнил страшное, почерневшее, лицо Ранга. На месте сгоревшего дома тот нашел свой старый нож. Оружие валялось рядом с обгоревшим трупом Кии.
Его жена сияла от радости. Никто не сомневался, что смерть соперницы, ее рук дело. Но совет клана не вмешивался — дело касалось, всего-навсего, женщин.
Косточки младенца он не нашел. Схоронив Киу, дядя еще немного пожил в крепости и исчез. Его искали. Ага. Еще как искали! Только попробуй, найди аллари, который не оставляет следов.
За пологим холмом открылась деревенька. Точнее — крыши, которые выглядывали из-за тесно подступавших к домам деревьев. Непонятно, если здесь тревожная местность, лес вокруг деревни должны были срубить в первую очередь. Или Чалый все же наврал?
Пассажиры по сторонам не смотрели, а собака уже насторожился, но ждал, посматривая на Шака. Апостол крикнул, потом достал рог и затрубил. Мы же арлекины. Не пристало паяцам подкрадываться к селу, будто они разбойники. Лучше — с шумом, гиком и приплясом. Если получат в лоб, то — просто получат, без подозрений и болезненных дознаваний.
Приехали. Повозки стали под ворота.
Вместо матерого тына их встретила хлипкая жердяная околица. На редких кольях торчали звериные черепа — нечисть пугать. Воротца — чхни — упадут. А у ворот — мужик. Ого-го мужик! В непроходимой бороде и с дубиной. Дорогу перегородил:
— Кто такие?
— Арлекины.
Хозяин околицы стоял думал. Долго так маялся, наматывая клок бороды на палец. Волосат хуже зверя. Над бровями на палец лба, дальше — непроходимая, спутанная куделя. А дубина, между прочим, на отлете подрагивает. Значит, тугая думка — для отвода глаз. Ждет селянин, что арлекины выкинут.
Они так некоторое время постояли, друг на друга поглядели. Шак голову мог дать на отсечение, мужик их пересчитал, да прикинул, что в коробах. Но вот селянин пришел внутри себя к какому-то выводу, отлепился от столбика, якобы запирающего вход в село, и махнул рукой: проходите.
По елани вольготно раскинулась деревенька. В центре дома повыше, поосанистей к окраине, как водится — мельче. В каждом дворе — сараюшки, стайки, баньки, сложенные из матерых бревен. Просочись из лесу сквозь редкую загородку волки, понюхают сытый скотий дух, да с тем и уберутся. Другое дело: не каждый волк рискнет к таким мужикам в гости ходить. Вон собрались, окружили телеги. Мужичье все кондовое, крепкое, заросшее по глаза дремучим волосом. Даже молодые. У многих в руках дубины, или ножи за поясами. Женщины, — платки по брови, — стоят тут же, тихо переговариваются, но держатся вровень. Не погнали их, коль любопытно. Это на юге женщину не то, что на площадь арлекинов смотреть, к окошку не подпустят.
Шак прыгнул с облучка, потащил из телеги расписной задник. Собака уже заводил сою повозку в сцепку. Народ раздался, освобождая место, но обычных вопросов, суеты, подначек, которыми цирк встречали в поселениях, не слышалось. Странно, будто сюда каждый день артисты заворачивают.
Собака по особому мигнул. Шак мотнул головой, мол, не заводись. Ну, начнут они сейчас оглядываться, да выдумывать себе страхи, все равно, не угадаешь, с какой стороны кипяточком плеснет.
Телеги надежно встали в сцепку. Над ними подняли и закрепили расписной полог. Все работали, сновали, двигались, только Сашка больше по сторонам глазел. Его дергали, гоняли, понужали, а он сделает, и опять рот раскрыл. Проклятое пограничье, наверное, до боли похоже на его родные места. И мужики похожи. Родные лица кругом. Р-р-родные! Дубины не поленились с собой тащить. Сейчас артисты отработают, а им — гонорар… по башке.
Тьфу! Апостол плюнул; матюгнул Саньку; пихнул Фасольку: заводи музыкальный ящик; цыкнул на курицу: шевелись, сонная. Та захлопотала: выставила в стороне столик, села рядом на раскладной табурет и уставилась в пустоту. К суете никакого интереса. Будто слушает, неслышимый голос — Апостол даже с шага сбился — что если, действительно, слушает?
Музыкальный ящик — коробушка с коровью голову — орал как два зазывалы вместе. Шак, таки, отметил проклюнувшийся у народа интерес. Ща мы вам покажем! Ух, покажем. Только бы Санька не подвел. Первое представление все-таки.
Апостол вышел вперед, картинно поиграл мускулами, подхватил с земли и махнул над головой пудовой гирей. За ней подхватил другую, и пошел месить воздух — только всхлипывало; под конец, прокатил обе по мокрым от пота плечам и выставил перед собой: подходи народ, пробуй. Но те не торопились. Фасолька раззадоривала: эй, красавец, покажи девушкам удаль, а сама заливалась, аж колокольчики в волосах дрожали. Детина в светлой по колено рубахе нерешительно качнулся к гирям. Сзади его пихнула пожилая, дородная тетка: иди, иди. Парень медленно подошел, наклонился, но поднял гирю без особого усилия и давай махать не хуже Шака, правда, умаялся быстрее. Силен парняга! Фасолька уж так его расхвалила, так разукрасила, что и другой за ним потянулся. Пошла работа!
В круг выскочил собака, начал крутить солнышко. Народ повеселел. Напряжение помаленьку отпускало. Шак глянул в сторону.
Цыпа сидела за телегами у раскладного столика. Все, как положено: кости, карты, стеклянный мутноватый шар. Только к ней не очень тянулись. А на фига им гадалка? Они и сами про себя все знают. Одна только баба и зацепилась. Подошла что-то спросила. Цыпа, не отводя глаз от темноты, ответила, баба подхватилась бежать; вернулась скоро веселая. Не иначе, пропажу ей гадалка разворожила. За ней следом приплелся старый-престарый дед. Как вообще дошел. Клюка больше него. Встал напротив и давай курицу глазами буравить. А Цыпе хоть бы хны. Она его и не видит, наверное.
Молодцы все еще забавлялись гирями. Собака завершил свой номер, как всегда: подпрыгнул и, три раза перевернувшись через голову, ловко пришел на ноги. Представление двигалось к кульминации. Коту предстоял первый выход.
Апостол вышел на середину, широко расставил ноги и раскинул в стороны руки. На одно плечо ему с земли без разбега вспрыгнул собака. Шак глянул на Саньку. Кот сгруппировался. С земли ему не суметь, тяжеловат — прыгал с телеги. Ап! Толчок, Шака качнуло. Да где же таких котов делают, которые в два раза тяжелее собак!? Если он и на ногах когти выпускать умеет, Шаку конец. Но парень удержал равновесие. По ним, быстро как ласка, на самый верх влезла Солька.
— А-а-а! — торжествующе взревел Апостол.
— А-л-ле! — подхватила Солька… — Ой!
Она кубарем скатилась вниз, ломая пирамиду. Собака и кот, немного зазевавшись, порскнули следом. Шак недовольно рыкнул, но тут же кинулся расцеплять повозки. Все замелькало. Через минуту они уже сидели в телегах. Шак кинул Цыпу вместе со стульчиком себе за спину. Следом полетел столик. Расписной полог схлопнулся и кучей упал сверху. Апостол рванул вожжи, но уже было — все!!!
Они-то собрались. Да кто б их отпустил? Селяне встали плотным кругом. Мужики вытянули из-за поясов ножи. Дубины — вот они. Но улыбались. А что им не лыбиться? Знают: впятером против силы не попрешь. Задние начали оборачиваться. Шак закаменел спиной. Собака скрючился на задке телеги взведенной пружиной. Саня уцепил скобу когтями. Потянул. Скоба полезла из бортика.
Но Апостол и сейчас не чуял опасности. Хоть убей! На то оно и пограничье. Ему ж Чалый еще говорил: тут нюх напрочь отшибает.
От околицы к центру деревни рысил отряд из десятка вооруженных всадников. Двигались споро и не растягивались; кучно подошли к скоплению людей. Те раскачнулись.
Первым к арлекинам подъехал мужик на тяжеловозе. Всадник — под стать собственной лошади. Из-под низко надвинутой бараньей шапки, настороженно сверкали глаза. На плечах космами наружу топорщилась черная накидка. Сами плечи — шире Апостоловой телеги. Воины за ним — помельче, но тоже крепкие ребята. Они молча окружили повозки. У каждого через седло лежал топор на длинном топорище. Командир заговорил, как только арлекины оказались в плотном оцеплении:
— Митяня, кто к тебе пожаловал?
— Вот, наехали, — вышел вперед давешний хранитель околицы. — Знатный цирк показали.
— А за ними кто идет?
— Никого, — мотнул лохмами Митяня.
— По лесу глядели?
— Глядели, не маленькие, чай. Пусто.
— Откедова вас принесло? — повернулся командир в сторону Шака.
— Заблудились, — в тон ему огрызнулся Апостол.
— Бабам своим ври! Кто послал?
— Заблудились! — уперся Шак.
Главный двинул коня вперед, потеснить говорливого арлекина. Но лошадь не послушалась, тоже уперлась. Воин поддал ей шпорами. Та как не чуяла. Хуже — мотнула головой, укусить. Всадник, сообразив, с кем имеет дело, прянул назад.
— Отр-р-яд! — Взревел он так, что и свои и чужие кони шарахнулись. — В колонну по двое стр-ройсь! Кибитки — цугом. Конвой, смотреть! Паяцы, сидеть смирно. Кто шевельнется, убью!
Не стращал. Нет. Понимать следовало буквально: дернешься — точно, убьет.
Шак поймал косой взгляд Саньки. Не иначе прикидывает котяра, как бы высигнуть из кибитки, да рвануть шею ближайшей лошади. Дело мгновения. Уйдет, только треск страже останется — лови кота по ночному лесу. Но, наткнувшись на отрешенную улыбку Цыпы, Санька обмяк.
Правильно, парень, ты-то уйдешь, а ее, дуру беременную, тут же топорами покрошат.
— Далеко идем? — сквозь зубы спросил Апостол у командира.
— Вопросов не задавать! — отбрил тот, но погодя добавил, — в замок к синьору.
— А кто у нас синьор? — влез собака.
— Цыть! Еще слово, и тебе все равно станет.
Шак немного расслабился. Сразу убивать их не станут. Это кто сказал? То-то. По сторонам смотри! На глаза, как на зло, опять попалась пребывающая в полной безмятежности Цыпа. Оттрахали на свою голову. Куда теперь ее такую?
И поехали. Стража держалась в непосредственной близости. О побеге и мечтать не приходилось. Шаку надоело вертеть головой. Тем более, на него уже цыкнули. Ближний стражник удобнее перехватил топор.
Да не попадешь ты по мне! Не пугай. И не побегу я. Я своих не брошу.
В груди ворохнулось: один раз уже бросал — родной дом, мать, друзей, долг… другое дело, что ни разу по настоящему о том не пожалел.
Ни разу! Мыкался по свету, в такие передряги попадал, другому на три жизни хватит. Не пожалел. А этих не бросит. Там был голый долг. Здесь — любовь и совесть. Получается: долг презреть можно, а любовь — нет. За нее не перед законом отвечаешь, не перед людьми, только перед собой.
Ой, Чуры мои и Пращуры! В кого уродился жеребенок по имени Шак, которого люди после прозвали Апостолом?
Ранг ушел под зиму. Маленький Шак сильно переживал побег старшего друга. Мать бранилась. Она не понимала, от чего парнишка расстроен, от чего перестал заниматься воинским делом как раньше. Пройдет зима, а там — новая война.
Старший брат ходил, как ни в чем не бывало. Арпу в тот год исполнилось шестнадцать. Мать впервые не стала его стричь. Волосы за зиму отрасли. На спину легла длинная пепельная грива. По нему уже сохла добрая половина невест в клане. Родные сестры и те заглядывались. Но тут действовал строжайший запрет. Сожительство с родной сестрой допускалось только, если в роду не оставалось других женщин. У них до такого не доходило никогда. Клан жил за высокими стенами крепости. Поля родили. Женщины тоже исправно родили. Мать говорила: их клан вечен.
Слова Ранга, о том, что в трудное время родственники и своего могут продать, вспомнились только через пятнадцать лет, когда с северо-востока на земли Серых лошадей обрушилась новая напасть.
Пока центральные кланы потихоньку воевали друг с другом, в глухих лесах набирали силу Кабаны. Но хитрые свиньи не поперли в одиночку. Они сначала договорились с лисицами, потом, подмяли под себя зайцев, укрепив свой полудобровольный союз нетопырями. Черных лошадей к тому времени почти не осталось. Клан Серой лошади уже чувствовал себя хозяином всей округи, когда началась страшная убийственная война без правил.
Кабаны рассудили, что старые законы им не писаны, и кровью врагов написал новые. Нападения больше не объявлялись. Вчера еще мирное племя, сегодня могло ворваться в стан соседей и покрошить всех от мала до велика. Кабаны не оставляли в живых никого. Глупых гордых оленей, например, уничтожили полностью. Малочисленные свирепые волки и те отступили.
Кони понадеялись на свою силу и проиграли.
Арп сидел в овражке у ручья и точил клинок. Тихонько пробравшись между камней, Шак остановился у него за спиной. Брат склонился над работой. Длинные пепельные волосы доходили до середины спины. Ниже топорщилась коричневая кожаная безрукавка. Арп зимой и летом носил ее на голое тело. Плечи сутулились. Визгала сталь.
В последние дни с братом творилось что-то нехорошее.
Они давно уже переселились от матери в общинный дом. А там все на виду. Тем более, если перемены происходят с близкими. Охлаждение, вызванное некогда уходом Ранга, давно забылось; жили рядом, укрывались одним одеялом, воевали плечо в плечо, не раз выручали друг друга из беды.
Две женщины брата построили себе отдельные дома. Там воспитывались его сыновья. Шак и сам уже имел сына, но заглядывал к нему редко. Арп тоже не баловал своих частыми посещениями.
Война круто взяла всех в оборот. И только Шак знал, что брат по ночам, крадучись, пробирается в проклятый дом. Девочка Ка — Карагнара — Кара выросла и стала такой красавицей, что большая часть парней, да и старших мужчин клана на нее шеи сворачивали. Если бы не родовое проклятие, да короткое имя, она давно уже стала бы чьей-нибудь женщиной.
Арп с остервенением водил точильным камнем по лезвию. Шак заглянул ему через плечо. Руки у брата были в крови. Капало из порезанного пальца. А это — позор. И примета плохая. Мужчина, порезавший палец собственным мечом, на три дня отлучался от очага и горячей пищи. Соратники ему потом еще долго поминали оплошность.
Шак решил потихоньку, пока Арп его не заметил, уйти. Брату предстояло ночное дежурство. В темноте никто не заметит раны. Случись такое, обязательно устроят следствие. Свидетельствовать против брата ему не хотелось.
— Побежал, докладывать? — ровно спросил Арп, когда Шак на цыпочках пошел прочь.
— Ты знал, что я рядом?
— Что тебе надо?
Что? Да просто узнать, почему тот ходит чернее тучи. Однако задавать вопросы взрослому мужчине, было не принято. Младший стоял перед братом, переминаясь с ноги на ногу, и не знал с чего начать. Но у того, похоже, так наболело, что он сам выдал:
— Я ее не отдам!
— Кого? — опешил Шак.
— Кару. Три дня назад в клан пробрался какой-то слизняк и заявил, что знает, как справиться с Кабанами.
— И я знаю, — понуро ответил Шак. — Перерезать их всех. Только силенок у нас маловато. Черные лошади сами запросились в союз, а как только мы согласились, исчезли.
— И они и Куницы.
— Что! Куницы тоже?
— Да. Лягушка шел по их землям. Ни Черных, ни других соседей на месте нет. Стоят пустые крепости. Заходи и владей. Они ушли в герцогский домен. Куда еще?!
— А при чем тут Кара?
— Лягушка ее забирает. Ее продали в обмен на поддержку южан.
Внутри у Шака легонько тренькнуло. Не один месяц старшины ломали головы и копья над вопросом, с кем заключить альянс. А тут сами грозные и весьма замкнутые соседи предложили помощь. Это был, пожалуй, единственный шанс для их клана.
Лягушки владели ядами, змеи — только им одним известным оружием, которое поражало на расстоянии. И за такую поддержку они просили всего-навсего девушку?!
Шак вскинулся. Скулы на лице Арпа отвердели. Глаза горели белым огнем. На большом пальце появился еще один порез.
— Золото лягушка тоже забирает, — криво усмехнулся брат. — Но Кара — обязательное условие.
— Зачем им лошадь?
— Не знаю! — заорал Арп.
Потребуй девушку чужой конь — понятно. О! По спине продрало холодком. Лягушки и змеи слыли извращенцами. Что если они приносят своим пращурам жертвы? Неужели самая красивая девушка Серых лошадей пойдет на заклание? А с другой стороны — все останутся жить. Кабаны не получат их земли и их самих…
Шак попятился. Арп еще что-то кричал, а младший брат уже решился. Клан — важнее. Так учили. Так было правильно.
Он не понял, почему вдруг замолчал брат, почему у него побелели губы; сообразил, только когда натолкнулся спиной на живое тело.
Их окружили. Мужчины стояли молча плечом к плечу. У всех в руках оружие. Мастера войны незаметно подкрались к двум юношам и решили все за них.
У крайнего, Вара, облупилась позолоченная тесьма на безрукавке. Нух жевал. Напротив, в кольце, стояла мать. Братья знали, она будет последней, кто разомкнет окружение.
Если начнется драка, — вдруг дошло до Шака, — мать станет убивать сыновей наравне с остальными.
Звякнуло, это Арп бросил меч на землю. Шак обернулся. Брат стоял, опустив голову. Изрезанные руки бессильно повисли.
Их начали теснить, пока не зажали плечами.
Кару отдали на следующий день. Лягушка увез ее и почти все золото клана.
Братья провели в глухом застенке без воды и пищи неделю. Вход в тюрьму попросту заложили камнями. Арп все это время пролежал в углу. Шак сначала метался, потом ослабел и лег рядом. Их выпустили только, когда от южан пришло известие, что лягушка добрался до своих. Змеи и лягушки готовы были, выступить против общего противника.
Арп поступил также как много лет назад Ранг: дождался, пока стихнет шум, и, пользуясь своим умением путать следы, ушел. В клане его объявили предателем. Шака допрашивали. Мать бесилась и призывала на его голову все кары. Признайся, куда ушел брат!? Но Арп ему ничего не сказал, даже не намекнул. Просто исчез.
Однажды случайно, еще до нападения Кабанов, Шак стал свидетелем…
Они бежали по полю. На них не было одежды. Они думали, их никто не видит. Кара летел над ковылями. Мелькали длинные загорелые ноги. Тяжелые пепельные волосы развевались по ветру гривой. Она набегу подпрыгнула. Волосы взлетели волной, открыв на мгновение спину и ягодицы. Арп несся следом, догнал, подхватил с прыжка и закружил, прижимая к себе. Они смеялись. Смеялось полуденное солнце. Волновалась высокая струистая трава. С девушкой на руках Арп опустился на колени. Они исчезли в траве, а Шак, хоронясь за кустами, пополз домой.
Телега переваливалась на ухабах. Апостол кинул поводья на облучок. Лошади шли сами. А куда им деваться? С обеих сторон всхрапывали чужие кони. Воняло овчиной, потом, мочой. Конвоиры изредка переговаривались. На восточном краю неба высунулся огрызок луны. Его зацепило волнистое облачное перо.
В телеге молчали. Только Санька изредка скребся. Цыпа, поди, вовсе заснула. За спиной цокала копытами пара собаки.
Ну, что, Эд, выберемся мы из очередной передряги, как думаешь?
Сначала поредел придорожный лес. Потом небо загородила каменная стена. Забор, так забор! Но если сильно захочешь уйти, и это не преграда.
Повозки встали. Проскрипел и лег надо рвом замковый мост. Когда по нему проезжали, Шак скосился вниз. Хм. Для человек — не очень. А ему: где вплавь, где перепрыгнуть — одолеет.
— Сиди смирно! — рявкнул над ухом ближний стражник и надвинулся лошадью. Но животное подкачало: дернулось, всхрапнуло и чуть не кинуло седока в ров.
— Сдурел, Чалый! — заругался всадник.
О, и тут Чалый. Давай, братишка, помогай.
Конь уперся. Как его ни понужали, идти не хотел. Шак обернулся: и вправду оба в ров свалятся. Прости, брат, зря я тебя потревожил. Служи свою службу.
Лошадь тут же успокоилась.
Телеги и конвой втягивались в замковый двор.
Шак вырос среди камня. На его родине, в центральном Аллоре, крепости строили из огромных гранитных блоков. Дома — тоже каменные. Только материал для них брали более легкий: тесали песчаник или ракушечник. Когда он впервые увидел деревянный дом, поразился. Разве в таком осаду высидишь? Да любой чужак, походя, его спалит. Но жить в них оказалось куда как приятнее. Тепло, уютно, мягко. Запах смолы или листвы…
Посторонние, несвоевременные мысли нахлынули именно из-за того, что унылая каменная громада донжона едва просматривалась за прилепившимся к нему деревянным дворцом высотой в три этажа. Главное здание и множество надстроек под остроконечными крышами переплетались балкончиками, лесенками и переходами. Крыльцо — ступенек двадцать. А над ним на резных столбиках веселый навес с ажурным деревянным кружевом. В таком доме самому бы жить. Ворота — на семь замков, и длинногривую красавицу в жены…
Как и в любой крепости, почти все свободное пространство двора было занято службами. Шак поискал плаху или виселицу, не нашел. Уже неплохо. Значит, казнят редко. И Законного колдуна не видно. А ведь именно он обязан встречать чужаков и проверять на вшивость.
На мощеную площадь перед крыльцом сбегались люди. По виду — обычные крестьяне: рубахи, поддевки, безрукавки мехом наружу, опорки. В руках у многих — факела.
Свет мешал, как следует осмотреться. Но и сквозь блики, Шак заметил лучников на крыше. Не сорвался бы Эд. Случись такое, их тут всех перестреляют. Санька еще… Шак глянул. Кот скрючился за бортиком телеги. Глаза светились. Когти по вершку. Апостол посмотрел на крыльцо и самому захотелось уменьшиться, стать простым тихим мереном, а лучше вообще колодой.
Там стоял Сам.
Е-мое! Таких Шаку встречать еще не приходилось. Не мужик — амбар! Плечи — валунами. Ручищи как бревна. Массивная голова сидела на короткой мощной шее. Рыжая масть даже в темноте играла красной искрой. У коня задергались уши.
Медведь!
Такого не то что задирать, просто встретить на узкой дорожке неохота. А если случится, уползай в кустики и жди, пока Его Матерое Сиятельство мимо прочапает.
Сюзерен навис глыбой. Народ сбегался, мельтешил. Заполыхала, прибавляя света, жаровня. Стража покрикивала на все стороны.
А Шак сидел и про себя беседовал с Дайреном, на которого и оборачиваться не надо — так понятно — весь скрутился в убийственную пружину. Ну, попрешь ты, Эдди, на Сиятельную Стену, а она тебя и не заметит. Летит комар, бум лбом в камень. Комару — крышка. Стенке — мокрое пятнышко.
Саня
Медведь!
Неудержимо потянуло, кинуться среди двора на спину, подставляя слабый живот. Я — свой! Моя — твоя — мир. Я хороший!!! От пяток вверх по ногам поползли мурашки. Болезненно сжалась нежная дырочка в заднице. Вот он страх. В чистом виде. Потому как — медведь. И будь ты хоть трижды кот, против него — мелкий пакостник
Но когти, оближи их слизняк, не унялись. На коленях лежали и слегка подрагивали уже не руки — массивные лапы. Кошачий умишко верещал: ховайся, а нечто другое, дремавшее глубоко внутри, не спросясь, перло наружу.
Кот вскинул голову и встретился глазами с владетельным синьором. Суров, медведище и могуч, но… Сане казалось, сюзерен смотрит только на него. Уймись, котейка, орало внутри, забейся в угол, да хоть глаза отведи, дурень!
На крыльцо вышла женщина — и, опять же, против всякой логики, у Сани отлегло от всех мест — ростом почти с мужа, силушкой, надо полагать, тоже. Красивых баб Саня на своем веку повидал, но от этой просто глаз не отвести. Другое дело — тебе до нее никогда не дотянуть; даже если она под тобой будет, все равно, не дотянуть.
За родителями на крыльцо выкатились два медвежонка. Девочка и мальчик. Высокая девочка, сдержанно как мать, улыбалась. Мальчик нарочито хмурил брови. Но мордашка — только мигни, начнет шкодить.
Повозка Шака остановилась. Саня, наконец, спрыгнул с владетельного взгляда и обернулся: собака сначала пригнулся к бортику, норовя совсем спрятаться, потом начал медленно подниматься, пока не встал в полный рост. Стражники подняли топоры. Но команды, хватать и рубить, не последовало. На Саню синьор больше не смотрел. Его вниманием полностью завладел сумасшедший Эд.
И тут кота, в который уже раз, продрало до самых печенок. Медведь, раскинув громадные руки, двинулся на повозку. Лошади шарахнулись, даже Шак не удержал. Но синьор их миновал и заревев: "А-р-р!" сграбастал, прыгнувшего ему в лапы собаку.
Оружные придвинулись к телегам уже до полной невозможности. Над головой кота, над самым темечком, подрагивало лезвие топора. А медведь урчал и ревел, обнимая хохочущего Эда.
Саня без сил валялся на лавке. На соседней — Шак. Курицу увели, отдыхать. Сольки след простыл. Ну, эта не пропадет. Назавтра, поди, вся голова зацветится. Медведица вышла. За столом остались: синьор Влад князь Пелинор, и его почетный гость Эдвард Дайрен.
Вообще-то живы они остались буквально чудом. Благо, стража не приучена была действовать без команды. Иначе, гулять бы топорам по арлекинам, а когтям, клыкам и копытам — по человекам. Был момент страшного напряжения с обеих сторон. Это, когда медведь кинулся на Эда, будто задавить хотел. Бера, его жена потом призналась: Влад после смерти брата никого еще так не привечал.
Потом полуживых от усталости и страха арлекинов вынимали из телег, представляли, вели в дом. На пороге Саня споткнулся. Из-под ног во все стороны разбегались веселые тканые дорожки. Ступить на такую красоту в грязных сапогах — кощунство. Постоял посмотрел на мокрые следы, оставленные Эдом — хозяин утащил собаку в парадный зал — сел на порожек и стянул сапоги. Бера без улыбки посмотрела на кошачьи муки и громко позвала:
— Влад!
— А?
— Вели, баню топить!
— Успеется.
— Тогда я сама.
Физиономия у, притопавшего разбираться со своеволием жены, владетельного синьора полыхала рыжим возмущением. Но увидел кота с сапогами в руках, остальных грязных и мокрых, нерешительно топтавшихся у входа, и зарычал:
— Все в баню! Эдвард, вы когда в последний раз мылись?
— Утром под дождичком, Ваше сиятельство.
— Сам — сиятельство. Почему не сказал?
— Ты не спрашивал. А вообще — не плохо бы. Блохи, знаете ли, князь, просто-таки достали.
— Пошли, — припечатал сиятельный. И первым протопал в пристройку. Гостей завернули следом.
А там — понеслось: простыни, полотенца и полотенчики, ковшики, веники, запах влажного дерева, неповторимый березовый дух, шипение воды на камнях, а за ним удар плотного горячего пара.
Как там с остальными Саня не смотрел, не знал, и знать не хотел. Его парила сама хозяйка. Вошла, без стеснения скинула легкую простынку и, не дав насмотреться на свою могучую красоту, поддала на каменку. Кота подбросило над полком. А хозяйка пошла его охаживать — до стона, до крика, до взлета, до умопомрачения — время от времени протирая смоченным в холодной воде веником.
Как добирался до предбанника, он не помнил. Не исключено, сиятельная под мышкой принесла. Стоило месяц колесить по пыльным дорогам да по холодным мокрым лесам, чтобы заново народиться в заморочном пограничье тихим и чистым котенком.
Саня то впадал в прозрачную дрему, то выныривал. В отдалении гудели тихие голоса. О не прислушивался, пока не мелькнуло знакомое название.
— Мец на особом положении, — втолковывал Эду Пелинор. — Там владетельный синьор добровольно сдал Клиру все ключевые посты.
— Влад, как получилось, что Иван туда вообще попал?
— Долгая история.
— Мы вроде не торопимся.
— Я уехал из Сарагона шесть лет назад. Если быть до конца откровенным — сбежал. Мне тогда казалось, с университетом практически покончено. Убрейю к тому времени уже захватили Клир и… новый правитель.
— С Сарагоном тоже они постарались?
— Не без того, но в первую очередь сказалось внутреннее напряжение. Замкнутая система не может функционировать в монотонном режиме. Ундуляции. Когда мы с тобой учились, шел подъем. Синусоида достигла пика. Сейчас — спад. Многие программы свернуты. Идет оголтелое администрирование под бойкие лозунги: откроем ворота в мир знаний для всего остального человечества.
— На кой хрен, человечеству наши знания? Оно читать-то не умеет.
— Это второй вопрос.
— А по-моему — первый. Не существуй мире активного энергетического источника, из которого популяция аллари бесконтрольно черпает, так называемую силу или магию, люди, так или иначе, пришли бы к необходимости образования. При наличии магии, на фига разрабатывать и внедрять, допустим, новую агротехнику? Позови дриаду, — она пошепчет, — года на два урожай обеспечен; запасся, еще два года на запасах протянул, опять дриаду зови. Магия — тормоз.
— В чем-то ты прав. Другое дело, что университет со всем своим накопленным потенциалом на сегодняшний день ни кому не нужен. Ни людям, ни аллари. У них к тому же имеются другие проблемы.
— У них?
— У нас. Для бегства у меня были и свои собственные причины. Тут, вдалеке от всяческих властей, законов и разборок существует некоторая вероятность сохранения моего рода. Рыжих медведей почти не осталось. Аллари, вообще, стали исчезать с поразительной быстротой. И дробление общества такое — голова кругом идет. На окраинах — рабовладение пополам с родоплеменными отношениями. В центральных областях — анархия под формальным покровительством синьоров, часть из которых — ставленники герцога. Жители окраин попросту не знают, что происходит в центре. А Клир способствует. Старая человеческая тактика: разделяй и властвуй. Запреты кругом. Такие запреты! Ты давно был в герцогском домене?
— Пятнадцать лет назад.
— Там Клир тайным распоряжением ввел запрет на производство любой, даже самой примитивной техники.
— Слышал. Рычаг и ворот — все что осталось. Для аллари, в случае нарушения предусмотрены разборки с тихим исчезновением. Для людей — внушение от Законного колдуна, после которого провинившийся даже собственного имени не вспомнит. У меня такое впечатление, Клир решил развернуть прогресс в обратную сторону. Так мы очень скоро скатимся в дикость, хуже восточных братьев.
— Люди скатятся. Нас не останется вообще.
— Расскажи про Ивана, — напомнил Эд.
— Он последовал за мной, но свернул в Мец, чтобы забрать дочь. Она там гостила. Думаю, приглашение из Меца с самого начала было ловушкой. — Влад ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули миски. Собака бросил ладонь на его сжатый кулак.
— Погоди. Ты уверен? Шла игра?
— У меня только подозрения, но весьма обоснованные. Одного не могу понять, зачем Мец пошел на альянс с Клиром.
— А если его самого подставили?
— Нет! Эрике, дочери Ивана, удалось сбежать. Она считает, Мец точно был в игре. Никогда ему не пр-р-рощу!
— Если… Рыжие медведи исчезнут, твой Бурый родственник объединит под своей рукой свое и твое княжества?
— Мои земли отойдут короне.
— Тебя тут Клир не беспокоит? — сменил Эд болезненную тему.
— Нет. Кто будет границу стеречь? Прорывы в последнее время участились. Места кругом дикие. Я только через два года кое-как наладил блокировку шлюзов. Дотянись до меня блюстители и сгони с места, граница откроется.
— А тебе не приходило в голову, именно так и поступить?
— Молчи, Эд! Не знай я тебя, отправил бы в подвал — охолонуть.
Теперь кулаком в стол саданул Эд:
— Замкнутый круг! Наш мир разваливается на примитивные составляющие, которые в конечном итоге сожрут друг друга, а чужой не пускаем, закрывая дыры в пространстве собственными телами. Тебе не кажется, что, самоотверженно охраняя границу, ты играешь на руку тому же Клиру?
— Эд, пойми, если я открою шлюзы, сюда повалит толпа. А с ней масса агрессии. Не нашей. Наши-то спят на ходу. Согласен, очень скоро пришельцы попадутся на удочку даровой магии и тоже уснут. Но пока не наступит адаптации, они такого наворочают, ни кому мало не покажется: от банального разбоя, до нарушения ментальных внутривидовых контактов. Продолжать?
— Не стоит. Значит, ты тут служишь не герцогу, не Клиру…
— Я служу цивилизации, такой, какая у нас с тобой есть. А ты?
— Обо мне не надо! Я только Эд-собака: трюки, ловкость рук, танцы на проволоке — все!
Саня уловил в прищур некое движение Эда, но не понял его значения. А там, в очередной раз задремал.
Когда проснулся, за столом уже сидели трое. Шак повернул к нему чистую, разгладившуюся физиономию:
— Вставай, Александр, трапеза стынет.
— Смотри-ка, Александр. Никогда у котов такого имени не встречал, — засмеялся Пелинор.
— Эксклюзив, — в тон ему хохотнул собака.
Саню неприятно кольнуло. Не поймешь, то ли похвалили, то ли обозвали. Кот совсем запутался. Кто такой собака? Если сиятельный аллари, почему бродяжничает? Если бродяга, почему как равный сидит за столом владетельного синьора? А Шак? Лошадь же! Кулаки пудовые, дисциплина, порядок… полетели, завертели… в такую даль загнал, из которой вся прежняя жизнь кажется жалким куском овчинки. Ползал между шерстинками как вошка, воображая их деревьями. Выполз! И кто ты теперь?
Саня поднялся с лавки, но куда идти и что делать, сообразить не мог. Пол тут, что ли, подмести? Ухватишься за простой надежный веник и враз почувствуешь уверенность в завтрашнем дне. Почувствуешь себя простым котом. Мое дело — приборка. Университе-е-ет!
— Котейка, я гляжу, тебя княгиня до синевы запарила. Два часа проспал, а в себя так и не пришел, — захохотал Пелинор.
— Погоди, Влад. Он не спал, слушал. Теперь думает.
— Точно — эксклюзив, — пуще развеселился хозяин. — Кот-мыслитель!
Саня вовремя спрятал руки за спину, — когти зудились, хоть об лавку точи, — поймал себя на том, что действительно веник по углам выглядывает, и дико внутри заматерился. На них, на себя, на… и боком подобрался к столу, сел на лавку, привычно сунув лапы между коленями.
Мамка еще учила: озлился — перемоги. Раскинь мозгами: надыть тебе задираться, али сам дурак?
Раскинул — кругом мамка права. С чего засмурнел? С того, что они тут все, кто при титуле, кто при университетском дипломе, а ты простой как медный котелок кот? И тебя положение безмозглой посудины сильно унижает? А ты прикинь, сколько в ту посудину можно уместить? Ведь, еще месяц назад не думал, что вновь окажешься на Границе. Да не на обычной, на которой сонный стражник кряхтит, силится печать на подорожной разобрать, а ты стоишь и тихо над ним потешаешься. На Границе с большой буквы! И беглый князь Пелинор ту Границу от прорывов прикрывает, оберегая цивилизацию, которая, между прочим, его брата схарчила. Да не просто, — тюк — голова с плеч, — кожу сняли. И это понятно: шкура рыжего медведя-аллари таких денег стоит, что Клир родственникам сильно должен остался. Мец, сдав кузена, по сути, простую коммерцию провел. Навар — сдача от стоимости шкуры. А этот границу собой запер, цивилизацию блюдет!
Саня поднял глаза. На столе перед ним стоял полный до краев стакан. Он подхватил и махнул одним духом. Пелинор налил второй. Этот пошел не так гладко. Да и то сказать, водку кот пил второй раз в жизни. Первый — дома еще, в Камишере, когда на ловле многоножку одолел. Саня тогда себя первый раз в жизни героем почувствовал. Люди ему кланяться начали. А эти, ученые, многоножку хоть раз в жизни видали?!
Кот оглядел, поплывшую комнату, и соседей по столу. О! Княгиня вернулась. Саня, не соображая, что делает, потянулся ее обнять. Шак навалился ему сзади на плечи, усадил. Князь полез в шкаф, достал оттуда музыкальный ящик, — не такой как у них, поменьше, — откинул крышку. В центре располагался вертящийся круг. Рядом — кривая лапа. Отдельно в гнездышке лежала тонкая, тоже кривая железка. Кот тупо рассматривал диковину.
— Я в подвале нашел тайник. От прежнего хозяина крепости осталось, — пояснял Пелинор товарищам, доставая из бумажного конверта круглую черную пластину. В середине пестрел буковками светлый кружок. Саня потянулся читать, Шак опять усадил на место: не дергайся, котяра. Хозяин вставил маленькую кривую железку в бок ящика и прокрутил; положил пластину на диск. Конструкция завертелась.
В глазах у Сани тоже завертелось. Слегка затошнило. Если нальют еще с-с-такан, он от-т-ткажется.
Из музыкального ящика послышались шорохи. Там волна набегала на каменный берег: ахр-ш-ш, ахр-ш-ш… а за ней — густой как березовый вар голос: " Жил был король когда-то. При нем блоха жила. Милей родного брата…" — бас, каким заговор на бурю читать.
— Занятный артефакт, — улыбнулся собака, когда бас таки задавил блоху.
А в Санином воображении сложилась трагическая коллизия: король — человек, блоха — аллари. Убили гады!
— За что!? — крикнул он в лицо смеющемуся Пелинору. Лицо сначала вытянулось, потом, заволновалось красным блином, поехало в стороны. А Саню потянуло вверх.
— Пошли, — приговаривал Шак, за шкирку выволакивая кота из-за стола. — Самое время, прогуляться.
Саня уцепился за лавку и потащил ее за собой. Шак встряхнул. Под ногами грохнуло — отвалилась скамейка. Кот повис тряпкой.
Крышу снесло напрочь, как любит выражаться собака. Иш, сидит, ухмыляется. Достать бы, да начистить противное рыло! Лошадь, гад, не пустит. Тащит, хоть упирайся, хоть нет. О, свеженьким потянуло… Звезды! Да что же вас так мотает? Или меня?
Из раскрытой двери догнал шорох набегающей волны.
Саня намеревался вывернуться из лап мучителя и послушать еще, но случилось страшное: в лицо прилетела вода. Целое море воды. Оно поглотило и утопило. Кот попытался вынырнуть — ни фига! Его держали, не давая вздохнуть. Вода залила нос уши, глаза и, наконец, рот. Кот понял, что погибает, и забился в истошной предсмертной агонии, норовя зацепить утопителя когтями. Его выдернули из воды, дали отдышаться, потом погрузили обратно.
И так несколько раз.
— Давай, давай, — пробился в сознание голос Шака. — Купайся. После бани — первое дело. Еще хочешь?
Саня весь замотался, изображая отрицание.
— Не верю! — заявил истязатель. — Ну-ка, еще разочек. Оп! Да не дрыгай ты ногами. Не поможет. У-тю-тю. Какие мы мокренькие. Где наша простынка? Ща завернем котика. Лапы- то убери, не-то в лоб получишь. Фасолька, ты откуда взялась? Казарму, что ли на ночь закрыли?
— Ты его утопишь!
— Не велика потеря. Лучше я котейку своими собственными руками порешу, нежели это сделает князь Пелинор. После меня хоть что-то останется. После князя — мокрое место. Кот, видишь ли, решил выяснить, за что синьор держатель границы, блоху удавил. А для храбрости выпил.
Все он врал. Саня приготовился цапнуть противную лошадь за руку, но тут рядом прогремела Бера:
— Шак, отдай кота.
— Зачем? — Апостол вкинул Саню себе на плечо и отступил. Фасолька, пакостница, захихикала. Бера пошла на Апостола:
— Ты его только что убить грозился. Непонятно, правда, за что. Полагаешь, Пелинор рассердился? Нет. Он-то, как раз, все понимает. Отдай кота!
— Не отдам!
— Шак, миленький, он мне для дела нужен.
— Такой кот всем нужен, — непреклонно отрезал Шак.
— Понимаешь, у нас живет девушка, — зашептала княгиня. — Племянница Влада. Хорошая, красивая, но сильно скромная. Из комнаты почти не выходит. Я ее сегодня и так и так уговаривала. Сидит взаперти, и нивкакую. Надоело мне с ней тетехаться. Здоровая, молодая девка, а ведет себя как старуха-затворница. Давай, ей кота подкинем.
— Хм, — сказал Шак, а Саня дико затрепыхался в его руках. Не хватало после всех потрясений сегодняшнего дня оказаться в лапах у юной медведицы. Он просто таки ужом завертелся, но налетел на кулак Апостола.
— Уймись, котяра, — пошел на подлый сговор с хозяйкой Шак. — С княгиней даже сам Пелинор не спорит. Куда уж нам, сирым. — И потащил, дурниной вопившего, Саньку в темноту. За спиной подло хихикала Фасолька-предательница, да оглушительно заливалась Бера.
Они поднялись на второй этаж, попетляли по коридорам и, наконец, остановились у какой-то двери. Бера постучала.
— Кто? — тихо спросили с той стороны.
— Я — отозвалась хозяйка.
Лязгнул засов. Шак немного выждал и, открыв дверь Саниным задом, вбросил кота в комнату. Дверь захлопнулась. Мучители дружно заржали. А прямо над головой кота раздался оглушительный визг.
Все! Сил моих больше нет. Рвите меня на части! Не зарубили, не сварили, не засекли веником, не утопили в бочке — рвите!
