Бой начался утром. По-европейски обученные войска, прошедшие за ночь по пустыне несколько десятков километров, столкнулись на рассвете с многочисленными отрядами африканцев.

Весь день с небольшими промежутками гремели пушки, рвалась в воздухе с визгом шрапнель, стрекотали пулеметы, грохотали ружейные залпы. Арабы дрались отчаянно, и не раз казалось, что победа достанется им. Но к вечеру их ряды дрогнули и бросились в отступление, которое перешло в паническое бегство. Противники некоторое время преследовали их, а потом, подобрав своих раненых и убитых, ушли туда, откуда пришли.

В то время, когда шло преследование разбитых арабов, общее сражение распалось на отдельные маленькие бои и схватки. Преследовавшие, рубя и коля убегавших, расстроили собственные ряды.

И вот, когда все было кончено, на том месте, где произошла кровопролитная битва, еще бродили отдельные отбившиеся от отряда группы солдат-победителей, торопясь поскорее примкнуть к своим ушедшим в лагерь под Гомсом товарищам. Но это оказалось не таким легким предприятием: близилась ночь, темнело, а местность была такова, что в ней легко было заблудиться.

На вечерней заре по буграм и рвам брела группа из трех человек в мундирах итальянских пехотинцев «берсальеров» — один молодой офицер и два рядовых. Офицера звали Руджеро Дориа — он имел чин лейтенанта. Солдаты Раймондо Дарти и Блевио Блеви принадлежали к роте этого офицера. Все трое принимали горячее участие в бою днем и в преследовании вечером, выдержали не одну горячую схватку с нападавшими бедуинами, отбились от товарищей, потеряли дорогу и теперь блуждали по пустыне, не зная, куда идти.

— Стойте, ребята! — обратился офицер к рядовым. — Ничего не поделаешь: придется ночевать здесь! Скоро совсем стемнеет. Блуждая во мгле, мы можем наткнуться на бедуинов.

— Ничего не поделаешь! — эхом отозвались солдаты. — А только где же мы будем ночевать, синьор лейтенанта?

— Поищем, что-нибудь найдем. Посмотри-ка ты, Раймондо. У тебя глаза как у кошки: кажется, ночью даже лучше видишь, чем днем.

— Синьор лейтенанта! Вижу пещеру в скалах. Может быть, там спрячемся? — предложил солдат.

— Да, пещера подошла бы! — отозвался лейтенант Дориа. — Одно только: не занята ли она раньше нас какими-нибудь другими обитателями?

— А мы сейчас произведем разведку! — предложил второй солдат, Блевио Блеви. — Вы оставайтесь здесь, прикрывайте тыл, ваше благородие. Раймондо толстяк: он составит центр. А я в авангарде…

— Нет, так не пойдет! — ответил офицер. — Идти, так идти всем вместе. В тылу у нас неприятеля не видно. Единственная опасность может грозить именно в пещере. Лучше не разбиваться…

— Как прикажете! — согласился берсальер. — А только все-таки пустите меня лучше вперед! Вы — офицер, я — простой рядовой. Конечно, если нарвусь — для меня неприятно. Но на войне один офицер целой роты рядовых стоит… Офицера в бою беречь надо. Прикрывать хотя бы собственным телом. Я порядок знаю. Разрешите, синьор лейтенанта! Так лучше будет…

Но молодой офицер отказался согласиться с доводами бравого рядового, и потому пришлось подчиниться решению лейтенанта. Все трое, крадучись, кое-где пробираясь среди камней, ползком, прошли до того места, где в груде скал чернела дыра. Это был вход в небольшую пещеру, пол которой оказался занесенным мягким тонким песком пустыни. Опасения встретить врага в пещере не оправдались: она была пуста. Только кучка золы свидетельствовала о том, что когда-то в этой пещере кто-то разводил огонь.

Отставшие расположились на ночлег, условившись сторожить по очереди. Но не успели они задремать, как в пустыне, на том месте, где днем шел кровопролитный бой, замелькали многочисленные огоньки.