Он на четвереньках пополз от источника визга. Только открывал глаза, комната шла в пляс. Могло вывернуть прямо на мягкий хозяйский ковер. Пьяный, пьяный, а уже начал кое-что соображать. Сегодняшний день пройдет и канет, а на завтра тоже людям в глаза смотреть.
Визг унялся. В дальний конец комнаты прошлепали стремительные шаги. Потом толчок — девица на диван прыгнула — и… заплакала навзрыд.
Хочешь, не хочешь, волей-неволей… Саня приоткрыл один глаз. Против ожидания, комната не завертелась, осталась на месте. Ровно стояла у стены широкая лежанка, ровно горела на низеньком столике в изголовье лампа, ровно светила в окне луна. На лежанке сидела и плакала девушка.
— Ты кто? — неделикатно поинтересовался Саня.
— А ты?
— Кот. Не видишь? Ой! — он поправил простынку. Вот — сволочи! Считай, голого принесли. Ну, до Фасольки он точно доберется, все цветочки из волос выдерет. До княгини бы… Чур меня, Чур! Тогда точно Пелинор его прихлопнет. Одно мановение, и останется от кота только мокрое, плохо пахнущее, место.
— Не подходи, — визгнула из своего угла девица. — Не трогай меня!
— Больно надо! — невежливо буркнул кот.
— Убирайся!
Она ему надоела. Чего орать-то? Не разобралась кто, что, а туда же — орать. Да на кой ты мне сдалась! Саня заелозил спиной вверх по стенке, стараясь найти в ногах опору. Кое-как поднялся и решил передохнуть.
— Уходи! — опять взвизгнула девица.
— Считай, уже ушел.
Некоторое отрезвление таки наступило. Он смог проделать три шага до двери и не упасть. Ан — нет. Зря старался. Дверь оказалась заперта с той стороны. Там, кстати, стояла полная тишина. Кричи, бейся, царапайся — не придут. Утопали дальше беседовать, да про блох слушать.
Саня для порядка шарахнул кулаком в створку и обернулся к девице. Та совсем забилась в угол и выставила перед собой кулаки. Но, слава Предкам, больше не выла. А стоять, между прочим, было — не того. Лучше сесть, еще лучше лечь. Под ногами во весь пол стелился мягкий ковер. Такие на Юге делают. Саня там насмотрелся на женщин за ткацкими да ковродельными станками.
Тебя бы, дуру, туда. Там бы враз отучили орать. Вот где с бабами порядок. Фу, додумался! А лечь все же надо, иначе закрутит, — уже крутит, — и приложит лбом об пол, рук подставить не успеешь.
Не глядя больше на девицу, Саня прошлепал по ковру, выбрал самый приятный на его взгляд участок и разлегся во весь рост. Сразу стало легче. Если и покруживало, то мягко и неопасно. Не упадешь, это уж точно. Из оконца легко поддувало. Кот натянул простынку на плечи. Что задница наголе, в данный момент его не волновало, главное — загривок не простудить. Ум мгновенно заволокло. Кот уснул.
А проснулся от холода и поскуливания. Жучка у мамки во дворе так скулила. В первый момент показалось — он дома. Тятя сейчас покряхтит над сонным Санькой, да погонит в поле — неча разлеживацца.
Нет, не дома. Там никогда не было такого ковра. Саня провел рукой по ворсу. Приятно. А над головой все скулили. Девица — вспомнилось недобрым — ну что она завела-то! Выла, визжала, орала, теперь ноет. Саня поднял голову. Декорации прежние: медвежушка вся в соплях, лампа на столе, да луна в окошке. Интересно, а что дверь? Скосился в ту сторону. Пойти подергать? Лень. Не хочется. Хочется, чтобы прекратилось противное нытье. Еще на кровать бы перебраться, потому как — под боком твердо. Ковер, конечно, замечательный, спору нет, только на матрасе привычнее. Лежанка большая — шире телеги — на ней пятеро запросто уместятся, решил Саня, собрал волю в кулак и одним броском оказался на мягком. Что поперек, а не по вдоль — чепуха. Главное, ноги не свешиваются. И край одеяла вовремя подвернулся. Кот потянул его на себя. Сначала не поддавалось, он дернул сильнее. В ответ получил новый всплеск нытья, но внимания не обратил, — пусть себе скулит, — и теперь уже капитально уснул в тепле и мягкости.
В бок что-то упиралось. Саня подвинулся и чуть не упал на пол. Не открывая глаз, он пополз обратно. Опять уперлось. Пришлось разлепить тяжелые веки. В комнату сквозь оконце тек серый рассветный сумрак. Едва тлела лампа. Забившись в свой угол, спала девица. Ему в бок упиралась ее нога. Хмель прошел. Было муторно и тяжко. Нога еще эта! Саня постарался аккуратно сдвинуть помеху, она дернулась. Сейчас девица проснется и начнет снова да ладом.
Так: ложусь по вдоль, и сплю дальше Он повыше натянул теплое, невероятно уютное одеяло, краем прикрыл голую ногу своей мучительницы и прозрачно задремал. Девушка, потянувшись во сне к теплу, тихонько сползла, забралась под одеяло, прижалась к нему и засопела.
— Вставайте, лежебоки. Белый день на дворе! — весело пророкотала над головой Бера.
Да, собственно, и пора было. Саня уже сам по себе проснулся и лежал, плавая в приятном послесонном оцепенении. Девушка под боком не раздражала. Надо бы встать, да убраться подальше. Ни приведи Чур, девчонка напугается или разозлится. Саня не понял, от чего она ночью так разнервничалась. Ну, кинули тебе в лапы пьяного кота. Так он же не опасный. Я — не опасный. Я мирный, добрый и ласковый. Интересно, почему она сама про то не догадалась?
Но отодвигаться, вставать, уходить, делать вид, что ты в этой кровати не ночевал и в глаза ее первый раз видишь, уже было неприлично. К тому же — тепло и приятно. Проснется девушка, поговорят… то да се. А тут — Бера. Грохочет как Шакова телега, еще и одеяло сдернула. Девушку подбросило. Саня как лежал, так и остался. А нечего! Врываются, понимаешь.
— О! — только и сказала хозяйка. Единственная Санина одежда, простынка, валялась посреди комнаты. Когда на кровать перебирался, он о ней как-то забыл.
— Н-да, — наглядевшись на кота, заключила могучая медведица и прикрыла его краем одеяла. — А ты, чего всполошилась? — напустилась она на онемевшую племянницу. — Гляди, какой парень. Ой, только не начинай опять реветь! От твоих слез скоро мокрицы по замку разведутся. Ладно, вы тут собирайтесь. Завтрак через полчаса. Пелинор не любит, когда опаздывают. Тебя, Эрика, это тоже касается. И не вздумай остаться в комнате.
Она ушла, оставив дверь нараспашку. Не злится, дураку понятно. Но племянница ее то ли раздражает, то ли волнуется она за девочку. Саня, обернувшись одеялом, встал, подцепил свою простынку и быстро поменял их местами. Двигаться в простыне не в пример легче. Пойди он по коридорам в одеяле, вполне могут принять за лешака. Шел, шел, забрел к вам, люди добрые, где у вас тут умыться, а пуще того, где нужник? Аж, коленки сводило. Хотел уже спросить у девушки, но та прорезалась первой:
— Ты кто?
— Кот, докладывал уже. — Получилось грубее, чем он хотел, но не о вежливости в данный момент горела душа, совсем о другом. — Как на улицу выйти?
— Что?
— Нужник где?!
— Что?
Клинический случай, как говорит собака. От слова клин, должно быть. Или заклинить. Заклинило девушку на вопросах. А ему, простому похмельному коту, не до них. Еще чуть-чуть…
— Вторая дверь по коридору, — наконец расклинилась юная медведица.
Кот пулей вылетел в указанном направлении, быстро отыскал нужную дверь, удивился по ходу дела княжеским придумкам; там же и умылся. Глянул в зеркальце над рукомойником и посочувствовал девушке — этакую рожу ночь возле себя терпеть! Понятно, почему она так нервничала. Хоть не выходи. Однако — звали. Придется теперь в компании озлобленной медвежушки топать через весь дворец в простыне. Шак, подлец, не догадался ему одежду принести. А скорее, специально не принес — пусть, котяра покручинится.
Он-то думал, она на него с кулаками кинется, а девушка прятала глаза. Из-за чего, интересно? Вообще, могла одна на завтрак утопать — ищи, котейка, миску по всей хоромине.
Девушка стояла на середине комнаты и нервно комкала в руках какие-то тряпки. Когда Саня осторожно сунулся в дверь, протянула:
— На.
Тряпки оказались широкими штанами и такой же широкой рубашкой. Не камзол, разумеется, но все лучше, нежели простыня. Одежду-то она ему отдала, да отвернуться забыла. Пришлось идти обратно и там одеваться.
Штанины он закатал, так долги были. Рукава — тоже. Видок, однако. Потом пришлось ждать девушку — умывалась. И пошли они по дворцу чинно и мирно, будто ночь провели в радостных объятиях.
В одном месте Саня зазевался. На стене висела картина. Вроде ничего особенного: море, берег, верандочка на столбах над прибоем. Солнце, ветер… Ветер? Картина же — деревяшка размалеванная. А — ветер. Ноздри, неосознанно, ловили запах соленого бриза.
— Я ее тоже люблю, — прошелестело за спиной. — Дядька хотел в парадной зале повесить. Тетка отговорила. Боится, краски потускнеют. Здесь света меньше.
О, какие тонкости! А ему: стоять бы да смотреть. Но девица пошла дальше. Отставать он поопасился. Поесть не дадут — полбеды. Насмешками замучат.
За столом уже все собрались. Пелинор глянул на часы, хмыкнул, но придираться за пятиминутное опоздание не стал. Они с Эдом как и вчера сидели рядышком. Собака обрядился в новенький красивый кафтан и тонкую рубашку. Не видел бы его Саня под дорожной пылью, да под дождем на переправе, решил бы — аристократ, который без перчаток за стол не сядет. Бера веселилась, поблескивая глазами. Шак степенно ел, перебрасываясь словом с Фасолькой. Курица смотрела только в себя. От нее шел едва уловимый запах птичника. На Санину одежду никто внимания не обратил. И то — ладно.
Они уселись в конце стола друг напротив дружки. Саня на девушку сначала не смотрел, хватал водичку, запивая похмелье. Только, когда чуть отлегло, искоса глянул и пришел к выводу, что кругом не прав. Хороша девчонка. Загляденье. Личико кругленькое. Светлую кожу, как у всех медведей покрывал золотистый пушок. Медные волосы вихорками разлетались над головой.
Жаль, что не улыбается. Ей бы пошло. Саня перевел взгляд на Фасольку: заколосилась барышня. Колокольчики с ромашками сами собой сплелись в венок. А за ней — курица. Она курица и есть, тем более, беременная.
Разговор за столом шел о прорывах. Глушили их при помощи медведей. Пелинор по-своему договорился с родоками, они и стерегли слабые места в границе. Но иногда и косматые промахивались. Тогда на дело шли люди из деревень. Тех, кто прорвался, ловили и привозили на княжье подворье. Дальше решал Пелинор.
Саня посмотрел на веселого хлебосольного хозяина. Интересно, что он с теми людьми делает? Назад, в шлюз их уже не воротишь. Вольно бродить по герцогству, князь их тоже не пускает. Только вот хвастался: за последний год на его участке границы ни один не прошел…
— На запад от тебя Белая Пустыня. Там шлюзов нет. А на восток? — между делом спросил собака.
— Еще две крепости.
— Пустые стоят, или тоже кто-то заселился?
— Еще как!
— Беженцы, вроде вас?
— Ближний сосед — человек. Насколько мне известно, на его территории аллари вообще нет.
— Сами ушли? — поднял голову Шак.
— Не уверен. — Пелинор потемнел лицом.
— А, спросить? — Собака мягко склонил голову и чуть вывернул подбородок вверх.
— Иди, спрашивай! — грубо рявкнул синьор владетель границы. — Извини, Эд. Я над этим два последних года голову ломаю. Но медведя в разведку не отправишь, а люди, те просто не возвращаются. Ни звука, ни весточки. Думай, что хочешь. Самому же туда соваться, резону нет.
— Цыпа, — позвал Эд.
Уписывающая за обе щеки кашку, курица, подняла туманный взор, покачала головой и принялась доедать. Сане стало ее жаль. Ну, что они к ней привязались?
Эд развел руками. Шак печально хмыкнул. Похоже, известный прием, призванный обострять у Цыпы провидческий дар, в беременном состоянии не годился.
— А третья крепость? — принялся за новые расспросы собака.
— Точно известно только, что там правит женщина.
— Не гиена, случайно? — насторожился Эд.
Еще в дороге он обмолвился Сане о существовании параллельного, так сказать, клана. Гиены и собаки враждовали всю свою историю. Но собаки как-то приспособились и даже некоторое время, по словам Эда, процветали. Гиены в период Великого Раздела ушли далеко на восток. Последние двести лет о них никто ничего не слышал.
— Женщина, — отозвался Пелинор. — Только, думаю, просто гиена была бы лучше.
— Так плохо?
— Рехнувшаяся баба у власти — не самое лучшее, что может случиться.
— Как к тебе сведения дошли? Две границы, все же, — не унимался Эд.
— Целое дело: медведики мои прорыв прокараулили. Люди тоже сплоховали. Я уже собрался собственную загонную охоту устроить, как нарушитель сам притопал. Стоит на краю рва и блажит как недоенная корова. Капитан замкового отряда за ним пошел. Смотрю, ведет. Оказался житель дальней крепости. А теперь, слушай. Я по сей день так и не знаю, правду он мне тогда сказал или все — хитрая ловушка. Но для начала, Эд, ответь мне как на духу: ты своим спутниками доверяешь полностью? Молчите! — вскинул руку Пелинор. — Информация такова, что не стыдно лишний раз остеречься.
Эд помолчал, пожевал тонкими губами, будто старуха в сомнениях, и только потом кивнул: доверяю.
— Перебежчик поведал, будто в крепости у сумасшедшей бабы имеется нора на ту сторону границы.
— А собственно, почему она сумасшедшая?
По собаке было видно: весь подобрался, ожидая услышать нечто невероятное, а когда Пелинор ляпнул про нору, обмяк и решил не продолжать заведомо пустой разговор.
Странно, подумал Саня, если есть оттуда сюда, отсюда туда тоже должна быть лазейка. И не одна. Есть вход, обязательно должен быть выход. Иначе мешок лопнет, кубышка треснет, а земля, в которую бесконечно лезут и люди и монстры, так заселится, что и повернуться негде будет. Однако по поведению Эда понятно: факт отсутствия выходов всем давно и хорошо известен, и никаких сомнений у ученых мужей не вызывает.
— Беспрерывно казнит.
— Всех? — поднял бровь утонченый Эд.
— И нарушителей и своих — всех подряд: не так встал, не так чихнул… просто, лицо в толпе не понравилось. Мужик рассказывал — у меня на макушке волосы шевелились. Бера ушла, не выдержала.
— И люди оттуда еще не разбежались? — спросил Щак.
— Куда им бежать? Граница перекрыта с обеих сторон.
— У тебя тоже свободного въезда нет, и что?
— Да у меня-то как раз все просто. Если кто из герцогства перебежал на мою территорию, да попал в деревню, мужички тотчас посылают голубя. В том селе, где вы солнышко крутили, спохватились еще, когда вы по полю ехали. Рядом оказался военный разъезд, он-то вас и доставил. Так же и любого другого.
Привозят, я тут с ним разбираюсь и решаю, где ему отныне жить. Свободной земли полно. Хозяйства крепкие. Мне так спокойнее, а им и подавно. Я ведь, колдунов-то засланных повывел. Остались, разумеется, в поселениях, знахари. Лечить народ кому-то нужно. А другой всяческой ворожбы нет. — В голосе Пелинора прорвались горделивые нотки.
— Ты так еще немного покняжишь, и свое герцогство вокруг соберешь, — засмеялся собака. На что хозяин вдруг насупился, исподлобья зыркнув на старого друга.
А Эд раскатился, будто не почувствовал, возникшего напряжения. Уже и Сане-недоумку понятно, что владетельный синьор ненароком проговорился. Только курица осталась сама в себе. Остальные смотрели в стол.
— Да предки тебе в помощь, Влад! — оборвал беззаботный смех собака. — Подскажи, чем я тебе могу в этом благородном деле помочь — помогу.
Лицо Пелинора немного просветлело, но посмотрел он почему-то на Саню и тут же отвернулся.
Это князь подозревает, что я щас кашу доем и побегу законному герцогу докладывать. Кот покосился на медведицу. Хозяйка сидела, улыбаясь себе в тарелку. От вида красивой здоровой женщины стало легко. Понадумал всякой дряни. Никто его не подозревает. Вон и медвежушка уже не бычится. Нет-нет да искоса глянет через стол. Глазки чуть раскосенькие. Зарумянилась.
Саня решил, что в политические разговоры вникать больше не станет. Нафига они ему, простому грамотному коту? От, то-то же. Сиди, как Цыпа, клюй кашку. Апостол же не вникает.
Кот осторожно потянул под столом ногу, нащупал босым пальцем девичью туфлю и накрыл всей стопой. Межвежушка вскинулась. Саня сделал вид, что не по нем переполох. Сидел и буравил взглядом расписную стенку за ее спиной, а сам гладил ножку.
Девушка затравлено глянула в сторону тетки. Та улыбалась, но Саня готов был дать коготь на отсечение, все замечала; посидела так еще немного, потом величественно обернулась к племяннице:
— Эрика, какая ты сегодня красивая. Влад, посмотри на девочку.
Щеки юной медведицы пылали. Полыхали, потому что, Санина босая лапа уже подобралась к коленям. Начни Эрика вырываться, пожалуй, тетка такой скандал устроит, небу тошно сделается.
Сиди, моя хорошая, сиди, а я еще тебя поглажу. Второй коготь даю, не сегодня так завтра мы с тобой договоримся. И что, что я простой деревенский кот? Если бы я тебе не нравился, уже орала бы и плевалась. Тут ты, красавица, никого кроме себя не обманешь.
Старшие медведи развеселились. Гости тоже оттаяли. Щекотливую тему больше никто не поднимал. Доели, допили и пошли по дворцу. Влад показывал свои хоромы.
Сбежал, да? Хорошо хозяин бежал, подумал Саня мимоходом. Комнаты сверкали янтарной отделкой. Стало быть, часть своих сокровищ князь Пелинор благополучно вывез. Но роскошное убранство хором занимало кота постольку — поскольку. Девушка Эрика шла рядом, и попыток свильнуть от экскурсии не предпринимала, чем нахальный кот вовсю и пользовался, поминутно приставая. А это что тут у вас? Ой, как интересно. А это? О!!! А это коридор куда ведет? Давай, посмотрим…
На третьем коридоре она сломалась. Саня косенько поглядел на экскурсантов: Пелиноры хвалились, остальные кивали. Шак усиленно отворачивал голову от приотставшей парочки. Солька посмеивалась. Курица вышла из оцепенения и с восторгом пялилась по сторонам. Собака шел далеко впереди, ошую хозяина.
— Это что такое? — спросил кот, когда они, оторвавшись от процессии, свернули в пустой коридор. Сане, в самом деле, стало интересно. Они, получается, вышли к стене донжона. К той, к которой был пристроен жилой деревянный дворец.
— Когда дядя только сюда приехал, — тихо пояснила девушка, — пришлось жить в старом каменном здании. Страшно… и холодно. Но он сразу начал строить новый дом. Мы переселились.
Саня спрашивал совсем не о том. Вся стена от потолка до полу сверкала цветными камешками. Посмотреть сбоку — пестрый хаос. Кот немного прошел вперед. Нет, не хаос: рисунок, но такой огромный, что весь в коридор не вмещался, частью уходил в третий этаж.
— Это же картина, — поразился он.
— Мозаика, — поправила Эрика. — Во всю стену старого донжона. Ей, наверное, тысяча лет. Или больше. Дядя ее называет Сотворением Мира.
На стене перемешались фигуры людей и животных. Людей? Ни фига! Головы у всех звериные. Вон — птичья, вон — собачья. Бык, змея, свинья… мелькнула невиданная жуткая харя с длинными челюстями при человеческом теле. У ног каждого аллари сидел родич. Под харей — ящерица, только очень большая.
— Это кто? — ткнул Саня пальцем, в заинтересовавшую его фигуру.
— Крокодил.
— Они где живут?
— Уже нигде. Дядя говорит, половины видов не осталось — вымерли.
— А это что? — Под каждой группой были видны строчки непонятных линий и черточек.
— Это — язык древних аллари.
— А что тут написано?
— Никто не знает.
Позабыв, зачем сюда шел, зачем девушку Эрику пригулял в дальний коридор, он переходил от одной гигантской фигуры к другой, рассматривал, узнавал или не узнавал. Последним в ряду стоял мужчина с похожей на кошачью головой. Но не кот. У котов не бывает таких мощных челюстей. И лоб у них ниже и мягче линиями. Кроме того, голову предка украшала роскошная длинная грива. Не как у лошадей — кудрявая и страшно густая. Стоп! Кота он видел в самом начале галереи. Стоит себе, изящный такой, рядом кошка, по одежде понятно. У ног целый выводок родаков. А этот — исполин. И родственник у ног — тоже исполин с гривой.
Чтобы лучше рассмотреть, Саня отошел вжался в противоположную стену. Глаза огромной странной кошки мерцали красно-коричневыми и прозрачно-серыми камешками. От них шел необъяснимый торжественный напор. По спине легонько забегали мурашки. Дали о себе знать когти. Саня спрятал руки за спину, распластался по стене и замер.
— Это Львы, — донесся откуда-то издалека голос Эрики. Дядя сказал, их тоже не осталось.
Кот тряхнул головой, прогоняя морок. Наверное, от долгого пристального разглядывания, цветные пятна пошли в хоровод. Его качнуло.
— Что с тобой? — охнула рядом девушка.
— Плохо, — простонал кот. — На воздух надо.
— Сейчас. Сейчас. Тут лестница. Давай я людей кликну.
— Сам доберусь.
Глаза кота натурально закатывались, руки хватались за стену и за помощницу.
В самом углу деревянной галереи к каменной стене примыкала лестница. Эрика подвела, вернее, подтащила к ней занемогшего кота и осторожно начала спускаться. Они передохнули на узенькой площадке, кое-как одолели следующий пролет и вывалились в, заросший кустарником внутренний дворик; еще чуть-чуть прошли, и кот рухнул.
Эрика, перепугано, ойкнула, но не бросилась за помощью, не заголосила, перевернула Саню на спину, отерла, покрытый испариной лоб, и приложила голову к груди.
Сердце подлого притворщика стучало размеренно и мощно. А чего ему не стучать?
Стоило девушке замереть перед ним на коленях, лапы сами потянулись. Эрика охнуть не успела, как уже барахталась в цепких Санькиных объятиях. Но, опять же, не кричала. Из чего означенный притворщик сделал вывод: кругом он прав; не выпуская своей жертвы, перевернулся и подмял ее под себя.
Вот тут она рванулась по-настоящему. Кот прижал, сильнее, а когда девушка таки открыла рот, чтобы завопить, мирно спросил:
— Тебе так неудобно? — Чмокнул ее в нос и откатился. Медвежушка хотела его огреть, как следует, но Саня извернулся. Удар прошел вскользь, совсем не больно.
— Ты зачем дерешься? — засмеялся Саня?
— Свинья! — выпалила Эрика.
— Ничего подобного. Я — кот. Видела полоску на спине? У свиней она жесткая, а у меня мягкая.
Мучительно покрасневшая Эрика кинулась к нему и заколотила кулачками в грудь. Саня только смеялся, да катался из стороны в сторону. Пока она не устала. А как притомилась, села и закрыла лицо ладонями.
Он не сразу сообразил, что девушка плачет. Не притворяется — по настоящему. Проклюнулась совесть. Он подполз к ней поближе и начал отводить руки. Эрика заревела навзрыд.
Тьфу, пропасть! Напугалась, что ли? Саня вскочил, уселся рядом и осторожно обнял ее за плечи.
— Ну, прости меня. Я не хотел тебя пугать. Это же просто шутка. Поколоти меня еще маленько. Не реви, а то и я рядом с тобой заплачу.
Ему удалось завладеть маленькими теплыми ладошками. Девушка хотела сжать кулачки. Саня их насильно расправил и поцеловал сначала одну, потом другую. Поцеловал тонкое запястье, гладкую кожу выше у локтя и поднял голову:
— У тебя руки красивые. И сама ты очень красивая. Ты самая красивая девушка, из всех кого я встречал. Не сердись на меня. И за ночное беспокойство не сердись. Меня Шак на плече в твою комнату притащил.
— Я… я не по тому…
— Успокойся, ладно?
— Угу.
Ее потряхивало, но слезы уже подсыхали. Эрика попыталась высвободиться. Саня прижал крепче — так быстрее пройдет. А сам тихонечко шептал, щекотал нежную кожу за ушком.
— Вот так. Молодец. Не плач. Все будет хорошо. Ты же меня не боишься?
Эрика дернулась.
— Или боишься?
— Я н-не знаю…
Ответ его озадачил. Интересно, а кто должен знать? Но посмотрел — не врет. Что-то с ней было не так. Вспомнились слова Беры, дескать, сидит затворницей, из комнаты ее не вытащишь.
Ой, Чуры мои и Пращуры, а что если она еще мужчины не знала? Вот бы вляпался. Тогда точно, Пелинор его размажет, впечатает в стенку рядом с последним Львом. Останется кот Санька жалкой цветной кляксой, в назидание потомкам.
Надо бы остановиться и откланяться: простите, милая девушка, был не прав, ухожу. Как бы не так! Не мог он уйти. Наоборот, так бы и нянчил ее, гладил, пока сама не потянется. Что рано или поздно потянется, он не сомневался.
Саня подхватил Эрику на руки, пересел на плоский камень, устроил ее у себя на коленях.
— Давай, разберемся, чего ты так испугалась, — шепнул на ухо. — Тебе сидеть удобно? Не страшно?
— Нет.
— А когда я тебя целую? Вот так… Я же тихонечко. Ты такая красивая… Тебя кто-нибудь так целовал раньше?
— Я…мне… об этом знают только дядька с теткой. Знаешь, раньше было все нормально. Я не боялась. Когда я жила дома, потом в Меце…
Медвежушка спрятала лицо у него на груди.
— Там что-то случилось?
— В Меце убили моего отца.
Вот болван, пристал с вопросами. А с другой стороны: пять лет прошло, или около того. Пора бы успокоиться. Саню кольнуло любопытство. Но допытываться не стал. Если захочет, сама расскажет.
— Тогда, давай, лучше, о живых говорить. Или о…
— Дядя спешно уехал на границу, — перебила его Эрика. — Отец собирался последовать за ним. Но другой мой дядя, двоюродный, прислал за мной целое посольство. Он предлагал мне пожить у него в замке. Его средний сын Эро как-то у нас гостил. Родители еще тогда решили, что мы станем мужем и женой. Я была не против. Он мне нравился. Медведей почти не осталось. Лучше выйти замуж за него, чем за какого-нибудь чужака с востока.
Послы уговорили отца повременить с отъездом. Я отправилась в Мец. Папа приехал туда через полгода.
Ольрик Мец с порога объявил ему, что свадьбу придется отложить. Я… понимаешь, папа меня многому научил, а Эро едва умел читать. Старый Ольрик заявил, что я все время унижаю его сына, смеюсь над ним, что папа должен учить Эро, если хочет отдать меня в приличную семью. Что нас по всему герцогству считают преступниками. Дядя Влад к тому времени уже закрыл единственный, свободный проход во внутренней границе. Папа за меня боялся, потому счел, что мне лучше выйти замуж и остаться в семье родственников.
Я его отговаривала. За полгода тупой Эро мне просто опротивел. Сначала все было хорошо. Нас поселили в отдельном покое. Мы фактически уже стали супругами. Потом кузен начал ко мне придираться по каждому поводу. Дело дошло до оскорблений. Я хотела переселиться. Мне не дали. Этот недоумок каждую ночь приходил ко мне и требовал, требовал, требовал. Я сопротивлялась. Дело кончилось тем, что Ольрик мне пригрозил… предупредил, что если я стану отказывать в постели его сыну, он отдаст меня гарнизону. Я, конечно, медведица, но с сотней мужчин все равно не справлюсь.
Я уже тогда начала подозревать, что затевается что-то нехорошее. Но приехал папа, и все изменилось: Эро больше не рвал на мне одежду, не насиловал меня по ночам. Он послушно ходил на занятия, слушал, даже делал вид, что ему интересно. А папа увлекся. Он отмахивался от моих страхов.
Лариссу ему подослал сам Ольрик. Прости, если тебе неприятно это слышать, она была кошкой. Папа мне рассказывал о своем студенческом увлечении. Та девушка тоже была кошкой. Папа, наверное, вспомнил молодость. Я его просила, давай уедем, давай сбежим. Дядя Влад примет нас в любом случает. Нет, он хотел и Лариссу забрать с собой. А она не соглашалась.
Конец истории знает все герцогство: папу уличили в несанкционированном обучении. Она сама на него донесла в Клир. Папу пытали. Он подтвердил. Его вывели на площадь и сняли кожу.
Голос у медвежушки стал ровный, безжизненный. Саню пробрало холодом. Она, что, видела?
— Ты там была?
— Да.
Эрику трясло. Чуры мои и Пращуры, понадумал себе всякого, а выходит — дурак непроходимый. Девочка, оказывается, успела за свою коротенькую жизнь хлебнуть полной ложкой.
— Тебя отпустили? — спросил он, чтобы не молчать.
— Нет. Ольрик, как и обещал, бросил меня в казарму.
— Что?!
— А Эро сидел и смотрел. Меня спасло только то, что охотников нашлось немного. Меня хотели привязать…
— Не рассказывай! Забудь! — Санька до боли прижал ее к себе.
— Я вырвалась, — упрямо продолжала девушка. — Я разнесла казарму. Я — медведица! А мозгляку, который полгода меня истязал, я оставила особую отметину. Он теперь ни на ком не сможет жениться.
Они не ожидали бунта. Легат Клира и Ольрик сидели в парадной зале, праздновали. Половина гарнизона валялась в стельку, даже замковый мост не подняли. Я ушла, убив по дороге всех, кто попался под руку. Потом я еще год добиралась до границы.
Саня представил, как молоденькая девушка, знать не знающая, что значит, скитаться, кралась по лесам: мерзла, голодала, боялась каждого куста. Он по сравнению с ней — кум герцогу, сват председателю Клира. А туда же — приставать.
Кот решительно поднялся и, не спуская ее с рук, пошел вверх по лестнице. Дальше — коридоры и переходы, пока не встал на пороге ее комнаты.
— Прости меня.
— Ты ни в чем не виноват.
— Все равно, прости.
Эрика высвободилась, опустила голову и пошла на свою лежанку. Сане стало тошно. Лучше бы она ничего ему не рассказывала. Лучше бы просто в лоб дала. Перешагнуть образовавшийся барьер он уже не мог.
Эд
Разбудило неистовое щебетание. Пичуги орали, будто последний день живут. Откуда они только взялись? Во внутреннем дворе крепости деревья по пальцам можно пересчитать, зато птиц на добрый лес хватит. Или их Цыпа подманила? Ловко она тогда на границе устроила дождик из дерьма. Мастерица! Жаль только, болеет потом. А так бы: приехал на заставу, только начинаешь представляться, а с неба уже капает. Пограничники — по норам, ты — на ту сторону. Будь у Цыпы дар посильнее, с армией можно было бы справиться.
Эк, куда меня занесло. Или куда нас всех занесло? Меня — понятно — в пустые мечтания. Бывает. Лечится здоровым образом жизни. Это когда по пояс в снегу толкаешь телегу на перевал, а в спину летит шквальный ветер, ругань Шака и хныканье девочек. Доберешься до седловины, сядешь, свеся ручки, и никаких тебе мечтаний. Не сдувает с камня — уже счастье.
Теперь о том, куда нас всех занесло… не побоюсь признаться: в полное дерьмо. Прошу простить, дамы и господа, за несколько приземленный стиль, но из песни слов не выкинешь, как любят выражаться люди. За тысячелетия совместного существования их словечки и даже привычки накрепко впаялись в наш быт. Сами они тоже к нам приноровились. До смены власти в стране, никто особо уже и не задумывался о разнице культур…
…опять понесло, теперь в другую сторону… его Ученость, Камибарам Мараведиш, так ни разу мне отлично по своему предмету и не поставил. Хотя, что я придираюсь, другие тоже из неудов не вылезали. Старый змей считал, что на отл знает только он сам. Ну, может, еще ректор и Тутанх. Но хор я от него получил таки.
Эд сообразил, что до конца так и не проснулся. Только вынырнет, его утаскивает назад, в слоистую ойкумену неосознанного. А надо ли ему просыпаться? Вроде, да. А с другой стороны: ни перевала сегодня не предвидится, ни мокрой переправы. Пупок рвать не надо. Тяжелее ложки Влад ничего не даст в ручки взять. А с третьей точки зрения, исключительно его, Эда, точки: лучше на перевал под ледяным ветром телегу вместе с поклажей и пассажирами толкать, нежели изобретать лоцию, способную провести их маленькую семью по хитрым проливам и фиордам Пелинорова царства.
Раз пошли связные мысли о насущном, значит, уже проснулся. Эд глянул на ту сторону широченной кровати. Там калачиком свернулась девушка. Можно дотянуться и пощекотать. Потянется, муркнет и расстелется под ним. У-у! Красота. Жил бы так и жил. Влад, широкая душа, самую изящную дворняжечку ему подставил. Гуляй, собака-арлекин — не хочу. Медведи, они медведи и есть. Пелинор умен, ничего не скажешь, только свои мысли в жизнь он претворяет настолько топорно, что не разберется, разве, такой наивный мальчишка как Санька. Однако сюзерен наш, его рыжее сиятельство, отсидев в пограничье пять лет, забыл, что другие это время провели в непрерывных странствия да скрупулезном анализе. Спасибо тому же Камибараму покойничку за то, что научил систематизировать накопленные знания. А лабильная, агрессивная среда, потом доучила: в кратчайшие сроки, расставь все по полочкам да сделай вид, что тебя тут не бывало, полки чужие, и цацки на них впервые видишь.
Девушка сделала вид, что проснулась; действительно, муркнула, потянулась и распахнула светлые, чуть навыкате глаза. Эд поощрил ее молчанием. Тем более, забыл, как зовут. Она выгнула спинку, встала на четвереньки поползла в его сторону. Эд ждал.
Анализ на некоторое время можно оставить. Когда в постели с тобой не пламенная, живая как сама жизнь Фасолька или закомплексованная, неповторимая Цыпа, напрягаться — ломать всю игру.
Девушка подобралась, несмело потрогала его пальчиками, потом губками: от плеча по груди вниз. Живот дрогнул в легком спазме. Затяжелело в паху.
Он, пожалуй, вообще не станет шевелиться. И говорить ничего не станет, девушка уже сама догадалась, чего от нее ждут. Влажный теплый язык скользнул вокруг пупка. Живот еще раз легонько дернулся. Руками она только слегка прикасалась, дразнила. Исследовала всего, перебралась и устроилась у него между ног. Ласки горячего рта прогнали все мысли. Осталось простое и, самое мощное от Сотворения чувство — животной похоти; желание финала, когда колючие сладкие молнии разбегутся по всему телу, и наступит освобождение.
Эд придержал ее голову, пока ни отгремело окончательно. Только тогда отпустил, полежал, справляясь с дыханием, поднялся.
— Спасибо, маленькая.
Действительно маленькая — ростиком ему, невысокому, по плечо. На лице — ни тени обиды или недовольства. Лишний штрих к портрету хозяина: подложил и научил, выполнять все, то есть абсолютно все, желания почетного гостя. Авось, наскитавшись, да натерпевшись, тот соблазниться легкой жизнью и даровым удовольствием. А там, глядишь, щенок на свет появится. Как отказаться от собственного ребеночка? Бедный Влад. Ради своей цели Эд откажется, практически, от всего, кроме самой жизни!
А друзья? Пойдешь по их головам?
Ведь пойдешь, сухо проскрежетало внутри.
Но это потом когда-нибудь… если это потом вообще наступит. В крепости старинного знакомого, родного брата Ваньки Пелинора, задача состояла в другом: как сообща выбраться из ловушки.
Эд еще полюбовался ладненькой фигуркой девушки. И грудь — ничего. Она лишний раз вильнула бедрами, походя, коснулась рукой его живота. Нет, пожалуй, не только наущения хозяина, и самой интересно, заарканит загадочного гостя или нет. В умишке уже, поди, повышение статуса сложилось.
— Тебя как зовут? — остужая, спросил Эд.
— Сабина.
— Иди к себе. Вечером встретимся.
Девушка, безропотно, удалилась. Эд пошел в ванную и со всей забытой негой забрался в, наполненную горячей водой кадку.
Он бы остался в пограничье. Он бы помог Владу собрать армию, он даже возглавил бы ополчение против герцога. А дальше? Конфликт с самим Пелинором неизбежен. Но не это главное. Влад не представляет, с чем имеет дело. Сам Эд только недавно начал догадываться, в чем сила нынешнего правителя. Нужно время, чтобы отыскать его уязвимое место. Время, пожалуй, единственное, что у Эда есть в достаточном количестве. Жизнь аллари длинна. Раза в три длиннее человеческой. При условии, что тебя не убьют, не поймают, не устанешь сам, не продадут. Нет, последнее маловероятно. Друзья — второе, что у него есть.
А если, таки, придется — по головам?
Да пропади оно все пропадом!
Эд с головой погрузился в горячую воду и держал дыхание, пока не закололо в груди.
— У тебя припасы кончились? — весело спросил Дайрен, обнаружив в обеденной зале пустой стол.
— Провианта — завались. Трехмесячную осаду высидим, — отозвался Пелинор. — Я могу приказать, тебе принесут.
— Что случилось?
Вид у князя держателя границы был не вполне… одевался, надо полагать к завтраку, но что-то случилось, и прямо поверх белой туники натянул кольчугу.
— На внешнем рубеже прорвалась какая-то тварь. Медведей покрошила, мужиков тоже. Требуется мое вмешательство.
— Я с тобой.
— Перекусим в дороге, если не возражаешь.
В залу степенно вошел Шак. За ним семенила курица. Фасолька за ее спиной болтала с Санькой. Апостол, глянув на Влада, насторожился. Примолкла дриада. Котяра уселся на свое место и только тогда сообразил: что-то не так.
— Мы с князем уезжаем на прорыв, — сообщил товарищам Эд.
— Я с вами, — отозвался Шак.
— Что случилось-то? — захлопал глазами кот.
Приученные к порядку девчонки, тихо сели в уголок. Пелинор кратко обрисовал ситуацию. Брать с собой женщин никто не собирался. А кот, что ж, кот он — как все.
Эд давно не одевал кольчуги. И оружия давно в руках не держал. Сознание раздвоилось. Он в последние годы привык полагаться только на силу и сноровку. А тут меч, забыто, оттянул руку. Эд отошел в сторону и несколько раз взмахнул оружием. Воздух распорол густой свист. Он поиграл мечом, сделал пробный выпад. Вспомнит, все вспомнит.
Шак уже сидел верхом. Амуниция — будто в ней родился. Длинные пепельные волосы завязаны в хвост. Шлем он приторочил к седлу. В каждом движении сквозил бывалый воин. Не знай его Эд лучше себя, решил бы: наемник, которому война — второе дыхание.
Двое подручных князя пытались натянуть на Саньку кольчугу. Кот отругивался: жарко ему, видите ли. Всем жарко. Только когда Пелинор пригрозил, оставить его дома, Александр согласился и покорно подставил голову под распяленный ворот доспеха. Но когда одели, да подпоясали, пошел легко, будто в одной рубашке.
Эд перехватил серьезный взгляд князя. Не морочься, господин хранитель границы, ну, попался нам мутант. Ты, надеюсь, это слово понимаешь? Странно, что и сам мутант понимает. Способность к обучению у его вида, если мне не изменяет память, находится где-то между бурундуками и белками. А этот, если не врет, за две недели грамоту одолел, за месяц осилил уровень общей школы…
Саньке подвели лошадь — скотину не меньше Шаковой. Но иметь дело с боевыми конями парню, похоже, не доводилось. Двоим, которые его обряжали, пришлось пихать кота в седло под задницу.
По дороге они слегка перекусили. Шак вообще только воды попил. Эд тоже не стал налегать на угощение. Зато Санька наворачивал за обе щеки. У, пацифист в лаптях!
Простой как мяуканье увалень раздражал Эда самим фактом своего существования. Интересно другое — в том раздражении не были ни грана злобы. Наличие рядом необычного кота, вызывало у Эда прилив дикого азарта. За последние годы он отвык от ярых душевных порывов. Он любил своих друзей, однако за их спинами рассчитывал каждый свой шаг, каждый поступок. Но появился Санька, и захотелось, как в юности, плюнуть на резоны и пройти по жизни колесом.
С час, примерно, они рысью двигались на север. Достигнув опушки дремучих зарослей, Пелинор перешел на шаг. Отряд втянулся по узкой тропе в лес и тут же вынырнул на поляну. За ней открывалась небольшая котловина. Князь остановился. К нему из кустов кинулись люди.
Эд инстинктивно схватился за оголовок меча. Мужики и солдаты гарнизона выглядели, только что покинувшими поле боя. В зарослях кто-то стонал. По краю котловины торчали рогатки. Эд присмотрелся. Высокая трава внизу пестрела красными мазками. Кое-де из нее выглядывали бурые ошметки. Противоположный пологий склон весь был изрыт.
— Докладывай, — рявкнул князь, подбежавшему начальнику облавы.
— Тварь с быка ростом, похожа на рака, только клешни по всей спине. Не клешни — косы. Не подойти.
— Рубить пытались?
— Двое вышли с длинными мечами, она их тут же похватала и схарчила.
— Что с медведями? — обречено спросил Пелинор.
— Нет медведей, — отозвался воин. — Они первыми пошли…
— Раненых много?
— Целых не осталось.
Рука воина по плечо была затянута бинтом. Ткань промокла кровью. Капало на траву. Здоровенный мужик заметно пошатывался.
— Иди отдыхай, — скомандовал Пелинор. Из сетчатого торока он достал голубя и, свистнув, подбросил.
Разумно. Без подмоги им не обойтись. Другое дело, успеет ли запасной отряд, до того как тварь попрет через впадину? Эд спустился с коня, но держал его в поводу. Если что, прыгнет в седло… а там видно будет. Князь пошел смотреть людей. Шак цепко оглядывал ландшафт. Этот не побежит.
Внутри шевельнулось чувство похожее на стыд: в кого ты, господин Дайрен, превратился?
В кого надо в того и превратился!
— Не говорили, тварь быстро бегает? — спросил он у Апостола.
— Я так понял, она по лесу идет медленно, кусты, деревья мешают, а когда выбирается на открытое место, начинает разгоняться. Слушай Эд: если она полезет, уходите с Санькой в чащу. Заберетесь на дерево — пересидите.
— А ты?
— Попробую, подпустить и взять ее копьем.
Вокруг вырубки остались только низкие заросли калины да шиповника. Эд прикинул: до спасительного дерева Шак может не успеть. Конь Апостола топтался рядом, подрагивая коленями. Животное чуяло опасность, а пуще — тревогу всадника, но не убегало. Учитывая способность Шака управляться со своими родичами, может, и успеет смыться… если копье окажется бесполезным… если монстр не схарчит коника первым.
В кустах стонали. Народу тварь успела перекалечить достаточно. А доведись ей выбраться на этот край впадины — довершит. И доест.
Влад вернулся чернее тучи. Выяснилось, никто, никогда таких зверей в округе не встречал, и как с ними бороться, не представляет. Шак начал говорить про копье. Дослушать его не успели.
На той стороне впадины упали кусты. Эду показалось, по ним снизу прошелся серп. Тонкие осинки легли как подрезанные. На минуту наступило затишье, а потом куча зелени зашевелилась, и из нее вылезло чудовище. Что с быка, мужик поскромничал — с трех быков, если их поставить в упряжку. Тварь походила на сложенные друг на друга миски. На солнце отсвечивали глянцевитые бока. Снизу у брюха Эд разглядел, быстро перебирающие, короткие членистые ножки. Выше по кругу росли клешни на длинных, коленчатых суставах. Движение монстра сопровождалось треском и свистом.
Пелинор побелел. Даже Шак качнулся назад. Копье? Да она его в полете перекусит!
Будто в подтверждение Эдовой догадки, из кустов с той стороны вылетел дрот. Пара клешней метнулась навстречу снаряду, пощелкали, и только мелкие, ровно срезанные кусочки черена, брызнули в стороны.
— Уходим! — скомандовал Пелинор.
— А люди? — кивнул Шак в сторону раненых.
— Что ты предлагаешь? — рявкнул медведь. — Остаться тут и всем погибнуть?
Чудовище, меду тем, неспешно путешествовало по впадине. Длинные клешни выхватывали из травы останки людей и медведей и отправляли себе на спину.
Эд рассудил, что Пелинор прав. Оставаясь тут, они ни чем раненым не помогут. Только зря сами будут рисковать. Верховых она не нагонит…
Ни фига! В какой-то момент тварь оторвалась от трапезы и боком рванула к месту, откуда вылетел дрот. Рогаток там по склону не поставили, а и стояли бы они — толку мало. Многоногий убийца легко взлетел на край обрыва, прошелся по кустам своими руками-косами и зацепил живое. Человек коротко страшно взвыл.
У Эда сжались кулаки. И что ты сделаешь? А? Расслабься! Полезай в седло и давай деру. Вон Влад первым наладился. Шак тоже поставил ногу в стремя. Только Санька…
— Замечтался, котяра? — сквозь зубы процедил, вплотную подъехавший Эд. На что тот вдруг потянул через голову кольчугу.
— Сдурел!? — взревел Пелинор.
— Мешает она мне, — спокойно отозвался кот. — Шак, помоги.
— Ты этих тварей раньше встречал, — осенило Эда.
— Тварь, да тварь… многоножка это. Кто ж ее не встречал.
— Ну, я, например, — внутри у Дайрена натянулась струна дикого азарта. Сейчас лопнет. А потому говорил медленно, только клыки сами собой скалились. — Ее одолеть можно?
— Ага. Можно, конечно, и один на один, — тут место удобное, — но лучше втроем.
Пелинор перегнулся с седла. Физиономия налилась дурной кровью. А вот Шак, прыгнул на землю без колебаний:
— Говори, что делать.
— Копье нужно вроде кабаньего, только раза в три длиннее.
— Где я тебе его возьму!? — охнул князь.
— Не обязательно с наконечником, — Санька говорил, а сам посматривал в сторону котловины. — Вон дубок стоит. Срубить, да верхушку затесать.
Владетельный синьор держатель границы ринулся с коня, так что скотина присела на задние ноги, и побежал к дубку. Давно Эд не видел рыжих медведей в гневе, а разъяренного Пелинора не видел вообще никогда. Чем Влад сломил дерево? Силой или страхом за себя и за людей? Взялся, налег и переломил! Шак своим топором в миг стесал ветки и заострил верхушку. А многоножка уже доела все, что валялось внизу, и замерла. Эд понял, сейчас последует стремительный бросок, за которым все их приготовления пропадут без надобности. Самое разумное — развернуть коня и погонять к лесу. Но посмотрел, как Санька удобнее перехватил гигантское копье и, скользнув на землю, крикнул:
— Что остальным делать?
— Вон две рогатины лежат. Только сначала надо затравку бросить. Шак, на краю ямы медвежья лапа валяется. Хозяину она уже без надобности. Многоножка ее учуяла и сейчас прибежит жрать.
— Она за нами прибежит, пока ты будешь лясы точить, — озлился Эд.
— Нет, — отозвался Саня. — Она, дура, за краем ямы нас не видит. Как увидит, тогда — берегись.
Шак кинулся на брюхо, по-змеиному прополз к обрывчику, замер на самом краю и оттуда спросил.
— А если она шевеление заметит?
— Заметит, конечно. Только не успеет уже. Ты можешь лапу ей на самую середку закинуть?
— Могу.
— Значит, вставай в полный рост и бросай. Если многоножке на спину что-то падает, она всеми лапами хватается. Задерет их вверх, под ними откроется глаз. Я в него копье загоню. Если вы с двух сторон рогатками мне копье подденете, она на него вся насядет. Только ты, как лапу бросишь, сразу отбегай.
— Понял, не дурак, — отозвался Апостол.
Эд шагнул к рогатинам. Пелинор поймал его за рукав:
— За лошадьми гляди, Дайрен. Если твой котейка промахнется… — сам ухватил рогатину и встал сбоку от Саньки.
Она походила на цветок смерти. Когда огромное глянцевитое тело взмыло над краем впадины, все верхние клешни оказались задраны. Под ними открылся нежный белесый овал с черным зрачком в середине. Под брюхом сновали короткие ножки.
Секунды растянулись. Одна половина Эдова сознания приказывала, взмыть в седло и бежать, вторая — пригвоздила к земле. Он увидел, как Санька медленно-медленно отводит копье, как заносит, как делает с ним огромный шаг вперед; как затесанная верхушка дубового дрына входит в глаз чудовища. Звуки куда-то подевались. Все происходило в глухой тишине.
Которая мгновенно лопнула. Это от рева и скрежета сначала заложило уши, а потом вернулся, парализованный напряжением слух.
Ревели Шак и Пелинор. Они разом успели подставить рогатки под Санькино копье. Многоножка оторвала от земли передние беговые лапки. Длинные клешни потянулись к дрыну, — Эд стоял на одной ноге, готовый кинуть вторую в стремя, — но движения твари замедлились. Клешни пощелкали в непосредственной близости от копья, однако — промахнулись. Острие вышло у нее на спине, когда все верхние лапы уже бессильно висели.
Только тут Санька бросил свое оружие. Помощники чуть зазевались. Влада толкнуло в плечо собственной рогатиной. Шака вообще опрокинуло.
Пелинор потирал, ушибленное место. На лбу Апостола выросла белесая шишка. Саньке распороло рубашку от подмышки до подола, на боку сочилась свежая ссадина. Парень зажал рану ладонью, отнял, посмотрел.
Эд стоял у лошадей. Поле зрения сузилось до яркого коридора, в котором присутствовали только эти трое. Еще: топорщившаяся острыми углами темная груда. Санька оторвал, болтающийся край рубахи, чтобы не мешал… Пелинор топтался на месте… Шак начал подниматься…
Дайрен тряхнул головой, — обморока ему сейчас не хватало! — выдохнул, задержал дыхание, пока мгновенной вспышкой не просветлело в голове. Границы видимости тут же расширились: Из кустов ползли и ковыляли люди, рядом стрекотала сорока и… рев!
— А-а-а!!! — Влад сграбастал кота в охапку и затормошил. — Ну, молодец! Ну, герой! Я уже думал… Эд! Я думал… а он! Эд! Иди сюда, ты там что, прилип?
— У меня штаны мокрые. Боюсь расплескать, — крикнул Дайрен и против воли закатился.
Даже вечно хмурый Шак начал икать и пристанывать. Его тоже колотило хохотом.
Третий день во дворе замка копошились люди. От многоножки, которую на волокуше притащили в крепость, за это время осталось немного. Санька показал, какие части туши, на что годились. Крестьяне растащили клешни, каждая — готовый лемех для плуга. Верхний панцирь распилили на щиты. Из крючковатых нижних лапок получались прекрасные ножи.
Эд подбросил на ладони гладкую, блестящую пластинку. Стоит, пожалуй, сходить к оружейнику, пусть приделает рукоять. Дайрен искоса наблюдал за Санькой. Уложил, котейка, чудище, и не понимает, вроде, что теперь первый герой на границе; не замечает, пристального княжеского внимания к своей персоне.
— Александр, тебе часто приходилось с многоножками дело иметь? — как бы, между прочим спросил Эд.
— Забегали, — отозвался кот, кинул в кучу отпиленную клешню, подошел. — Я только раз с ней один на один сошелся. У нас для них ловчие ямы рыли. На дне колья, поверху — сетка, присыпанная веточками. Кинуть на середку кусок мяса — ловушка готова. А та многоножка уже подранена была. Мечется, да все мимо. И выскочила прямо на меня. Поменьше этой. Я ее на копье принял и держал, пока мужики подоспели.
— Как держал?
— Руками, — просто ответил Санька. — Ты ножик себе выбрал? — спросил он, указав на кусок лапы. — Лучше из верхней пластины точить. Работы, конечно, больше, зато вечный получится.
— Какие еще звери в Камишер заползают? — серьезно спросил Эд. Котяра недоверчиво покосился, не насмехается ли, убедился, что тот вполне серьезен, и пространно объяснил:
— Разные.
— А самое крупное?
— Эрх. С дом будет. Если напугается, все вокруг снесет и потопчет.
— А есть такие, с которыми… ну, как мы — растерялись?
Санька не успел ответить. К ним шел Пелинор.
Три последние дня физиономия князя сияла. Сегодня медведь засмурнел. Рыжие брови сдвинулись. Не знает, куда девать даровое оружие? Или прикидывает, как лучше при себе кота оставить? Зря, что ли, в первый день его в комнату медвежушки подкинули? Но Эд пока не чуял, что между Санькой и девушкой, что-то такое завертелось. Нет, она-то как раз, подалась — только слепой не заметит. Кот тоже поглядывал в ее сторону. Но большого и светлого чувства между ними не ощущалось. И будем надеяться, оно не появится. Иначе, кот останется тут сторожить с Пелинором границу, арлекины же благополучно покатит восвояси. И не видать им тогда герцогского домена.
— Ты чем так расстроен? — спросил Эд князя. — Еще, какая напасть приключилась?
— Пойдем, покажу, — позвал Пелинор.
Втроем они пересекли двор и поднялись на второй этаж жилого дома. От анфилады комнат в сторону старого донжона уходил неприметный коридорчик. Пелинор шел первым, за ним Санька. Эд держался в хвосте. Князь проскочил галерею с гигантской мозаикой, не глядя. Санька вывернул шею на мерцающие картины, но тоже не задержался, из чего Дайрен сделал вывод: он тут уже бывал. Когда сам Эд допер, с чем имеет дело, остановился:
— Влад!
— Пошли. На обратном пути досмотришь, — отрезал хозяин дворца. Дайрен подчинился, но, как и Саня до самой лестницы выворачивал голову.
Он такое уже встречал. У отца в библиотеке хранилась книга с похожими рисунками. Отец указывал на отдельные виды, пояснял, кто остался, кто вымер. Получалось, больше половины родов либо угасли, либо затерялись.
— А что было вначале, — спрашивал маленький Эд.
— Звездный поток, который принес нас на эту землю, — отвечал отец. Позже, в университете, Эд узнал, что существовало, по меньшей мере, десяток теорий возникновения цивилизации аллари — от волшебных до вполне научных.
Самый просвещенный историк университета, последний оставшийся на земле скарабей, Аграм Тутанх, склонялся к теории исхода. Больше того, он полагал, что аллари пришли не через прорывы. Они появились тут, в ЭТОМ МИРЕ, вместе с самой землей. Камибарам Мараведишь спорил с ним до истерики. Аграм кивал, щелкал массивными, обтянутыми сухой кожей челюстями, но не уступал. Он считал, что центральная часть герцогства появилась намного раньше западной и восточной. В гигантский прорыв попал целый остров, со всем населением. Ландшафты наложились. Наложилась фауна. Отсюда дикое смешение растительных видов. С первого взгляда можно определить, что чахлый ползучник березе, например, не только не родственник, а даже и не знакомы они.
— Главное отличие — принцип питания и воспроизводства! — Скрипел Аграм. — Ползучник накапливает хлорофилл в листьях исключительно во время грозы; береза — посредством солнечного света.
— Эволюция все спишет! — Шипел Мараведишь. Кстати, Тутанх считал, что Камишер — тоже следствие гигантского прорыва, как и Западный регион. Если центр населяли аллари, то запад — исключительно люди.
— А восток? — Подковыривал Камибарам.
— Духи! — ерничал Аграм, вставал, поскрипывая суставами, и уходил, оставляя оппонента, метаться по аудитории.
Пришли. Во внутреннем дворике имелась выгородка, примыкающая к старому донжону. Древняя кладка башни в этом месте зияла свеженькой аркой. Сам, надо полагать, нынешний хозяин и приказал продолбить. Эд пощупал свежий скол. Палец царапнула острая пластинка слюды. Но это так, мимоходом, по привычке, все замечать. Его вниманием уже завладела клетка, установленная на деревянные катки.
В клетке стоял человек. Человек? Эда передернуло. Ухватившееся за прутья решетки существо, только отдаленно напоминало человека, как и аллари, впрочем. Две ноги, две руки, голова. На макушке из спутанной, мелко вьющейся шевелюры выглядывали два острых рога. Вниз от подглазий торчали загнутые не то бивни, не то усы. Они стукнули, когда пришелец коснулся решетки физиономией. Настил под его ногами дрожал. Но по нему топали отнюдь не сапоги. Конечности на пятке имели круглые копыта, а спереди пальцы с когтями. Середки же у него не было вовсе! Ни хрена себе! По бокам от ребер к тазу шли две массивные костяные дуги. Вместо живота зияла дыра.
— За последние два года этот — четвертый, — зарычал Пелинор. — А ты говоришь, открой границу! Знаешь, чем он питается? Кровью! У него и зубов-то всего два — только надкусить.
Дайрен заметил, что существо прислушивается к их разговору. Оно было разумно, но одновременно, беспросветно дико. На полу клетки валялись ошметки шкуры и куски мяса.
— Посмотри, посмотри! — ткнул пальцем князь. — Когда рогатого окружили, он как раз косулю пополам разодрал и присосался. Не смогли отобрать.
— Санька, — позвал Эд. — Ты таких встречал?
— Нет, — подавленно отозвался кот. Парень слегка пригнулся, спружинил колени. Случись, пришельцу освободиться из клетки — задерет. Эд и себя поймал на том, что дергает верхней губой — клыки наголо. Поодаль топтались до зубов вооруженные люди из охраны.
— Судя по частоте прорывов, да по тому, что в них лезет, граница становится более проницаемой, — рычал Пелинор. — А вы там, в директории, в игрушки играетесь! Герцог, его подлая светлость, дождется, что такие твари хлынут потоком.
— Влад, опасность существовала всегда. Кто знает, какие еще формы жизни видели эти леса за прошедшие тысячелетия. Но ты, сам говорил, в основном идут обычные люди.
— Шак! — позвал князь, спустившегося во дворик, Апостола. — Как ты считаешь, людей можно пропускать невозбранно?
— У нас, в Алолоре, — нейтрально отозвался конь, — люди могли быть только рабами.
— А меня подобрали люди! — запальчиво крикнул кот. — Моя приемная мать — человеческая женщина. Это не мы или они плохие. Это законы плохие!
Вот тебе и лапотник, усмехнулся про себя Эд. А князю и ответить нечего. Насупился, голову на таран выставил, но помалкивает.
Если разобраться, каждый, даже этот, в клетке, имеет право на существование. Собственно не такой уж он и страшный. Скорее необычный. Зря Пелинор устроил такой скандал. Четверо кровососов за два года — мизер. Предыдущих, поди, медведики слопали за милую душу. Судя по останкам на поле сражения с многоножкой, родаки у Влада — о-го-го! Интересно, куда Пелинор девает живых нарушителей границы? Спрашивать как-то боязно…
Эд вдруг ощутил страшную сонливость. Спор Саньки с Апостолом показался пустой тратой слов. Даже красная физиономия Влада перестала раздражать. Дайрену захотелось лечь подле катков, растянуться на траве и закрыть глаза…
… кстати, не плохо бы, напомнить его рыжему сиятельству про Олега, который преподавал на физическом факультете атомистику.
"Мир не создан никем из Богов и людей, а был, есть и будет вечно живым огнем, закономерно возгорающимся и закономерно потухающим"…
Олег всегда выглядел потерянным. Над ним посмеивались. Студиозусы, к тому же, недоумевали, как человек мог попасть в цитадель науки аллари. Много позже Эд узнал, что Олег пришел из прорыва, а еще позже осознал: в университете ему в первый и последний раз в жизни пришлось соприкоснуться с иной цивилизацией, стоявшей, к тому же, по развитию на несколько ступеней выше цивилизации аллари. Слова про Мир, сказанные Олегом на первом занятии — порождение иного тысячелетнего разума…
— Эд-д-д!!!
Сначала Дайрен почуял нестерпимый смрад, потом легкое прикосновение. Шею за ухом щекотало. Эд отшатнулся и только тогда увидел.
Картина предстала вся в нестерпимом контрасте деталей. Охранники, голова к голове, неподвижно сидели кружком в отдалении. Шак и Пелинор тоже сидели, только, привалившись к стене донжона. Санька — единственный, кто остался на ногах. Его мотало из стороны в сторону. Лицо под загаром побледнело до зелени. Торчали страшные вершковые когти.
Сам Эд привалился ни куда-нибудь — к прутьям клетки. А прикосновение — вытянутые хоботком губы рогатого. На шевеление жертвы он недовольно зарычал, а, когда Дайрен качнулся, попытался ухватить, просунув сквозь прутья лапу. Глаза просвещенного высокородного аллари встретились с жутким, бездонным взглядом пришельца. От него исходил властный императив: подчинись. И подчиниться хотелось, как женщины после долгого воздержания. Эд ощутил пустоту внутри и паралич воли. Он был никто, тля, слизень. Его втягивало в воронку мягких, нежных, ласковых, сложенных трубочкой, губ…
Дайрен будто со стороны наблюдал, как многосуставчатые пальцы вцепились ему в плечо. И…
Бросок кота пошатнул клетку. Острые как бритвы когти срезали обе кисти твари по суставам. Еще — в физиономию. Губы монстра располосовало на несколько красных ленточек. Один глаз вытек. Пришелец, завизжав, волчком прошел по клетке и рухнул на пол. Прежде чем окончательно затихнуть, тело несколько раз дернулось в конвульсиях.
Только тут Эд понял, что все время пока они стояли у клетки, в воздухе висел тонкий похожий на комариный писк, оборвавшийся только со смертью твари.
Санька принялся вытирать руки о траву. Очнулись Шак и Пелинор, зашевелилась охрана. Эд пощупал шею, отер мокрое. Не кровь. Тварь его только обслюнявила. А все равно неприятно. До того, что, вывернуло прямо на катки, под ноги господину границы, князю Пелинору.
— Увозите! — крикнул Влад охранникам. Те навалились на край поддона. Клетка заскрипела и поехала в арку.
— Что это было? — едва выговорил Эд?
— Не знаю, — отозвался Пелинор.
— Ты же говорил: он четвертый!
— От первых троих немного осталось. Не забывай, у меня медведи. Этот случайно в ловчую сетку попался.
— Кто его привез?
— Моя личная охрана. Их вызвал охотник.
— С ними все нормально?
— Да. Привезли, передали… Свен! Свен!!!
Князь кинулся к лестнице. На площадке перед вторым маршем скорчился мертвый человек. Пелинор перевернул его на спину. На шее, под воротником куртки они нашли запекшуюся ранку.
— Не понимаю, — беспомощно опустил руки князь.
— Гемотроф… — Эд копался в памяти, стараясь нащупать нужное.
— Гемотроф? — переспросил Пелинор.
— Да. Существо, питающееся кровью. Что-то…не помню. Что-то такое с ними связано… внушение, гипноз…
— Я думал, вы слышите, что он подманивает, — запинаясь, выговорил Санька.
— Почему нам не сказал? — схватил его за грудки медведь.
— А мне… хорошо стало. Смотрю, вы с ним разговариваете… мирно… и спать захотелось. Я и очнулся-то, только когда когти полезли. Они у меня сами высовываются, меня не спрашивают.
Пелинор устало опустился на ступеньку. Эду вообще хотелось, растянуться на холодных камнях, и чтобы никто не трогал.
Одна мелкая тварь умертвила двух сильных мужчин, да так, что они этого попросту не заметили; привезли, сдали на руки князю, разошлись по своим делам и мирно скончались. Что где-то так же скорчился, досуха высосанный напарник Свена, Эд не сомневался. А приди сюда армия из таких кровососов? Стоп! Стоп… Что мы имеем? Мы имеем, доселе нам неизвестный, разумный вид, способный воздействовать на людей и аллари в одинаковой степени.
А герцог с Клиром в это время устраивают гонения на тех, кто способен хоть как-то противостоять этой напасти. Ничтожества!
За два года, что Эд не был дома, тут многое изменилось. Во-первых, отношение к нему самому: люди подзабыли, как страдали от злонравного младшего наследника. К тому же — студиозус. Отец по старой памяти, намекнул на соблюдение порядка, но только намекнул. Мать, та просто радовалась, соскучившись по младшенькому.
Ветер трепал белые шелковые занавески. Солнце легло на пол размытыми квадратами. Эд еще немного понежился в постели. Шелковые простыни! Это вам не дерюжка, на которой спал в кампусе. Под самым носом болтался шнурок звонка. Он дернул, просто, для того чтобы окончательно проснуться. Вдалеке отозвалась мелодичная трель. Дверь спальни растворилась и на порог вошла девушка:
— Что будет угодно, господину Дайрену?
— Тебя как зовут?
— Валентина.
— Почеши мне спинку.
— Хорошо, господин Дайрен, только я сначала спрошу у господина Крена.
— Кто такой этот господин? — Эд проснулся окончательно и даже успел прийти в плохое расположение духа. Ни фига себе! Какой-то Хрен должен давать разрешение, на то, в чем младший наследник нуждается в первую очередь.
— Маг, при дворе вашего папеньки.
— А куда девался Эрвин?
— Он умер.
Настроение не улучшилось. Старый маг, с незапамятных времен проживавший в доме, оказывается, почил, а Эду даже не сообщили. Хотя, это как раз, понятно. Они со стариком, мягко говоря, не ладили. Эрвин при каждом удобном случае, — и при неудобном тоже, — читал младшему наследнику нотации. Эдди убегал. Отец ругался. Старик ловил мальчика где-нибудь в переходе и опять приставал со своими сентенциями.
Дайрен закинул руки за голову и уставился в потолок. Девушка стояла рядом, ожидая.
— Я тебе приказываю! — сквозь зубы протянул Эд. — А что скажет на мой приказ новый колдун, мне наплевать. Не понятно?
— Понятно, но… вся прислуга теперь подчиняется господину Крену. Он требует, чтобы обо всех, из ряда вон выходящих, приказах докладывали ему. Если я ослушаюсь, меня прогонят.
— Я попрошу отца, оставить тебя в замке.
— Господин, ваш отец, сам передал власть над замковой прислугой господину новому магу.
Девушка стояла, накручивая на пальчик край передника. Ути-пути. В сомнениях она! Эд легко завладел ладошкой исполнительной горничной.
— А мы ему не скажем. Тебе же нравится, что я держу тебя за руку?
— Да, господин Дайрен.
— А так тебе нравится?
— Да, господин…
— У нас будет общая тайна…
— Нет, господин Дайрен!
— Почему?!
— Крен все равно узнает.
— Как? Просвети меня.
— Он смотрит в глаза и спрашивает. Ему невозможно солгать.
Эду расхотелось. Но внутри занозой сидело строптивое любопытство. Он усадил девушку подле себя и просто начал расспрашивать. Однако ничего толкового не услышал. Зато, стало понятно — она боится.
— Мне не нравится, что в университете практикуют телесные наказания, — заявила мать. Они уже позавтракали и пили чай. Отец сидел тут же. Собственно, и разговор-то начал он. Мать подала голос позже, когда услыхала об экзекуции, которой подвергся любимый ненаглядный щенок.
— Дайра, ты не права. Эд изредка просто-таки нуждается в радикальных мерах. Надеюсь, ты после сдал зачет на отлично?
— Кому? Камибараму?! Папенька, Вы учились в другом университете. Должен заметить: Вам крупно повезло, что историю, культуру и логику Вам преподавал другой педагог. У досточтимого Мараведиша выше тройки получают единицы. Причем интеллектуалов змей он совершенно не отличает от всех остальных. Стена! Зато на его диспуты с Тутанхом сбегается весь университет.
— Тутанх жив?
— Он и нас с Вами переживет, — не вполне вежливо заметил Эд — Ты с ним знаком?
— Скажу тебе по секрету, в Убрейе те самые дисциплины, плюс экономику и право преподавал именно Тутанх. Он тоже выше тройки никому не ставил. Твой покорный слуга, был даже как-то выгнан из аудитории за неподобающее поведение. Но телесно меня наказывать никто не посмел. Я слышал, что в Сарагоне порядки более жесткие, нежели…
— Простите, Ваша Светлость, а почему в нашем герцогстве только два университета? — перебил наследник. — Будь их больше, все благородные отпрыски могли бы получить образование, да и остальные желающие — тоже.
Эд был страшно доволен тем, что довел до отца мысль, которую студиозусы обкатывали между собой с первого по последний курсы.
— А зачем? — отец посерьезнел и даже насупился. — Сыновьям князей, будущим правителям, образование в какой-то степени может понадобиться. Что остальные станут делать с накопленными знаниями? Где, на чем они их будут применять? Рано или поздно потенциал потребует выхода. Надеюсь, ты уже знаком с основами термодинамики? Если в замкнутое пространство подавать пар, то в какой-то момент емкость разорвет.
— Существует клапан, способный сохранить систему в равновесии. Это — прогресс, — Эд даже погордился собой. Никогда прежде они с отцом так не разговаривали. Почти на равных.
— Мадам, — отец обернулся к матери, — мы Вас оставим, перейдем в библиотеку. Надеюсь, Вы нас простите. Отпрыск задает слишком серьезные вопросы, чтобы отвечать на них за обеденным столом. К тому же, отпрыску надо остудить голову. Вольный воздух университета горячит кровь и плавит мозги. Прикажите, нас не беспокоить.
Мать печально посмотрела на сына, но спорить не стала.
А в библиотеке отец быстро и доходчиво объяснил зарвавшемуся студиозусу, в чем, собственно, загвоздка:
— Чтобы ты раз и навсегда усвоил необходимость ограничений: представь всю мощь знаний и магическую компоненту, объединенные в руках у ч е л о в е к а. Не у тебя, не у твоего закадычного дружка Ваньки. У человека. Что люди сделают с нами, обрети они всю полноту реальной власти? Молчишь? Правильно молчишь. Они нас уничтожат. Их жизнь короче нашей, зато они быстро плодятся. Их стало намного больше. Камишер заселен ими практически полностью.
— Но запад никогда нам не угрожал, — воспротивился Эд. — Они там не могут со своими напастями справиться, им не до центра.
— В силу этих самых напастей, там выросло поколение отменных бойцов. Начнись смута, нам с ними не справиться. А ты предлагаешь нарушить вековое равновесие. Нет, сын, университеты так и останутся закрытыми городами. И уверяю тебя, подобные разговоры сегодня происходят во всех домах, куда вернулись на каникулы глупые зеленый студенты.
— Мой дед, твой отец, тоже так с тобой говорил? — спросил Эд.
— Не буду тебе лгать. Нет. Но тогда было иное время. За последние двести лет человеческая составляющая выросла втрое, а аллари — уменьшилась на половину. Мы не выдерживаем конкуренции со временем.
— Что же делать? — спросил ошарашенный Эд.
— Мой новый маг, Крен, предложил ввести ограничения на магические ритуалы и обучение колдовству среди людей. Мы резко сузим круг посвященных. Один Законный колдун на поселение — вполне достаточно. С другой стороны, университеты так и останутся изолированными очагами знания.
— Отец, ты пытаешься сдержать прогресс.
— Я пытаюсь сохранить аллари. Для достижения такой цели хороши все средства.
Эд сидел, забившись глубоко в кресло. Отец, расставив ноги и сцепив руки на пояснице, стоял у окна. Впервые с момента своего приезда, Эд обратил внимание на то, как сильно он осунулся. Кожа на лице пожелтела. Глаза запали. Юноша представил, какая ноша ежесекундно давит ему на плечи, и ужаснулся. Но противный внутренний спорщик, не хотел отступать, к тому же, Эд решил выяснить отношения до конца:
— Ты отдал всю власть во дворце новому магу для того, чтобы проверить, как поведут себя люди под властью себе подобного?
— Да.
— Но они же просто боятся!
— Страх, мой сын, одно из средств управления. Если мне поможет страх, я им воспользуюсь. Мы, к сожалению, не владеем человеческой магией. Больше скажу, мы не знаем, что она такое; откуда у некоторых людей возникают определенные способности. Тут хочешь, не хочешь, приходится идти на компромисс. Крен умен. Он тоже понимает всю сложность ситуации. Он предложил при университетах организовать школы для людей. Для избранных. Но те, кто там будут учиться, никогда не смогут заниматься колдовством.
— Как ты собираешься уследить за ними? Ты же сам говоришь, мы не способны…
— Крен предложил создать особый совет при герцоге — Клир. Пусть они сами разбираются со своими колдунами.
В то светлое утро второго дня каникул Эду и в голову не могло прийти, что судьба отца и многих других аллари уже решена.
Шак
Медведь, собака и кот остались внизу, подле мертвого тела. Шак пошел искать капитана замкового отряда. Надлежало, как можно быстрее, оповестить всех, кто выезжал к внешнему рубежу, о новой опасности.
А шлюзы подкинут еще какую-нибудь гадость. Пелинор твердит, что за два последних года прорывы участились. Дошло — дрянь, которая раньше терроризировала отдаленый Камишер, появилась тут в самом центре. Что происходит? Естественный процесс или кем-то задуманная атака?
Он уже не в первый раз размышлял над этим вопросом. Эд тоже. Дайрен знал намного больше, нежели Апостол, но Шак больше видел. Жизненного опыта у него хватило бы на пару Дайренов. Почему, например, в один и тот же шлюз попадают разные существа? Эд считал, что за шлюзом, по ту сторону, пространство перемещается. Плавает.
— Как открывается шлюз? — спрашивал Шак.
— Никто не знает, — остужал его любопытство Эд. — Предки тоже не знали.
— Откуда берутся горячие плеши?
— Оттуда же! — Начинал кипятиться Дайрен.
— Получается: наша земля похожа на худую ряднину, — где тоньше там и рвется?
— Получается, — уныло соглашался Эд.
Апостол добрался до анфилады и, пройдя пару комнат, встретил, наконец, караульного. Через пять минут к нему прибежал капитан замкового отряда. Шак отправил его на злополучную лестницу, а сам перешел в следующий зал и устало рухнул в кресло.
Двигаться не хотелось. Оставшиеся при мертвеце товарищи, тоже не больно-то прыгали. Один пустобрюхий урод укатал троих аллари. Людей, впрочем, тоже. Можно не сомневаться, теперь Пелинор распорядится, убивать таких нарушителей на месте.
Ну, мы разобрались. А как на остальных участках границы? Прошляпь парочку таких пришельцев, и через малое время вместо форпостов на границе останутся обезлюдевшие крепости, заселенные сквознячным народом. Внутренняя граница, считай, рядом. Пустобрюхих она не остановит.
Или их все-таки кто-то посылает? Апостол не единожды высказывался в таком духе. Эд отмахивался — фантазия. Сказки, сказками, но однажды Шак своими глазами видел, как аллари змеиного клана послал гадюку, убить врага.
Захватив половину равнинных земель, кабаны остановились. Змеи заключили союз с лягушками. Получив золото вольных кланов, они, немного выждали, и пошли в наступление. Через два года стало понятно: кабанам дальше не продвинуться. Стороны окопались на занятых позициях.
Серые лошади все это время копили силы. Но, чтобы выдворить свиней с равнины, опять понадобилась помощь змей. А те не собирались воевать за чужие территории даром. Еще год ушел на торги. Серые лошади подтянули пояса и выгребли из сокровищницы последнее. Но уже было понятно: победа останется за ними. Змеям не нужны северные территории Аллора. Им тут холодно. Как только кабаны исчезнут, а южные соседи уберутся к себе, вся округа достанется последнему выжившему в этой мясорубке клану. Клану Серой лошади.
С утра до вечера мужчины занимались исключительно военной подготовкой. День начинался с молитвы предкам, даровать победу, и заканчивался ею же. Никогда еще клан не обладал такой военной мощью. Под копье рядом мужчинами встали молодые женщины. Все разговоры вертелись вокруг скорой победы.
И она грянула после изнурительной битвы при Карике. Шак воевал не хуже остальных. Трофеев, что полагались ему после разгрома кабанов, с лихвой должно было хватить на всю оставшуюся жизнь.
Однако все эти годы он не забывал о брате. Видение двух горячих, запутавшихся в ковылях тел преследовало его по пятам. У Шака менялись подруги. Все они грезили войной, занимались хозяйством, да рожали мальчиков — будущих воинов. Ни одной никогда не пришло бы в голову, просто так бегать по полям. Есть же дом. Есть лежанка. А грянет победа, дом будет еще просторней, лежанка еще теплее. Главное, хорошо воевать, принести побольше добычи, пригнать побольше рабов.
Предел наступил, когда мать, удовлетворенно пересчитав трофеи, заявила, что в следующий поход Шак должен взять с собой трех своих подруг. С детьми останутся их сестры и матери. Пора отделяться от старого клана и создавать свой собственный. Щеки матери раскраснелись, глаза сияли. Она будет воевать до последнего вздоха.
Сын отказался. Больше того, неблагодарный мальчишка попросту сбежал. Его не остановили ни гнев матери, ни угроза проклятия.
Покинув родной дом, Шак наудачу ушел в свободный прыжок, вынырнув на дальнем юге. Пращуры услышали его мольбу и перенесли строптивого молодого коня в самое сердце змеиных земель. Однако, еще не очухавшись от прыжка, он попал в руки опасных соседей.
В другое время его бы тотчас умертвили. Змеи не допускали на свою территорию чужих. Но война еще не кончилась. Его сочли шпионом и повезли в Шагевар — центр провинции.
Шака усадили в повозку, даже не связав рук. Вместо привычной соломы на дне брички лежали мягкие, набитые сухой травой маты. Поверх — коврик. Диковатый конь несколько раз провел по шелковистому ворсу рукой. Борта у тележки отсвечивали черным лаком. Над головой на жердочках подрагивал легкий тент. В общем: катись, парень, в последний путь со всеми удобствами!
Конь улегся, вытянув ноги в коротких сапогах из свиной кожи. К подошвам пристали лепешки засохшей глины. Потертые, тоже заляпанные глиной, кожаные штаны оставляли на ковре неопрятные желтые следы. Безрукавка давно и навечно провоняла потом. Шаку стало неприятно.
Он покосился в сторону кучера. На облучке сидел субтильный змееныш. Из-за высокого жесткого воротника выглядывал только бритый затылок. Покатые, узкие плечики тонули в просторном парчовом халате. За такой халат на родине Шака можно было купить пару рабов. Если кучер у змей так вырядился, что носят старшины?
По сторонам дороги мелькали аккуратно подстриженные кусты. Отдельно, купами росли плодовые деревья. По обочинам через равные промежутки стояли каменные одинаковые каменные строения. Дома? Шак присмотрелся. Ни окон, ни дверей. Только фигуры змей на крышах. Сама дорога пустынна. Если, не дожидаясь, пока привезут и начнут допрашивать, просто уйти… Мальчишка на облучке не в счет. Шейка хрустнет под пальцами как прутик.
Но стоило Шаку приподняться, за спиной раздалось шипение. Он резко обернулся, да так и замер. Из лакового ящичка в самом углу повозки высунула голову тонкая черная змейка с двумя желтыми колечками на шее. Колечки мелодично позвякивали. Змейка вся выбралась из ящика, свернула хвост и уселась, глядя в глаза пленника.
Черные шайры отличались тем, что их яд только обездвиживал. Укушенный дышал и даже мог говорить. Он потом умирал, разумеется, но сутки после укуса жил, а самое главное, мог чувствовать боль. Идеальное средство для допроса и самого "шпиона" везли в Шагевар в одной карете.
У него скоро заболела шея, и поплыли перед глазами круги. Но стоили пошевелиться, змея делал выпад. Шак даже моргать боялся. Стоит только потерять контроль над собой, змея кинется и укусит. Не в силах больше терпеть, он окликнул возницу. Повозка встала. Змееныш рассмеялся, достал из кармана деревянную флейту и выдул короткую волнистую мелодия, повинуясь которой, шайра юркнула в свой ларец.
— Ложись, — высокомерно приказал возница. — Можешь переворачиваться с боку на бок. Если встанешь, шайра укусит. Ей так приказали.
Шак с облегчением рухнул на дно тележки. А не забывай, куда попал. Зато стало понятно, чем южане убивают на расстоянии.
Из-за низкого бортика можно было смотреть по сторонам. На обочинах стали появляться прохожие. Конь поразился: война же! А они гуляют, вырядившись в немыслимые наряды. Женщины смеялись. Их головы с плоским теменем украшали высокие прически. На кончиках длинных шпилек, дрожали гроздья драгоценных камней. Иногда мимо проезжали разряженные мужчины верхом на высоких тонконогих лошадях.
В одном месте повозка встала. Конь вывернул шею и чуть приподнялся, каждый миг, ожидая, услышать шипение. У очередного дома, на обочине выстроилась процессия в синих одеждах. Укутанные в легкие прозрачные платки, женщины всхлипывали и тихо подвывали. Между рядами плакальщиц, в дом пронесли лаковый ящик. Змей в черном шелковом халате запер дверь и отдал ключ одной из женщин. Только после этого процессия посторонилась, пропуская бричку.
Похороны! — сообразил Шак. Надо же, вся дорога, оказывается, уставлена склепами! Если и на остальных такое, получается — не провинция, а одно разветвленное кладбище.
На его родине хоронили просто — сжигали. Пепел ложился в общий склеп. Поклонившись одному, ты кланялся всем предкам клана. Так было справедливо. А тут у каждой семьи свой покойник. Шак завозился. Любопытство терзало сильнее страха. Хоть шею уже ломило, но приподнялся еще. А оказалось: приехали. Бричка катила в городские ворота.
Разве это стена? Насмешка! Тут не укрепление возводили, а заборчик. Ровненькие мелкие красные кирпичики были выложены узором. С первого взгляда видно: строители думали о красоте, а не о надежности. Любой конь одолеет такую преграду с наскоку.
Над головой грациозно выгнулась арка. Конь даже возмущаться забыл. Понятно, что ворота не укрепление, понятно, что — фитюлька, оскорбительная забава. Кланы веками кровь льют, совершенствуются в искусстве войны, закаляют плоть и волю, а тут… Но как красиво! Каменную балясину обвивала, филигранно выточенная, виноградная лоза. Из листьев выглядывали лица, все с разными выражениями: ласковые детские, свирепые мужские, легко улыбающиеся самыми краешками губ, женские. В одном месте Шак заметил руку, державшую яблоко. Она дразнилась: дотянись. Не будь ящичка за спиной, он бы попробовал.
Половинки украшенной цветами и травами решетки разъехались в стороны. Бричку обступила стража. Шаку велели выходить.
Памятую про шайру, он наотрез отказался. Тогда возница вытащил из-под облучка коротенькую заостренную палочку и ткнул ею Шака в грудь. Стало так больно, что на миг померкло зрение. Левая рука повисла плетью.
— Ты обязан повиноваться. Иначе тебя убьют.
— Меня и так убьют, — сквозь зубы прошипел конь.
— Да. Но это будет быстро и не больно. Если ты откажешься повиноваться, казнь будет долгой и страшной.
Шак подскочил, едва не перевернув легкую бричку. Стража ощетинилась такими же как у возницы острыми палочками. Пленник затравленно огляделся. Копья охранников его не остановят. Лошадей с детства приучали терпеть боль. Даже самую сильную. Шайра осталась в повозке…
Все вокруг было легкое, красивое, изящное, не настоящее. Прыжок и ты под городской стеной, еще прыжок — на стене. Дальше только поля. Его не догонят. Другое дело — в первой же канаве его встретит тихая неприметная смерть с плоской головой.