— Что это может быть, ваше благородие? — вполголоса осведомился Блевио Блеви.

— Не знаю. Надо посмотреть!

Он вынул из футляра свой великолепный полевой бинокль, кончиком платка протер стекла от пыли и стал смотреть…

— Арабы подбирают раненых! — тихо, взволнованным голосом вымолвил он. — Хотите вы, ребята, посмотреть?

Солдаты по очереди посмотрели в бинокль. Полная трагизма картина представилась их взорам: группы людей с факелами в руках бродили по пескам пустыни, время от времени поднимая одно за другим тела, усеявшие большую равнину.

— Смотрите. Женщина! — протягивая офицеру бинокль, шепотом вымолвил Раймондо Дарти. — Может быть, мать сына разыскивает…

И из его груди вырвался легкий вздох: и у него была мать… Там, далеко, за морем. Далеко от полей битв…

Снова присмотревшись в бинокль, офицер ясно увидел темную женскую фигуру, бродившую по полю смерти. И его взор затуманился.

Однако огоньки скоро погасли: уборка трупов кончилась. Воцарилось спокойствие. Только откуда-то издали чуть слышно доносился заунывный лай собак и смутный гул.

Мало-помалу усталость взяла верх над волей: итальянцы, не исключая и часового, заснули. Во сне все трое грезили о родной стороне, о ее голубых горах и ласковом море, о своих близких. А офицеру почему-то всю ночь грезилось красивое женское личико и ясные глаза с чистым девичьим взором…

Проснулись берсальеры на рассвете и, недолго думая, порешили сейчас же пуститься в путь; они знали, что их войска, разбившие арабов, намеревались вернуться к морскому берегу. Таким образом, каждый час запоздания отдалял отбившихся солдат от их товарищей и подвергал все большей и большей опасности попасть в руки арабов.

Сориентировавшись по компасу, берсальеры тронулись в путь. Через очень короткий промежуток времени они чуть не наткнулись на небольшой лагерь бедуинов, так называемый дуар из пяти или шести небрежно устроенных палаток. Население дуара, считавшее себя в полной безопасности, спало. В двух шагах от палаток на сочной лужайке лежали и дремали корабли пустыни — длинноногие верблюды породы «мехари», считающиеся лучшими бегунами. Едва завидев верблюдов, итальянцы решили завладеть тремя из них: на верблюдах гораздо легче пробираться по пустыне чем пешком.

Сказано — сделано: они подкрались к верблюдам, водрузили на них валявшиеся тут же седла, подняли животных на ноги, и пришпорив, погнали прочь от дуара. Естественно, что вся эта операция не могла пройти бесшумно: один из верблюдов принялся реветь, в дуаре проснулись люди, поднялась тревога, и бедуины погнались за беглецами. Берсальеры славятся как великолепные пехотинцы. Но наездники, да еще «мехаристы» они, надо признаться, неважные. И бедуины, которых насчитывалось до десятка, стали скоро нагонять беглецов, осыпая их пулями издали. Бой казался неравным: против троих берсальеров выступало восемь бедуинов. Но итальянцы не растерялись и, придержав своих верблюдов, начали отстреливаться. После обмена первыми же залпами сказались их умение владеть оружием, выдержка, хладнокровие: итальянцы меткими пулями осадили двух бедуинов, приблизившихся на слишком близкое расстояние.

В свою очередь пуля какого-то бедуина угодила в голову верблюда, на котором ехал Раймондо Дарти, и верблюд растянулся на песке. Солдат вылетел из седла, но, сделав прыжок, ухитрился стать на ноги. В несколько прыжков он добежал до верблюда, на котором восседал Блевио Блеви. Тот подал товарищу руку и втащил его к себе, на горб верблюда. А тем временем лейтенант, бывший отличным стрелком, двумя последовательными выстрелами сбил с верблюдов еще двух преследователей.