— Следуй за мной, — приказал возница, не обращая внимания на сжатые кулаки дикаря. Спину под лопаткой ожгло — его подгоняли как скотину.
Собравшись в сокрушительную смертельную пружину, Шак уже начал разворот, когда на шею сзади кинули легкую петельку. Он чудом не схватился за нее рукой, мгновенно осознав — змея.
Все! Момент был упущен. Оставалось, покориться и прожить еще немного. Или? Он посмотрит. Дома его обучали не только военному делу, но и воинской хитрости.
Шак опустил плечи, заложил руки за спину и двинулся за высокомерным возницей.
Всю неделю замок и окрестности лихорадило: Пелинор собирал людей, отдавал приказы, рассылал гонцов. Арлекины крутились не меньше владетеля границы. С некоторых пор к ним примкнула Эрика. Бера командовала наравне с мужем.
Шак заметил, что обе женщины, по-разному, правда, опекают кота. Видать, понравился. Стало тревожно. Пристальное внимание князя и его домашних к Саньке могло обернуться неприятностями. Однако кот жил себе да жил. С Эрикой обращался ласково, по-братски; на княгиню пялился, — как и любой другой мужик пялился бы на его месте, — но границ не переступал. Только раскатай губу, князя никакими резонами не остановишь: размажет по стенке как комара.
Наконец, вся Пелинорова провинция была оповещена и должным образом проинструктирована. Пустобрюхие не пройдут!
По этому случаю Влад устроил пирушку. Стол накрыли не в парадном зале — в дальнем покое. Пелинор притащил туда свой музыкальный ящик.
Девушки обносили гостей вином и пивом. В открытое окно тянуло лесной свежестью. Князь балагурил. Благодушно вторил Эд. Смеялась Фасолька. Цыпа — известное дело — ела молчком, на окружающих не отвлекалась. Ее живот уже заметно округлился. Еще пара недель, и принимай роды, Апостол.
Музыкальный ящик вновь пророкотал им про блоху. Санька внимательно слушал, но не печалился как в первый раз. Кот на удивление быстро осваивался со всяческими новшествами. Шак позавидовал: он сам некогда до предела цеплялся за традиции клана. Даже пребывая в чужих краях, даже, когда становилось ясно: глупее ничего не придумаешь. И, что самое странное, выжить помогли именно дремучесть и упрямство молодого коня.
Апостол сквозь легкую дымку опьянения смотрел по сторонам. Это сейчас, когда пройдено столько дорог, можно себе позволить, свысока смотреть на себя прежнего. Попади он сегодня в руки просвещенных змей, казнили бы без всяких разбирательств. Вон как Пелинор приказал, убивать пустобрюхов на месте. Слишком велика опасность, якшаться с умным, коварным, опытным противником. Легче, уничтожить.
Кому он интересен? Кому есть дело до того, что у усталого коня за плечами все дороги княжества; что он понял вещи, недоступные даже просвещенным, вроде Эда; что у него мечта…
Фу! Пора было проветриться. Алкоголь заволакивал мозги. Того и гляди, полезет в разговор собаки и медведя. Те как сядут рядком, да нальют — все — завелись!
Рядом остановилась молодая лошадка. В зале было жарковато. От девушки едва уловимо тянуло свежим потом, цветочной водой и легким молодым возбуждением. Из-под густой челки на Шака скосился круглый карий глаз. Апостол окинул взором всю ее коротконогую, крепкую фигурку. Девушка нарядилась в кожаную безрукавку и короткие штаны. На спине и груди позвякивали серебряные колечки и монеты. Подмигивали, переливались мелкие янтарные капли.
Не будь Шак пьян, дал бы себе труд задуматься, откуда у приграничной домашней лошадки наряд дочери дикого клана, а так, без лишних размышлений положил ей руку на круп и притянул. Девушка подалась не без легкого сопротивления. Что еще больше подогрело. Шак развернул ее к себе и уткнулся носом в живот.
Надежный каменный дом. Теплая лежанка под шкурами. Знакомая, податливая женщина. От которой утром пойдешь в общинный дом, и которая встретит потом без вопросов и попреков. Простая жизнь. Простая война. Вечная война и вечная подруга воина…
— Пойдем, — выдохнул Шак ей в пупок. Встал и, шатаясь, двинулся за девушкой.
За дверью, далеко не отходя, он легко поймал ее плечи, развернул и притиснул к стене. Губы нашли ее мягкий рот. Шак распял девушку по стене и зацеловал до стона, пока не обмякла в его руках.
— Постой… — прошептала девушка. Он уже потянул завязки на ее штанах. Петли куртки болтались оборванными. Торчали соски твердых грудей. — Пойдем ко мне.
— Потом.
Ладонь накрыла грудь. Завязка подалась, штаны скользнули на пол. Ее ноги дрожали. Шак посадил ее себе на бедро. Девушка задвигалась, подставляя всю себя его ладоням.
Ломая легкое сопротивление, Шак взял ее тут же, распластав по стене. Рядом подрагивала в ритме коротких толчков ваза. Он ловил ее губы…
Седой ковыль закрутил два молодых тела, втянул в себя. Вспыхнул…
Когда все кончилось, Шак подхватил обмякшую девушку на плечо и понес к себе. Она бормотала по дороге, пыталась высвободиться. Он не отпустил. В голове прояснилось. Хмель выветрился. Его вытрясло.
У нее в комнате ждет лежанка под шкурами, кувшин в изголовье, окно без переплета и ветер, заставляющий по макушку закутаться в теплое одеяло и прижаться к горячей подруге. Тело вспомнит все.
У себя в комнате он разложил ее на широченной, застеленной тонкими простынями кровати, и повторил раз, потом еще раз, пока она не закинулась, почти теряя сознание.
— Я не сделал тебе больно?
Она только тихо вздрагивала. Шак повыше натянул одеяло, убедился, что девушка спит, и вышел из комнаты.
Завтра она приведет его к себе. Можно будет целыми днями валяться на лежанке. Можно будет вспомнить детство. Мать, наверное, состарилась. Шак знал, она встала во главе нового клана. Под ее железной рукой жили и плодились сыновья внуки и правнуки. Каждый новый поход под знамена вставали новые бойцы. Если вернуться, его, скорее всего, примут, выслушают, немного удивятся и пошлют, учить детей воинскому делу.
Можно остаться тут. В приграничье предостаточно дорог, чтобы коню не заскучать, не застояться. Обживется. Подруга в срок принесет жеребенка. Под руку опытного воина Пелинор отдаст самый маневренный отряд. Пойдут рейды по самой кромке границы. Опять война.
Под ноги ложились длинные тканые дорожки. Бера застелила ими весь дворец. Босые ноги ступали бесшумно. В окна галерей заглядывала урезанная луна. По углам дрожал мрак.
Шак не стал возвращаться к столу, пошел на второй этаж, добрался до короткого коридорчика, ведущего к лестнице во внутренний дворик, и свернул к мозаике.
Лиц не различишь, но очертания фигур видны. Вон предки Влада, вон — Эда. Вон — кабаны. Вон — птицеголовый пращур. Шак коснулся волнистой стены, нащупал очертания колесницы. Четыре жеребца тащили повозку, которой правил его предок. От головы Коня расходились лучи. В клане свято верили в родство лошадей с солнцем.
Шак перешагнул через коридорчик и, привалившись спиной к стене, уселся на пол в нишу. В лунном свете остро вспыхивали грани мозаики. Смальта мерцала. Казалось, фигуры предков двигаются.
Зачем мы живем? Для чего плодимся? Для войны? Для работы? Чтобы съесть сегодняшний хлеб и отвоевать кусок на завтра? Зачем мы ждем завтра?
Он останется в приграничье, он не поедет дальше. Пусть остальные решают — каждый сам за себя. Будет знакомая лежанка, знакомая работа; ежедневный корм, а ночью привычная женщина.
Те двое, которые промчались перед детскими глазами и канули в ковылях, давным-давно мертвы. Зачем он их помнит? Что они унесли такого, что он не может забыть?
Шак опустил голову на скрещенные на коленях руки и крепко, до боли зажмурился. Его брата и Кару связало нечто, что сильнее войны и долга. И смерти, вдруг догадался Апостол. Они умерли, а оно живо в нем, свидетеле их любви.
Он или задремал, или так ушел в себя, что не уловил момента, когда в галерее появился еще кто-то, а, разобравшись, чуть не ругнулся в голос. По освещенному луной коридору, шли двое. Апостол замер, стараясь, вовсе не дышать. По углам и в нишах галереи стояла угольная темнота. Авось не заметят.
Эрика переходила от одной фигуры к другой, проводила пальчиками по изломам смальты и объясняла коту, кто тут был изображен, называла имена. Быка звали Арпис, кошку Баста. Коня — уши дрогнули — Рас.
Шак чуть не подскочил. У них в клане жил Рас. Обычный конь-воин. И умер от ран после боя как все. Его прах снесли в общий склеп. У родоначальника клана имени не было вообще. Просто — Конь.
— А выше на стене есть рисунки? — спросил кот.
— Есть, — отозвалась Эрика. — Но они на третьем этаже. Дядя, когда делал пристройку к донжону, разделил картину.
— Давай поднимемся и посмотрим. Тут лестница в углу.
— Она ведет только вниз, во дворик. Ты разве не заметил?
— Не обратил внимания. А по внутренней лестнице туда попасть можно?
— Там дверь, — пробормотала Эрика. — Дядя ее запирает.
— Зачем?
— Н-не знаю. Я однажды туда забрела. Дядя ругался.
— Там, наверное, сокровища спрятаны, — хохотнул кот.
— Нет там никаких сокровищ! Пустой коридор.
— Давай, посмотрим. Вдруг не закрыто?
— Нет. Я к себе пойду, — отказалась Эрика.
— Ты что? Обиделась? — спохватился кот.
— Спать хочется.
— Рано же еще, — заканючил Санька. — Или давай, вернемся. Еще про блоху послушаем. А вот этот ящик и диск, они откуда у князя взялись?
— Дядя в подвале нашел, — в голосе девушки накипали слезы.
— Эрика, я тебя обидел?
— Нет. Все! Я ухожу. Можешь тут до утра бродить.
Девушка быстро прошла по галерее, свернула в анфиладу и канула в темноте. Санька за ней не побежал. Шак в недоумении смотрел из темноты, как кот идет вдоль стены, касаясь рукой смальты. Дошел до лестницы. Остановился у крайней черной не видимой отсюда фигуры.
Шаку надоело. Он, нарочито охая, начал выбираться из ниши. Санька подпрыгнул как ужаленный и развернулся на месте. Блеснули когти.
— Чего переполошился? Это я. Бродил, бродил, да уснул тут. Вы меня разбудили.
Кот расслабился, глянул на руки, вытер нос кулаком. Шаку показалось, он смущен.
— А меня медвежушка повела, предков показывать. Вот.
— Лучше бы она тебе рукоделье в своей комнате показывала перед сном, — засмеялся Апостол.
Кот его шутки не поддержал. Наоборот. Уловив некоторую напряженность, Шак свернул на рисунки:
— Я смотрю, ты тоже сюда не впервой приходишь.
— Ты на третьем этаже не бывал? — вместо ответа спросил Санька.
— Нет.
— Пошли посмотрим?
— Ночью в темноте… хотя, ты-то как раз увидишь. А мне каково?
— Да я не подумал, как-то…
— Ладно, пошли за стол, про университет слушать.
Шак поравнялся с Санькой и с трудом, но все же разглядел силуэт, возле которого замер котейка.
Львы!
Кот был на голову ниже Апостола, но широк в плечах и уже тяжел неюношеской силой. За время их странствий у парня сильно отросли волосы. На плечи легла густая спутанная грива.
На ночь рабов загоняли в сарай и запирали. Если гребцы оставались на галере, их загоняли в трюм. На суше при каждом обязательно жила змейка. Их носили вместо ошейников. Удобно, ничего не скажешь. Кузнец не нужен. Придет надсмотрщик, шикнет — хвостатые разбегутся по углам — выходи на свет и топай к галере. На нее змеек не брали. Хозяева полагали, что в плавании рабы и так никуда не денутся, никчему рисковать ценными помощниками.
Некоторые привыкали к постоянной угрозе и даже пытались подружиться с ядовитыми сторожами. Другие покрывались липким потом, едва к ним прикасалось легкое прохладное тельце.
Шак старался не обращать внимания на сторожа. Змея создание умное, — в хозяев, — случайно задавить себя не даст, без команды не цапнет, кормить ее не надо. Если и нагадит — немного. Люди чихали и ругались, на нестерпимую вонь, он вообще ее не замечал. Ну, пахнет. Однажды в разведке ему пришлось сутки пролежать в скотомогильнике у становища кабанов. Ничего — вытерпел. На сетования товарищей по галере Шак не отзывался. Люди его вообще интересовали мало. Зато он, искоса, но неотступно наблюдал за хозяевами. Откровенно любопытствовать, было опасно.
Получалось, Шак остался жив вообще чудом. Змееныш в парчовом халате, доставивший "шпиона" во дворец, приходился начальнику дворцовой охраны младшим сыном. Мальчишку послали в болота, наблюдать за добычей руды. А тут такое приключение. Парень чуть не лопнул от гордости, пока довел пленника до аудиенц-залы.
У дальней стены большой роскошно убранной комнаты стояло кресло из резного дерева. В полутьме поблескивали вызолоченные головы сплетающихся в орнаменте рептилий. У широченного, во всю стену, окна стоял невысокий стройный змей в черной шелковой одежде. Голова выбрита, но видно, что седой.
— Иди Каш, — отпустил хозяин залы мальчишку. — Вы с отцом получите награду.
Шак удивился. Один же клан! Какая может быть награда за исполнение долга? Вот если бы Каш упустил чужака, тогда — да. Тогда его следовало наказать. А награждать за поимку шпиона, все равно, как за то, что вовремя поел.
— Что привело тебя в наши болота?
Змей был рядом. Шак не заметил, когда тот подкрался. Рука сама потянулась, ухватить за тонкую шею. Тот заметил движение, но не отскочил, даже не шелохнулся. Конь вовремя спохватился. Да и змейка на шее придавила: не дергайся, мол, я тут, рядом.
— Отвечай, как ты оказался на болотах?
В руках старого змея оказался тонкий острый стек. Конь все еще медлил, решая, говорить ли вообще, когда змей коснулся руки пленника кончиком стека. Тело пронзила такая боль, что Шак чуть не вскрикнул.
— Если ты в третий раз не ответишь, я прикажу змее убить тебя, — не меняя выражения скуки на лице, проговорил сановный змей. — Как ты оказался в самом центре наших земель?
— Я не помню, — сквозь боль выдавил Шак. Он уже напрягся в ожидании нового тычка, но того не последовало. Седой змей смотрел с некоторым интересом. Сторож на шее шевелился, перетекал, сжимая и отпуская кожу. Конь чуть расслабился.
— Я спрошу иначе: за чем ты пришел?
— Я заблудился…
Молниеносное прикосновение стека, бросило коня на колени. Он корчился от боли, не в силах даже вздохнуть.
— Запомни, дикарь, мой младший брат знает, когда ты говоришь неправду. Лож меняет вкус твоего пота. Дагу достаточно прикоснуться к твоей коже кончиком языка. Как только ты солгал, его чешуя покраснела.
Молчать нельзя, врать нельзя. Оставалось, говорить правду.
— Я ищу брата.
— Он раб?
— Нет, я не знаю, — заторопился Шак. — Я даже не знаю, тут он или где-нибудь еще.
Старый змей подошел к креслу, но не сел, постоял и, резко развернувшись, спросил:
— Кто тебя послал?
— Никто.
Надо полагать, младший змеиный родственник цвета не поменял. Бровь старого змея слегка выгнулась в немом удивлении. Он все же сел, откинулся на спинку кресла и надолго замолчал. Шака тянуло потрогать змею на шее. Она согрелась и сейчас была почти неощутима.
— Твой клан уничтожен полностью? — наконец спросил старик.
— Нет.
— Если никто из родственников не посылал тебя в разведку, значит: ты сбежал. Насколько я помню, молодые кони шагу не могут ступить без разрешения старших. Тем более, сейчас идет большая война. Ты сбежал из дому?
— Нет.
Бровь старика выгнулась еще сильнее. И без того тонкие губы сжались в злую ниточку. Кончик стека двинулся к обнаженной руке юноши. Шак догадался: его короткие ответы разозлили змею.
— Я сказал матери, что ухожу, — попытался он объясниться.
— Тебя отпустили?
— Нет. — Как лучше объяснить, парень не знал. Он попросту не находил слов. В его жизни на все про все хватало простых команд. Только Ранг в свое время говорил по-другому. Но когда оно было-то!
— Изгой! — Стек отодвинулся от голой руки. Нижняя губа змеи выпятилась. Шаку показалось, или тот, в самом деле, понял его затруднения. — Конь-изгой! Что ж, давай, начнем сначала: давно ли ушел твой брат?
— Осенью будет пять лет.
— Его послали, или он сбежал?
— Сбежал.
— Он трус? Не хотел воевать? Тогда, если мне не изменяет память, готовилось наступление. Мы только-только заключили с дикими кланами союз.
— Нет.
— Говори! — прикрикнул змей. — Не выводи меня из терпения.
Змейка на шее сдавила сильнее. Ухо защекотал раздвоенный язык. Стек опять потянулся к руке. Для принятия решения Шаку остался миг. Если он не расскажет всей правды, его умертвят тут же. Хуже, позовут другую змею, ту с которой успели познакомить в дороге, и под ее тихое шипение выпытают подробности.
Когда он уходил из клана, дорога впереди представлялась чередой побед и подвигов. В конце его ждала радостная встреча с братом и, — он не сомневался, — возвращение. Победителю простят все!
Никто никогда не узнает, что случилось с глупым диким конем…
— У моего брата была женщина. Лягушка, который пришел в клан с предложением, заключить союз, забрал наше золото, но сверх того потребовал самую красивую девушку. Ее отдали. Брат ушел ее искать. Я ждал восемь лет. Война идет к концу. Я хочу найти брата.
— Самое странное, что ты не врешь. Но при этом говоришь, совершенно невероятные вещи, — задумчиво проговорил змей.
Старик прикрыл глаза. Шаку казалось, он видит, как в голове у змея шевелятся мысли. Или тот просто наморщил лоб? Пальцы барабанили по лаковому дереву стека. Конь приготовился к новым расспросам, но…
Глаза старика вдруг широко раскрылись, лицо приобрело хищное выражение, угол рта дернулся.
— Стража! — В зал вбежали двое. — Отведите пленника в тюрьму. Кормить, дать обычного охранника. Не вздумай, даже пытаться бежать, — предупредил он Шака. — Умрешь на месте.
Трое суток конь провел в тюремной камере, сравнить которую по роскоши можно было только с жилищем старейшины богатого клана. Но сначала чистоплотные змеи заставили его выкупаться в горячей воде. Шак с опаской ступил в исходящую паром лохань. Он даже заглянул под днище, вдруг там разложен костер, и его просто сварят. Зато потом стражникам пришлось выгонять парня из воды. Пол камеры застилала чистая циновка. Сквозь решетку проникал воздух, напоенный ароматом розовых садов. Три раза в день ему приносили полную миску каши. За время своего плена он успел выспаться, досыта наесться и даже заскучать. Тем печальнее обернулось его следующее свидание с Гарпом, главой тайной полиции, змеем, который допрашивал его в первый раз.
— Ты сказал правду. Но лягушки наотрез отказались, признать, что забрали вместе с золотом девушку. Вспомни, что по поводу нее говорил посланник?
— Ничего.
— Но какие-то слухи ходили? Твой брат, например, что он думал, зачем лягушкам понадобилась молодая лошадь?
— Мы решили… что ее принесут в жертву.
— Абсурд! Жертвы приносят некоторые люди. Аллари никогда не… Стоп! Ты подал мне неплохую мысль, — Гарп увлекся. Глаза светились азартом. — Если предположить, что девушка была нужна… В Герцогстве сохранились владетельные семьи лошадей. Не исключено, лягушки за нашими спинами имеют сношения с отступниками. Всем известно, аллари там вырождаются. Для продолжения рода им все чаще требуется свежая кровь. Чем ты так удивлен? Не знал? Женщина твоего брата, скорее всего, уже пять лет живет в каком-нибудь замке и рожает детей тамошнему слабосильному синьору.
Шак был сражен. А Гарп повеселел. Он ходил от стены к стене, потирая сухие ладони. Казалось, он позабыл о пленнике. Но, наконец, остановился и мимоходом крикнул:
— Стража! На галеры.
Много позже Шак осознал: Гарп проявил высший гуманизм, сделав, молодого, теперь уже никому не нужного коня, рабом. У змей жизнь — любого! — чужака прерывалась с последним словом допроса. Их всех убивали.
В кубрике было душно. Но просить надсмотрщика, растворить окно, никто даже не подумал. Люди расселись под стенками. Некоторые сбросили с себя последние остатки одежды. У других на бедрах и плечах остались висеть серые ремки. Сосед Шака Ури вытирал обрывком рукава лицо. Напротив драл ногтями живот Кайам. Рядом с ним прикорнул голый Стил. Он засыпал, как только садился. Везет.
Привыкшему к открытой степи, Шаку было особенно тяжело. Стены давили. Духота доводила до исступления. Люди раздражали. По ночам он старался отползти подальше, и ни с кем из них не разговаривал. Надо признаться, и они не больно-то рвались в компанию к коню. Всем рабам Аллора было известно, как в вольных кланах обращаются с людьми. То есть — со скотиной много мягче.
— Вы, трое, и конь выходите!
В кои-то веки удалось задремать. Прозвучавший над самым ухом, голос заставил подскочить. Шак треснулся лбом о переборку, что настроения не прибавило. Пока он тряс головой, остальные выбрались из трюма. Незнакомый змей спустился по лесенке и кольнул неповоротливого коня стеком. Шак рассвирепел. И без того сумеречный свет заволокло болью, а когда зрение прояснилось, стало понятно: либо он видит последний закат в своей жизни, либо… Неосторожный змей лежал под ногами коня с размозженной головой.
Надсмотрщик, спустившийся следом, угодил в объятья одного из людей. Сухой жилистый мужчина заломил ему руку и припечатал рот ладонью. Но смотрел он на Шака. Не долго думая, конь легко крутнул бритую голову змея. Слабые шейные позвонки хрустнули. Надсмотрщик обмяк.
Не глядя, как там люди, Шак полез из кубрика. Галера была пуста. На пристани у самых сходен стояла, запряженная в бричку, пара лошадей. И никого вокруг! Шак не пробежал, он пролетел расстояние до брички; выкинул все, что лежало на дне, вскочил на облучок и уже дернул вожжи, когда кошева за спиной просела. Жилистый и еще двое уже забрались, четвертый карабкался. От здания караульни к ним бежали стражники.
Й-о-хо! Шак свистнул так, что кони присели, подернул упряжь, встал во весь рост и зарокотал:
— П-о-л-е-т-е-л-и, з-а-в-е-р-т-е-л-и…
Впереди было триста саженей. Он их вымерил шагами, — рабов дважды в день по этой дороге гоняли на галеру, — он знал тут каждый камешек. Он только не знал, хватит ли коням места для разбега. Мимо пронесся пакгауз, приземистое здание склада, будка… куст…слился…с…обочиной…
Под ногами лошадей мелькнула вода. Через триста саженей набережная делала поворот. Кони оторвали копыта от земли, и пошли дальше, молотя воздух в искристую пыль.
Очнулись они в овраге. Одна лошадь пала, вторая была еще жива. Тяжело ходил мокрый бок. На Шака смотрел печальный круглый глаз. Молодой конь пополз к ней, положил руки на влажный лоб и припал головой. Миленькая, прости меня. Я не хотел. Лошадь застонала. Не в силах подняться, Шак на брюхе переполз к луже, зачерпнул пригоршней воды и вылил на морду, запаленной лошади. Он знал, что ни чем не поможет, и ему было нестерпимо, безумно жаль, убитого им брата.
Жилистого звали Игор. Еще — Ири и Сун. Они оба были потомственными рабами. Этих двоих заставило бежать, не иначе, помрачение. К такому выводу Шак пришел в первый же вечер. А потом рассудил: уйди он один, остальных галерников все равно казнили бы. Тех, кто остался, надо полагать — уже.
Он не сожалел. Никаких угрызений. Они были только людьми. Он вообще решил оставить спутников, как только убедился, что обе лошади мертвы.
Шак ползком добрался до лужи, умылся, попил и еще немного полежав, начал подниматься. Бричка перевернулась. Надобности ее поднимать и ставить на колеса — никакой, разве, запрячь рабов. Двое валялись на склонах оврага, в который их всех занесло, третий — жилистый — полз к нему. Они, пожалуй, и кролика сейчас на себе не утащат, сообразил конь.
Воспитание и традиции велели, пинками поднять людей и заставить, работать. Но совместный побег внушил некоторое уважение. А с другой стороны: зачем ему лишняя обуза? Он даже приблизительно не представлял, где оказался.
Пусть все остается, как есть, решил конь. Они — сами по себе, он — сам по себе. На подгибающихся ногах он начал подниматься по склону. Но снизу окликнули:
— Эй, ты куда?
Жилистый размазывал по лицу грязь. Из раны на виске сочилась кровь, стекала на подбородок, свешиваясь оттуда скользкой ниткой. В человеке сквозило такое искреннее недоумение, что Шак остановился. Он разве, не понимает, какой щедрый подарок сделал ему дикий конь? Или не знает свободы и боится ее? Нет, скорее, не знает, что такое быть рабом вольного клана. У змей рабам жилось вполне сносно. Их даже почти не били. Зачем портить имущество, которое и так по первому слову исполнит все, что прикажут?
— Пошли, посмотрим, вдруг они живы? — в тоне жилистого скользнула неуверенность. Шак тоже заколебался. Он прожил с ними бок о бок полгода. Ел, спал, работал. Они не стали ему от этого ближе, но, как оказалось, жестко разграничивать себя и людей он уже не мог.
— Иди, смотри, — буркнул конь, усаживаясь на склон.
Жилистый вытер лицо подолом рубашки, натянул скинутые башмаки и поплелся к товарищам. Оба оказались живы и даже сильно не пострадали. Первый уже пришел в себя, второй пока "плавал", вытаращив мутные глаза. Жилистый помог им добраться до лужи. Сам едва полз, но тащил слабых рабов к воде.
Они там копошились, бормотали. Один всхлипывал. Разозлившись на себя за мягкотелость, конь поднялся, и решительно зашагал вверх.
— Подожди, мы с тобой, — прокричал со дна оврага жилистый. Шак обернулся:
— Я ухожу. Вы мне не нужны. Живите свободными.
Человек нагнал его на самой кромке. Оскальзываясь на мокрой траве, он изо всех сил цеплялся за склон руками.
— Нам… по одному… не выбраться… и тебе…
— Я ухожу, — отрезал Шак.
— Подожди! Да что б тебя! Скажи, хотя бы, в какую сторону идти, где люди? — в отчаянии заорал мужик.
— Я не знаю, — Шак прямо посмотрел в лихорадочно горящие глаза странного раба. — Сами ищите своих людей. Они мне не нужны. Я не человек.
— А кто?
Он сумасшедший. И змеи не надо, так видно — не понимает.
— Я — конь.
Жилистый пал на траву, как подкошенный. Ага, сообразил, что судьба свела с сыном дикого клана. Если сам с ними раньше не встречался, должен был слышать. Сейчас поползет обратно и станет молиться своим богам, чтобы опасный спутник поскорее убрался.
— Ты ж на вид — обычный человек, — проговорил раб, ломая всю стройную цепочку Шаковых рассуждений.
— Змеи тоже походят на людей, — против воли пустился в объяснения конь.
— У них темя плоское, — нерешительно воспротивился человек.
— А у меня — уши и грива!
Шак откинул волосы на спину и прянул ухом. Но следующий вопрос человека сразил его наповал:
— И что… какие-нибудь еще… есть? Собаки, кошки, коровы..?
— Буйволы, кабаны, олени, лягушки… Стой, ты что, всю жизнь прожил у змей и никогда не слышал о других аллари?
— Я… нет. Я три года. Язык… Со мной никто не разговаривал. Я не сразу… я не понимал!
Жилистый закрыл лицо ладонями и придавил щеки. А Шак оказался заинтригован до такой степени, что плюнув на первоначальные свои намерения, скомандовал:
— Вставай! Поднимай рабов. Пойдем пока вместе.
Ири и Сун бестолково топтались у сложенного костерка. Шак наломал по дороге пригоршню сухих веточек. Поверх легли стружки тончайшей бересты.
Только бы занялось! Он сумеет поддержать огонь в насквозь мокром лесу. Плохо, что кусочек кремня нашелся по дороге всего один, да и тот треснувший — раскололся при первом ударе.
Костер просто необходим. Без тепла Шак как-нибудь обойдется. Другое дело — волки. Кружат пока вдалеке, но с наступлением темноты обязательно придут в гости.
Если ты вооружен, даже не вооружен, но полон сил и сыт, пара хищников — чепуха. Но Шак вымотан и хочет спать. А как тут уснешь? Оставлять дежурного бесполезно. Рабы валятся с ног. Уже упали бы, если бы не боялись, что конь уйдет, бросив их, умирать в лесу.
Из всей одежды у Шака сохранились только кожаные штаны, которые он не променял на легкие полотняные портки даже в змеиной жаре. Еще — сапоги. На плечах — кусок тряпки с дырой для головы. У Ири и Суна и того не было. Обоих уже заметно трясло от холода. Жилистый Игор, на удивление, страдал меньше других.
Руки устали. Конь прекратил чиркать кремень о кремень.
— Эй, Сун, чашку из бересты сплести можешь?
— Я не знаю, что такое береста, господин, но сплету все, что ты прикажешь. Я умею.
— А ты? — Шак обернулся к Ири.
— Нет, господин. До галер я работал на кухне, — жалко сморщился раб.
— Я бы надрал бересты, — влез Игор. — Только ножа нет.
— На, возьми, — Шак протянул человеку острый сколок кремня. Тот взял попробовал пальцем, криво улыбнулся и пошел к ближайшей березе; пощупал, кору, сообразил, что толстая и потрескавшаяся не годится, и перешел к молоденькому деревцу.
Видно: понятия не имеет, как надо делать, однако, старается.
Он не раб, — пришел к неожиданному выводу конь, — рожден свободным, попал в неволю, пробыл там недолго. А значит, что? Значит, держи ухо востро. Игор может оказаться врагом.
Привычный оборот дела, привычная расстановка фигур: не свой — всегда враг, вдруг разозлили. Шак так врезал кремнем по кремню, что высек целый сноп искр. Легкие завитушки коры вспыхнули и мгновенно превратились в невесомый прах. Но одна сухая веточка все же затлела.
— Игор, тащи сюда бересту. Быстрее!
Тот охапкой подхватил надранную кору и бегом принес.
Костер разгорелся. Сун не сразу, но приноровился к бересте. Дело с чашкой пошло на лад. Ири Шак бросил подбитую камнем жирную змею. Тот с опаской и врожденным почтением выпотрошил гада, натер травами и насадил на колышки. На поляне рос дикий чеснок. У самой опушки — щавель. Вдоль ручья конь нарвал съедобной кучевницы; принес и бросил рабам. Сам он с удовольствием хрумкал толстые сочные стебли. Рабы тоже начали жевать, не выказывая, впрочем, большого восторга. Это вам не каша. Богатые змеи до отвала кормили своих рабов.
Одну половину змеи конь взял себе, другую протянул Игору и очень удивился, когда тот начал делить кусок на три части. Рабы, похватав жирные, коричневые дольки, вмиг обглодали их до косточки. Шак пожал плечами. Дело свободного, как он распорядится своей едой. Но завтра Игор из его рук не получит ничего. Он сам уравнял себя с рабами.
По команде Шака Ири и Сун натаскали к костру мягкой травы. Конь спустился к ручью, окунул лицо в воду, умылся и попил. Следом притопал Игор, разделся и полез в воду. Шак с сомнением смотрел, как тот плещется. Хотя, костер, конечно: обсохнет.
— Ты когда попал к змеям? — спросил конь, глядя, как человек вытирается ошметками рубахи.
— Три года, — отозвался тот, уже влезая в просторные холщовые штаны, оборванные понизу в бахрому. Ири и Сун обуви вообще не имели. У Игора сохранились рваные, подвязанные кусочками кожи, башмаки. Наконец он оделся и встал перед конем глаза в глаза.
Ага, тянул с ответом, чтобы успеть одеться и быть готовым удрать в случае опасности. Тоже сосчитал, измерил и взвесил, придя в результате к вечной истине: не свой значит враг.
— Я тебя догоню, если побежишь. И убью, если нападешь. Я догоню и убью любого человека, — усмехнулся конь. В темноте блеснули большие ровные зубы.
— С чего ты взял, что я побегу?
— Ты не глуп, и ты рожден свободным, — выдал конь как приговор. Человек отступил, сжал кулаки, напружинился.
— Откуда ты родом? Как оказался у змей? — наступал Шак.
— Не знаю… — руки противника повисли. Плечи опустились.
У Шака в нехорошем предчувствии дернулись уши. Он вкрадчиво протянул:
— Ты умеешь уходить?
— Как это?
— Как мы сегодня.
— Я не понимаю. Слышишь, ты! — Вдруг заорал человек. — Я не понимаю, что произошло! Я не знаю, как оказался у ваших долбанных змей. Ты можешь вогнать меня в землю, но я не понимаю!!!
Игора колотило. Шак вспомнил соплеменника, получившего в бою удар по голове. Его потом до конца жизни водили за руку. Одна из женщин из милости кормила его с ложки. Он никого не узнавал. С Игором, должно быть, случилось нечто подобное. Конь сжалился и позвал:
— Пошли посмотрим на наших рабов: доели их волки или только подбираются.
— Тут водятся хищники?
— Всю дорогу за нами шли.
Рабы мирно храпели, зарывшись в траву.
— Спать будем по очереди, — распорядился Шак, обмотал волглой травой длинные палки, подпалил и расставил широким кругом. Если даже потухнут, будут отпугивать серых вонью. Он уже собирался ложиться, когда Игор подал голос:
— Понимаешь, я не знаю, как сюда попал.
— Где ты жил раньше? Где твой дом? Неужели не помнишь?
— Там… все другое. Там другая земля. И там нет… аллари.
— Значит, ты с запада. Я слышал, на западе живут только люди.
— Как туда добраться? — вскинулся человек.
— Иди все время на закат. В конце лета повернешь на правую руку. Года за полтора, думаю, доберешься. Или не доберешься. Мест, где селились бы одни люди, я никогда не встречал. Мало ли каких баек наврут? Я тебе больше скажу: ты первый свободный человек, который мне попался. В нашем, да и в других кланах считали: люди могут быть только рабами. Видишь этих двоих? Они рабы по рождению. Их придется тут бросить.
— Почему?!
— Зачем тащить с собой такую обузу? Они ничего не умеют. Их надо кормить и оберегать от диких зверей. Я не знаю, где мы находимся. По звездам — где-то в Герцогстве. О! Их можно продать, — эта счастливая мысль только что пришла Шаку в голову. А по лицу Игора пробежала тень. — Продать, продать. Не сомневайся, — заверил его Шак. — Одни они сгинут. А так — та же работа. Они не знают другой жизнь. Если верить слухам, порядки в Герцогстве более мягкие, чем на востоке. Глядишь, живы останутся.
За две проведенные в дороге недели, Шак немного попривык к своим спутникам.
Сун так навострился мастерить из бересты разные поделки, что у каждого вскоре появился за спиной плетеный короб. Травы, корешки, подбитая птица или та же змея — к вечеру всегда находилось, что поесть. Они кидали раскаленный камень в берестяное ведерко и варили в кипятке свою добычу. Тут хозяйничал Ири. Он знал травы, немного умел лечить и великолепно готовил.
Сильный выносливый, больше других приспособленный переносить скитания, Игор опять удивил. Он абсолютно ничего не умел. Он не слышал голосов леса, не умел подкрадываться, он пер напролом, там, где следовало, проскользнуть невидимкой. Он-то как раз и оказался в пути обузой. Зато он быстро учился. И все время спрашивал. Шака вопросы человека не так раздражали, как забавляли. В конце концов он понемногу рассказал ему о своем клане, о войне, о… подумал и рассказал о брате.
— Тебе, наверное, стоит вернуться и найти становище лягушек, — бездумно посоветовал человек.
— С кем я говорил всю дорогу! — возмутился конь. — С пеньком? Лягушки — мерзкие, тупые твари. Чужак там и шагу не сделает. Это тебе не просвещенные змеи. Зажрались, потеряли опаску. Что должен был сделать со мной глава тайной полиции?
— Не знаю.
— Убить! Я проник в самый центр его страны, я высмотрел дорогу, я узнал, как они используют змей. И еще много такого, что мне, живому, знать не полагалось. У лягушек мне бы дали попить воды и — все! Труп — воронам. Знаешь, как они травят друг друга? Ну, если, допустим, не могут поделить добро, а напрямую сражаться не хотят или не могут.
Приходит, к примеру, в дом гость, а хозяин только и думает, как его извести. Гость кланяется, отказывается от еды и питья — обычай не велит садиться за стол в чужом доме. Тогда хозяин, чтобы показать, что еда безопасна, берет яблоко и режет его пополам ножом. Одну половинку ест сам, другую протягивает гостю. Тот кусает и падает к ногам довольного хозяина в страшных судорогах. А всего-то: одна сторона лезвия оказалась смазана ядом. Лягушки, к тому же, страшно подозрительны. И ленивы. Змеи богаты, их болотные соседи — не очень. Что между собой цапаются, что с другими. Но Лягушки не бойцы. Попади я к ним, на первом же посту отравили бы, только за высокий рост.
— Тогда остается, рыскать по всему герцогству?
— Остается, — угрюмо подытожил конь.
Саня
За спиной топал и спотыкался Шак. Сане захотелось отвесить Апостолу плюху. Получишь сдачи, может, в голове прояснится. Хотя, все и так понятно, яснее ясного. Пелиноры коту уже такой пучок соломки подстелили: падай — не хочу.
Сегодня утром, отдав последние приказания, князь потихоньку отвел Саню в сторону и предложил:
— Оставайся у нас.
Так в лоб и попер: женись на Эрике, а я тебе и то и это. Саня брякнул, первое, что пришло в голову: она же, мол, медведица. Князь на него так посмотрел, что коту захотелось спрятаться за колонну.
Эд как-то поведал, что в богатых домах, при известных обстоятельствах, на принадлежность к другому виду не смотрели, а для продолжения рода с востока вызывали, — понимай так: покупали, — чужака со свежей кровью.
Граница большая, не унимался Пелинор, ему и Эрике построят свою крепость, дадут людей. Закняжит крестьянский сын, урожденный котейка, свой род поведет.
Захотелось спросить: от кого? Ага, ему — кошечку в постель, ей — медведика из восточного клана. То-то семья получится. После на отпрысков тех и других границу разделят. Князь Пелинор объявит себя герцогом, а они все ему станут служить верой и правдой. Глядишь, не пройдет и десяти, пятнадцать лет, новое герцогство наберет силу и захватит соседний участок границы. Работы по изловлению нарушителей прибавится. Коту станет не до забав. Почувствует себя господином и вершителем. Разбогатеет. Что там музыкальный ящик, который про блоху печалится! У князя в закромах такие штуки есть: о-го-го!
Пелинор шептал, а сам косил в сторону, не хватились ли их Эд с Шаком. Но те куда-то ушли. Только Бера расположилась невдалеке, с таким видом, будто своими делами занимается.
Дней десять, что ли назад, припомнил Санька, клятвенно себе клялся, что уйдет от арлекинов.
Уходи! Не просто уходи, а под пение победных труб и крики: "Слава!" На пуховых перинах почивать будешь, курятину белым вином запивать. Рядом — готовая на все молодая супруга. Даже терпеть чужака в постели? Готовая! Ее уже приучили. В Меце терпела за страх, здесь будет терпеть за ласку.
А Саня? То-то и оно, что кот просто станет отрабатывать хлеб, густо намазанный медвежьим медом.
В зал вошли Эд, Шак и капитан замкового отряда. Пелинор откатился от Саньки, будто его тут и не было, пошел к друзьям, заговорил о близком празднике. Устали все за последнюю неделю, пора и погулять.
Саня поймал на себе испытующий взгляд Беры, отметил, что княгиня на него порой смотрит не только как на будущего родственника, и убрался в самый дальний угол залы, за выступ камина. Тут стояла широкая тахта, укрытая клетчатым, восточным пледом. Санька присел на край.
Князь Пелинор построит для новобрачных большой каменный дом. Нечего деревянными хоромами баловаться. Эти-то отгрохал исключительно, чтобы угодить жене. Но тут оно понятно: тут тысячи лет простояло укрепление с высоченными стенами, с донжоном. На новом месте встанет надежный форпост. Люди построят — никакие пустобрюхи не пройдут.
Санька станет ловить нарушителей. Попался уродец о двух головах — медведям его. Попалась сумасшедшая старуха с хвостом — заруби на месте. И станет рубить.
Рядом — надел Эда. Не понравится Саньке, как сосед распорядился межевыми лугами — объявит войну. Отольются собаке котейкины слезки, все попомнит! А захочет князь Александр, голову Эда себе на стол прикажет подать. Пелинор, поди, в большой претензии не будет? Р-р-родня!
В зале стало тихо. Все разошлись по своим делам. Только Санька так и сидел на тахте, стараясь унять расходившееся дыхание.
Глядеть в другую сторону что-то мешало. Будто в глаза бросили пригоршню песка. Как он ни смаргивал, как ни тер веки, жжение и пелена оставались. Наконец он бросил свои попытки, улегся на тахту, — благо, никто не лезет разбираться, чего это котяра посреди всеобщего ликования уснул, — и расслабился.
Получилось! Получиться-то получилось, только…
Проливной дождь, мокрый лес, — опять хляби! — кибитка под тентом. Собака свесился через бортк — блюет. Фасолька, известно, плачет. Санька зажимает нос от нестерпимой вони. Шак возится с Цыпой. Та кричит.