Однако жестокий урон, который понесли бедуины, не остановил их: с дикими криками они подскакали к беглецам и, бросив разряженные ружья, пытались сорвать итальянцев с верблюжьих горбов тонкими длинными пиками.

— Берегись! — крикнул Блеви товарищу. — Эти черти хотят проткнуть тебя пикой.

— Береги свой язык, длинноногий, — ответил Раймондо. — Они как раз загонят тебе зубочистку!

Почти одновременно грянули три выстрела — и словно ветром сорвало с седел троих бедуинов. В строю оставался только один. Но, увидев гибель своих товарищей, он круто повернул своего мехари и помчался к дуару, оглашая воздух гортанным криком.

— Здорово улепетывает! — пробормотал Раймондо, вскидывая винтовку к плечу. — Посмотрим, нагонит ли его пуля.

Да, пуля была быстрее верблюда… Она нагнала убегавшего бедуина и свалила его с седла. Падая, он запутался ногой в стремени, и верблюд поволок за собою тело, подпрыгивавшее как мяч и оставлявшее за собой кровавый след на песках и камнях пустыни.

Вышеописанная сцена разыгралась на протяжении каких-нибудь десяти или пятнадцати минут. И как-то странно и жутко было думать, что за это короткое время смерть успела погасить пламя жизни восьми человек…

Однако предаваться раздумью было некогда: надо было торопиться уйти от этого опасного места.

Целый день беглецы гнали своих верблюдов, стараясь найти следы ушедшей к морскому берегу после сражения итальянской армии. Но пришла ночь, а беглецы не нашли товарищей. Верблюды истомились и отказывались продолжать путь. Завидев небольшой овраг, дно которого было покрыто сочной зеленью, берсальеры сообразили, что здесь недалеко должна быть где-нибудь вода, — и принялись за ее поиски. Поиски эти увенчались успехом: в нескольких десятках шагов они увидели маленький каменный бассейн. Из груди скалы выбивалась тоненькая струйка кристально чистой воды.

Верблюды бросились к бассейну и пили с жадностью. Люди подставляли пригоршни под тонкую струйку и пили с не меньшей жадностью. Утолив жажду, перекусили имевшимися в походной сумке Раймондо Дарти сухарями и консервами и, забившись под скалы, заснули, не думая об опасности.

Утром первым проснулся офицер. Оставив солдат спать, он поднялся, чтобы посмотреть на верблюдов. Но когда он подошел поближе к лежавшим на лужайке животным, как из его груди вырвался крик испуга и огорчения: оба мехари были мертвы.

— Клянусь Мадонной, — пробормотал молодой офицер, — мехари отравлены. Но кто ухитрился отравить их? Каким образом?

Странная мысль пришла ему в голову: он вспомнил, что обитатели Триполиса и Киренаики не раз прибегали к отравлению колодцев по пути следования итальянских войск. Вероятно, они отравили воду и этого бассейна.

Бедные животные поплатились жизнью за коварство своих же владык…

Дориа прошел к бассейну и стал внимательно рассматривать его. Без особого труда он обнаружил на краях бассейна белые крупинки кристаллической формы. Это и был яд.

— Брр! — пробормотал лейтенант, глядя на отравленную воду. — Счастье наше, что мы пили не прямо из бассейна. Однако что же теперь делать? Ведь, без верховых верблюдов нам далеко не уйти…

И, понурив голову, он направился к тому месту, где сладким и крепким сном спали неразлучные друзья — толстый Раймондо Дарти и длинноногий Блевио Блеви.

Мертвые пески пустыни. Песчаные бугры. Каменистые овраги здесь и там, на дне которых словно пятна ржавчины — лужицы застоявшейся во впадинах воды. И здесь и там из-под пелены песка выглядывают острые зубцы скал, как обглоданные кости. Едва взошло солнце, как сейчас же побледнело, будто выгорев от зноя, голубое небо. Мириадами раскаленных стрел падают на землю солнечные лучи. Дрожит и переливается воздух на горизонте. И так трудно дышится в эти часы зноя…

Три берсальера проблуждали добрую половину дня, поминутно сбиваясь с пути, теряясь среди хаоса холмов и оврагов. Зной совершенно измучил их. Последние остатки провизии исчезли. Их терзала жажда. А они брели и брели, ища выхода из пустыни.