Потом… мелькание… стук копыт… тряска. Погоня! Раненый Эд валяется на соломе… И сразу сполохом, жутким откровением: Солька висит, распятой на какой-то решетке. Ее пытают, а Саня сидит напротив со связанными руками. Смотрит и решает…
Его окатило холодом. Полоса шерсти на спине встала дыбом. Так решай, и эдак не отвертишься. Лучше он останется. Пусть друзья сами выпутываются. А и так может повернуться, что все они осядут на границе. Князь заартачится, не отпустит, будут служить, не пикнут. Нет. Шак, пожалуй, уйдет. Это если не надоели еще усталому коню вольные дороги, да неустроенная жизнь. Эд? Не понятно. Он рвется в герцогский домен и других подгоняет. Но Санька чуял, что за высоким лбом просвещенного аристократа в пыльных сапогах крутятся потаенные мысли. Или мерещится? Мамка, бывало, его корила: сам себе напридумываешь всяко, а потом удивляешься, что жизнь иначе рассудила.
Цыпа? Вот тут Саня ничего сказать не мог. И так бабы — сплошной мрак. А в Цыпиной голове вообще ногу свернешь. Другое дело — Фасолька. Эта где хошь, приживется… за что же ее пытать?!
Ой, не морочься, котейка! Права была мамка, что остерегала, далеко мозгами раскидывать. Придет беда, тогда и прикидывай, как выбираться.
Его комната в одночасье преобразилась из простой спальни в роскошный альков. На пол постелили густой яркий, — еще красивее, чем у межвежушки, — ковер. Над кроватью повесили прозрачный полог. От холода таким не спасешься, зато красиво. В шкафчике стояли темные бутылки из княжьего подвала — Пелинор расщедрился, подбросил будущему родственнику винца из собственных запасов. Лучше бы Эду. Тот в вине понимает какой-то свой особый толк: попробует на язык, понюхает и только потом скривиться в отвращении или скупо улыбнется; покивает: наливайте. Санька же только и может отличить кислое от сладкого. Если водка, лучше, откажется. Не большая радость на утро себя дураком вспоминать, да кручиниться: не ты ли вчера соседский плетень повалил.
В другом шкафу Саня обнаружил новую одежду. Вытянул, прикинул на плечи рубашку. Хороша! Кружева на манжетах такие долгие — пальцев не видно. Полотно тонюсенькое. Не крестьянская работа. Как там Эд называл княжество, где такое ткут? Вспомнил: Сервеза. Сидела, значит, в той Сервезе молоденькая девушка и ткала полотно, знать не зная, что оденется в ее работу грубый деревенский кот, которого за ту рубашку купили.
Саня аккуратно сложил одежду и сунул на место. Если спросят, скажет: не нашел. Он не обещался каждый день в шкаф заглядывать.
Ну, сегодня отопрется, а завтра? Кот с тоской обежал глазами комнату. В углу поставили зеркало во весь рост. Подошел, пощелкал пальцем. Полированный металл тонко отозвался. Из серебристой глубины на Саню глянул не очень знакомый, — когда ему было раньше-то в зеркала смотреться? — парень. Не высок, до лошади ему далеко — да и не дорастет уже, поди — в поясе не так тонок, как собака. Зато волосы — дриада обзавидуется. Только цветочков не хватает.
Отвернулся и… тут же крутнул на пятках обратно. Так не бывает! То есть, вот он стоит, с ноги на ногу переминается. А, все равно, не бывает. Не растут у котов волосы. Короткий бобрик или мелкие завитушки не в счет. Ага, вспомнить… мамка начала его стричь годов эдак в двадцать, а когда уходил в западные княжества, строго-настрого наказала держать волосы короткими. Он сильно над тем не задумывался — стриг. Только в последнее время бросил.
Так и занедужить не долго. Саня рухнул на кровать и вперился в деревянные кружева оконных наличников.
Ну, чем ему тут плохо? Чем таким намазана мокрая, скользкая арлекинья дорога кроме грязи? Сам же хотел, осесть где-нибудь в тихом месте — ни скитаний, ни опасностей. Живи, котейка, радуйся. Цыгане красную рубаху сулили, тут белую дали. Будешь весь в кружевах и в почестях. Девушка, о какой раньше и мечтать не мог, сама ковриком стелется. А с арлекинами — чем дальше, тем страшнее.
Да что он с ума-то сходит?!
И додумался до того, что уснул. Уже проваливаясь в мягкую дрему, он нащупал таки причину своей тревоги, встрепыхнулся, однако, сил открыть глаза не было.
Эрика пришла на пирушку в длинном переливчатом платье. Рыжие завитки топорщились в высокой прическе. Ей вроде шло, а вроде и не очень. Но видно, старалась. Их с Саней усадили друг напротив друга. Бера устроилась рядом с племянницей.
Теперь они на него вдвоем пойдут, сообразил кот. Глянул на девушку и поймал ее просящий и какой-то виноватый взгляд. Ой, попал, котейка. Допрыгался, влюбилась девчонка.
Чтобы не наделать себе и друзьям неприятностей, Саня занялся исключительно обедом: налегал на еду, прихлебывал вино и более чем внимательно следил за разговором товарищей.
В который раз поминали многоножку. На пустобрюхах все уже оскомину набили. Эд расспрашивал Влада о других нарушителях. Тот расписывал разные страхи.
По большей части сквозь шлюзы проваливались обычные люди. Только совсем дикие. Языка они не понимали. Ели сырое мясо и при первой же возможности лезли в драку. Что с такими делать? — выпытывал у хозяина Шак. Но тот всякий раз раз сводил на другое.
Винцо потихоньку забирало. Уже и мысли пошли плавные. Где-то даже житейские. Медвежушка зарозовела. Ей, рыжей, не много надо. И ведь хороша девчонка! Заартачься она, зашипи на кота, покажи когти, да хоть укуси, глядишь и его бы понесло. А так, сидит разряженной куклой и изводит его взглядами. Девушка начала раздражать Саню.
Бера заметила, насторожилась и потихоньку взялась выправлять положение. Ее стараниями они и оказались в галерее. Когда уходили, Саня поймал настороженный взгляд собаки.
А вот женюсь! — мстительно решил кот. Иш, взял моду за мной приглядывать. И никуда ты не поедешь. Без меня тебе на фесте делать нечего. Тьфу, пропасть! Он же кот, а обложили как волка.
Но в галерее злость на товарища, да и на себя тоже прошла. Саня рассматривал диковинные рисунки, слушал пояснения девушки и все ждал, когда они подойдут к дальнему краю мозаики. Сам уже собрался вести Эрику ко львам, когда сообразил: картина перед ним не вся. От некоторых фигур под потолком осталась нижняя половина. Только по родокам можно догадаться, кто там изображен. Он и спросил. Но Эрика отказалась вести его в верхний ярус. Ей, поди, до смерти надоели история с географией. Ей в постель с котом охота, а он как маленький с картинками пристает.
Шак опустил руку коту на плечо, остановил посреди темного коридора.
— Слушай, что нас всех гонит? Ну, Эду обязательно надо попасть в герцогский домен. Родня у него там, что ли… А тебя? А меня? Мне Пелинор лошадку подложил. Гладенькая. Тебе вообще — племянницу. Останемся?
Видать, укатали-таки старого коня дорожки.
Неа, — подумав, решил Саня. Это Шак чует, что его силком к кормушке пихают, — ешь, ешь, а мы тебе пока ноженьки спутаем, — вот и разорался посреди сонного дворца.
— Ты почему с девушкой вышивание смотреть не пошел? — полез уже совсем не в свое дело пьяный конь. — Она на тебя так смотрит…
— То-то и дело! — Саня взял расходившегося товарища за лацканы кожаной безрукавки. — Ей любовь нужна! Слышишь!? Любовь. Ты такое слово знаешь? Или привык к женщинам, как к хлебу — захотелось, пожевал. Она думает, если влюбилась, и я должен. Думает, раз дядя за дело взялся — кот женится, не пикнет? А я ее только оттрахать могу. И все! А потом как жить?
— Как все, — повис конь в Саниных лапах.
Кот отпустил. Шак вроде даже ростом меньше стал, скис, ссутулился и, не сказав больше ни слова, ушел в темноту коридора.
Коня Пелинор оправил рейдом вдоль границы. Эд ускакал в разведку к внутреннему рубежу. Цыпа сиднем сидела в своей комнате, выходя только к трапезе. От нее все сильнее попахивало курятником. Фасолька веселилась. А за Саню взялись всерьез.
Каждый день князь находил причины, послать куда-нибудь их с Эрикой вместе. Видимого повода для отказа Саня придумать не мог. Да и сидеть в пустом замке уже надоело. Одевался и шел на конюшню, где стояли их кони; ждал девушку, сопровождал. Постепенно они объездили всю ближнюю округу. Но по дороге больше молчали, чем говорили.
Будь Эрика просто товаркой, Сане было бы куда проще. А так, все время оглядывайся, не сболтнуть бы лишнего. Его настороженность Эрика, почему-то принимала за застенчивость. Это ли или доброжелательное ровное отношение к ней Сани убедили бедную влюбленную девушку в близком счастье. Она начала успокаиваться.
Он и сам помаленьку начал к ней привыкать. Сказалось отсутствие такого раздражающего фактора как арлекины. Никто не толкал под руку: поехали, давай быстрее! Не маячило перед глазами смурное лицо Шака. Девочек тоже видно не было. Саня предполагал, что Пелинор специально изолировал его от остальных. Однако напрямую у князя не спросишь.
А кошачья натура, между тем, требовала своего. От себя-то не спрячешься. Вечером Саня закрывал дверь на крючок и укладывался спать, хуже собачьих придирок опасаясь, что ночью вскочит и пойдет в комнату Эрики. Та уже в открытую звала, но Саня пока выкручивался, каждый раз придумывая новую причину для отказа.
Лето стояло в зените. Даже на северном рубеже жарило солнце. В воздухе вились тучи мошек. Саня отмахивался, Эрика над ним подтрунивала. Ей кусачая мелочь был нипочем.
Они ездили на ближний кордон. Ежедневно Пелинор рассылал во все стороны гонцов. Мотивируя тем, что людей не хватает, и их заслал. Новостей не оказалось.
Выбравшись из глубокого лога, они, наконец, оказались на ветерке. Приставучие мошки исчезли. По правую руку чернели крыши деревни. Под ноги лошадям стелилось зеленое поле. На горизонте тонкой полоской тянулся лес. Саня вспомнил, как ездили с тятей на покос.
Соседская Лилька обязательно брала с собой в поле старого престарого кота, сажала на телегу и всю дорогу с ним разговаривала. Объясняла скотинке, какой он по сравнению с Санькой умный. Народ покатывался со смеху. Противная девчонка умела выставить ни в чем не повинного Саню в таком свете, что и в правду выходило: старый котофей в сто раз умнее. А возмутись, только громче смеяться станут. Саня терпел, отворачивался, уходил подальше, когда приезжали на место. Мамка как-то смехом сказала:
— Не иначе, влюбилась в тебя девчонка.
— Ага! Зачем тогда дразнится?
— А как еще? Думаешь, она к тебе подойдет и станет рассказывать, как по тебе ночами сохнет? Да Лилька скорее себе язык откусит.
Но Саня тогда еще был маленький. А через три года, когда девушка по старой памяти взялась его задирать, улыбнулся ей в лицо и тихонечко, нежненько щелкнул по носу. Лилька покраснела как помидор, зашипела и убежала. А у Саньки внутри что-то ухнуло, сжалось, потом расправилось и лихо, сладко растеклось по жилочкам. Белесое знойное небо стало глубоким и синим-синим; трава пошла под косу легко и ровно; молоко, которое принесла сестренка, отдавало холодным погребом, а хлеб медом. И куда бы он ни посмотрел, везде мелькала полосатая Лилькина юбка.
Ночью они уходили в поля или купались в речке. Лилька раздевалась в кустах, кричала Сане, чтобы не смотрел, и быстро забиралась в воду по самый подбородок. Саня снимал рубаху, оставался в коротких до колен штанах и шел следом. Лилька плавала лучше, смеялась над ним, дразнила. Он плескался, стараясь ее догнать, хохотал, подныривал. Она рыбкой уходила по лунной дорожке. Замерзнув до зубовного стука, они выбирались, каждый за своим кустом. Лилька тряслась, натягивала кофту, юбку. Саня выжимал портки, надевал рубашку. Короткие часы до утра они спали каждый у своего стана. А на следующую ночь все повторялось.
Пока однажды он ее не догнал на лунной дорожке. Под руку попала холодная, скользкая лодыжка. Саня сделал еще рывок и вся верткая Лилька, покрытая уже мелкими холодными пупырышками, оказалась у него в руках. Она была совсем голенькая. До того, что у него закружилась голова. Не окажись под ногами мели, Санька бы, наверное, утонул. Звезды пошли над головой хороводом, луна качнула рогом. Он прижал ее к себе, впервые ощутив рядом женщину. Всю.
Она не вырывалась. Она вытянулась в струнку и сама к нему прижалась, слилась с ним всеми изгибами. Он гладил горячими ладонями тонкие лопатки, шею, ломкую девичью талию; опускаясь ниже, на широкие крылья таза. Прижимал, вдавливая ее в себя.
Он не помнил, как они выбрались на берег. Путались руки, сталкивались и мешали носы. Он был неловкий, слепой от нежности и желания. Она — горячая, смущенная, испуганная и одновременно смелая до безумия.
Когда свершилось, он чуть с ума не сошел от счастья. Разве может быть что-нибудь на свете лучше обладания женщиной, которая тебя хочет? И которую хочешь ты?
Жизнь потом поваляла и погоняла. И горького пришлось хлебнуть и сладкого. Но так и осталось: лучше женщины нет ничего.
Эрика доскакала до стога, прянула на землю и упала в траву. Следом осторожно спешился кот. Не привык пока ездить верхом. В паху побаливало, хоть каждый раз ему и стелили поверх седла мягкую шкуру. Двигаясь раскорякой, он взял под уздцы обоих коней, привязал к колышку, обошел стог, глянул по сторонам. Ничего не оставалось, как устроиться рядом с Эрикой.
Она напряженно улыбалась, зажмурив глаза. Она ждала. Саня вытянул из копны травяную метелку, пощекотал ей нос. Девушка ойкнула, подпрыгнула. Саня хотел продолжить, начатый в дороге разговор, но осекся. Эрика смотрела прямо и обиженно. Отвела от лица травинку и уставилась на него уже без всякой улыбки:
— Почему ты такой?
— Какой?
— Холодный.
— Нет. Ты… Эрика, я так не могу.
— Что ты не можешь?!
— Эрика, тебе любовь нужна. А я…
— Ты что, не мужчина?
— Не в том дело. Мужчина, конечно. Только…
— Ты ждешь, когда я сама, да?!
Она рванула воротник рубашки. Отскочила пуговица. Девушка стянула рубашку через голову, расстегнула пояс штанов, выпуталась из них, бросила в сторону. Руки ходили ходуном. Она лежала перед ним на траве горячая и готовая ко всему.
Голова оставалась холодной. Подвело тело. Он не мог уже оставаться спокойным и отстраненным. В глазах поплыли радужные круги. Руки нашли ее маленькую твердую грудь. Живот она втянула. Ладонь накрыла выпуклый курчавый лобок. Саня поцеловал ее крутой твердый подбородок, шею; ямочка под ключицей билась быстрым пульсом. Язык нашел острый сосок. Рука сама влезла под поясницу. Он будет с ней осторожен. На это выдержки хватит. Хватит? Она требовала, она вся вилась под ним, раскрывшись.
Саня ухнул в нее как темный погреб. Утоляя голод. И, одновременно, фиксируя все, что с ним происходит. И с ней. Пока ни накрыла горячая волна разрядки.
— Прости меня, — Саня говорил, уткнувшись ей в грудь. Глянул. Девушка лежала, мучительно сведя брови.
— Все хорошо, — прошептала Эрика. — Я тебя люблю.
Ему было нечем отвечать. А она заторопилась с объяснениями:
— Я так этого хотела, так ждала. У нас все будет хорошо. Мне просто надо привыкнуть.
Она не понимает, догадался Саня. Она даже представить себе не может, что я ее вовсе не хотел.
Из-за горизонта тянулась серая волокнистая туча. Отава колола голые колени. Откуда-то опять налетели комары.
— Поедем, — мягко позвал Саня. — Скоро дождь пойдет. Вымокнем.
Девушка послушно встала и начала одеваться.
Бера поняла все с одного взгляда. Ее лицо мгновенно озарилось этим пониманием, затем слегка омрачилась, а после… Саня поймал ее косой длинный взгляд. Ну, скажите, как можно одним легким поворотом головы пообещать все. А племяннице, — та отвернулась, не видела, — послать заряд презрения и жгучего женского превосходства.
Приселится кот к медведям, закняжит сам себе господином, а тут из Пелинорова дворца записка: приезжай, дескать, милый родственник, в гости. Мой господин укатил дальние кордоны проверять… или сама наедет, проверить, как устроились молодые.
Санька спрятался за колонну, переждал, пока уметуттся слуги и обе женщины и только тогда пошел к себе. Чтобы никого рядом, чтобы понять: надыть оно ему, или бежать без оглядки от мягкого ярма одной, да от сладкого другой.
Чистая, уютная комната; вкусная еда; безопасность, наконец. Останется! Останется, что бы там собака ему в след не лаял. Или он собаке. Эд, тот точно уедет. Его, пожалуй, даже княжий гнев не остановит. Разве — сила.
Саньке надоело маяться. Належался на мягкой постельке, нагляделся на тонкие завитушки резных наличников, вина хлебнул — кислое — Эду должно понравится; и втихоря, чтобы никто не заметил, покрался в заветную галерею. Благо, там имелись ниши, в которых легко схорониться от постороннего глаза. Конечно, если специально не начнут искать.
Кот стоял рядом с рослой кошкой. На голове короткий бобрик серых, в едва заметную полоску волос. Лицо степенное, сосредоточенное. И кошка степенная. Таких в жизни не бывает. Другим кошки по большей части нравились. Странно, но Саня никогда их особо не отличал. А вроде — родная кровь. Пойди разбери…
В галерею шли люди. Саня забился глубже в нишу. Но номер не прошел. Пелинор тяжело протопал мимо, а его капитан таки заметил, притаившегося кота. Князь недовольно оглянулся, но мгновенно отмяк лицом и кликнул Саньку, идти следом, пояснив, что в крепость привезли свежих нарушителей.
— Сегодня, как обычно, — указал владетель границы на две клетки, выставленные посреди малого дворика.
В ближней на корточках пребывал низкорослый, — хоть и сидит, а все равно видно, — мужик в лохматой шкуре, запоясанной куском кожи. На приближение людей он отреагировал уханьем, визгом и злой гримасой.
Пугает, догадался кот. С пленником заговорили. Он сначала отшатнулся. Налитые кровью глазки беспокойно забегали, но стоило подать голос Пелинору, мужик, почуяв главного, вскочил, рыкнул, вцепился в прутья клетки ручищами и затряс. Немного постояв, Пелинор безнадежно махнул рукой и пошел к следующей клетке.
За толстыми деревянными прутьями на грязном дощатом полу сидел ребенок. Окружающее его, как будто не занимало. Он вертел в руках маленькую яркую игрушку. Кот подошел ближе. Желтая с зелеными крапинами курица была чуть больше детской ладони. Мальчик неловко поставил ее на пол и прихлопнул. Курица принялась прыгать и квохтать.
О! Взрослые обступили клетку, дивясь на хитрую чужую забаву. Ребенок поднял голову и грубо засмеялся. На Саню глянули совершенно пустые раскосые глаза. Из угла рта на грязную зеленую курточку тянулась нитка слюны. Саню передернуло. Но глаз зацепился за красную нарядную шапочку мальчика — не спрыгнуть. Князь глядел на механического куренка, щурился и жевал губами. Солдаты гарнизона тоже пялились, перебрасываясь догадками.
А Саня вспомнил, что в соседней деревне жил похожий мальчишка. Ходил под себя, все время мычал, а говорить так и не научился. Единственный на всю округу лекарь, колдун Зязя помочь ему не взялся, но сказал, что тот еще поживет; мол, так уж его родителям выпало — убогий. В семье за ним приглядывали да кормили, пока однажды подросший парень не сбежал, чтобы утонуть в речке. Не уберегли.
Люди разошлись по своим делам. Пелинор скрылся в темноте арки. И Сане бы идти, а не мог. Так и стоял смотрел на убогого нарушителя. Ребенок наигрался, беспечно посмотрел по сторонам и… протянул куренка коту. У мальчика оказалась некрасивая пухлая ладошка с одной единственной, глубокой поперечной линией. Саня осторожно принял игрушку и удивился: железная. Из дырочки на брюхе торчали тонкие ножки проволочки. Саня поставил ее на ладонь и надавил на спинку. Курица неловко запрыгала, издавая смешное железное квохтанье. Ребенок опять громко грубо захохотал.
Когда сзади на плечо опустилась рука, кот от неожиданности вздрогнул. Пелинор мотнул головой: пошли. Саня просунул куренка между прутьями. Пухлая ладошка ухватила игрушку. Ребенок тут же углубился в свои занятия, не обращая больше внимания на взрослых.
На сей раз синьор хранитель границы повел кота по узкой витой лесенке на третий этаж. Они миновали пустой коридор и остановились перед низенькой дверью. Замок отпирался хитрым многобородчатым ключом. Князь шагнул первым, посторонился, пропуская гостя, и запер дверь.
— Пойдем.
В темноватых покоях вдоль стен и под узкими похожими на щели окнами громоздились сундуки. Князь останавливался, поднимал крышки. В закромах по большей части навалом лежал янтарь. В некоторых — монеты — серебро. В одном — дорогая тоже серебряная посуда. В последней совсем уже крохотной комнатке пирамидой стояли маленькие, окованные железом сундучки.
— Здесь я храню золото, — торжественно возвестил хозяин. С натугой поднял крайний ларец, опустил на пол и принялся отпирать. Опять монеты. Только желтые.
— У меня много денег, Александр. Но у меня очень мало надежных людей. Вы пришли как раз вовремя. Назревают большие события. Скоро, очень скоро будет решаться судьба всей страны. В такой час мы должны быть вместе. И Эд и Шак со мной согласны. Твоя очередь сказать свое слово.
Князь торжественно возвестил свой манифест, но не пошел на Саньку всей глыбой, наоборот, отвернулся и давай ковырять ногтем другой сундук.
В том, надо полагать, тоже золото лежит. Или камни — за каждый деревню купишь. И все это ему, коту безродному? Санька не мог поверить, что сильномогучий наместник, задумав государственную измену, пошел с ним, котом, — опять же безродным, — союз заключать. Или так Пелинору невмочь одному справиться, что и Санька сгодится? Заодно и девушке Эрике мужа прикупит…
Ой, где моя лавка, где мой веник?! А еще на донышке тлела досада на себя, что не сдержался там, у стога. С трех сторон его взяли в клещи. А теперь, оказывается, и друзья уже в князевы планы посвящены. Хитер медведище. Поди, каждого по отдельности сюда водил да в золото носом тыкал.
Что остается? Тот-то и оно, что — ничего, кроме как припасть на широкую грудь будущего родственника и заверить его в полной своей преданности. И прощай дорога, прощай воля, прощай дождь, холод, подковырки собаки, ругань Шака, слезы Фасольки и долгие взгляды Цыпы. Только-только все началось, только начал что-то понимать, а уже конец.
— Ладно, — оборвал тугую думку кота медведь. — Друзья вернуться, с ними поговори. Только… душевно тебя прошу, девочку нашу не обижай. Она тебя любит.
Сразу полегчало. Главное, не надо именно сейчас решать. Ишь, припер, будто тем сундуком, в котором золотые монеты побрякивают. Вот приедут Эд и Шак… и с Эрикой к тому времени все как-то определится…
Санька шевелил мозгами, а князь сундучки ворочал — вдруг денежка, другая завалилась между? — отодвинул от стенки, придирчиво осмотрел пол. А перед Саней открылся кусок, выползающей с нижнего яруса, мозаики. Глаза полезли из орбит.
— Что вылупился? — взревел Пелинор.
— Это же…
— Запомни, вся эта картина, только фантазия того, кто ее сделал. Фантазия! Понял?
А на картине, между прочим, был изображен человек и жена его. И еще кто-то у их ног…
— Захотел художник притянуть человека к аллари и притянул! — не унимался Пелинор.
Доходчиво объяснял — только стены тряслись. И мозаику зачем-то загородил. Саня вежливо покивал и отвернулся. Правильно князь надрывается. О собственном будущем надо думать, а не о картинках. Мать-перемать! Опять все за него, Саню, решили!
Кот, не дожидаясь хозяина сокровищницы, ссыпался с лестницы, пробежал по коридорам и решительно рванул дверь собственной комнаты.
А та оказалась совершенно пустой! Ни кровати с легким пологом, ни шкафчика с драгоценным кислым вином. Ни дивного зеркала. К тому же воняло.
— У тебя в спальне жучок завелся.
За спиной остановилась улыбающаяся Бера.
— Я велела перенести твои вещи в другую комнату. Надеюсь, ты не возражаешь?
Саня бессильно дернул плечом. Не иначе покой, в котором ему отныне придется ночевать, находится рядом со спальней девушки Эрики. А где еще ему быть? Что бы, значит, удобнее было ночью в гости ходить. Еще и стражу поставят — проследить за исполнением.
Беру окликнули. Она заспешила прочь, напоследок обдав Саню ласковым взглядом. Идти смотреть новую спальню категорически не хотелось. Когда вернутся Эд и Шак неизвестно. С Цыпой сейчас много не наговоришь. Фасольку, что ли поискать? Кот развернулся и побрел на поиски дриады.
Во дворе гомонили ребятишки. Из детской кучи-малы доносились восторженные крики и визг. Заводилой как всегда был медвежонок. Кот глянул поверх детских голов. На крохотном утоптанном пятачке, зажатая детскими телами подпрыгивала и кудахтала железная курочка.
В груди болезненно толкнулось. Кругом сиял белый день, щебетали птицы, веселилась ребятня. Только глаза на миг заволокло темным. Убогий ребенок беспечно протянул ему игрушку: на. Саня посмотрел и вернул. Как не вернуть?!
Он развернулся и побежал на конюшню; сам взнуздал своего вороного, забрался с колоды в седло и погнал в поля. Гулко пробубнил деревянный настил моста. Подковы стукнули в дорожную пыль. По краю взора полетели ветки. Санька пригнулся к луке.
Набить себе задницу седлом, чтобы все мысли вылетели вон. А еще лучше — пробежаться за конем, чтобы к вечеру упасть без задних ног. Чтобы стука в дверь, — колоти медвежушка хоть до утра, — не услышать.
В крепость он вернулся, когда стемнело. Стена слилась с ночным небом. Поверх зубца светила звездочка. Кот дернул поводья. Лошадь перешагнула с ноги на ногу. Звездочка мигнула, насмешничая. Замковый мост как раз поднимали. Спросили, кто там припозднился, остановили ворот и пропустили тяжко ступающего коня. Всадник сидел в седле мешком. Конюх заволновался, охлопал лошадь и тут же успокоился — не запаленная. Стало быть, ни какой тревоги, просто так господин кот путешествовали, в свое удовольствие.
Отупевший от усталости Санька поплелся на поварню. Но поесть ему там не дали. Обнаружив у плиты голодного кота, мажордом непререкаемо распорядился, накрывать в столовой. Деваться некуда. Пропыленный, пропахший потом, кот двинулся следом за распорядителем.
Ему принесли холодной курятины, хлеба и кувшин молока. Молоко Санька отодвинул, глянул на мажордома. Тот скучал у дальнего края стола.
— Вина! — сам себе удивляясь, приказал Александр. Мажордом вздрогнул и побежал исполнять. Во как!
Кувшин поменяли. Санька, отпустив слуг, и главному распорядителю велел идти восвояси.
В обширной столовой осела тишина. Луна закатила в окошко, подгрызенное с одного боку тело. Из-за нее выглядывала большая бледная звезда.
Саня загасил светильник и в темноте принялся за трапезу. Это им — ни зги, а ему в самый раз. Белая скатерть даже немного слепила. Вдоль стола караулом выстроились высокие резные стулья. В углу на подставке изящно выгнулась высокая ваза из полосатого камня оникса. Прожилка светлая, прожилка коричневая. За ней — зеленая. За ней — красная, как потек крови. А ведь Пелинор заставит его играть по своим правилам. Уже, считай, заставил. И обставил в прямом и переносном, — как сказал бы собака, — смысле. Да куда они все запропастились-то?! Появись сейчас на пороге Эд, Санька кинулся бы к нему как к родному.
Дальнюю стену залы мазнул блик света. Кто-то шел по коридору. Санька плеснул остатки вина в стакан, залпом проглотил теплое сладковатое пойло и приготовился.
Медвежушка шлепала мягкими тапочками. В одно руке светец. Другой она придерживала, накинутую на плечи шаль; остановилась на пороге, постояла:
— Можно? Я тебе не помешала?
— Нет.
Ну, как он ее прогонит? Язык не поворачивался. Голова отяжелела. Пусть только молчит. Пусть только не уговаривает. Что они все до него докопались! Он же простой кот…
Эрика подошла, уткнулась носом ему в макушку.
— Ты степью пахнешь. Травой, пылью. Пойдем спать?
Застонать бы, завыть. Но дух перехватило. Саня тяжело поднялся и дал себя увести. Он шел коридорами, перешагивая с одного лунного квадрата на другой. Дворец спал, поскрипывая деревянными боками. В спину тихо дышала Эрика. На третьем этаже тревожно затаилось золото.
Комната встретила свежими простынями и мягким светом лампы. Медвежушка раздела усталого, пьяного кота, уложила в постель и по самый нос укутала невесомым пуховым одеялом. Сон навалился мгновенно и непролазно. Саня начал сопротивляться ему из чистой строптивости, вынырнул из свинцовой дремы и тут же подумав: зачем, ушел обратно в теплую муть забытья.
Сон приснился только под утро. Собака казал ему длинный красный язык. Мелькнула изодранным задком телега. Саня точно знал, что его починили, но так же точно знал, что попорченная его когтями доска на месте. С ветки свесился черный подол Цыпиной юбки. Курица высунула из листьев злое темное лицо и расхохоталась басом.
В который уже раз Бера будила кота, бесцеремонно ввалившись в комнату:
— Вставай, пьяница. Проспишь все на свете. Ночью прискакал Эд.
— Когда? — подскочил кот.
— Под утро. Поспал немного и умчался к Шаку. Пелинор велел и тебе собираться. Вы с ним едете на другой участок. Граница зашевелилась.
Эрики нигде не было видно. Тихонько встала, сообразил Саня, и ушла. Бера, отгрохотав, тоже убралась. Саня побежал мыться.
От его прежней одежды остались только сапоги. Все остальное исчезло. Вместо привычной грубой рубахи пришлось натягивать ослепительно белую и тонкую, того самого сервезского полотна. Только без кружев. Правильно, не ровен час, когтем зацепит. Поверх — удобный легкий кафтан. Штаны — класс! Мягкие, прочные. О кусты не порвешь, и ногу выше уха задрать можно. Саня мимоходом глянул в зеркало. Н-да. Оказывается, хорошая одежда не только на собаке, но и на коте — очень даже ничего сидит. На обшлагах и по вороту куртки шел гладкий красный кант. На груди черным по черному — шелковая вышивка. Воротник и манжеты светились белизной. И над всем этим — кудлатая, — во все стороны торчком, — три дня не чесаная голова.
У Эрики нашлась и расческа и хитрое, тянучее колечко, собрать волосы в хвост. Саня еще раз глянул на себя в зеркало и ей-ей не узнал. Под волосами открылся чистый высокий лоб. От переносицы расходились прямые черные брови. Светлые глаза смотрели ипытующе. Отвердели мягкие губы. Упрямо выдвинулся вперед квадратный подбородок.
На него из серебристой глубины смотрел какой-то иной Санька: и тот, который страшно гордился собой, убив первую многоножку; и тот, который гонялся за девчонкой Лилькой по лунной дорожке; и тот, который крался в траве за притаившимся цыганом. И новый.
В дверь стукнули, кот отвернулся от поморочной зеркальной глубины и пошел.
Во дворе под седлами топтались полтора десятка коней. Люди заканчивали сборы. Все в броне. Саня надевать кольчугу отказался, рассудив, что всегда успеется. На крыльцо вышел Пелинор, отозвал его в сторону, доверительно зашептал:
— Пройдешь до границы с Белой Пустыней. Там пока было тихо, но ты посматривай. Да людей сильно не пугай. У меня там только-только два хутора заселились.
— А вы?
— Мы сначала с тобой, потом поворачиваем на запад. Посмотрим, в самом деле граница зашевелилась, или сосед какую пакость устроил. Эд с Шаком там. Я тебя не стал поднимать до света. Рассудил: ты мне в другом месте понадобишься.
— Что мне делать?
— Смотреть! Если какие проблемы, отправляй голубя.
Не очень заботясь о том, как выглядит со стороны, Саня подвел коня к колоде, и с нее вскарабкался в седло. На фига Пелинор дал ему такую высоченную скотину? Его прежний конь был пониже и нравом добрый. Это сразу начал бить задними ногами и прижимать уши. Саня сдавил ему бока коленями. Конь заплясал, оскалил зубы, и боком пошел в ворота. Отряд двинулся следом.
Эд
Внутренняя граница Пелиноровых владений являлась полосой из жуткого нагромождения непроходимых скальных массивов, вокруг которых пузырились топи или мок заболоченный лес. За трясиной, которая в самом узком месте имела километров пятнадцать, лежал герцогский домен. Но трудность форсирования внутренней границы определялась отнюдь не ландшафтом. В иных местах, соберись ты с силами, имей много времени и людей, попотев, можно было перебраться с одной стороны на другую. Однако! Штурмуй их хоть год, хоть три, — построй дороги, замости болота, — все равно не пройдешь. Объяснить сие никто не мог. И домен и пограничье к такой странности давно привыкли, пользуясь для сношений редкими, неудобными и труднопроходимыми сквозными зонами.
И по ним армия, имеющая кучу хитрых инженерных прибамбасов, опять же, попотев, могла проникнуть в пограничье. Но, с некоторых пор всяческие технические новшества в герцогстве были запрещены к применению, а уже построенные, находились под неусыпным наблюдением легатов Клира. Влад поведал, что при малейшем удобном случае техника уничтожалось.
Так вывалишься в домен, — прикинул Эд, — глядь, а вместо часов ходиков, к коим все давно привыкли и за технику их вообще не почитали, на центральной площади пред герцогским дворцом капает древняя клепсидра. Это — чтобы господину из окошка было видно который час. А по долам и весям вообще петухи время объявляют.
Зачем Его Подлой Светлости это понадобилось? Вопрос вопросов. Поймешь, во имя чего твой враг предпринимает те или иные шаги, считай, разгадал большую часть его стратегических, да и тактических хитростей. Ну, зачем уничтожать культуру — понятно. Завяжи человеку глаза, ткни мордой в землю, держи при этом над головой топор, что останется? Правильно — пахать, то есть исполнять от века данное право, работать на господина. Но искоренять техническую мысль… Стоп! Помнится, отец тоже имел претензии к прогрессу. Получается, что нынешний герцог вполне последователен в своих устремлениях. Принося клятву на верность народу, он так и сказал: буду, мол, продолжать линию, погибшего безвременной смертью, дорогого и незабвенного герцога нашего.
Интересно, вошли войска в Камишер или так и топчутся на границе? Тамошние ушлые жители могли не только палочником свои рубежи запереть. Санька как-то говорил, что не всякая, просочившаяся из Дебрей нечисть, уничтожалась. Иных зверюшек камишерцы ловили и приручали.
Выстави они, к примеру, против регулярной армии пару обученных многоножек, солдатики разбегутся, никакими приказами ни тайными, ни явными не удержишь.
Лошадь и так не очень торопилась, а тут совсем встала. Наученный уже кое-каким опытом Эд, не стал понукать. Постоим, посмотрим. Тем временем подтянутся спутники.
Отправляя Дайрена на внутренний рубеж, Пелинор отрядил с ним троих здоровенных неразговорчивых мужиков на битюгах. Вперед парни не рвались, редкие просьбы и распоряжения Эда выполняли неукоснительно. Вообще мало досаждали своим присутствием. Зато с самого начала предупредили: дорога пойдет по исконным медвежьим угодьям. Дескать, не рыпайтесь, господин.
Впереди, шагах в тридцати, затрещали кусты. Из них на густо заросшую дорогу друг за другом выкатились два медвежонка. Следом степенно вышла бурая матушка. Медведица постояла, помыргала на Эда маленькими глазками и, переваливаясь, двинулась вдоль колеи. Медвежата сцепились между собой, не поделив что-то свое, детское. Мать, рыкнув, призвала их к порядку. Те недовольно потявкали, но покатились за родительницей. Вскоре семья нашла удобный проход, перевалила дорогу и затрещала кустами на той стороне.
Интересно, медведица только за рубежом присматривает, или за мной тоже, — прикинул Эд. Что люди присматривают — понятно. Никогда бы Влад не отпустил его странствовать по своим землям без сопровождения. Почувствовал князь Пелинор, что Эд вот-вот сорвется в разведку, и предусмотрительно сам его отправил. Со всем почтением и со всяческим присмотром.
А необходимость осмотреться действительно назрела. Пора было уходить из крепости Большого Влада. Чем дольше они гостили у радушного медведя, тем Эду становилось тревожнее.
И не в том дело, что едва не каждый вечер напивавшийся Шак хватал Дайрена за манишку и тряс: "Что нас гонит?!" Это — ничего. Видели, чуяли и на зуб пробовали. Рано или поздно Шак сам начнет голодными глазами смотреть за крепостную стену, да бегать каждый день на конюшню, проверяя, как там его лошади. Не в Шаке дело. Дело в котейке.
Ах, ты наш серенький, ах, ты наш мяконький. У Пелинора каждый раз рожа расплывается, как посмотрит на парочку медведица — котик. И ладно бы о счастье единственной племянницы заботился, о себе больше. Санька ему НУЖЕН. До зарезу, до жуткого зубовного скрежета. Так нужен, что Пелинор, пожалуй, ни перед чем не остановится.
Кончился глухой лесной участок. Дорога больше похожая на зеленый тоннель вылилась в обширную поляну. Справа тоненькой полоской чернел дальний лес. Слева зеркалом стояло болотное озеро, как стол букетами, украшенное кудрявыми островами. Судя по описанию, они подошли к единственному месту, откуда можно было относительно просто переправиться на герцогскую сторону: сколотить два широких плота и загнать на них повозки. Между островами они проползут. Другое дело: где чалиться на том берегу.
Пелинор либо отмалчивался, либо отделывался общими фразами. Эд подозревал, что владетельный синьор укажет верное место, только в обмен на согласие кота, остаться в медвежьем семействе, то есть — в обмен на Саньку.
Эх, котейка, не подведи! Подумай, зачем тебе эта рыжая. Ты ведь ее не любишь. А судя по всему, парень, ты, подверженный чистым душевным порывам. Как жить-то будешь с нелюбимой? Богатство, покой и безопасность с овчинку покажутся.
— К воде спускаться будем? — Спросил у Эда, подъехавший стражник.
— Нет. Поворачиваем в крепость, — скомандовал Дайрен.
— Никак не возможно, — бухнул мужик в бороду. — Господин Пелинор приказал…
— Тебе?
— Что?
— Тебе приказал?
— Ну.
— Ты и оставайся, а мне некогда.
Эд легко развернул на месте своего тонконого Волька, махнул на прощание оторопевшим бородачам и понесся по лесной дороге назад.
Интересно, успеет он доскакать до развилки, прежде чем переполошатся медведи? Может не успеть. Что санкции воспоследуют, он уже не сомневался.
Эд вдруг увидел всю ситуацию под другим углом. Почуял Пелинор, что гости засобирались восвояси и хитро подыграл: Эда отправил на внутреннюю границу; Шака, — зуб можно поставить, — на внешнюю. Лошадку молодую — с ним. Чтобы подруга постоянно перед глазами мельтешила, от всяких лишних мысмлей отвлекала. А Санька в это время остался без присмотра.
Тупица! Осел! Понужал себя Дайрен, пришпоривая коня. Ведь почти с самого начала скребло присутствие некоей фальши в поведении Пелинора. Эд бы и сейчас мирно пространствовал вдоль всей внутренней границы в компании звероподобных надсмотрщиков, но на чистой, залитой солнцем, простроченной тенью облаков поляне вдруг снизошло. Какое там, снизошло — толкнуло под дых: беда! Все — не так! И самое верное — погонять пока не падет лошадь. А когда падет — ножками, ножками. Вдруг еще успеет?
Опушка показалась, когда конь уже начал екать селезенкой. Но Эд не притормозил, единым духом долетел до межевого камня и ушел в поля. Влад сам проболтался, что его медведи хороши только в лесу. Открытого пространства бурые не жаловали.
Так оно и вышло. В лесу и конь, и седок чуяли за спиной зверя. На равнине преследователи отстали.
Дайрен спешился и сам, едва волоча ноги, повел запаленного коня в поводу.
— Господа, студиозусы. Сегодня у нас торжественный день, — возвестил, едва поместившийся за кафедрой, свин, заместитель ректора по хозяйственной части. К потолку взлетел короткий розовый палец. Все три подбородка торжественно вздрогнули.
Студиозусы, что надо особо отметить, сидели смирнехонько. Будь перед ними только проректор, давно бы уже пересмеивались, и устраивали разные другие безобразия. Но сегодня за спиной тучного свина выстроился ряд кафедральных кресел с резными спинками.
В трех центральных расположились ректор, Камибарам Мараведишь и Аграм Тутанх. Во втором ряду — весь старший преподавательский состав.
Ректор напряженно улыбался. Змея и скарабей демонстративно отвернулись в разные стороны. Но даже не это сообщало моменту особость и уникальность. В зале наравне со студиозусами присутствовали высочайшие гости: сам Великий Герцог и глава недавно созданного совета по вопросам развития в стране науки, паранаучных дисциплин, религии; этическим вопросам, морали, нравственности… итд, итп. Название занимало примерно треть, убористо исписанного листа. Устав — десять страниц. Коротко же новая организация именовалась Клиром. Председателем клира был Крен.
Безвестный колдун появился в доме Эда, когда Дайрен только-только закончил два курса. И всего за каких-то пять лет превратился в третье лицо государства. Первым лицом, естественно, был сам герцог. Вторым — наследник престола, ведавший всеми военными силами державы.
Правители аллари, династия которых корнями уходила в глубину тысячелетий, посадили рядом человека!
Эду и раньше приходилось встречать колдунов. Одно название. Несомненно, какие-то способности у них были. Но они не шли ни в какое сравнение с даром председателя Клира. Крен к тому же обладал поразительной для человека интуицией и, — Эд кривился, но признавал за ним это свойство, — массой обаяния. Не знай Дайрен его лучше, пожалуй, относился бы вполне терпимо, во всяком случае, уважительно.
Крен умел подчинять себе окружающих, причем некоторых, против их желания. Он ломал людей. Сила личности придворного мага бросала тень даже на герцога. К сожалению, наследник престола, увлеченный игрой в солдатики, не очень вникал в дела Дома. Но Эд наверняка знал, Крена он тоже недолюбливает.
К аллари придворный колдун относился с видимым почтением. При наездах Эда домой, он не раз пытался втянуть его в разговор. Как-то они даже заспорили. Эд завелся. Крен был вежлив и держался с достоинством. Однако позже, остынув от полемики, Дайрен пришел к выводу, что сам предмет спора не стоил выеденного яйца. Колдун просто ловко втянул его в дискуссию.
Демагогия, как сказал бы Его Ученость, старый змей Камибарам. Колдун походил на сухую пустотелую тыкву, в которую насыпали горох. Много треска, — некоторые даже пугаются, — а по сути — забава.
Потом легкомыслие уступило место стойкой опаске. Тихий колдушок легко манипулировал человеческим сознанием и даже поведением. А однажды он продемонстрировал настоящее чудо. Сидя за столом в отцовской библиотеке, он силой взгляда заставил скользнуть себе в руку небольшую книгу. Свидетелем того опыта явился и Дайрен.
— Люди весьма скрытны, — убеждал отца Крен. — То, что Вы сейчас видели — чепуха. Способности отдельных магов заходят куда дальше. Но они держатся в глубокой тайне. Аллари в большинстве своем всегда были господами, хозяевами этой земли. Люди вас боятся. А страх — лучшая почва для возникновения тайных искусств. В течение веков эти искусства крепли и набирали силу. Посмотрите, сколько вокруг всяческих колдунов, знахарей, ведунов и прорицателей. Вы считаете их мелочью. А напрасно. Под личиной деревенского простеца, завязывающего по ночам в поле колоски, порой скрывается могучий чародей, который только ждет своего часа. Если сию минуту не взять это направление под контроль, рано или поздно оно превратится в опасную силу, способную сокрушить малочисленных беспечных аллари. До сих пор вас спасало то, что колдуны недолюбливают друг друга. Что если они объединятся?
— Отец! — Полез в спор Эд, как только за Креном закрылась дверь. — Сколько тысяч лет мы живем бок о бок с людьми?
— Трудно сказать…
— Не важно! Согласись — долго. Если бы угроза существовала в реалиях, а не только в воображении твоего колдуна, мы бы, так или иначе, о ней знали. Одно дело заговаривать бородавки, другое двигать силой мысли предметы. Не забывай, аллари куда более мощные эмпаты нежели люди. Думаю, Крен продемонстрировал тебе свой собственный чистый магический опыт, по большому счету — трюк, чтобы убедить в своей правоте.
— Зачем?
— Он чего-то от тебя добивается. Не удивлюсь, если он твоими руками хочет убрать своих коллег по колдовскому цеху. Вполне возможно, он — единственный, кто способен на подобные фокусы, и других таких вообще нет.
— А если есть?!
— Он тебя специально запугивает, — пошел на обострение Эд.
— А как же эмпатия? Ты только что про нее говорил. Я ничего не чувствую. Ты, я уверен, тоже. А теперь послушай. Ты никогда не занимался серьезным делом. Ты представления не имеешь о проблемах государства. Семь лет ты учился всякой чепухе, нахватался в своем университете верхушек и смеешь обвинять меня в близорукости, а моего помощника в тайных замыслах! В Убрейе, хотя бы, обучают управлению. Сарагон, по большому счету, вообще лишнее заведение…
— Это не твои слова, отец. Это песни твоего колдуна!
— Вон! — слово хлестнуло как плетка.
— На конюшню? — с вызовом спросил Эд. Он уже не сдерживался. За последнее время отец из мудрого, доброго, расчетливого и сильного правителя превратился… Сын не находил точного определения отцовской метаморфозе. Не Крен ли тому причиной? Шептал, предостерегал, въедался, лил воду на мельницу подозрительности. Результат — Эду указали на дверь. Дайрен брякнул про конюшню по старой памяти. Но отец и не думал переводить разговор в шутку:
— Если в течение двух часов не уберешься из этого дома, тебе не миновать кнута. Ты не имеешь права вмешиваться в политику. И не возвращайся до тех пор пока вместе с не доигравшим детством не оставишь свой щенячий максимализм. Ты никогда не умел правильно судить. Тебе наплевать на всех, кроме себя. Ты глуп и нахален!
Эд не узнавал отца. А еще он был поражен и уязвлен. Дайрен встал, вытянулся в струнку как на воинском смотру, коротко кивнул и вышел.
С того разговора прошло полгода. С отцом за это время они так ни разу и не увиделись.
Свин уступил место за кафедрой ректору. Его Высочайшая Ученость был краток:
— Ученый совет и ректорат рассмотрели просьбу герцога об открытии при университете школы для людей. Остальные пункты ходатайства нуждаются в более глубоком и всестороннем изучении. Мы не готовы пока вынести решение по этому вопросу.
Студенческая масса заволновалась. О школе давно ходили слухи. Сегодня они получили подтверждение. Другое дело, что по остальным пунктам герцогского ходатайства от ректора не последовало никаких объяснений.
Со всех сторон посыпались предположения. В зале нарастал шум. Хозяйственному свину даже пришлось призвать студиозусов к порядку. Когда жезл трижды ударил в специальную воспитательную дощечку, приколоченную к краю кафедры именно для таких случаев, и стало тише, со всего места встал герцог:
— Мы вступаем в новую эру. Обращаюсь к вам, господа ученые, и к вам, господа студенты. Мы — светская власть, предлагаем усилить влияние университета. Школа — только первый шаг.
Глава Клира и мой друг Крен подробнее расскажет вам о наших планах.
Эд был поражен. Выходит, он, действительно, нахальный недоумок, а председатель Клира умный смелый политик, несущий стране просвещение. Получается, отец был прав, прогоняя сына, набираться ума и понимания.
Крен шел в развевающихся черных одеждах, высоко подняв непокрытую, кудрявую голову. Легкое, бледное одухотворенное лицо было сосредоточено и серьезно. Он весь светился высокой идеей.
Студенческая масса присмирела. Одно дело привычные наставники или Высокий Герцог. И совсем новое, непонятное, но значительное явление — человек наравне с аллари, призывающий новые времена.
— Господа, Высокое собрание, друзья! Впервые мне приходится выступать перед столь авторитетной аудиторией. Буду краток. Страна стоит на пороге больших перемен. Времена косности миновали. В прошлое уходит застоявшийся быт. Мы с вами, с молодым поколением аллари, должны дать возможность стране выйти на путь прогресса. Я с трепетом произношу это слово. Школа, которую мы предлагаем открыть при университете, должна стать первым форпостом, первым светочем знаний. Люди придут учиться сюда вместе с вами. Они понесут просвещение в отдаленные города и веси.
Там в глухих уголках герцогства еще гнездится чудовищное мракобесие. Дремучие колдуны имеют страшную власть над людьми. Они лечат, они судят. Они, по сути, правят. Только наши совместные усилия в деле распространения образования смогут положить конец этому произволу темных сил.
Комиссия, которую учредил Великий герцог, призвана, всемерно способствовать процессу очищения. Мы будем смело и настойчиво нести свет людям. И они нам отплатят с торицей. Деяния колдунов и знахарей необходимо взять под контроль. Их стало слишком много.
Вы тоже не должны оставаться в стороне. Мы вместе должны проследить за пагубной деятельностью этих людей и пресечь их влияние. Я призываю открыть двери университета. Я с большим уважением отношусь к традициям вашего учебного заведения. Никогда Сарагон не был доступен светской власти. Вход даже для высших сановников герцогства без разрешения ректората закрыт. А так ли это хорошо? Может быть, пришла пора распахнуть двери? Подумайте…
Дальше председатель Клира пошел развозить кашу по столу, обрисовывая перспективы лучезарного сотрудничества, процветания и гармонии. Напряжение, которое поначалу сковало аудиторию, стало помаленьку отпускать. Бесспорно, Крен говорил правильные вещи. Только…
У Эда екнуло внутри. С самого выхода председателя Клира его душила досада. Тот проникновенным голосом произносил правильные вещи, завладел аудиторией и держал ее в напряжении почти до самого конца. Почти…
Человек забыл, что выступает перед аллари.
Фальшь! Сто раз фальшь!!! Дайрен, единственный из всех присутствующих студентов, знал Крена лично. Он-то ни одному слову не поверил. Но, кажется, и до некоторых других стало доходить. Обаяния необыкновенной личности колдуна оказалось недостаточно. Студенты зашевелились. В зале вдруг оказалось душно и жарко. Даже профессура позволила себе вольные позы.
Крен вовремя спохватился. Почти вовремя. На грани. Но спохватился и быстро закончил выступление.
Зал взволновался. Со всех сторон понеслись выкрики. Очень многие все же приняли его выступление на ура. Молодежь развеселилась.
А Эдвард Дайрен вдруг поймал озабоченный, даже какой-то затравленный взгляд Камибарама Мараведиша. Показалось? Нет! Не дожидаясь, пока установится хоть какая-то тишина, старый змей зашевелился в своем кресле, выполз к кафедре и, выкинув длинный тонкий палец в сторону Крена, коротко и веско произнес:
— Не верю! Я вам не верю, достопочтенный. И расписанные вами перспективы, меня не очаровали. Я — против!
— Вы против открытия школы? — улыбнулся герцог.
— Нет, Ваше Высочество. Я против выслеживания и пресечения. Клир порочная организация. Я предупреждаю всех, кто меня слышит: человек, если он человек, называющий себя Креном, придумал страшную игру.
— Мне кажется, Ваша Ученость, оторвались от жизни, сидя за стенами университета, — не вставая со своего места, повысил голос Герцог.
— Я, Ваша Светлость, ставлю Вам двойку по логике, — печально сказал Камибарам, и спустился в проход между рядами. Его вечный оппонент Аграм Тутанх встрепенулся, щелкнул костяными челюстями, а когда Мараведишь пошел к выходу, вскочил со своего места.
Аудитория замерла в предвкушении. Торжественное собрание грозило превратиться в небывалую склоку.
— Я Вам тоже ставлю двойку! — Огорошил герцога Тутанх. — Камир, подожди. Я с тобой.
Одинаково скрюченные, старые, сухие скарабей и змея под гробовое молчание присутствующих покинули зал собраний.
Эд гнал по полям, избегая лесных массивов. Медведи, кажется, отвязались. Он их не чуял, лошадь тоже. Поселения он обходил стороной, так что ночь пришлось провести под открытым небом.
Палатка и одеяла остались у конвоя. Вначале Эд опасался, что мужики кинутся его догонять, потом рассудил: на кой? Проще кинуть голубя Пелинору. Эд в дверь, а Саньки уже след простыл — услали парня на дальний край границы, проверить погоду — князюшка стоит в дверях, объятия распахнул, того и гляди, задавит любимого друга Дайрена.
Эд потуже завернулся в плащ и, придвинувшись к дотлевающему костерку, закрыл глаза. Уже много лет он засыпал под видение, струящейся дороги. Сегодня пред внутренним взором обосновался Пелинор. Эд попытался отмахнуться. Князь не желал уходить. Усталый мозг вновь и вновь подкидывал раздражающий фактор.
Дайрен прекрасно разбирался во всех движениях души старого знакомого. Больше того, он признавал правомочность Пелиноровых притязаний, но служить разменной, — пусть даже очень крупной, — монетой в чужой игре не желал.
У него была своя игра. Понятно, что Пелинор собирает силы, дабы захватить власть в герцогстве. Но одно дело иметь золото и людей, другое — четкое представление о том, с чем ты столкнешься, рискни развязать смуту. И третье — сторонники аллари. Друзья, которые стали бы не просто послушными и удобными пешками — единомышленниками, готовыми идти за твою идею на смерть.
Хотя, у самого Дайрена кроме ненависти и жажды мести вообще ничего нет. Что касается друзей, с которыми он столько лет скитается по дорогам, они даже не представляют, кем Эд является на самом деле. Что главная его цель — добраться до герцога.
Если Пелинор его переиграет и Санька останется в приграничье, всякую надежду можно засунуть подальше, а лучшее — вообще забыть. В прошлый Веселый Поход погибло две трети арлекинов страны. После нынешнего их может вообще не остаться. Скорее всего, следующего похода не будет.
Звезды ходили над головой кругами. Дайрен то засыпал, то просыпался. Под утро стало зябко. Волглый плащ отяжелел. Несколько раз в сон врывался вой. Но поднял — близкий запах медведя.
Волки тоже кружили где-то рядом в тумане. Эд тихо уркнул, успокаивая братьев. Те пометались серыми легкими призраками и ушли.
Коня он привязал рядом. Хорошо, что привязал. Сбежал бы коник, почуяв косолапого. А так: кинуть седло на спину, подтянуть подпругу, попить воды и готов. Второй день во рту ни крошки, но есть не хотелось. Когда Пелиноровы сородичи вывалили из лесу и противу собственной природы гонят дичь по полям, не до завтрака.
Конь сорвался и полетел, только ветер в ушах. Всадник пригнулся к луке. Волосы полоскало за спиной. Не любил завязывать хвост. Посмотреть на Шака — удобно, красиво даже. Но — не привык.
Когда на пути встала деревня, Эд приказал сородичам обойти ее с другой стороны. Крестьяне кинулись сторожиться от волков, а Дайрен тем временем проскочил людское селище незамеченным.
Теперь бы только не потерять коня. Загонит — придется топать пешочком. А это долго. И так доберется до пряничных хором только к утру. А нужно-то было сейчас. Сию секунду! Почему? Пойди, разбери. Беда толкала в спину, холодила чувствительные лопатки.
Университет гудел. Разыгравшийся на торжественном собрании скандал, разделил и студентов и преподавателей. Большая часть встала на сторону Крена, увидев в нем провозвестника нового мира. Другие, — их оказалось гораздо меньше, — примкнули к змее и скарабею.
Терзаемый сожалением о ссоре с отцом, Эд из чистого соглашательства примкнул к первым. Но повидаться с родителем наедине ему не удалось. Отец был все время занят. К тому же, рядом постоянно мелькала развевающаяся черная мантия Крена. В конце концов, Дайрен обозлился. Виноватым он себя не считал. Если бывший придворный колдун для отца важнее — пусть.
Уже три дня, с самого приезда высоких гостей, Арп не появлялся на гимнастической площадке. Отчаявшись добиться аудиенции, и не желая выслушивать панегирики в адрес Крена, Эд в одиночестве брел по пустым коридорам. Заглянул в одну аудиторию. Там шумно митинговали сторонники прогресса с Талем во главе. В другой тихо шушукались собравшиеся кружком змеи. Их наставник Камибарам Мараведишь в кулуарных прениях участия не принимал, отсиживался в своих покоях.
Все занятия на сегодня отменили. Глянув из окна на пустой, уставленный гимнастическими снарядами двор, Дайрен поплелся в коморку Арпа, но застал надзерателя в пыточной. Так студенты прозвали экзекуторскую. Конь сидел на топчане для наказаний и вертел в руках розгу. Отламывая от нее ровные кусочки, он кидал их себе под ноги.
— Здравствуй, — шагнул за порог сумрачной коморки Эд. Они давно перешли с Арпом на ты. Настоял на этом Дайрен. В вежливом Вы могучего коня ему все время чудилась насмешка.
— Заходи, — вяло откликнулся Арп.
— Что случилось? — насторожился Эд.
— Пока ничего. Но скоро случится.
— Ты — об открытии школы?
Арп исподлобья глянул на молодого собаку, кинул розгу в угол и сжал кулаки.
— Я ухожу.
— Опасаешься, что тебя схватят, как только выйдешь за стены университета? Так не высовывайся. Пусть в школу идет другой экзекутор. Или твое решение как-то связано с…
— Мое решение связано с приездом черной гадины, которая выдает себя за человека по имени Крен.
— Что значит, выдает?! — подпрыгнул Эд.
— А то и значит! Он не человек.
— Чепуха. Он маг. Я видел его трюки. Ни один из видов аллари на такое не способен…
— Не в этом даже дело, — перебил Арп. — Знаешь, кого я должен благодарить за то, что попал на каторгу? Твоего колдуна. Восемь лет назад по его приказу из моего клана увезли самую красивую девушку. Она была моей женщиной.
— Ты сам говорил, — осторожно вставил слово Эд, — что у вас можно жить сразу с несколькими женами.
— А ты когда-нибудь слышал, щенок, что бывает единственная женщина, без которой нет жизни?
Обращение, щенок, Эда отнюдь не покоробило. Арп так поддразнивал его на тренировках. Сегодня в таком обращении Дайрену послышалось особое доверие.
— Кару увезли. Я сбежал из клана. У меня есть дар — путать следы. Не такой сильный, как у моего дяди, но и его хватило. Ради того, чтобы ее найти, я предал всех и вся. Я дезертировал с войны. Подобный проступок карается в Аллоре позорной смертью. Но я ушел. Знаешь, куда привели меня поиски через три года?
— Догадываюсь. Но зачем ему лошадь?
— Не только лошадь. У него перебывали женщины многих других кланов. Они их потом куда-то отправляет. Но куда, никому не известно. Ему помогала одна семья лягушек. Не выпучивай глаза. Именно лягушек. И мне удалось выяснить почему. Он с ними в родстве.
— Не может быть! — Категорически воспротивился Эд. Согласиться с тем, что темный колдун за спиной герцога занимается торговлей женщинами аллари из восточных кланов, еще было возможно, но допустить, что он — дитя межвидового брака — нет. Природу не сбросишь со счетов. Камень не потечет водой, море не загорится, время не пойдет вспять.
— Ученый, да? — криво улыбнулся Арп. — А про двуполого аксолотля забыл?
— Не может быть! — тупо повторил Эд и рухнул на табуретку.
— Эта дрянь — сын человека и двуполого аксолотля. Кстати, трупы тех лягушек, которые бегали у Крена на посылках, обнаружил один старик, обитающий на перевале в северных гольцах. Их всех убило одной молнией. Думаю, теперь тайну Крена знаем только ты, я и он.
— Еще сам Крен, — вякнул Эд и замотал головой.
Двуполых аксолотлей в природе не осталось. Так, по крайней мере, считали те, кто вел в университете скрупулезный учет видов.
В народе от них сохранились только страшные сказки. Аксолотли частью вымерли сами, частью их уничтожили дальние родственники — лягушки. И те и другие обитали примерно в одних условиях. Если наступали тяжелые времена или погодные катаклизмы, лягушкам становилось туго, а двуполые аксолотли просто засыпали.
Оттаивал нежданный снежок, выглядывало солнышко — аксолотли просыпались и лезли из трясин в оставленные лягушками поселения, отвоевать которые у них обратно было ой как не просто. К тому же двуполый аксолотль плодился, спариваясь и не спариваясь. На то он и двуполый. Еще он мог спариваться с любыми аллари, производя на свет потомство, иного вида.
Другая пикантная деталь: аксолотли были каннибалами. У них отсутствовал даже намек на мораль, не говоря о культуре.
Как ни странно, но именно каннибализм спас остальные виды от полного их поглощения аксолотлями. Выметав на свет икру, мать, вернее самка терпеливо дожидалась, пока зародыши подрастут и сформируются. Как только они появлялись на свет, родительница их пожирала.
Чтобы потомство осталось живо, следовало убить мать в момент вылупления детенышей. Если она умирала раньше, икринки тоже погибали.
Головастиками аксолотлики вели себя смирно и были даже забавны. Но стоило им достичь половой зрелости, они превращались в мерзкое, ненасытное, полудикое существо. Что касается потомства от межвидового скрещивания, тут вообще — полная труба! Метисы зачастую обладали способностью, впадать в транс. При чем способность эта начинала проявляться только во взрослом состоянии. Растет, например, в обычной семье аллари подкидыш. От других детей ни чем не отличается. Но приходит время, момент, обстоятельства и, на глазах у обалдевших от ужаса домочадцев, приемыш обращается в неуправляемого, агрессивного и ненасытного людоеда. Если метису удавалось выйти из транса, он потом ничего не помнил, и часто — сходил с ума. Поговаривали, что метисы обладали даже способностью менять форму. Но это уже точно были сказки.
Что получается? Человек нашел снулого аксолотля, оплодотворил, убил и забрал детеныша? Хоть убей, Эд не мог в это поверить. Хотя бы по тому, что не имелось ни одного упоминания о спаривании аксолотля с человеком.
А если все же поверить?
Взять и поверить во все сказки сразу…
Но зачем метису женщины? Он же неспособен к продолжению рода.
Мысли в голове вертелись так быстро, вот-вот дым из ушей повалит. Чтобы успокоиться Эд расслабился, закрыл глаза и, как учили, постарался посмотреть на проблему со стороны.
Нет. Арп ошибся. Врать он не станет. Значит, его обманули.
Дайрен НЕ МОГ проверить…
— Крен тебя видел? — спросил Эд, уводя разговор в сторону.
— Да. Я попался ему на глаза в первый же день. Думаю, теперь он на изнанку вывернется, но сделает так, чтобы университет стал открытым городом. Ну, или попытается выманить меня отсюда.
— Вот почему тебя не было видно. — Эд только сейчас сообразил: Арп все это время прятался. — Если опасность станет реальной, воспользуйся своим талантом и уходи.
— Боюсь, мне уже не дадут. Напав на след Кары, я напролом попер к своей цели. Я выследил, того, кто заказывал молодых девушек из наших кланов и бросил ему в лицо вызов. А на меня просто кинули ловчую сеть и утащили в подвал. Дальше — короткий суд и приговор.
— Не знаю в курсе ли ты, — осторожно начал Эд. — Старые кланы герцогства иногда прибегают к… неординарным мерам. Они, скажем так, приглашают, молодого аллари из вольного клана, чтобы обновить кровь. Но чужак становится полноправным членом семьи.
— Он может вернуться в Аллор по своему желанию?
— Мне не приходилось о таком слышать, — пожал плечами Эд.
— Я никогда не поверю, что моя женщина добровольно осталась чьей-то наложницей.
— Женой, — поправил Эд. — Дети, рожденные от такого брака — полноправные наследники.
— Все равно, не верю! Но не в этом сейчас дело. Крен стал значительной фигурой. Боюсь, если меня схватят — прикончат на месте, дабы не сбежал как в первый раз.
Кстати, под приговором тогда встала подпись твоего отца. Но сам он на суде не присутствовал. Ему, думаю, доложили, что молодой дикарь ворвался в покои всеми уважаемого колдуна и учинил разбой.
— Скажи, — Эд спрашивал, избегая глядеть Арпу в глаза, — ты не совершал те преступления, в которых тебя обвинили?
— Я перебил кучу народа, пока добрался до Крена. Я — воин, щенок. Что ты скрючился на своем пеньке, как старый бурундук? Давай прощаться. Я ухожу прямо сейчас.
Эд поднялся с табуретки. Конь смотрел на него сверху вниз спокойно, но испытующе.
— Не бойся, — ответил на незаданный вопрос Дайрен. — Я не побегу доносить.
— Спасибо.
Дайрен не стал расспрашивать. Не надо ему знать, куда отправится Арп. Вдруг заставят, отвечать на вопросы? Незнание — самая надежная защита в такой игре.
Коридоры пустовали. Гулко молчали аудитории. В кампусе ждала давно обжитая, привычная, заваленная книгами комната и друг Ванька. Вот кто не лезет в политику, а с темными личностями подавно не якшается; не интересуется ни чем кроме собственного желудка и того, что ниже. Счастливчик. Триста лет проживет!
Эд вдруг всей шкурой почувствовал, что состояние свободы, к которому он привык за годы учебы как к воздуху, ушло. Некто вторгся в его мир и навязал Дайрену свою волю, против которой восставало все внутри.
Ноги сами привели к дому ректора, в котором на время визита остановился отец. Назрела острая необходимость поговорить.
На стук в дверь выглянул упитанный детина в черной мантии. Эд молча двинулся мимо, но привратник заступил дорогу:
— Идет совет. Никого не велено пускать.
— Уйди! — рыкнул Дайрен.
— Не велено пропускать, — детина растянул губы в издевательской улыбке. Эд не заметил, когда у него в руках появилась палка. Ему, потомку древнего рода, угрожал, обряженный в дурацкую тряпку, служка Клира?!
Кровь бросилась в голову. Стены, потолок, дверь, тусклый свет из окошка — все отдалилось, уступив место красному туману, в центре которого осталась ненавистная, круглая, ухмыляющаяся рожа черного холуя. Эд легко крутнулся на пятках. Кулак, а за ним и нога попали в мягкое. Кажется, брызнуло. Детина заорал. Дайрен шатнулся к входной двери. Она оказалась, заперта. По коридору к нему бежали; на полу под ногами корчился непочтительный служка.
Эд приготовился драться, но вместо честного боя получил пригоршню песка в лицо и ловчую сеть, из которой не смог выбраться.
Дайрен ошибся с расчетами. Зубцы крепостной стены показались в сумерках того же дня. Побеспокоившие утром медведи давно отстали. Ни одного человека по дороге он не встретил. Не гонка, а приятное путешествие. Если бы ни ощущение близкой беды. Он нутром чуял, что опаздывает.
К замку примыкал обширный и довольно густой лес. Ломиться по чащобе не имело смысла. Эд выбрался на торный тракт, по которому их сюда привезли и, когда розовый вечерний свет загустел до фиолетового, уже въезжал в ворота.
К взмыленному коню и до смерти уставшему всаднику кинулись люди, помогли сойти на землю. На резной порог выбежала встревоженная Бера:
— Что случилось? Почему ты один? На вас напали?
— Нет. Где Пелинор?
— Уехал на границу. Прорывы пошли один за одним.
— Там же Шак.
— Он в полдень вернулся, а следом прилетел голубь. Влад отправил Александра на запад, сам ушел на восток.
— Апостол тут?
— Да. Он отдыхает. Не хочешь объяснить, что все же случилось?
— Нервы, наверное.
Стоя перед этой спокойной красивой женщиной, Эд вдруг устыдился собственного порыва. Зачем, собственно, он два дня загонял лошадь? Померещилось ему! А Пелинор границу собственной задницей затыкает. Не исключено, именно сейчас с очередной многоножкой нос к носу стоит.
— Нервы! — расхохоталась Бера. — Пойдем, я тебя устрою. Отдохнешь. К завтрашнему дню все нервы пройдут.
Эд действительно устал: от подозрений, от постоянного напряжения, от разочарований, от пустых надежд. От бесконечной дороги он тоже устал.
— Проводишь? — собака в упор глянул в зеленые глаза медведицы. Она улыбнулась уголками губ, с тем пониманием момента, которое доступно только женщинам, но спросила:
— Тебе прислать Сабину?
— Нет. Кроме тебя мне никого не надо.
— Эд, мы знакомы многие годы…
— Разумеется, но я еще не потерял надежду заглянуть в твои глаза сверху.
— Ты сумасшедший! — Бера легко подхватила шутливый тон. — Иди в свою комнату. Там уже все готово. — Улыбнулась и ушла.
Зубцы крепостной стены впечатались в красный закат. С другой стороны накатывала, мигающая любопытными глазками ночь. Стоя на рубеже, Эд уже не понимал, зачем так сюда рвался. В крепости все было спокойно. Люди занимались своими делами. Редкими теплыми окнами светился пряничный дворец.
Что мешает остаться тут, в надежном медвежьем углу? Приживется, сработается с братом покойного друга… на его плечах въедет в герцогство…
Он подумает, пойдет в тихую, нарядную, совсем как дома, комнату, поест, смоет пыль, выпьет вина и подумает.
Сил на самом деле хватило только на купание. Ноги сами пронесли мимо стола. Эд рухнул в постель и проспал до обеда следующего дня, чтобы проснуться с тяжелой головой и смутным чувством, случившейся неприятности.
За столом в обеденной зале он наконец-то встретил Апостола. Шак неплохо выглядел. И — споко-о-ойный. Чересчур спокойный. В залу стремительно вошла, по-утреннему светло одетая, Бера, приветливо поздоровалась и веселая, безмятежная села рядом с Дайреном. Но Эд уловил таки, исходящее от нее легкое напряжение. Пограничье, разумеется, чутье отбивает, однако с какого кваса прекрасная хозяйка столь весела и безмятежна? Муж-т ускакамши ворога пасти. Ага, ускакамши, а ей приказамши, с лучших друзей глаз не спускать. Она еще и от себя добавила: глазки так и стреляли.
Как всегда, припозднившись, явилась Эрика, тихо поздоровалась и села в самом дальнем углу. Рыжие вихорки топорщились в, якобы небрежной, прическе. Одета тщательно. Не то, что в первый раз. Хотя расхристанная кофта и штаны до колен ей больше шли. За ними угадывалась надломленная женственность. За рюшечками и воланчиками утреннего платья — только воля дяди.
Галантно ухаживая за обеими, Эд время от времени дергал женщин вопросами. Бера врала не моргнув. Эрика спотыкалась, пока совсем не умолкла.
С прекрасной медведицей Дайрен был знаком давно, но не очень близко. Старший Пелинор рано женился. Ванька, прихватив с собой ораву друзей, периодически наезжал к остепенившемуся старшему брату в гости.
Эрика вообще была интересна Эду исключительно как дочь покойного друга. Не сложись все так погано, Эд бы и мысли не допустил о каком-либо ином варианте их взаимоотношений.
Что касается Беры… чужая жена, она и есть — чужая жена. Ту расклад простой и понятный, а главное — независимый, от прихвативших тебя за задницу обстоятельств: либо ты — вольный стрелок, либо — связан обязательствами с супругом дамы, в силу которых будешь сидеть в уголке и делать вид, что пришел цветочки на подоконнике нюхать. Только мигни красавица хозяйка, Эд за ней потянется… да хоть нос владетельному синьору натянуть.
А с Эрикой стоит попробовать, цинично рассуждал Дайрен, подыгрывая медведице. Куда ни кинь, кругом — одна сплошная польза. Девочка выходит из любовного ступора, в который попала исключительно от затянувшегося одиночества; Санька освобождается от навязанных ему, — Эд в этом не сомневался, — отношений; Пелинор остается при своих интересах.
Дайрен решил форсировать события в самое ближайшее время. Под руку толкало предчувствие неминуемой, уже происходящей неприятности, если не беды.
Бера не ушла после окончания обеда, продолжала веселиться, опекая Эда и Шака. Только необходимость, — капитан замковой стражи трижды заглядывал в столовую и деликатно намекал на неотложное дело, — заставило хозяйку покинуть общество арлекинов. Но заметно, уходила с большой неохотой, напоследок наказав Эрике, развлекать гостей.
Как только она отбыла, в столовой установилась напряженная тишина. Шак откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на девушку. Губы поползли в улыбку. Эд слегка озадачился. А не задумал ли старый конь ту же каверзу, что и он сам? Шак искоса глянул в сторону друга, и тут же расслабившись, — на то он и Апостол: пришел, увидел — сообразил, — встал из-за стола:
— Эрика, оставляю на твое попечение старого ловеласа. Но предупреждаю: Эдвард опасен для юных девушек в любом состоянии. Даже когда спит. Даже без сознания. Будь осторожна.
Медвежушка дернулась. А Шак пошел себе, ухмыляясь в кулак.
Эд ковырял вилкой в десерте, вылавливая дольки сладкой тыквы. Если, влюбленная в кота девчонка, сейчас поднимется и уйдет, стоит задуматься о ложной природе собственных страхов. Граница все же: нарушение привычных восприятий, опасности там… собственные тараканы в голове — тоже не последнее дело.
Эрика не уходила. Дайрен украдкой за ней наблюдал. Сначала у нее зарозовели кончики ушей, потом мочки. Еще немного и все лицо заполыхало.
— Пойдем, погуляем, — решительно поднялся Эд.
В девочке было что-то мучительно знакомое. На своего отца она походила не чертами, а какой-то внутренней несвободой, готовностью подчиняться, сознанием собственной вторичности… и рыжими завитками на затылке.
Эрика встала, дождалась, когда Эд с ней поравняется, и молча двинулась следом. Они прошли пару коридоров, свернули в боковую галерею и выбрались на улицу в ту часть двора, где стояли три старых дуба. Эрика куталась в шаль, хоть было тепло.
Только не морочься, приказал себе Эд. Она согласилась играть во взрослую игру, преложенную дядей. Нечего жалобиться и впадать в ностальгические метания. Твоя задача: расстроить планы Влада. Не получается чужими руками — действуй своими. И не только руками…
— Как тебе тут живется? — спросил Эд, когда они остановились в тени дальнего дерева. От дворца их загородил пышный куст боярышника. Девушка подняла, начавшее остывать, но все еще розовое лицо:
— Нормально. Скучно… нет, нормально! А Вам?
— Говори мне "ты".
— Я не могу.
— Почему? — улыбнулся, повернувшись к ней Эд.
— Вы были другом моего отца.
— Это не страшно. Говори мне "ты". Хорошо? Мне будет приятно.
— Хорошо, — послушно кивнула Эрика. — Тебе у нас нравится?
— Здесь неплохо. Но я привык к дороге. Каждый день новые места, новые лица. Новые приключения. Мне трудно жить оседло. А в остальном — вполне. Влад построил хороший дом.
— Он заложил еще две крепости. Будет и третья.
Правильно, подумал Эд, тебе и двум медвежатам, и спросил:
— Ты переберешься в свою крепость, как только ее достроят?
— Граница требует присмотра, — заученно ответила Эрика.
— Не скучно тебе там будет одной?
Девушка потупилась. Дайрен осторожно положил ей руки на плечи. Она сжалась в комок, так и не подняв головы. Эд почувствовал укол совести, но отмахнулся. Он не мог позволить себе сострадания к отчаянию юной женщины, разрешившей, сделать себя пешкой в чужой игре.
А с котом у нее что-то не склеилось, вдруг сообразил Дайрен, и можно спокойно идти, забавляться с Сабиной. Но он не стал пускать дело на самотек.
Эд подул на мягкие завитки?
— Ты похожа на золотой одуванчик.
— Скоро вернется Александр…
— Не обманывай себя. — Его пальцы нежно обхватили затылок девушки
— Вы были другом моего отца, — беспомощно повторила Эрика.
— Разве это может остановить мужчину?
— Эд…
— Молчи. Я гнал два дня. Я так спешил.
Он руками почувствовал ее недоумение, — какая же ты сволочь, Дайрен! — и коснулся губами виска:
— Пойдем.
Если закрыть глаза, все женщины похожи. Зачем их открывать? Зачем взваливать на себя груз чужого недоумения и чужих надежд? Достаточно ласкать, пока желание не захватит обоих. Это так просто. Эд был мастером, а девушка не умела сопротивляться.
— Ты прекрасна.
Он не врал. Женщина, вызывающая желание, всегда прекрасна. Даже если на утро она окажется уродливой. То — утро. Оно несправедливо. Справедлив вечер. А ночь вообще всех уравнивает. Грозный повелитель так же хочет женщину, как и последний раб. И ему так же могут отказать. Или не отказать.
В какой-то момент пассивное сопротивление девушки кончилось, и она отдалась во власть мужских рук. Эд был нежным настолько, что, в конце концов, и сам увлекся. Он давно так никого не ласкал. Чувство вины, наверное…
Он ее долго и бережно укладывал, давая почувствовать себя, растворить в себе, чтобы сама захотела продолжения, а когда и она подалась, не кончал, пока не уловил ее ответную судорогу. Когда он отодвинулся, девушка еще бессмысленно хлопала глазами и улыбалась.
Напиться, что ли? Она, — Эд не сомневался, — приняла все за чистую монету. А он только сделал дело. Не завтра, так послезавтра вернется Санька и тогда…
— Мне надо идти, — прошептал Дайрен, опасаясь истерики. Глянул, девушка спала.
За окнами клубился сумрачный вечерний свет. Переходы, коридорчики, ниши… он заблудился; вернулся назад, опять побрел кругами, чтобы вывалиться в знакомую галерею на втором этаже. Пальцы коснулись острых, блестящих камешков.
Чуры мои и Пращуры, если вы меня слышите. Дойду ли я до своей цели? Хватит ли мне сил? Мне плохо. Мне муторно. Мне страшно. Вдруг я не достоин? Ответьте, нужно ли предавать, лгать, изворачиваться, убивать? Но если все бросить, жизнь потеряет смысл, существование — основу. Тогда, лучше смерть.
В конце галереи обозначился темный силуэт. Кто-то брел навстречу. Дайрен сморгнул. Шак остановился, не доходя до него шагов пяти. Друг стоял темнее тучи. И без того жесткие складки на лице каменно отвердели. Сжимались и разжимались кулаки. У Эда сама собой задергалась верхняя губа:
— Что?
— Идем.
Пробитая в стене донжона, арка ни кем не охранялась. Люди все куда-то ушли. Эд и Шак проскользнули в темный туннель. Впереди мерцал, догорающий факел. Апостол двигался плавно и бесшумно, как во сне. Они миновали проход и на минутку задержались в тени.
Посреди, круглого, едва освещенного пространства, зияла, выложенная камнями, яма. Убедившись, что в помещении никого нет, Эд подошел, склонился над черной глубиной и тут же отпрянул.
Кого доедали родственники Влада, было уже не разобрать. Медведи, урча, копошились в кровавой куче. А в стороне, припечатав твердь, валялась, — мертвенно-бледная на черном, — оторванная по сустав, кисть человеческой руки.
Камни кладки мягко пошли по кругу. Усилием воли Эд остановил головокружение, чтобы увидеть, как Апостол уходит в арку. Его силуэт четко обозначился на фоне проема и канул в темноту.
Он же догадывался. Больше того, в глубине существа он готовил себя к чему-то подобному. Куда еще Пелинору девать нарушителей границы? Понятно — некуда. Но предполагать — одно, а увидеть окровавленные морды людоедов — другое.
Эд тупо следовал за Шаком. Один пролет лестницы, второй, коридор, еще лестница. Дверь, ведущую на третий этаж, раньше держали на замке. Сегодня она стояла распахнутой.
В анфиладе пустых комнат нежилого третьего этажа на пыльном полу остались четкие следы. Совсем недавно отсюда выносили сундуки и бочонки. В одной комнатушке Эд задержался. Шак поторопил, мимоходом объяснив и так очевидное:
— Заволновался синьор хранитель границы, добро перепрятал. Гости мы, конечно, дорогие, однако золото лучше прибрать. Но я не за этим тебя сюда привел. Идем.
Эд покорно двинулся дальше.
— Смотри. — Шак ткнул пальцем в мозаичную фигуру. На стене, над самым полом, — пришлось нагибаться, — был изображен человек. Рядом расположился… расположилась… или расположилось? смешное, карикатурное существо, у которого вместо ног была еще одна пара рук. Морда предка походила и одновременно не походила на человеческое лицо. Но вместе с тем было безоговорочно ясно: перед ними — аллари и его родич. В библиотеке отца, в альбоме, который показывали маленькому непослушному наследнику, такой картинки не было!
Дайрен отодвинул Шака и уткнулся в стену носом, только на язык не пробовал.
— Апостол, ты понимаешь?
— Да, Эдвард, получается, они тоже аллари.
Древнейший, непреложный, заложенный на биологическом уравне, закон гласил: один вид не может подавлять, подчинять, либо проводить политику геноцида по отношению к другому (определенному) виду аллари. Люди же, — наравне с аксолотлями, — были объявлены чуждыми существами, инородцами, выходцами из другого мира, носителями иной сути. Они под действие закона не подпадали. С одной стороны стояли аллари, с другой — люди. Этот антагонизм считался таким же древним, как сама земля.
Эд опустился на пол и обхватил голову руками.
— Ты давно увидел эту картинку?
— Вчера, — отозвался Шак. — Вернулся — суета. По тому, как бурно обрадовалась моему возвращению Бера, как потащила кормить, мыть и укладывать, понял — я не вовремя. Ну, и подглядел. А когда сундуки перетащили в подвал, поднялся сюда. Пелинора нет. Когда вернется, никто не знает, и…
— Я уже вернулся!
Его рыжая светлость занял собой весь дверной проем. Запыленная броня свешивалась по колено. Подбородок подпирал, плетенный из стальных колечек, массивный воротник.
— Вернулся, — повторил, как гвоздь вбил, князь. — И хочу знать, от чего переполох?
— От того! — Дайрен ткнул пальцем в стену. — Ты знал?
— Разумеется. Но повода для паники не нахожу. Все давным-давно сложилось. Наши отношения с людьми прочны, а традиции незыблемы. Нет необходимости, что-либо менять. Открывать глаза людям на их происхождение, — слышишь Эдвард, — вредно! И для нас и для них в одинаковой степени. Они не перестанут размножаться со скоростью лавины, даже если узнают правду. Хуже, они начнут претендовать на полную власть в нашем мире. Шак, — прости, конь, но прими правду, такой, какова она есть, — темен. Ты, Эд, воспитывался в великом доме, и должен знать: политика предполагает примат цели над средствами.
— Ты для оправдания своих целей кидаешь нарушителей границы в яму к медведям?