Около полудня они оказались в местности, имевшей несколько иной, не столь мертвенный характер: здесь проходил небольшой горный хребет, и в долинах меж скал ютилась бархатистая зелень, а местами виднелась даже маленькая рощица из финиковых пальм или крошечное поле, засеянное просом.

Местность казалась незнакомой офицеру и его спутникам, но, напрягая память, лейтенант Дориа все же находил кое-какие обрывки воспоминаний и думал, что, идя вдоль хребта прямо на север, можно будет выйти на заброшенную старинную караванную дорогу, направлявшуюся к береговой полосе. Стоит найти эту дорогу, а там где-нибудь откроются и следы того пути, по которому шла походом итальянская армия, разгромившая вчера арабов.

Нужда учит изобретательности: солдаты с ловкостью кошек забирались на корявые стволы финиковых пальм, попадавшихся по дороге, и набрали порядочный запас полузрелых, но все же пригодных к употреблению в пищу фиников. Финики оказались достаточно сочными, и их мякоть до известной степени утоляла жажду, мучившую беглецов. А главное, бедных берсальеров поддерживала надежда скоро примкнуть к своим. И они шли и шли.

— Что это такое? — остановился, прислушиваясь, лейтенант Дориа. Откуда-то издали донесся странный звук, напоминавший слабый раскат грома.

Солдаты тоже прислушались. Странный звук повторился и на этот раз был как будто сильнее, ближе.

Блевио Блеви, не упускавший случая подразнить товарища, глубокомысленно сказал:

— Я, признаться, думал, что это у нашего толстяка в животе урчит с голодухи!

Раймондо Дарти отпарировал немедленно:

— А я думал, что это в пустой башке длинноногого ветер воет!

— Будет вам браниться! — остановил их офицер. — Во всяком случае эти звуки говорят о близости какого-то живого существа. Надо держаться настороже.

Четверть часа спустя беглецы добрались до гребня скалы и, утомившись, присели, или, правильнее сказать, прилегли в тени скалы на краю маленькой живописной долины. Прошло еще несколько минут, и отличавшийся дальнозоркостью Раймондо встрепенулся:

— Я видел человека! — заявил он. — Это — араб. Он пробирается среди скал по тропинке, чтобы спуститься в долину!

— Нам надо постараться захватить его, — вполголоса отозвался лейтенант. — По доброй воле или по принуждению, но он должен стать нашим проводником. Давайте спрячемся получше, чтобы идущий не заметил нас раньше времени и не сбежал.

Сказано — сделано: берсальеры залегли за гребнем в таком месте, откуда они могли наблюдать всю долину, не будучи сами видимы. Через некоторое время среди скал противоположного ската долины показалась человеческая фигура: это шел неряшливо одетый пожилой араб, вооруженный парой длинноствольных старинных пистолетов и увесистой дубиной. Шел он быстро, спокойно, уверенно, видимо, зная здесь каждую пядь земли и не боясь никакой опасности.

— Странно! — пробормотал Раймондо Дарти на ухо офицеру. — Я и еще кое-что видел, ваше благородие.

— Что такое? — осведомился офицер.

— Какое-то грязно-желтое пятно там, в кустах над тропинкой, по которой идет араб.

— Померещилось тебе, должно быть. Я все время смотрел туда в бинокль и никакого пятна не видел…

— Нет, право же. Да вот оно, это самое пятно. Только… только оно движется. Ползет, ползет… Уф! Что это такое?