— А что еще с ними делать? Дрессировать? Воспитывать? Учить? Или запихивать обратно в шлюзы? Я поступаю гуманно, как по отношению к ним, так и к нам, избавляя мир от существ, которые в нем не приживутся, но которому могут сильно навредить.
— Где Александр? — потребовал Эд.
— Ушел патрулировать западный участок. Граница зашевелилась. У меня каждый воин на счету.
— Сашка уже ТВОЙ воин?
— Он сам так решил, — отрезал Влад и вышел из комнаты.
— Что, Эдвард, — подал голос Шак, когда отгремели шаги Пелинора, — опять мы попали? И этот кот спрыгнул?
— Однако, врет синьор хранитель границы, — легко улыбнулся Эд, показав клыки.
— Считаешь, врет?
— Уверен. Зачем иначе князю золото перепрятывать? Зачем его жене сказку сочинять про всяких там голубей: улетел, прилетел.
Жесткие складки на лице Шака начали расправляться. Губы помягчали. Каменная глыба плеч расслабилась.
— Значит, еще покатаемся, Эдди?
— Покатаемся, Шак-бар!
Шак-бар — брат-Шак — редкое древнее именование близкого родства. В клане так клялись друг другу перед боем. В обычной жизни родство не признавалось, только перед лицом смерти.
Эд несся куда-то на неоседланной лошади. В лицо хлестал ветер. Он судорожно ловил, вырывающуюся из рук, уздечку, до боли сжимая скользкий повод кончиками пальцев. Впереди был овраг. Во сне он точно об этом знал. Если не удержать узды, лошадь его сбросит. Он изо всех сил вцепился в полоску кожи. Но его начало стаскивать в сторону. Зацепиться за скользкий потный бок бешеного коня было невозможно. Ко всему, на голову завернуло плащ. Стало душно. Эд умудрился, не потеряв узды, освободить лицо; вдохнул и… проснулся.
В головах горел ночник. Все пространство комнаты заполняли люди. Впереди стоял Влад, за ним воины замкового отряда с топорами наголо.
Эд захлопнул глаза и упал головой обратно на подушку. Добрый хозяин, верный блюститель границы, пришел к нему среди ночи отнюдь не за тем, чтобы позвать на пирушку или на ловлю очередного монстра. Сегодня тем монстром оказался сам Эд. Шака, надо полагать, тоже сейчас поднимают. Или уже повели? А перспектива? От — то-то. Перспектива! Минимум — тихо выселят. Максимум — так же тихо скормят родственникам.
Надлежало мгновенно решить: драться, либо выждать и действовать по обстоятельствам. Голый и безоружный Эд тоже кое на что способен, но нужного эффекта ему не достичь.
Дайрену позволили встать и одеться. После этого один из воинов не очень умело спутал ему руки за спиной. Эд подвигал пальцами, сжал и разжал кулаки, решив повременить. Ему велели идти. Он пошел. В спину дышал Влад. Вскоре Эд запутался в переходах.
— Мы в какой двор идем? В малый или в большой? — Спросил он, не поворачивая головы.
— А тебе в какой нужнее? — отозвался Пелинор.
— Да я и остался бы с дорогой душой.
— Уже не получится, Эд. Жизнь так тебя ничему и не научила. Ты до сих пор не усвоил, что влезать на чужую территорию опасно.
— А я влез?
— Всеми четырьмя лапами. И наследил. Надеялся, что как в детстве любая шалость сойдет с рук? Но ты забыл, что по большому счету, — прости за откровенность, — никому на сегодняшний день не нужен. Хуже, ты представляешь потенциальную опасность для всех. Твоя игра давно проиграна, но ты продолжаешь кусаться и царапать прутья клетки, в которой оказался. Тем не менее я предложил тебе остаться в пограничье. Будь ты разумнее, Эд, ты бы согласился на мои условия. Не скрою, мне было бы гораздо легче, встань ты под мое знамя. Но ты, — Влад придержал пленника за связанные руки, — сам все испортил, решив скомпроментировать Эрику. Пойми, — Эду показалось, что Пелинор всхлипнул, — Жених не должен узнать, что сегодня произошло с его невестой.
— Она сама ему выболтает, — усмехнулся Эд. Дыхание медведя обжигало затылок.
— Нет. Она послушная девочка. Я ей все растолковал. Она поняла, и будет молчать.
— Санька чувствует лож за версту. Тут у него нюх почище собачьего.
— Пока он разберется, пройдет какое-то время. Он успеет привыкнуть к ней, к нам, к границе. — Понимаешь? — Пелинор развернул Эда и тряхнул за грудки. — Он мне нужен для дела. Я делаю дело, а ты только играешь. У тебя нет ни армии, ни денег. Ты — нищий арлекин! И у тебя никогда ничего не получится.
Ночь встретила сырым прохладным дыханием и запахом близких лошадей. Эд задрал голову, готовясь увидеть, врезавшуюся в небо громаду донжона, а различил ступенчатый контур внешней стены. Вокруг бесшумно сновали люди. Поодаль тихо фыркали, впряженные в повозки кони Шака. В одной куталась в шаль Фасолька. По лицу девушки бежали слезы. С крыльца под руки свели Цыпу и помогли беременной забраться в другую телегу. Следом, руки за спиной, в окружении конвоя шел Апостол.
— Вас проводят, — прогудел над головой голос Пелинора. — Недалеко. Дальше — сами. Но если вы повернете назад — пеняйте на себя!
— Ты мог выгнать меня одного. Их-то за что?
— Это из выбор. Не так я хотел с тобой расстаться, Эд. Ты сам все испортил.
— Не повторяйся, Влад. Бессмысленно.
— Уезжай! И чем быстрее, тем лучше.
На облучок телеги плюхнулся воин в лохматой шапке, поддернул вожжи, зачмокал. Лежа на соломе, Эд смотрел в звездное небо. Телеги прогрохотали по бревнам моста. В последний раз мелькнул край стены. Повозки съехали на дорогу. В вышине поплыли черные ветви деревьев.
Шак
Мало хорошего, если тебя ночью выдергивают из теплой постели, а ты при этом не понимаешь, чем прогневил хозяев. Когда понимаешь — тоже хреново.
Под куртку задувало. Шак распутал руки, вытащил из кучи барахла теплый плед, укрыл им, вздрагивающую Сольку, и себя заодно.
Опять грохочут на твердой дороге колеса. Опять переваливается боками телега. Полнеба загородила спина возницы.
Правь, парень, а я еще отдохну. Перемогли минутку в пряничных хоромах. Отъелись, отоспались на мягком. Хватит. Пора и честь знать. Интересно, чернявая лошадка будет его вспоминать? А он ее? То-то! Не жди от других того, что не готов дать им сам.
Можно прикорнуть к теплому боку девушки и досмотреть сон, с которого сорвали и повели в неизвестность.
Все же не на шутку испугался князь. Четверо дюжих воинов до такой степени стиснули Шака плечами, подожми ноги — так донесут. Хорошо, что сразу вывели во внешний двор и толкнули к телеге. Сверни стража в сторону донжона, никакие бы путы не удержали.
Пелинор все рассчитал. Решись он, скормить гостей медведям, имел бы в собственном доме нешуточное побоище. Можно, конечно, резать сонных. А Санька? Вернется котейка с границы, так и ли иначе ему кто-нибудь из слуг проболтается. А не проболтается, он сам учует. Девочек жаль. Цыпе вот-вот рожать.
Солька перестала вздрагивать, пригрелась и уснула. Спи маленькая. Шак погладил подружку по голове. Под пальцами скользнул цветочек.
Поразительные существа дриады. Дай им солнышко, водички и немного любви — они счастливы. Зачем, спрашивается, Сольке столько лет колесить по дорогам? Осела бы на земле, завела клиентуру. Там виноград осыпается — подправь; там поле который год не родит — пошепчи, поваляйся с хозяином в борозде, глядь, осенью зерном завалятся.
Ага. А долгой зимой, подкрадется к домику, что притулился на краю деревни, обозленная мужскими изменами, бабская свора и пожжет травяную колдовку вместе с хатой. Пусть без хлеба, зато муж на сторону не смотрит.
Игор остолбенел, когда узнал про дриад.
— Ты же у змей три года харчился, неужели не слышал? — подозрительно сощурил глаза Шак.
— Случая не представилось, — ядовито откликнулся человек. — На галере, да в бараке: во-первых, не видно, кто там снаружи прогуливается; во-вторых, боязно спрашивать. Не то ляпнешь, тебе — змею за шиворот.
Несмотря на логичность таких объяснений, конь заподозрил, а со временем и прочно утвердился в своих подозрениях. Искать дом парня в Камишере — пустая трата времени. Тот дом, похоже, за такими далями, всю жизнь иди, не дойдешь.
Им было трудно. Никто из их четверки не бывал в центральной провинции, не знал мест, нравов, обычаев. Они и друг друга-то не всегда понимали. Но и рабы и Шак все же были уроженцами этой земли. Игор — нет.
К концу третьей недели блужданий по овражистым лесам, четверка беглецов вышла на пологую возвышенность. Рабы повеселели. Шак тоже порядком устал от густолесья. То ли дело, степь: простор, воздух, воля — беги, куда хочешь.
Они рысцой поднялись на пригорок. Тут Шак остановился и остальным махнул, не дергаться. Впереди, саженях в десяти, шел, будто прорезанный гигантским плугом, закругленный ров. Стенки канавы спеклись. Кое-где блестел оплавленный камень. В центре, засыпанного красной пылью круга, возвышалась то ли куча камней, то ли разрушенное здание. Шак никогда не видел ничего подобного, но чутье подсказывало: впереди притаилось нечто совсем чужое, инородное, а по тому опасное.
Они спохватились только, когда Игор одним прыжком перемахнул оплавленную канаву. Из-под его разбитых башмаков взвилось облако невесомой красной пыли. Путь человека заклубился густым, слепым маревом.
— Стой! Вернись! — заорал Шак. Человек не слушал.
Игор остановился только, добежав до развалин, постоял немного и шатаясь побрел обратно. Конь тоже подошел к краю канавы. На близком расстоянии он почувствовал, что земля по ту сторону продолжает тлеть холодным смертельным огнем.
Игор вернулся запорошенным мелкой красной пылью. По щекам ветвились дорожки слез. Шак отвернулся. Слезы — позор мужчины. Но позже, прикинув чужую одежку на себя, умерил презрение. Оборвись завтра явь, улети ты к далеким чуждым берегам, любой проблеск былой жизни покажется светом в конце туннеля, который приведет назад, в счастливое прошлое.
Игор нашел в лесу ручей с заводью и до ночи плескался в нем, отмываясь от красной пыли; вернулся нагой с охапкой мокрой одежды и начал прожаривать ее над костром.
— Что случилось? — несмело поинтересовался Сун. Игор не ответил, остервенело встряхивая затлевшие штаны. Переспрашивать раб не решился. Когда одежда просохла, человек натянул заскорузлые тряпки и уселся поодаль.
— Иди к костру, — позвал Шак. Ири положил на широкий лист лопуха кусок жареной зайчатины. Игор приказал рабу остановиться.
— Положи за костром и отойди.
— Говори, что случилось! — приказал Шак.
— Не уверен… но ко мне лучше не приближаться.
— Это был твой дом? — напрямую спросил конь.
— Мне так показалось, — отозвался Игор, и упал лицом в, сложенные на коленях руки.
В течение десяти дней он не подпускал к себе ни рабов, ни Шака. За это время его лицо руки и ноги до колен покрылись кровавыми волдырями. Игор ослабел до того, что не мог идти.
Беглецы, выбрав место у воды, остановились на длительный привал. Еще через несколько дней, пузыри полопались и в одночасье, к немалому удивлению и радости самого Игора, превратились в синие рубцы. Он быстро начал поправляться. Только волосы на голове и теле у него вылезли полностью.
Однажды, когда Ири и Сун были заняты по хозяйству, он сам подошел к Шаку.
— Я уже не опасен.
— Я знаю.
— Откуда?
— Чувствую. Ты человек. У вас нет чутья.
— Я думал… думал, прыгну и окажусь… не знаю. Дома или где-то в другом месте…
— Я сам не встречал, но слышал от других про такие плеши. Эта еще тлеет. На горячей ничего не растет. Когда земля совсем остынет, на месте круга вырастет завертуха — дерево-куст. Очень густой. В нем даже мелкие…
— Знаешь, я, наверное, скоро умру, — перебил его Игор.
— Там была отрава? — дернулся Шак.
— Что-то вроде. И… не надо идти на запад. Там нет моего дома.
— Я догадался.
— Страшно умирать.
— Да погоди, ты…
— Знаешь, кем я был дома?
— Кем?
— Артистом.
Конь наморщил лоб, соображая.
— Ну, тут, у вас… не знаю… цирк, театр, что-то обязательно должно быть
— Какую работу ты делал? — потребовал Шак.
Игор скорчил потешную рожу и вдруг с мета пошел колесом по поляне; остановился и, перекувыркнувшись через голову, поднял руки в приветствии: але!
— Ты арлекин?!
— Пусть будет — арлекин, — засмеялся человек.
— В герцогстве есть арлекины. Они ездят от крепости к крепости и забавляют людей. Для настоящего аллари это позор! — Шак отвернулся от расстроенного Игора.
Разговор про арлекинов вспомнился, когда они наконец-то вышли к обжитым местам. К тому времени люди не просто устали — вымотались до изнеможения. Дальше бродить по лесу не было никакой возможности. Дичи стало меньше. Грибы и ягоды еще не поспели. Людям грозил голод. Шак еще какое-то время мог питаться съедобными травами, но знакомых, по мере продвижения в чужие земли, попадалось все меньше. Да и мяса хотелось, хоть грызи собственный кулак.
Когда посреди лесного бездорожья конь углядел тропинку, безумно обрадовались все. Они шли по ней весь день, заночевали у ручья и на утро вбрались к деревне. Но торжественной встречи не случилось.
Навстречу грязным оборванным бродягам вывалило человек двадцать крестьян, вооруженных косами и вилами. Разговор был коротким: проваливайте. Обозленный таким приемом Шак чуть не полез в драку. На нем повисли сразу трое, причем, все свои. Когда опасная деревня осталась позади, конь и сам сообразил: ввяжись он в побоище, их бы тут же и положили. Как ни крути, безоружного, — даже если ты боевой конь, — толпа сомнет и стопчет. К тому же, его сильно смутил тот факт, что среди хуторян не было ни одного аллари. И держались эти люди без всякого страха.
Шак брел чернее тучи. Если в лесу прокормить и защитить троих людей он какое-то время еще мог, в населенных местах просто не знал, что делать. Сознание собственной беспомощности бесило.
Сидя в тени под деревом, Игор по очереди подбрасывал в воздух гладкие круглые камешки. Два, три, потом — пять. Улыбка до ушей, глаза сощурены — смешная маска. Камни чередой перетекали из ладони в ладонь. Изловчившись, он кинул один из-за спины. Камешек послушно пришел к остальным.
— Покажи, как ты это делаешь, — потребовал Шак.
— Смотри.
Но, как конь ни старался, у него ничего не получалось. В конце концов, он со злостью зашвырнул камни далеко в кусты.
— Сун! — позвал человек. Когда к ним подбежал раб, Игор катнул ему круглый валун величиной с голову. — Можешь оплести его так, чтобы была удобная ручка?
Для верности он жестами показал, что нужно делать. Час через два Сун позвал их, оценить работу.
— Надо подкинуть и поймать. Сможешь? — спросил Игор у недоумевающего Шака. Тот усмехнулся, легко подхватил каменное ядро и запустил в зенит. Люди кинулись врассыпную. Шак остался на месте и так же легко, как забросил, поймал вернувшийся на землю снаряд.
Бледная испуганная физиономия Суна мелькала далеко в кустах. А Игор несся по поляне, вереща во всю глотку: "Молодец"! Шак только пожал плечами. Всех мальчиков клана с раннего детства учили метать боло. Правда, там снаряд имел немного иную форму, но суть одна.
Когда по дороге стали опять попадаться признаки жилья, беглецы решили не торопиться и провести для начала разведку.
Ири не годился. Слишком робок. Пестрый Игор за версту вызовет нездоровый интерес. Шак, конечно и подкрасться мог и подсмотреть, но только начнет расспрашивать, тут же нарвется на неприятности.
Отправили Суна. Вернулся он только на следующий день и, несмотря на, расплывшийся под глазом синяк, бодро доложил, что побывал в плену. Оказывается, по приказу какого-то Клира любого, забредшего в селение, чужака допрашивает колдун.
— Ой, мама, — сказала Игор. — И колдуны тут есть!
— Да какие колдуны! — возмутился конь. — Ерунда!
Но Сун поведал, что колдун действительно был. Первое, что тот потребовал: какие-то бумаги.
Тощий, брезгливый, облаченный в черный шелковый плащ, юноша раз за разом требовал у обалдевшего раба, предъявить документы. Не добившись толку, и даже не выспросив, каким образом Сун оказался в центральной провинции, колдун приказал взять его под стражу. Но беглый раб ни коим образом не признал спесивого молодца законной властью. За время пути настоящим новым хозяином для него стал Шак. Очень милостивым, кстати, хозяином. Он не бросил в лесу, кормил и защищал всю дорогу. Он даже ни разу не пустил рабу змею за шиворот.
Стражники из деревенских, сами не так давно столкнувшиеся с необходимостью служить какому-то пришлому ферту, искренне прозевали, когда оборванный, худой как щепка бродяга сбежал.
Сун веселился тем не менее виновато кося в сторону Шака. А тот впервые посмотрел на него не как на раба, а как на товарища.
Он их презирал и считал обузой, а они, между прочим, всю дорогу старались хоть как-то скрасить ему трудное существование. Конь хлопнул парня по плечу. Тот аж присел, но, поняв, что оно не наказание, а наоборот, расплылся физиономией.
Расторопному рабу все же удалось выяснить, что в трех переходах от злополучной деревни стоит городок, центр ленного владения Хвис. Судя по названию, синьорами тут сидели лисы. Не самое приятное соседство. Однако конь сейчас и свинье бы обрадовался. Шутка ли, он в своей жизни еще никогда не пребывал так долго исключительно среди людей.
К следующей встрече с цивилизацией предстояло тщательно подготовиться, для чего беглецы выбрали среди леса укромную поляну. Четыре дня Игор ходил по ней колесом, а конь метал в небо оплетенные камни.
Как-то вечером из-за плеча более расторопного Суна выглянул застенчивый Ири. Он нес на ладони три перепелиных яйца. Спутники решили, что тот хочет поделиться добычей, но Ири по очереди запихнул яйца себе в рот и с натугой проглотил. Шак уже было собрался наказать жадного раба, но заметив, как развеселился Игор, отступил. Тем временем Ири достал все три яйца из уха остолбеневшего Суна.
Представление чуть не закончилось в самом начале. И виноватым оказался, естественно, Шак. Игор учил его накануне:
— Изображай дикого коня.
— И есть вольный конь.
— Не вольного, а дикого! Пойми, твои соплеменники забредают сюда раз в сто лет. А по тому о вольных кланах должны гулять самые невероятные слухи. Рычи, показывай кулаки, вращай глазами.
— Зачем?
— Именно так себе представляет вольных местный люд.
— Не буду! — категорически отказался Шак.
Рабы топтались в стороне, со страхом наблюдая за спорщиками. Но Шак никого не прибил и даже позволил на следующий день, раскрасить себе лицо углем и заплести волосы в мелкие косички.
В городок они вошли под вечер, вызвав своим появление немалый интерес публики. Лысый, безбровый, покрытый синими рубцами Игор, пританцовывая и подпрыгивая, шел первым. Следом — Ири и Сун. Одежда у обоих пришла в окончательную негодность. Их нарядили в короткие травяные юбочки. На головы обоим напялили венки. Ири смастерил из высохшей дикой тыквы трещотку. Сун лупил в крохотный импровизированный барабан.
Последним вышагивал конь. Он дико щерился и вращал глазами. Уговоры Игора тут были не при чем. Само выходило.
В него, как и в остальных, тыкали пальцем. Народ хохотал. Мальчишки корчили рожи. Когда самый нахальный пацаненок подскочил и дернул его за штаны, конь поймал его за шиворот и легко поднял на вытянутой руке.
Только Чуры удержали. Шак уже был готов зашвырнуть, побелевшего от страха, мальчишку в толпу, когда к нему побежал Игор, выдрал пацаненка из рук и усадил себе на плечи. Загудевший было народ, отхлынул. Опять послышались смешки. Верещащий как резанный поросенок пацан, быстро успокоился и начал отбивать по лысой макушке своего спасителя ладошками.
Представление началось. Игор велел Шаку, не метать боло далеко в небо, а только слегка подбрасывать и ловить. Шак и тут чуть не сорвался. Когда из гогочущей толпы ему посоветовали ловить камень пастью, конь замахнулся в сторону оскорбителя. Положение опять спас Игор: завертелся, закрутился, пошел вокруг коня на руках и в конце встал рядом плечо в плечо.
— Уйди в тень и замри! — рявкнул он в самое ухо коню. Шак к тому времени уже поостыл. Швырни он боло в топу, человек десять бы на месте уложил, точно. А сколько кинется, наказать обидчика? То-то.
— Подходи народ померяться силой! — весело заорал Игор, отвлекая внимание на себя. Дернул гирю, сделав вид, что не может сдвинуть ее с места. Из толпы заулюлюкали. Посыпались предположения, что гири не настоящие, арлекины, мол, горазды надувать глупых зевак.
Из первых рядов, выскочил мужик, катнул снаряд по земле и тут же бесславно скрылся. Вышел еще один и с великой натугой поднял таки камень. Сообразив, что гири никакие не бутафорские, толпа поутихла. Но тут смельчак уронил боло себе на ногу и заверещал. Зрители обидно засмеялись.
— Не можешь поднять большой камень, — подскочил к нему Игор, — кидай маленькие. Вперед выступил Ири. В руках он держал три мелких гальки. Они то появлялись у него между пальцами, то исчезали. Кто-то охнул, кто-то еще пуще развеселился. А когда лысый страшилка взялся эти камни подбрасывать и ловить…
— Колдуны! — друг заорал, осмеянный силачь. — Колдуны! Хватайте их. Это не арлекины!
В своих долгих, долгих странствиях Шак потом не раз сталкивался с оголтелой несправедливостью, с бессовестной ложью, с оговором. С чего тот поднял крик? А с того! Баба, поди, рядом толклась, или соседи, которые после проходу не дадут, станут поминать, что оплошал. А там, глядишь, укоренится. И прощай уважение, прощай женский привет. Пустую гирьку у арлекинов не осилил! Что не пустая она была, а настоящая, все скоро забудут. Ему тут дальше жить, а пришлые голодранцы завтра канут, только их и видели. Явились, принесли с собой позор, порушили за непонюх чужую жизнь!
Другое дело, если колдуны. По ним не зря Клир придумали. Люди, хватайте! Растоптать их! Не бывает таких, не нужны такие, в нети, в пыль, в лепешку! Я первый на них указал! И опять — герой. И перед соседями, и перед глупой бабой, которая еще слаще начнет привечать.
А толпа, между прочим, крик услышала и сначала притихла, а потом начала отодвигаться, так что скоро вокруг четверки образовалось мертвое пространство.
Ири попятился, Сун перестал бить в барабан. Игор завертел головой, не понимая, что происходит. А Шак всей шкурой почувствовал накатывающую беду. Его спутники, разумеется, были рабами, презренными существами, наравне со скотиной. Но он был за них в ответе!
Конь шагнул вперед, двинул троицу себе за спину, широко расставил ноги и сложил руки на груди. Он не скалился, не казал кулаков, черная угольная раскраска сбежала с лица вместе с потом. Перед толпой стоял, готовый убить любого, воин.
От окончательного провала отделял волосок, тоненькая, острая как лезвие ножа грань, за которой последует рев толпы, и полетят клочья кровавой расправы.
— Где тут колдуны? А ну, расступись! — Из задних рядов, легко раздвинув зевак, в пустое заморочное пространство шагнул детина под стать Шаку. — Эти, что ли? — И трубно расхохотался.
Тоже конь, только сильно постарше; грузный, одетый в простую крестьянскую рубаху, какие в вольных кланах носили исключительно рабы, подошел к снаряду, легко поднял и начал кидать в воздух, с кряканьем подхватывая воющее боло; вдоволь накидался, поставил у ног и с усмешкой обозрил толпу. А ту и в самом деле отпустило. Вернее начало отпускать. Люди зашевелились. Послышались крики и подначки, в том смысле, что вот он, настоящий богатырь! Это ничего, что конь, а не человек. Главное — свой, местный.
Но, уязвленный неудачей, склочник не унялся, выскочил и ткнул пальцем в, стоявших за спиной Шака, людей.
— Колдуны!
— Да пошел, ты! — отмахивались от него.
— Пусть докажут! — не унимался мужик.
— Пошли! — трубно скомандовал местный силач. — На торговой площади и докажут.
На краю пустого по вечернему времени торжища лежали два валуна. Кто и когда их сюда притащил, горожане забыли. Но сложилось: если возникал неразрешимый спор, хуже — смертельное противостояние, народ валил к камням. Кто прав, тому Чуры дадут сил! Валун надо было поднять или хотя бы сдвинуть с места.
Когда возбужденная толпа и арлекины добрались до места, выяснилось, что скандалист пропал. Покричали, позвали, прошлись на счет его достоинств, но тот как в воду канул.
Инцидент казался исчерпанным, еще немного, и народ начнет расходиться. Однако и тут не обошлось. Вперед выступил невзрачный тип в кургузом черном плащике. Светлые глаза у него сидели так близко к носу, что казалось, он смотрит в одну точку. Сам нос заканчивался хрящеватым кубиком. Песочного цвета волосенки кустиками обрастали мелкую плешь.
На него не сильно оборачивались. Было заметно, что у жителей городка он не в почете. Может, и заорал бы, да голос оказался тоже никакой.
Человек постоял некоторое время в нерешительности, понял, что теряет драгоценные минуты, прикинул что-то и двинулся к местному богатырю.
— Дело так оставлять нельзя, — прошептал он в ухо, сильно наклонившегося к нему коня.
— Не оставляй! Бери камень и тащи, раз твой крикун пропал, — отрезал тот.
— Не-е-е-т! Ты затеял выгораживать арлекинов, ты и ответишь. Но помни, если народ решит, что ты специально поддался, пойдешь на допрос вместе с ними.
Старый конь выпрямился, нехорошо посмотрел на сморчка сверху вниз и громовым голосом сообщил:
— Законный колдун требует, чтобы я выступил на суде против арлекина. Примешь ли ты, чужак, вызов, чтобы снять обвинение в тайном колдовстве со своих друзей?
Друзей?! Они же люди! Они только люди. Рабы. Мать бы отдала их на расправу просто так, ни за грош. Если в клане когда-нибудь узнают, что Шак пошел на суд Предков ради бывших рабов, его не просто проклянут, о нем будут рассказывать детям, как о величайшем позоре.
Молодой конь обежал взглядом собравшуюся толпу. Лохматые макушки, потные, красные лица. Много пьяных. Кто-то уже бьется об заклад. Рядом — трясущийся Ири. Бледный, пестрый от шрамов Игор…
— Приму!
Старший конь подошел к своему валуну, стянул через голову рубаху, наклонился и обхватил камень руками. На спине и плечах взбугрились мышцы. Секунду он постоял в неудобной позе, приноравливаясь. Короткий рев? Ар-р-х! Валун оторвался от земли. Конь поднял его на уровень груди, пошатнулся, выправился и сделал первый шаг.
Раз! Два! Тр-р-и! Че-е-т-ы-р-е! Ревела толпа. На пятом шаге камень пошел вниз, увлекая за собой носильщика. Когда тот расцепил руки и поднял голову, стали видны набухшие вены на лбу и шее. Белки глаз покрылись красными прожилками. Его шатало.
Валун был гладкий, серый и прохладный. Шак тронул его рукой и дернулся, как от ожога. Накатило: от него ждали поражения не по тому, что верили, будто колдун. Чужак! Толпа хотела его позора. Желала. Жаждала насладиться чужим провалом. Это желание ознобом разбегалось по коже. Рубашка показалась жесткой как рогожа. Шак сдернул ее, окончательно порвав ветхую одежонку, и бросил под ноги. По коже прошла волна морщинистой дрожи. Он умел выходит на бой и на поединок. Он был воин. Но никогда раньше ему не приходилось бороться с человеческой подлостью. И за кого?! За таких же людей!
Небо с бледными звездочками. Крыши. Слившиеся в одну сплошную белую полосу лица — все отодвинулось. В пальцах появилось знакомое покалывание. Он остался один на один с камнем.
Шаг, два, три… он ничего не чувствовал, не видел, не слышал, не понимал. Он шел. Он делал шаг за шагом и не остановился, даже когда в груди натянулась, готовая вот-вот лопнуть обжигающая, струна. Еще шаг. И еще…
В себя его привел холодный водопад. Шак разлепил веки. Все вокруг подернулось мутной пленкой. В ней плавали звезды и головы людей. Он, получается, лежал. А над ним?
В уши ворвался крик. Орали все. Собрались над рухнувшим конем и вопили, аж земля дрожала. Шак не сразу сообразил, что это его самого колотит. Мысли ворочались в голове, каждая сама по себе. Прошло еще какое-то время, пока он их связал в единое целое. И чуть не застонал. Потерять сознание во время борьбы — несмываемый позор. Но еще дядя Ранг учил: мужчиной надо оставаться и в победе и в поражении.
Преодолевая чудовищную боль во всем теле, Шак начал подниматься. Люди отхлынули. На глаза попалась лысая голова Игора. Куском бересты светилось в темноте лицо Ири.
На том краю базарной площади, шагах в двадцати, лежал валун соперника. На этом, у поваленного забора — камень Шака.
Окончательно конь пришел в себя только на следующий день. С лавки, на которой он лежал был виден, заставленный туесками и кринками стол. Игор и рабы щеголяли в новой одежде. Против него, на такой же лавке сидел, свеся могучие руки между коленей, давешний соперник.
— Дурной ты, — прогудел он, заметив, что Шак открыл глаза. — Молодой, да дурной. Так и надорваться не долго.
— Ты не встречал коня по имени Арп? — Шак бы и рад был подняться, но болело все от макушки до пяток.
— Кто ты такой, что о нем спрашиваешь?
— Я его брат.
— У вас, у вольных, нет братьев, только побратимы.
— И так и так.
— Меня зовут Айрик. Я из рода Красной лошади, — отчеканил старый конь. Молодой спохватился. Первое, что он должен был сделать — причем, сделать еще вчера — это представиться.
— Я из рода Серой лошади. Мое имя Шак.
— А что, война уже кончилась? — прищурился старший.
— Она никогда не кончится, — отозвался младший. Ему стало тошно. Каждому встречному теперь докладывать о своем предательстве?
— Ты больше ни у кого не спрашивал о своем брате? — продолжал выпытывать Айрик.
— У Гарпа, начальника тайной полиции змей!
— Ты побывал в Шагеваре?
— Да.
— Змеи не отпускают пленников. Или ты у них гостил?
— Ага. На галерах. Там для меня отдельная скамья на корме стояла.
— Ты сбежал?!
— Сбежал!
Уши сами прижались к черепу. Как ни измучен был Шак вчерашним запредельным напряжением, готовое вот-вот сорваться обвинение во лжи, заставило собрать остатки сил. Айрик — аллари, он должен понимать, что такие обвинения не прощаются. Зачесались кулаки.
— Хочешь совет? — глухо спросил хозяин.
— Давай, — с вызовом откликнулся гость.
— Поворачивай домой. Погоди! Не кипятись. Полагаешь, я тебе не верю? Еще как верю! Вы там, в диких кланах, сохранили древние умения. Я верю, что ты сбежал. И твой брат тоже.
— Ты видел Арпа?
— Нет, но ходит слух, который оброс уже такими небылицами, что стал похож на сказку, будто молодой конь ушел посреди войны из клана, чтобы найти и вернуть свою похищенную жену. За ним гнались соплеменники. Он их убил. За ним гнались враги. Он их убил. За ним гнались змеи и лягушки. Он их тоже убил. Когда он пришел в герцогство и напал на след жены, выяснилось, что похититель очень могуществен.
— Это ваш правитель?
— Я же тебе говорил: слух превратился в сказку.
— Чем она кончилась?
— Конь убил стражу, забрал жену, и они ушли жить в Невью. Погоди, — остановил Айрик, вскинувшегося Шака. — У этой сказки есть другой конец. Еще говорят, когда конь убил стражу, прибежало целое войско. Они схватили коня. Твой брат пошел на каторгу и там сгинул.
— Этого не может быть!
— Ты опять торопишься. А еще говорят, что он и оттуда сбежал и живет теперь в одном из закрытых городов.
— Я не понимаю.
— Их всего два: Сарагон и Убрейя. Там учат детей могущественных аллари. Даже герцог не имеет над ними власти. Вернее, раньше не имел. Сейчас многое изменилось.
— Что?
— Прежний герцог и его наследник погибли. На престол сел человек.
— Он и убил старого герцога?
— Упаси тебя Чуры, ляпнуть такое при людях! В каждом городке, в каждом большом селе теперь сидит Законный колдун. Герцог их рассовал везде, куда смог дотянуться. Чудес такой посланник, как сам понимаешь, делать не умеет, но за всем следит и докладывает. Под видом, что они искореняют старых колдунов, посланники герцога стали хватать людей прямо на улицах.
— Никто не возмущается?
— Аллари не трогают…пока. А люди, наоборот, орут, что стало больше порядка. Ты сам вчера был свидетелем… По этому я тебе и посоветовал, возвращаться в клан. Брата ты, скорее всего, не найдешь, а голову потеряешь.
— Как, говоришь, называются те два города?
— Убрейя и Сарагон.
— Покажешь, как туда добраться?
Конвой Пелинора проводил телеги до развилки. Одна дорога шла прямо на восток, вторая загибалась к югу.
— А там, — сквозь зубы напутствовал Пелинор, — сами решите, идти в герцогский домен или к моему соседу.
Провожатые пересели на своих коней. Люди молчали. Вчера еще арлекины были гостями их господина. Сегодня все изменилось. Выгоняют, вот. Но особой неприязни никто не выказывал. Молчком размежевались, без прощания разошлись. Люди остались на перекрестье, телеги покатили в ночь.
Шак привычно устроился на облучке. Отдохнувшие в княжеской конюшне лошади, бежали споро. Сзади тихо подсвистывал-подгонял свою пару собака. Девочки не проснулись. Или лежали, делали вид, что спят.
Маленькие, вы мои, — с нежностью подумал Шак, — я вас отсюда обязательно выведу. И покатим мы дальше. Будем жить. Зиму отсидимся где-нибудь. А весной — в новый поход. Пойдем на запад. Если, конечно, оттуда уберутся герцогские войска. А если не уберутся? Останется Аллор… жаль, там арлекины не в чести. К змеям на юго-запад тоже не сунешься. Есть еще северные гольцы. Никто из нас там пока не бывал. Туда заносит только по большой необходимости. Или в Камишер? Санька много хорошего рассказывал о своем княжестве. Будем ловить всяких тварей. Герцогу туда хода нет. Приживемся.
С самого въезда в Пелиноровы владения на душе лежал камень. Нехорошо было. Мрело где-то внутри: тут тебе не чистое поле обломится, а три буерака — первый крутой, второй топкий, третий горячий. Все как по писанному: убегаем, только пятки сверкают. Пару представлений, что ли, дать в попутных селах? Насчет выступлений князь особого распоряжения не давал. Забыл, должно быть. Он нам: "Как посмели?" А мы ему… если даст, слово молвить. Схарчат нас лютые медведики и косточек не останется.
Но не будем о грустном. Будем о… тревожном. Неизвестно, когда Санька вернется из пограничного рейда. Ну, предположим сегодня. Предположим даже, что он первым делом спросит у Пелинора о своих товарищах. А тот в ответ: дескать, уехали два дня назад. Обскандалились, обозвали всех, Саньку — тож, и смылись. Что коту думать? А зачем ему вообще думать, если уже теплая постелька приготовлена, стол ломится, и медвежушка от нетерпения вся розовая, как на иголках сидит. А в недалеком будущем — ого-го! — вровень с князем не каждый блудный кот встать сподобится. Гордись, скажет Пелинор и покровительственно обнимет.
Как все же ловко тогда Санька многоножку поддел. Чувствуется, хватка. И опыт, между прочим, тоже. Побывал парень в передрягах, а на вид кот, котом. Только лохматый.
Эд думает, что Сашка мутант. Мол, в приграничье вырос, нахватался разной дряни, которая через Рубеж прет и пошли у него волосы на голове расти до жуткой лохматости, а когти на руках до того, что и коню не зазорно такого кота стороной обойти. Но Эд забыл, что кот не урожденный камишерец. В речке его выловили! А того мы сразу не сообразили, — Шак от неожиданности дернул вожжами, кони встали, и он чуть не посунулся вниз головой с облучка, — что корзина, в которой Санькина приемная мамка, — дай ей Бог всяческого здоровья, — репу хранит, не могла плыть против течения. Как любит выражаться бродячий аристократ Эд: сие — против законов природы.
Единственная река, протекающая по Камишеру, брала свое начало где-то в Дебрях — где, никто не знал — и мела замечательную для тех место особенность: по ней никакая гадость в княжество не проникала. Камишерцы почитали ее священной и, упаси их человеческий Бог, никакую дрянь в нее сроду не бросали.
— Скот-то в ней купать можно? — иронично спросил Шак Саньку, не представляя, как жить возле реки, да бояться в нее плюнуть.
— А скот, он — чистый, — безмятежно отозвался кот.
Действительно, какая грязь может происходить от животных? По настоящему нагадит только человек. Или, — приходилось это признать, — аллари.
Тпр-ру! Шак второй раз чуть не улетел с облучка. Впереди в предрассветном тумане замаячил камень, стоявший у очередной развилки. Но срочно остановиться пришлось не по этому. На дороге, которая поворачивала к внутренней границе, расположился медведь. В тумане его громадная туша казалась еще массивнее. На черной морде красными угольками горели глаза. Медведь смотрел прямо в глаза Шаку.
— Что там? — спросил, подкативший Эд.
— Привет от хранителя границы.
Дайрен спешился, подошел. Медведь на дороге недовольно заурчал. В телеге завозилась Солька. Если проснется, не миновать новых слез. Судя по всему, косолапый имел приказ, только не пропускать. А раз так, нечего топтаться и думать, поворачивай, куда велено.
— Драться будем? — без всякого азарта предложил собака.
— А смысл?
— И последствия, к тому же. Одного мы с тобой как-нибудь уложим. Но тогда на нас вывалит целая свора.
— Сворами собаки бегают, — поправил Шак. — Медведи — семьями, господин ученый.
— А лошади — косяками.
— Лошади — табунами. Это рыбы — косяками.
— Утро, усталость, плохое настроение. Прости, брат, я все перепутал. Поворачиваем на восток? Пелинор, помнится, очень неодобрительно отзывался о своем тамошнем соседе. Стало быть, к нему он нас сейчас и загоняет. Чтобы, значит, чужими руками…
— А Саньке скажет: заблудились.
— Если тот спросит.
— Мы приехали? — подала из телеги сонный голос Фасолька.
— Спи, росиночка, — весело отозвался Эд. — Я тебя люблю. Мы отправляемся на пикник.
— Почему? — Солька подняла над бортиком, растрепанную, всю в закрытых бутончиках голову. — Ой! — Она увидела зверя и потянулась к волосам.
— Не стоит, — остановил ее Эд. — Пока все решается миром. Дальше твои цветочки еще могут пригодиться. Побереги.
Чмокнул красавицу в нос и одним прыжком взлетел на свой облучок. За его спиной каменюкой спала Цыпа.
Понадобились! Шак гнал во весь дух. Телегу подбрасывало на ухабах.
Давайте, мои родные! Ну, еще чуток. Оторвемся, я вас напою, оботру, накормлю овсом. Овса полные мешки. Давайте!
За спиной охнула Солька. Шак быстро обернулся. За телегой уже завивалась зеленая стена. Солькины цветочки на какое-то время должны были задержать преследователей.
Они заехали в деревню, пополнить запас овса. К чему отказывать себе в малом, решил Шак. Впереди были полные непонятки.
Всю дорогу, на каждой развилке, их ждал Пелиноров свойственник. Шак перестал уже останавливаться. Заметил впереди громоздкую бурую тушу — бери влево. Других направлений князюшка им не оставил.
Деревня встретила мирно. Накормили, напоили, овса продали и предупредили, что дальше к востоку лежит свежая плешь.
— Большая? — поинтересовался Шак у крестьянина.
— Да, не.
— Дорога в обход есть?
— Была, — поскреб в затылке мужик. — Как тебе сказать. Если по самому краю — может и проскочишь. Правее-то — трясина.
— А если свернуть на север и обойти плешь слева?
— Тама трудненько тебе придется. Тама одна тропочка-то и есть. Но по ней… места, слышь, плохие. А мало подальше — рубеж. Сквозь него не пройти.
Что там, слева, особенно плохого, от него так и не добились. Мужик крутил коричневыми шишковатыми пальцами кончик борозды, пекал, мекал, но толком объяснить не смог. Удалось выяснить одно: не все, кто уходил по той тропочке, возвращались назад. Известно — межевой лес. То ли само по себе там непотребство угнездилось. То ли соседушка подгадил. А в обход южной трясины вообще надо было сворачивать на предыдущей развилке. Мужик посокрушался, дескать, возвращаться теперь, вам.
Ага, возвращаться, хмыкнул Шак. Как же! Там нас уже не один медведь дожидается — всем семейством сидят, скучают.
— Пелинор упорен и последователен, — констатировал ситуацию Эд. — Смотри, он только медведей против нас послал. Люди — ни сном, ни духом.
— Интересно, почему?
— А Санька?
— Подумай, Эдди, стоит ли такой огород городить ради одного несчастного кота?
— Не кот он! — зло ощерился Дайрен.
— А я думал, что только я один догадался, — усмехнулся Шак и пошел запрягать.
Какой прок, докапываться до истины? Вперед загадывать — тем более. Успокойся Эд-бар. Нам бы сегодняшний день пережить. Неужели не чувствуешь? На нас идет охота. Чуешь, ведь, от того и дергаешься. Спрячь клыки, девочек не пугай. Авось, проскочим.