Громовой раскат огласил мирно дремавшую долину. Что-то мелькнуло в кустах, прянуло. Араб, уже спустившийся на дно долины, взвизгнул, прыгнул в сторону и с изумительной быстротой побежал, делая зигзаги, в ту сторону, где за гребнем скалы сидели в засаде итальянцы. Но вылетевшее из кустов желтое пятно было быстрее араба. Оно еще раз мелькнуло в воздухе и упало рядом с убегавшим человеком.

— Лев! — крикнул, вскакивая, Раймондо Дарти.

Да, это был царь пустыни — огромный лев с косматою гривою. Должно быть, вчерашний грохот сражения выгнал его из его далекого убежища, и он забрел сюда в поисках добычи.

В исходе борьбы между львом и человеком сомневаться нельзя…

Лев ударил лапою бегущего араба. Удар пришелся не по телу беглеца, а только по развевающейся поле его «баракана», или бурнуса. Но и этого было достаточно для того, чтобы араб свалился на землю и лежал, не смея пошевельнуться, позабыв о заткнутых за пояс пистолетах.

Бормоча слова молитвы, он ожидал последнего, смертельного удара.

— Стреляйте, молодцы! Цельтесь получше, — скомандовал лейтенант Дориа, вскидывая к плечу свою винтовку.

Живая цель была видна отлично, берсальеры были отменными стрелками, и ни одна из выпущенных ими пуль не пролетела мимо. Лев, получивший сразу три раны в тот момент, когда он готовился ударом когтей разорвать горло арабу, злобно рыча подпрыгнул, как подброшенный невидимой пружиной. И еще три пули впились в его могучее тело, причем одна из них попала в его голову. И царь пустыни свалился, как мешок, в двух шагах от неподвижного от ужаса араба. Поднялся араб только тогда, когда на дно долины к нему спустились спасшие его от ужасной смерти итальянцы. Осыпая их изъявлениями своей пылкой благодарности, араб с плачем ловил их руки, целовал полы их одежды и на ломаном итальянском языке заявил, что отныне он — раб и слуга итальянцев.

— Ну, в рабах мы не нуждаемся! — прервал его словоизлияние молодой офицер. — А вот услугу, и услугу серьезную, ты можешь нам оказать. Видишь ли, в чем дело…

Лейтенант Дориа вкратце рассказал спасенному арабу все происшествия вчерашнего дня и закончил свою краткую речь:

— Помоги нам добраться до итальянского лагеря — и я дам тебе три золотые монеты в награду.

Глаза араба заблестели.

— О эфенди! — вскричал он. — Твое великодушие выше самых высоких гор. Три золотые монеты! О, какое счастье для твоего верного слуги, Али-бен-Али, смиренного сенуссиста! Но я готов и даром отвести вас в итальянский лагерь: ведь вы спасли мою жизнь. Идемте же!

Не имея основания не доверять человеку, обязанному им своим спасением, итальянцы пошли по тем тропинкам, которые указывал им словоохотливый Али-бен-Али, сенуссист, то есть член таинственной мусульманской религиозно-политической секты, весьма распространенной в Северной Африке, особенно в Триполи и Киренаике.

— Здесь, эфенди, вы можете отдохнуть и подкрепиться! — заявил им Али-бен-Али, приведя их к маленькой рощице, в центре которой стояла неуклюжая палатка. — Это жилище мое. Но оно принадлежит вам со всем моим имуществом. А я — раб и слуга ваш. Я беден, но честен. Все мое — ваше… Насыщайтесь и отдыхайте, ночью я проведу вас в лагерь ваших друзей.

Из каких-то тайников он вытащил ломти черствого хлеба в форме лепешек и пригоршню сушеных фиников.

— Отдыхайте без опасений! — продолжал сенуссист. — Сюда не может заглянуть ни один из врагов ваших, ибо место это под покровительством нашего ордена. На всякий случай я пойду посмотреть, не грозит ли вам какая-нибудь неожиданная опасность.