У Шака с самого утра сосало под ложечкой. Он целый день хлебал воду. В глотку больше ничего не лезло. Солька заволновалась. Вчера грибов поел, — успокоил ее Апостол. Бывает. Но та нет-нет зыркала в его сторону. Давно все же она с ними катается, знает, что на пустом месте аппетит у Апостола не отшибет.
Конь и трое людей уже с полгода ватагой ходили от города к городу. Резко поумневший после первого представления, Шак теперь покладисто следовал советам Игора. Играть полоумного? Всегда, пожалуйста. Представиться Законному колдуну арлекином? Представился, наврал, что все документы украли цыгане, а так же увели коней и прочий скарб.
Колдун попался ленивый, толстый и глупый. Он рачьими глазами пялился на высоченного молодого коня и недвусмысленно мусолил палец о палец. Только дурак не поймет. Кое-какие деньги к тому времени у них завелись. Потому Шак, понимающе кивнул, и вопросительно свернул голову на сторону: дескать, сколько? Колдун выкинул вверх пятерню. Конь — три пальца, причем так, чтобы было понятно: они легко могут сложиться в кукиш. Разобравшись с местными порядками и выяснив, где, кто, кому, кем — чего, Шак пришел к выводу, что в глухом углу, в котором прозябал колдунишка, большой шум тому поднимать не с руки.
Арлекины уже три дня в городке отработали. Людям они понравились. Так что, объяви он их ни с того ни с сего преступниками, может огрести кучу неприятностей от населения. Но и отдавать, запрошенную сумму, безропотно, не стоило. От излишней покладистости у посланца Клира только подозрений прибавится.
Сошлись они на четырех. Шак выложил марки на стол, на что колдун вынул из ларчика чистую гербовую бумагу и записал в нее Шака хозяином театра, а людей его рабами.
На остаток денег арлекины купили лошадь и повозку. Игор начал обзаводиться бутафорией. Представления стали длиннее и интереснее. Денег народ на редкое развлечение не жалел. Шак оделся в привычную кожаную безрукавку, такие же штаны и сапоги цыганской работы. Игор купил себе парик и теперь редко пугал народ пестрой лысиной. Ири начал стремительно толстеть. Его уговаривали, ругали, стращали, что прогонят. Толку никакого. Когда Шак запретил его кормить, Ири заплакал.
Он вырос на кухне. Всем маленьким рабам на шею вешали змейку, которая следила, чтобы ребенок не стянул лишнего куска. Так и жил с вечным страхом и вечным голодом. Потом — каторга. Потом побег и скитания. Немудрено, что когда появилась возможность, есть вволю, его понесло как на дрожжах.
Тогда Шак распорядился не пускать Ири в телегу. Лошадь топала себе по дороге, остальные ехали себе и в ус не дули, только бедный толстяк семенил пешком. Шак думал, он, намаявшись, сбежит. Но тот всегда нагонял товарищей.
В то утро у коня засосало под ложечкой. Он за собой такое знал и сразу насторожился. Казалось бы, чего дергаться? Но чутья со счетов не сбросишь, хоть и земли вокруг мирные да насквозь сонные. Устав приглядываться и принюхиваться, Шак, кинув поводья Игору, пересел в кошеву.
Ири давно отстал. Сун что-то как всегда мастерил, Игор напевал про восемнадцать берез. Почему восемнадцать?.. вон их тут сколько… Соломенная подстилка мягко пружинила, ровно стучали копыта, солнце скользило за толстым слоем теплых летних облаков… на ресницах осела блеклая радуга… Шака укачало.
Проснулся он, когда телега стояла. Конь выглянул из-за бортика, но ничего страшного не увидел. Оба его товарища топтались под деревом у могильного холмика.
Почему могильного? А на какой еще, люди приносят цветы? И крест. Ну и что? Это их людское дело, какую закорюку ставить над своим покойником. У змей вон вся страна — одно сплошное кладбище. У коней — общий склеп. У некоторых людей — тоже.
Они по примеру аллари чаще предкам поклоняются, но есть такие, которые — Богу. Бог, он какой? — спрашивал конь. Добрый, — отвечали люди. Встречались и крестопоклонники.
Шак легко выскочил из повозки и пошел к товарищам. Сун топтался в сторонке, а вот Игор припал к деревяшке головой и закрыл глаза.
— Ты понимаешь? — глухо спросил человек.
— Нет, — честно откликнулся конь.
— Крест.
— Ну и что?
— Его поставили люди.
— У тебя на родине тоже поклонялись кресту, — догадался Шак.
— У-у! — вдруг взвыл Игор. — Где их искать?
Таким Пестрого еще не видели. Даже когда он собирался умирать. Не умер, правда, но собирался-то по-настоящему. А тут, как с ума сошел.
— Где-нибудь рядом, — отозвался конь и начал осматриваться. Выяснилось: они свернули с тракта и углубились в чащобу.
— Вы куда заехали?! — взревел Шак.
— Река разлилась, мы поехали в обход. Потом еще раз свернули… — попытался объясниться Сун.
— Все, Ири теперь точно потеряется, — сокрушенно заключил конь.
— Мы оставляли для него знаки, — успокоил Сун.
Игор тем временем успел взобраться на облучок.
— Поехали!
А что нам еще остается, рассудил Шак. Ночевать в лесу отнюдь не хотелось.
Мужчина в оборванной серой хламиде стоял у дороги, будто дожидаясь. Когда арлекины с ним поравнялись, он молча кивнул и прыгнул к ним в повозку.
— Правь налево, — подал голос незнакомец у развилки.
— Ты кто? — потребовал Шак.
— Провожатый.
У человека было сухое, бледное лицо. Из обтрепанного ворота грубой домотканой хламиды торчали костистые ключицы и жилистая шея. В руках — увесистая палка.
От него исходило нечто. Не плохое, не хорошее — скорее отрешенное. Он будто витал где-то, не замечая, или не интересуясь окружающим. Ну, заехали какие-то арлекины, подумаешь. Шак даже разобрал нотку легкой пренебрежительности. Холодный еж под ложечкой начал царапать сильнее.
— Смотри! — Вдруг заорал Игор. За поворотом дороги открылась укромная падь, в центре которой среди деревьев пряталась деревенька. Не деревенька даже — хутор. По сторонам дороги стояли два длинных приземистых строения без окон. Над ними нависал огромный крест из почерневшего от времени дерева. Когда подъехали ближе, стало видно: дорога упирается в подножье креста. Дальше — стена черного ельника.
И люди, разумеется, Куда без них! Жители хутора выстроились по обе стороны дороги. Когда повозка поравнялась с первым, обряженным в такую же как у проводника серую хламиду, он пал на колени, протянул руки к Игору и завопил: "Спаситель"!
Люди падали на колени и валились лицом в землю. Игор хотел придержать поводья, но проводник непререкаемо велел:
— Правь к кресту.
Сун вертел головой. Улыбка, которая появилась у него, как только въехали в деревеньку, сползла. Бывший раб насторожился и все время поглядывал на Шака, что тот предпримет.
А что тот? Он что, в конце концов, многомудрый старейшина, чтобы все знать! Ну, слышал про крестопоклонников, а больше-то ничего! Он сам не понимал, что происходит. Только под ложечкой сосало — вот-вот вывернет горькой желчью.
Когда телега встала, с одной стороны дороги головами в землю лежали мужчины, с другой — женщины. Шак отметил про себя, что они строго разделены.
Под крестом стояли трое стариков. Все с длинными белыми бородами. Все в долгих ветхих одеждах. У одного плащ распахнулся, открывая грязную дырявую рубаху. Сквозь прореху на боку выглядывали, обтянутые сухой коричневой кожей ребра. Проводник спрыгнул на землю и пал перед троицей на колени.
— Я привел Спасителя.
— Видим, — глухо отозвался средний старец. — Сегодня у нас великий день. Спаситель пришел к нам со своими апостолами. Братья мы отмечены! — последнее слово он возопил пронзительным визгливым голосом. — Спаситель с апостолы его принесли нам надежду.
Братья отозвались тихим гулом. Шаку показалось, что они хором ведут какой-то речитатив. Сестры молчали. Шак обернулся. Женщины голов не поднимали, а мужчины разогнули спины и теперь, улыбаясь, глядели на гостей. Пока крутил головой, не заметил, как старец подал знак.
Когда мужчины кинулись к телеге, принять боевую стойку успел только он. Остальных так похватали. Но… подняли на руки и понесли. Недоумевающий конь опустил шест, — единственное оружие, которое можно было возить с собой по герцогству. Его смиренно окружили, взяли под руки, и повели к кресту.
В центре человеческого круга остались двое: глава общины в рваной рубахе и лысый чужак.
Игор побелел под своими рубцами до воскового цвета. Наверное, он ожидал чего-то другого, но уж никак не обряда, или ритуала, или лицедейства, в котором его заставят играть главную роль.
— Веришь ли ты в силу креста? — Ткнул пальцем в грудь Игора правый старец.
— Я… не знаю. Верю, должно быть…
— И неверие, есть вера, — провозгласил левый.
— Возликуем, братья! Спаситель верит! — Опять взвизгнул глава общины.
— А-а-а-а! — отозвалась паства.
Женщины так и стояли на коленях головами в землю. Детей нигде не было видно. Их, наверное, не пустили на улицу, дабы не нарушать торжество момента.
— Приступим, же братья к священной трапезе. Спаситель будет сегодня среди нас!
— А-а-а-а!
Их завели в дом. Следом в помещение с низким потолком набилось все мужское население хутора — человек двадцать немытых, а потому до невозможности вонючих крестьян.
У дальней стены стоял дощатый, черный от копоти стол. Игора усадили в центре. По сторонам расположились старцы и провожатый. С лиц всех четырех не сходило благоговение. Обоих "апостолов" устроили по торцам стола. В затылок Шаку кто-то тяжело дышал. Скрипела обувка, кашляли, топтались.
Конь уставился в доски столешницы. Иначе, душная комната грозила пойти колесом. Кто-то из крестьян принес и осторожно поставил в середину стола кривобокий кувшин с водой. Другой притащил ковригу жесткого, похожего на дерево, хлеба. Старец разрезал хлеб на семь кусков и протянул первый Игору:
— Прими, Спаситель, хлеб тайной трапезы.
— Я не Спаситель, я простой путник. Мы арлекины. Река разлилась…
— И движение крыла бабочки, и разлив потока, и путь человеческий — все в руке Безымянного.
— Кого!? — охнул Игор.
— Слабые, ничтожные люди забыли Его имя. Но пока жив хоть один из рабов Его, с нами вечно пребудет сила меча и креста.
Мужики нестройно затянули свой речитатив. Старцы торжественно начали есть, отколупывая от ломтей по крошке. Игор тоже потянул ломоть в рот, надкусил и чуть не выплюнул, но сдержался; пожевал, проглотил. На второй укус его не хватило. Он отодвинул кусок и припал к черепку с водой.
— Ешь, — Шаку подвинули горбушку и воду.
Конь принюхался. Неа. Он это даже пробовать не станет. В потоке запаха отчетливо вычленился и забил ноздри сладковатый аромат пестрой мускарицы, растения редкого, но крайне опасного. Однако местные жители-то ели, и — ничего!
Обосновавшийся напротив, Сун тоже не торопился ужинать. Ему настойчиво подвигали кусок, он мотал головой.
— Твои апостолы, Спаситель, грешат неверием. Погляди, они отказались от наших даров, — посетовал глава застолья. — Безымянный не простит нам мягкосердечия. Пришедший да будет обращен. Накормите гостей, братья!
Шак и моргнуть не успел. На него сзади кинули петлю. Плечи стянул жесткий волосяной аркан. Сопевший за плечом хуторянин, ухватил коня за волосы, загнул голову назад и ткнул куском хлеба в зубы. Шак рванулся, но получил удар по голове. Били умело. Череп не треснул, только стены поплыли. На противоположном конце стола тоже самое происходило с Суном. Его не связали, навалились втроем и стали силком кормить.
А потом коню все стало безразлично, даже забавно. Шак будто издали наблюдал за происходящим. Мысли ворочались медленно как толстые черви.
Если растереть листья пестрой мускарицы и долго нюхать, накатывало страшное возбуждение. В бою такой воин, один стоил троих. Но после — умирал. У него останавливалось сердце. За время боя оно превращалось в тоненький кожаный мешочек. Если по незнанию или оплошно съесть луковицу мускарицы, наступал сон наяву. Отравленный не двигался, почти не дышал, но все видел и слышал.
Однако эти-то! Хозяева, как начали, так и жевали по крошке. Игор рухнул лицом в столешницу. Сун — вообще под стол. Пошло довольно много времени, пока один из старцев поднял руку. И на него подействовало, отметил Шак. Глава общины двигался медленно и говорил с большими паузами.
— Это был не Спаситель. — Вялый жест в сторону Игора. — Враг опять хотело обмануть нас, братья. Свершим же наш суд. Слышишь меня? — старик потыкал в человека пальцем. Тот не отозвался. Тогда хозяин трапезы заорал ему прямо в ухо:
— Безымянный сказал, что однажды придет Спаситель и выведет нас из земли, где перемешались люди и скоты, и где правят звери. Мы сохраняли наши души и тела в чистоте. Мужчина только один раз в жизни мог познать женщину. Женщина только раз — мужчину. Наши дети — драгоценные капельки росы Безымянного. Ты и те, кто приходил до тебя, хотели нас обмануть. Ты припал к кресту, думал мы сразу поверим тебе? А твой апостол и вовсе не человек. Тебя послал Враг. В наших руках хлеб познания! Нет! Братья, я ошибся. Это не посланник Врага. Это — сам Враг. Сказано: придет одесную со зверем, ошую с человеком. На крест их!
Хуторяне задвигались. Двое начали поднимать Игора. Несколько человек вцепились в плечи Шака. Суна за ноги волокли из-под стола.
Конь закрыл глаза и расслабился. Главное не поломать игры. Жители хутора уверенны, что он и пальцем шевельнуть не может. И пусть будут уверенны. Им невдомек, что он не простой конь, а боевой.
Особо отобранных мальчиков, предназначенных в будущем для дальней разведки, с раннего детства приучали к некоторым ядам. Запихни Шаку в рот всю горбушку, не миновать ему настоящего оцепенения. Но три крошки, которые таки провалились между зубов и быстро растаяли на языке, большого вреда нанести не могли. Хорошо, что сумасшедший старик так долго и подробно объяснял, зачем их надо убить. За это время Шак почти полностью пришел в себя. Не на столько, чтобы тут всех положить, но достаточно, чтобы здраво рассуждать и прикидывать дальнейшие действия.
К несчастью, старик оказался весьма осторожным фанатиком — приказал спутать коня, как только того вытащили из-за стола. Вязали лесные уроды умело — не пошевелишься. К тому же, мышцами, дабы послабить веревки, не поиграешь.
Шак лихорадочно прикидывал, что делать, когда в представлении наступила непредвиденная заминка. Пользуясь тем, что хуторяне отвлеклись, конь скосил глаза в сторону двери.
Ой, мама! как говорит Игор. По проходу, оставленному отхлынувшими людьми, к столу несмело шлепал растоптанными опорками Ири.
— Еще один апостол! — возопил старец, указуя костлявым перстом в нового гостя.
— Я не апостол, — отказался Ири. — Я шел по знакам.
— Знакам… знакам… — прошелестело по комнате.
— По каким знакам? — подозрительно спросил давешний проводник.
— У большой воды, у кривого дерева, где дорога расходилась в три стороны, у креста…
— Он пришел по знакам! — крикнул кто-то из глубины помещения. — Он и есть Спаситель.
— Тогда отведай нашей трапезы, — предводитель общины трясущимися руками протянул Ири горбушку.
Ни в кого он не верит, сообразил Шак. Появление нового персонажа, обескуражило старика на столько, что праведник потерял контроль над лицом, — ни улыбки, ни ласкового прищура, — но быстро собрался и вернул смиренную мину. Понятно: раз паства просит — поиграем еще.
Уже почти не таясь, Шак вновь скосил глаза. Положение осложнялось. Рядом с его головой с одной стороны мелькала чья-то дубина, с другой — отточенный каменный топор.
Замри, — приказал себе конь. Единственный выход — притвориться беспомощным. Потом он как-нибудь вырвется. И тогда уже жителям заморочного хутора придется ой как не сладко. Накатила черная досада. Ири не ел целый день. Постоянно голодный бывший раб сейчас схватит горбушку и проглотит, как небывало. Шак чуть не застонал.
У стола произошла некоторая заминка. Про коня все забыли. Люди смотрели в другую сторону. Ири взял из рук старика хлеб познания, поднес к носу и глубоко вдохнул. Глаза он закрыл, голову откинул, и некоторое время постоял так, будто наслаждаясь необычным ароматом, а потом отломил кусочек, положил в рот, проглотил и улыбнулся.
Физиономия кровожадного предводителя общины постепенно начала меняться. Из строгой она превратилась в недоумевающую, затем по щекам поползла бледность. В помещении настала мертвая тишина.
А Ири стоял себе и не думал падать. Он столько раз на представлениях проделывал трюк с глотанием разных предметов, что добился полного правдоподобия.
— Спаситель!!! — завопило сразу несколько голосов. — К нам пришел настоящий Спаситель.
Люди начали валиться ниц. Даже подручные главного старца уткнулись носами в стол. Только сам он стоял и щерил редкие кривые зубы. Однако против реальности не попрешь. Некуда бечь от очевидного. И смирная паства, усомнись ты в том, что сам всю жизнь предрекал, — да хотя бы и не веря ни на воробьиный шаг, — тебя самого разнесет по кусочкам, растянет по сухим жилочкам.
Лицо старика сделалось на мгновение свирепой маской. На Шака повеяло жуткой ненавистью. И сожалением. Старик жаждал насладиться убийством. Власти ему было мало, всеобщего поклонения и смирения — мало. Сухую плоть волновало только умершвление себе подобных. Но справился и с этим:
— Возликуем, братья. Свершилось! Спаситель с нами!
Некоторое время в избе стоял страшный гомон. Люди на глазах сходили с ума. Один начал раздеваться. Вскоре почти все покидали на убитый земляной пол свои хламиды. Они толкались, сворачивали скамейки, сталкивались друг с другом. Несколько человек подскочили к Ири и подняли его на вытянутых руках к потолку. Следом за ним к выходу понесли остальных гостей.
Ночь встретила свежим ветром и мелкими капельками дождя. Ири приказал поставить себя на землю.
— Развяжите моих спутников.
Люди медлили. Ири пришлось повысить голос. Но общее помутнение рассудка, обуявшее людей в душном помещении, начало проходить. Спаситель был маленький, толстый и совсем не страшный. Когда он потребовал в третий раз…
Чуры мои и Пращуры! Иногда Вы все же приходите на помощь бедному заблудившемуся жеребенку!
Последние слова толстяка потонули в оглушительном раскате грома. Стоявшая на дороге, так и не распряженная лошадь, присела и взвизгнула. Кто-то из толпы повалился на землю. Раскат случился прямо над головой и слился с ослепительной вспышкой молнии.
Еще не успело отгрохотать а Шака уже распутали, развязали руки неподвижному Суну. Игора положили с ними в ряд.
Новая вспышка — новый раскат. А дальше всех накрыл шквал, обрушившейся с неба воды. Кто-то кинулся под крышу, кто-то еще метался в потоках дождя. Ири поднял руки и пронзительным голосом заорал, чтобы все уходили. Обалдевший от обилия впечатлений народ, толкаясь, полез в помещение. Ири захлопнул за ними дверь. Не вскочивший — взлетевший, Шак подпер ее, валявшимся тут же колом. В руках заплясала жердина. Но как он ни всматривался в сплошную стену дождя, никого не увидел.
Бросив дрын, конь взвалил на плечи обоих незадачливых товарищей и бросил в телегу. Ири бежал следом, тяжело переваливаясь на коротких ногах. Шак помог толстяку забраться в повозку, развернулся и погнал прочь из зачумленной деревни.
Испуганная, но отдохнувшая лошадь, бежала во весь опор. Ничего перед собой не видя, Шак гнал под дождем, чутьем выбирая направление, и сам удивился, когда они под утро выскочили на дорогу к разлившейся реке.
Дождь приутих. Лошадь могла пасть в любую минуту. Рассудив, что за ними вряд ли погонятся так далеко, Шак загнал повозку под крону дуба, и бессильно свалился в телегу. Товарищи начали помаленьку оживать. Ири распряг, напоил-накормил скотинку, прикрыл телегу промасленной парусиной и только потом сам полез к остальным, спасаться от сырости.
— Ты как догадался? — спросил Шак.
— Что?
— Как догадался, что в хлебе мускарица?
— Ты забыл, господин, я вырос на кухне у змей. Нас с детства учили, разбираться в ядах. Я и на каторгу из-за этого попал. Любимая змея главного хранителя казны проглотила отравленную мышь. Змея умерла. Мышь извлекли из ее желудка и заставили нас определить яд. Я единственный справился. Остальные только разводили руками. По другим запахам я определил, что мышь длительное время жила…
— Стой, стой, — расхохотался Шак. — Дай соображу. Ниточка привела в покои змеиного падишаха? Я прав?
— Нет, господин, в покои главы тайной полиции Гарпа.
— Больше не называй меня: господин, — потребовал Шак у Ири.
— Но ты же мой хозяин.
— Да, какой хозяин! Зови меня по имени.
— Я не могу! — возмутился Ири. — Скажи какое-нибудь другое слово. Если я буду обращаться к тебе запросто, все решат, что я потерял уважение.
— Я п-п-ри-идумал, — выговорил, все еще заплетающимся языком, Игор. — Мы будем звать тебя апостолом. Шак Апостол.
— Думай, что несешь! — возмутился конь. — За оскорбление — смерть.
— А кто такие апостолы? — спросил Сун.
— Очень давно на землю, где я потом родился пришел… Спаситель.
— Ты сейчас точно договоришься. Выкину из телеги и прибью чем-нибудь, — рявкнул Шак.
— Чего орать-то! Послушай сначала. На землю пришел Сын Бога. Он ходил между людьми и говорил, что нельзя убивать, нельзя лгать, надо любить друг друга. Он объяснял людям, что хорошо и что плохо.
— Для коня хорошо одно, для кабана другое, а по тебе, червяк пестрый, вообще плетка плачет.
— Он говорил от имени Своего Отца.
— А кто не послушается, крестом по голове? — хохотнул конь.
— Подвинься, ты мне руку отдавил, — обиделся рассказчик.
Шак приподнялся. Игор вытянул из-под него, негнущуюся конечность и начал разминать.
— Что дальше-то было? — снизошел до вопроса конь.
Чуры и Пращуры всегда присутствовали в жизни аллари. Везде, в любую минуту, в любом месте. Они наблюдали. Потомок в первую очередь был обязан не уронить славы клана. Во вторую — приумножить. В повседневную жизнь своих правнуков предки не вмешивались. Так было в Аллоре. В герцогстве Пращуров тоже почитали, но обращались к ним еще реже, нежели на востоке. Снизойди Первый Конь к своим потомкам, что бы он им сказал? А то бы и сказал: "Вперед, на кабанов! Бей"!
— Ну, пришел Сын Бога, велел людям жить мирно и честно. А они? — поторопил Шак.
— Они его за это распяли на кресте.
— Как! — поразился конь. — Божьего Сына?!
— Чтобы не мешал жить. Они себе сидели по самые уши в дерьме, а тут приходит какой-то чужак и говорит, посмотрите, рядом чистая вода и поляна с зеленой травой. Только туда можно не всем, исключительно тем, кто не зарежет соседа, чтобы самому больше места досталось.
Игор говорил глухо, напряженно. Шак понял, что для него это не просто треп, не пустой звук.
— А апостолы? — несмело напомнил Сун.
— Ага, и апостолы тоже, — невпопад отозвался Игор. — Его для того и распяли, чтобы широким людским массам голову не морочил. Только двенадцать человек Ему и поверили. Давайте, говорят, попробуем выбраться из болота на чистое место. А если не сможем, так хоть постараемся.
— Апостолов за ним следом отправили? — спросил Шак.
— Почти всех.
— А люди? — не унимался конь.
— Понимаешь, они еще некоторое время Его честили и ругали. О Нем запрещали даже думать не то что говорить. Потом Его самого объявили Богом и стали Ему поклоняться. Только…
— Ага, — перебил конь. — Понятно. Все перевернули вверх ногами и принялись толковать его слова, кому как выгоднее?
— Не без того, — кивнул Игор. — Но все равно, что-то, наверное, изменилось к лучшему.
— Особенно в той деревне, из которой мы сегодня удирали. Безымянный им крест оставил, а что с тем крестом делать, не сказал.
— Я, конечно, сейчас чисто фантазирую, только мне кажется, у моего Мира своя дорога. У твоего — своя. А выродки, к которым нас занесло, вообще заблудились. И никакой он был не безымянный, — вдруг заорал человек. — Попал же я сюда из другой… не знаю, может быть, из другой Вселенной. Не помню, как попал! Не помню! Шел по улице, споткнулся, упал, очнулся — кругом змеи шуршат. До меня так же кто-то сюда проваливался. Они и принесли веру в Спасителя. Только она тут затерялась, как зерно в камнях, и проросла незнамо чем. Уродом, мутантом. Слышишь!
— Не кричи, — положил ему на плечо руку Шак. — Я слышу и даже понимаю. Ири, можешь звать меня Апостолом.
Их загоняли на плешь. Справа к колесам цеплялись клочья тины, там прямо к дороге подступала трясина. Слева уступом шел каменный козырек. А впереди светился красной пылью огромный смертельно ядовитый круг. Оставалась возможность, как только кончится каменная гряда, свернуть налево. Шак уже прикинул, где притормозит. Поворот предстоял крутой, а медведи уже наступали на пятки.
Сначала косолапые маячили вдалеке, на краю видимости, потом стали быстро нагонять. Когда впереди показался поворот, выяснилось, дорогу по кромке болота тоже перегородил медведь. Да не какой-нибудь. Шак про таких только слыхал. Огромная туша, длинные передние и короткие задние ноги, делали зверя неповоротливым. Зато его голова была величиной в половину телеги. За лошадью такой урод, конечно, не угонится. Но вот дорогу он перекрыл намертво. И ведь не потеснится.
Он ревел. Издалека была видна оскаленная пасть. Кибиты отличались страшной свирепостью и тупостью. Апостол быстро глянул через плечо. Их нагоняли не меньше пяти медведей. Если по какой-то причине поворота налево не случится…
Красноватая пыль слегка мерцала. Плешь была совсем свежей. От нее исходил ощутимый жар. Если рискнуть и сходу ее проскочить, телеги придется бросить сразу за отравленным местом. Другое дело, что кони могут не выдержать. Даже если и выдержат, падут на следующий день. А что станется с людьми?
Хотелось завыть в голос.
Каменный уступ внезапно кончился. За ним открылся ровнехонький приветливый луг — только погоняй. Дорога на приличном расстоянии отворачивала от плохого места. Но и на ней расположился бурый великан. Шак глянул за плечо. Собака начал притормаживать. Не иначе, что-то задумал. Апостол тоже натянул поводья. На все про все у них было не больше десяти минут. Даже меньше. Иначе не уйти.
Эд встал во весь рост, задрал голову и трубно завыл. Лошади шарахнулись. Собака чудом не улетел под колеса, но удержался и послал вслед вою короткий лай. Тотчас из-за ближайшего камня выметнулась старая кривая волчица с отвисшим выменем. Лошади опять заволновались. Старуха неодобрительно покосилась в сторону Шака. Под сморщенной верхней губой загибались влажные желтые клыки. За ней бежали два молодых волка. Эд зарычал. Трое его серых братьев, припадая на передние лапы, пошли в сторону медведя.
За спиной Шака заворочалась, лежавшая в повозке Цыпа, подняла над огромным животом растрепанную голову:
— Мы уже приехали?
— Ложись!
— А?
— Спрячься, дура беременная! — Заорал на нее Шак. Но Цыпа заелозила, неуклюже подтягивая под себя ноги.
— Я сейчас, я тоже…
— Уймись. Если лошади рванут с места, ты вывалишься.
Цыпа его не слушала. Слепо уставившись в небо, она зашевелила губами. Послышалось тихое цвирканье.
Волки подобрались к медведю. Тот нехотя поднялся с належанного места и взревел. Серые попятились, но не ушли. Тогда медведь, неожиданно легко, прыгнул, едва не настигнув одного из молодых зверей. Волчица зарычала и пошла на исполина, низко пригнув голову к земле. Шаку показалось, тот оторопел. У старухи где-то в норе копошились малыши. Если она тут погибнет, они тоже погибнут, но свирепая сука не отступала. Один из младших зашел медведю в тыл, изловчился и рванул бурого за ляжку. Зверь закрутился на месте. Старуха тявкнула. Волки кинулись врассыпную. Простить такого надругательства над собственной персоной медведь не смог и пустился вслед за обидчиками.
Издалека прилетел грозный рев. Собратья призывали его к порядку. Страж дороги вернулся в колею.
Вся потасовка заняла минуту. Шак уже приготовился. В задок телеги дышали лошади Эда. Им и надо-то было всего — ничего. Но именно этих мгновений не хватило для прорыва.
Лошади остановились в опасной близости от разъяренного великана. Еще чуть-чуть и придется уходить на плешь.
Уже отчетливо был слышен тяжелый топот нагоняющих повозки медведей, когда над лесом показалась черная тень. В первый момент Апостол принял ее за небольшую тучу, но уже в следующий — понял, что к ним приближается гигантский орел. Шак таких никогда не видел. Птица по широкой дуге обошла горячее пятно и сходу ринулась вниз. Апостолу показалось, что крылатый великан ухватит медведя, и унесет в когтях, но тот всего лишь рванул бурого за уши и круто взмыл. Медведь с ревом покатился по траве. Выскочившие из укрытия волки вцепились и начали рвать задние лапы зверя.
Путь был свободен.
Йо-хо!!! Давайте, родимые! Выносите.
Мелькнул и пропал из виду катающийся по траве медведь. За спиной дробно стучали копыта Эдовых лошадей. Шак встал во весь рост. Кто знает, вдруг придется всерьез удирать? На коротком прямом участке дороги он обернулся. Обе повозки проскочили, но погоня отнюдь не отставала. До лесной опушки оставалось три вдоха. Раз, два… на третьем Шак еще раз обернулся и взревел:
— Солька! Давай!!!
Когда он глянул в третий раз, никакой дороги уже не было. Все свободное пространство затянула сплошная, похожая на завертуху, непроходимая ни для человека, ни для зверя, зеленая кудель.
Потом Шаку показалось, что они въезжают в огромный мыльный пузырь. Тормозить было поздно — угробит и лошадей, и Цыпу, и себя. Он как стоял, так и влетел грудью в тонкую, радужную преграду, чтобы беспрепятственно оказаться на той стороне.
Эд коротко взвыл, потом охнул. Значит, и он миновал барьер. Шак начал притормаживать, а когда остановился, выяснилось, что вокруг уже совсем в другой лес. И куда они провалились на этот раз, он не представлял.
Интересно, Солька плачет, потому что идет дождь, или дождь идет, потому что Солька плачет?
Шак сидел, опершись спиной о задок своей телеги. Справа у бортика примостился собака. Под облучком — дриада. У девушки распух нос. По щекам непрерывно катились слезы. У Эда тоже слезились глаза. Апостол и сам время то времени высовывал голову из-под полога, чтобы вдохнуть свежего воздуха.
Снаружи замер под, лившим со вчерашнего дня тихим дождем, чужой лес. Ветра не было. И капель не было. Были тонкие, сплошные невесомые потоки — ниточки воды, свисающие из, похожей на серое ватное одеяло, тучи. Изредка вздрагивали травинки. У банана чуть шевелились края листьев. Казалось, он играет на струнах дождя осторожными невидимыми пальчиками. Над повозкой, почти касаясь тента, висела гроздь лохматых коричневых плодов. В траве крупными красными каплями светились огромные ягоды земляники. Рядом надменно распушилась нарядная голубая ель. А за ней — густо оперившаяся розовыми цветами, азалия.
В повозке под тентом стояла даже не вонь, стоял невыносимый смрад. Уже несколько часов, как у Цыпы начались преждевременные роды.
Прежде в таких случаях они ставили беременной курице отдельный шалаш и по очереди к ней туда наведывались. Вернее, по очереди выскакивали, подышать. Ибо вонь была всегда.
Бедная курица расплачивалась за свои предсказания не только муками тела. Запах пропитывал все кругом. Потом еще несколько дней приходилось стирать и проветривать собственную одежду. Цыпину выбрасывали. Шалаш сжигали. Отъезжали на приличное расстояние, ждали еще дня три, пока протухнет новорожденный, точнее — мертворожденный, болтун, и только тогда пускались в путь.
В местах, куда их занесло на этот раз, не-то что шалашик соорудить, просто выйти из повозки, было страшно. Невероятное зеленое буйство вокруг телеги кишело жизнью. Пауки величиной с кролика и термиты — с голубя делили пространство между деревьями с огромными золотистыми муравьями. Каждый вид жил своей отдельной жизнью. Тут всем хватало и воды и пищи. По поляне прыгали гигантские, похожие на сковородки лягушки. Даже оживившаяся поначалу Солька смирно сидела в телеге, опасаясь спускаться в ослепительно зеленую густую траву, в дебрях которой кто-то непрерывно шуршал. Но время от времени дриада вскидывалась и начинала перебирать складки слабо натянутого полога в поисках выхода.
— Опять? — спрашивал Эд. Солька встряхивала лохматой от цветов головой, прислушивалась… и оставалась на месте.
— То позовет, то молчит.
— Тебе мерещится.
— Нет, Эдди. Ты мне не веришь?
— Верю, маленькая. Только ни я, ни Апостол ничего не слышим. Кто тебя зовет? Мужчина? Женщина?
— Дерево…
Складка тента над бортиком зашевелилась. Кто-то с той стороны осторожно трогал парусину, пытаясь найти щель. Гость не стучался, не дергал: потрогает, перестанет. Никакой агрессии, скорее, любопытство. Шак осторожно приподнял край тента. С той стороны в повозку перегнулась блестящая плоская голова на гибкой шее. Бедная Цыпа как раз задремала. Хорошо, хоть не видела. Остальные замерли, боясь сморгнуть.
Покрытая мелкими яркими шашечками, змея еще немного всунулась в сумрачное пространство кибитки и замерла. Круглые фиолетовые глаза по очереди оглядели каждого. Сквозь плотно сдвинутые, покрытые желтенькими чешуйками, челюсти, время от времени высовывался раздвоенный язык. Змея качнула головой вбок, потом — в другой, еще раз попробовала языком воздух и, как забралась, так же вежливо, ускользнула в дождь.
— Ты куда нас завез?! — Собаку трясло. — К своим старым друзьям?!
— Чур, меня! Нет. Не похоже.
У Шака, у самого, взмокли ладони, и противно покалывало ступни ног. Белая как мел, Фасолька привалилась к облучку. Слезы залили все лицо, будто дождь шел внутри кибитки, а не снаружи. Проснулась Цыпа. Апостол поправил голову девушки у себя на коленях.
— Ты как?
— Больно. Ой! У-у-у! Бо-ольно!
— Потерпи, уже немного осталось.
Шак говорил то же что и всегда. Со стороны казалось, еще немного и огромное, гладкое кожистое яйцо выскользнет из узкого Цыпиного тела. Но оно только колыхало живот, каждый раз останавливаясь у самого выхода. Цыпа кричала и корчилась. Шак вытирал ей пот со лба и тихо баюкал до следующей схватки. Скоро родильные судороги станут короче и мощнее. И тогда надо будет все же нести мученицу из телеги. Разродись она тут, повозку и скарб придется бросить. Едкой вони не вывести ничем и никогда.
Собака перегнулся через бортик со своей стороны. Его вырвало.
— Уходи, Эд, — попросила Цыпа. — Зачем тебе мучиться?
— Все нормально, девочка.
— Ты меня хоть немножко любишь? — Цыпа судорожно сглотнула и сморщилась.
— Я люблю тебя. — Эд взял холодную мокрую руку девушки и прижался к ней губами. — Прости меня.
— Это ты меня прости. Я так хотела, чтобы в тот вечер со мной пошел он. А он сидел и боялся, что его заставят.
— А потом жалел, — зло бросила Солька. — Точно, точно. Я видела. Еще как жалел!
— Ты меня обманываешь, — всхлипнула Цыпа.
— Еще чего! — Солька завозилась, встала на колени, откинула край сырой Цыпиной юбки. — Нашла о чем сейчас думать. Ты почему не сказала, что у тебя ноги замерзли? Вон пальчики совсем ледяные.
— Я ничего не чувствую.
— Сейчас носочки наденем.
Солька достала из короба длинные, вязанные носки, обтерла ступни подруги сухой тряпкой.
— Давай, давай. Вот так. Теперь вторую ножку. Еще и пледом укроем.
— Не надо, — слабо воспротивилась роженица. — Потом выбрасывать придется. Провоняет.
— Ну и что? Выбросим! Но мерзнуть ты не будешь. Выбросим, Шак?
— Какого… ты меня спрашиваешь? Делай, что нужно.
— Почему он нас бросил? — курица в упор смотрела на Эда. — Скажи, никто из вас его не обидел?
— С ума сошла? Цыпа, тебе сейчас в голову лезет всякая ерунда. Успокойся.
Пора было выносить ее из повозки. Но ведь даже на землю не положишь. Кругом вода и всякая живая дрянь. Шак не простит себе, если Цыпа заболеет. Ее нельзя класть на сырое. И так вон ноги замерзли. И посадить не на что. Фасолька вовремя вспомнила о пледе. Если ничего больше не придумают, Шак унесет девушку под ель, накроет ее и себя плащом, подстелит сухое одеяло… оно тут же намокнет. Да что же делать-то?!
А ничего! Решил он вдруг. Пусть тут рожает. Повозку они потом сожгут. Поедут дальше все в одной. Кота у них теперь нет — поместятся.
— Шак, почему он остался?
Глаза Цыпы лихорадочно блестели. Ее знобило. Солька выше натянула одеяло. Эд скрючился у бортика.
— Это из-за меня? — личико опять сморщилось. Из уголков глаз дорожками побежали слезы.
— Нет, девочка. Ты тут не причем.
— Но он же не любит эту рыжую клушу!
— Она не клуша. Она медведица.
— Ой! У-у-у! Больно!
Живот выпятился, будто яйцо встало торчком. Цыпа заметалась. Шак прижал ее голову и начал гладить по волосам. Под пологом прошла новая волна смрада. А как только Цыпа немного успокоилась, охнул собака. Его опять вывернуло. Когда, по пояс высунувшийся из-под тента Эд, вернулся на место, Шак спросил его, ломая трагичность момента:
— Там никто больше в гости не просится?
— Заткнись, или я тебе оторву твои знаменитые уши.
— Глянь, Солька.
— Смотрю. Эд, как Эд. Только зеленый.
— Наружу глянь. Как там лошади? Эдди, может, сгоняешь проверить?
Их надо было чем-то занять. Отсутствие Саньки вдруг больно сказалось на всех. И не в том дело, что в очередной раз накрылся Веселый Поход. Им его не хватало. Его отсутствие вдруг ощутилось как потеря руки или ноги. Как увечье.
— Ну, что, будем готовиться? — предложил Шак…
— Давай я тебе помогу, — откликнулся Дайрен. — Отойдем к деревьям. Ты подержишь Цыпу, а я над вами накидку.
— Да брось, ты! Забыл?
Ему однажды уже приходилось помогать Цыпе, но в самый момент родов Эд потерял от удушья сознание. Солька особыми обонятельными пристрастиями не отличалась. Шак мог вытерпеть любой смрад. Но собака-то в отличии от них имел гораздо более тонкое чутье. Он, пожалуй, мог и с ума сойти. Будет ведь стоять, пока не свалится. А не свалится, потому что нельзя. Так и свихнется.
— Знаешь, — вдруг тихо и отрешенно проговорила Цыпа, — Я когда в последний раз… в то утро. Я видела огонь. Шак спросил про дорогу. Она была совсем рядом. Так просто… Я увидела и сказала где. А огонь был кругом. Далеко, как будто, мы находились в центре горящего круга. Но далеко. Я только один раз в жизни заглядывала в свое будущее. Еще в детстве. Мне тогда было очень плохо. Меня не любили. Я была среди моих братьев и сестер чужой… не важно. Я разозлилась и посмотрела, что с ними будет. Что бы узнать и рассказать. Мне казалось, если они обнаружат, что я вижу будущее, они меня полюбят. Глупо, правда? Любят вед просто так. Ни за что. Я тогда увидела огонь. И больше никогда, слышишь, Шак, никогда не заглядывала. Это так страшно. Не надо знать будущего… в то утро, я не старалась. Оно само…
— И правильно увидела, — спокойно подтвердил Апостол. — Сейчас родишь, и мы сожжем телегу. Сама знаешь, лошади к ней потом близко не подойдут, даже если я их очень попрошу. Так что спалим мы наш дом на колесах. Жаль, конечно. Плотник у Пелинора постарался, такой красивый задник смастерил.
— Да, — откликнулась Цыпа. — Санька тогда изодрал когтями доску. Он испугался. А ты на него кричал.
— А что мне было делать? По головке его гладить? Вредитель!
Шак скалил большие желтые зубы, смеялся. Шуршал за пологом дождь. Эд немного отошел. Тонкие губы скривились в улыбке. Солька подоткнула плед Цыпе под ноги.
Боль потихоньку уйдет. Пусть они привыкают его вспоминать, не задавая вопросов, не корчась от сожаления. Он просто был с ними. Рик тоже когда-то был, но его забыли через неделю. Этого по настоящему не забудут никогда.
— Шак, — позвала Цыпа. — Саня не кот.
— Я знаю.
— А кто? — крикнула Солька.
— Он… О-о-о-о! Больно!!!
— Тащи короба в другую телегу, Эдди. Уже совсем скоро.
Конец первой книги.