Раймондо и Блевио, насытившись, сейчас же отдались сну. Но к офицеру сон не шел. В его душе поднялось неясное чувство тревоги и мешало предаться отдыху.

«Куда ушел араб? — думал офицер. — Не таится ли тут что-нибудь? Можно ли ему доверять? Нет, осторожность не мешает…»

Мелькнула у него мысль разбудить солдат и поделиться с ними своими опасениями. Но при взгляде на мирно спящих молодцов у офицера защемило сердце.

— Пусть спят! — пробормотал он. — Я буду бодрствовать и за них и за себя.

Он потихоньку выбрался из-под палатки и принялся обследовать местность, ища, куда девался гостеприимный хозяин Али-бен-Али.

Чуткий слух его уловил как будто звук человеческих голосов, шедший из чащи кустарников в нескольких шагах от палатки. Дориа припал к земле и пополз к кустам.

Инстинкт не обманул его: в кустах были люди. Двое были незнакомы лейтенанту, третьим был сам Али-бен-Али. И когда офицер приблизился на такое расстояние, что мог слышать каждое слово беседующих арабов, Али-бен-Али начал говорить:

— Итак, по рукам, братья? Одна доля добычи мне, вторая доля вам. Согласны?

— Ты — вор и грабитель! — ворчливо отозвался один из незнакомых арабов. — Доли всех трех должны быть равны. Но на этот раз я согласен. Только волшебное стекло офицера должно принадлежать мне: пусть им забавляются мои жены.

— А мне — машина времени, которая делает «тик-так», — вмешался второй араб.

— Вы — шакалы. Вы гниющая падаль! — с гневом отозвался Али-бен-Али. — Но вы мне нужны, и я согласен отдать вам и волшебное стекло, и часы, подавитесь вы ими. Итак, сейчас мы прокрадемся в палатку, набросимся на спящих и…

Гнев на предателя заставил лейтенанта Дориа потерять самообладание. Он выхватил свой револьвер и нажал спуск. Но гнев плохой советчик — пуля его только скользнула по лбу ближайшего араба. И прежде чем офицер успел сообразить, что происходит, огромная тяжесть свалилась на него: гибкий как змея Али набросился на него и выбил револьвер из его рук. Во мгновение ока офицер был связан по рукам и по ногам.

Бросив его в кусты, арабы направились к палатке, с тем чтобы захватить и солдат. Сопротивления они не ожидали: Али-бен-Али успел запрятать ружья беглецов… Но арабов ждало горькое разочарование: в палатке солдат не было. Они провалились словно сквозь землю.

— Христианские псы успели бежать! — ворчал Али-бен-Али. — Наш заработок значительно уменьшился, о братья!

— Не так уж значительно! — утешал его один из товарищей. — То ведь были простые редифы, аскеры. А у нас в руках — офицер. А турки платят щедро не за рядовых, а за офицеров.

— А как мы доставим в турецкий лагерь этого пленного шакала, думающего, что он лев? — осведомился Али.

— Потащим его по очереди на себе! — предложил второй араб. — Ведь гяуры хитры: если мы развяжем его ноги, чтобы он шел, — он придумает какую-нибудь хитрость и убежит.

Поспорив еще некоторое время по вопросу о разделе добычи, арабы пришли к соглашению. Один из них взвалил связанного офицера к себе на плечи, другие вооружились ружьями, отобранными у итальянцев, и шествие тронулось, направляясь к лагерю турецких войск, отстаивавших последние владения турок в Африке.

— Толстяк! Вставай! Нашего командира убили проклятые арабы!

— Врешь, длинноногий! Быть не может! Где мое ружье? Ты его спрятал, что ли?

— Дурак ты! Где мое ружье, хотел бы я знать? Уж не вздумал ли ты подшутить надо мною, спрятав его? От тебя станется.

Так препирались солдаты, разбуженные выстрелом из револьвера лейтенанта Дориа. Но их спор длился всего несколько секунд. Поняв, что ружья украдены и что поэтому вступать в бой с вооруженными арабами немыслимо, берсальеры пришли к другому решению и, действительно, словно сквозь землю провалились, спрятались среди хаоса камней. Из своего нового убежища они видели, как арабы обыскивали опустевшую палатку и как потом, вытащив из кустов связанного лейтенанта Дориа, понесли его куда-то.

— Куда они потащили нашего командира? — задал товарищу вопрос Раймондо Дарти.

— Не иначе как к туркам. А что?

— Да то… Что же мы-то должны теперь делать? Неужели допустить, чтобы нашего командира эти предатели продали туркам? Мы должны освободить его!

— Гм! Легко сказать, а как это сделать?

— Посмотрим, подумаем. Во всяком случае — надо следить за ними. Идем, что ли?

— Известно, идем.

И, перебегая от камня к камню, переползая от куста к кусту, верные солдаты последовали за уносившими лейтенанта Дориа хищниками. Иной раз они подбирались настолько близко, что стоило арабам обернуться, и они могли бы заметить преследователей. Но Али и его спутникам Бени-Джебелли и Эль-Бахшану и в голову не приходило, что солдаты так близко: арабы были погружены в свои препирательства из-за раздела ожидаемой премии за поимку итальянского офицера, а попутно обменивались разными новостями.

— Можно было бы еще на одном деле хорошо заработать, — мечтал Али-бен-Али.

— Это каким же образом? — заинтересовались оба его спутника.

— Если бы ограбить дуар, в котором живет шейх Иза-эль-Магри…

— Веревку на шею можно заработать! — с неудовольствием ответил Бени-Джебелли. — Турки все еще надеются переманить на свою сторону этого старика.

— Да, Осман-паша не хочет с ним ссориться, — подтвердил Эль-Бахшан.

— Хо-хо! — захохотал во все горло Али. — Очень много вы смыслите в высокой политике, братья осла, отцы верблюда! Ха-ха!

— А кто украл у старого шейха его красавицу дочь, Марику, одевающуюся, как одеваются глупые женщины кяфиров?[1]

— Бедуины, надо полагать! Хотят получить выкуп: шейх-то ведь страшно богат. Он, говорят, умеет делать золото. Возьмет горсть песку, подольет туда какой-то жидкости, поставит на огонь — и получает готовый слиток золота.

— Бедуины? Ха-ха! — заливался Али. — Почему не инглизы или московы? Прилетели на механической птице, спустились в саду шейха и похитили «розу оазиса Рамла»… Ха-ха-ха… Эх вы, сыновья крокодила и внуки дохлого осла! Марику похитил сам Осман-паша! И он держит ее в своем лагере. И я видел красавицу. Своими глазами видел… Тоскует, голубка. Осман-паша, будь он помоложе, — он бы утешил ее… Ха-ха-ха…

Лейтенант Дориа, «ехавший» на спине одного из арабов, слышал эти разговоры и, будучи знаком с арабским языком, понимал почти каждое слово. Его мозг машинально запоминал услышанное, но думалось офицеру о другом: о том, что теперь его собственная игра проиграна безнадежно, что он в плену у турок. А плен у турок — это сплошной ужас, ибо они, как дикари, подвергают своих пленных всяческим оскорблениям и издевательствам.

Душа молодого офицера не хотела мириться с этим положением. Он думал и передумывал на тысячу ладов, изыскивая способы побега и освобождения. И при этом вспоминал своих двух товарищей — солдат своей роты, толстяка Раймондо Дарти и длинноногого Блевио Блеви. О том, что солдаты спаслись, лейтенант знал из препирательств арабов.

«Счастливцы! — не без горечи думал офицер. — Вот, они свободны и, может быть, таки доберутся до полка. А я в плену…»

В этот момент он случайно повернул голову назад, и взор его упал на только что пройденную тропинку. И сердце Дориа забилось радостно: он увидел, вернее он угадал, две человеческие тени, змеями скользившие по следам арабов. Это были Раймондо Дарти и Блевио Блеви… Верные солдаты не покинули своего командира в беде.

Надежда на освобождение ожила в измученной душе офицера.

Вечером арабы, захватившие лейтенанта Дориа в плен, встретились с целою шайкою одноплеменников. Офицер привлек всеобщее внимание. Интерес к нему был настолько велик, что вся шайка решилась последовать за Али в турецкий лагерь.

— Гяура будут жечь на медленном огне, потом с него сдерут кожу, выколят ему глаза, вырвут ногти, а уже потом разрубят на куски его поганое тело, — с восхищением передавали сыны пустыни один другому предположения об участи, ожидавшей пленника.

— Да, да! И мы пойдем к туркам, чтобы насладить взоры наши зрелищем мук кяфира…

На ночь кортеж остановился в каком-то уади под открытым небом. Пленника накормили полусырою бараниною и поместили на ночлег в небольшой выбоине в скале, поставив двух арабчат сторожить его. Все остальные расположились в стороне, у весело пылавших костров. Али-бен-Али и его спутники были героями дня, и остальные с глубоким вниманием выслушивали их рассказы о самых фантастических подвигах, ими будто бы содеянных.

Интерес к россказням был настолько силен, что и арабчата-часовые не выдержали: покинули порученного их надзору пленника и присоединились к остальным.

Дориа не спал: он ждал помощи со стороны верных солдат. И ожидания не обманули его: около полуночи Раймондо и Блевио подползли к тому месту, где лежал их пленный командир и разрезали его узы.

Перед рассветом Али-бен-Али пришел проведать пленника, обнаружил его отсутствие и поднял на ноги весь лагерь своими ругательствами и проклятиями.

Повинные в бегстве часовые арабчата клялись и божились, что пленника украл сам шайтан. Но Али-бен-Али не удовлетворяли эти объяснения, и он требовал, чтобы мальчишек тут же удавили. За мальчишек вступился их отец, его сторону приняли иные из бедуинов. Едва не разыгралась схватка. Но потом все утихло: порешили, что беглец не мог уйти далеко и что его можно будет отыскать в окрестностях. И сейчас же бросились на поиски.

Искали беглеца и пешие и конные. Всех соблазняла перспектива получения богатой награды за доставление офицера-кяфира в турецкий лагерь.

Но где же были наши знакомцы?

Они опять блуждали по пустыне. Впрочем, было бы не совсем справедливым называть эту местность пустыней: на географических картах она обозначена именем оазиса Слиттен. Оазис занимает обширное пространство и, собственно говоря, состоит из целой группы отдельных оазисов.

Блуждая, на рассвете беглецы едва не попались рассыпавшимся повсюду арабам: скрываясь среди камней, они видели, как мимо них пронесся целый отряд бедуинов, среди которых были и Али-бен-Али со спутниками.

Переждав, покуда отряд проехал мимо, беглецы бросились бежать в противоположную сторону. На их пути оказалась группа построек с садом, окруженным каменной стеной. Это был совсем культурный уголок.

— Я знаю, — воскликнул Дориа, — я знаю, где мы находимся. Здесь — поместье шейха Иза-эль-Магри, дружественно расположенного к нам, итальянцам. Ребята, рисковать так рисковать. Спасенья все равно нет. Попытаем счастья…

Солдаты ответили в один голос, что они последуют за своим офицером хотя бы и в ад. И все трое перемахнули через стену усадьбы. Едва они сделали несколько шагов по роскошному саду, как оказались лицом к лицу с высоким благообразным седобородым человеком в традиционной богатой арабской одежде. Это был известный шейх Иза-эль-Магри, один из богатейших людей в турецких владениях в Африке, владелец огромных пространств земли и больших фабрик для выделки восточных ковров в Дерне.

Долгих объяснений не понадобилось: старик радушно принял беглецов и обещал им позаботиться о том, чтобы доставить их в итальянский лагерь при первой возможности.

— Покуда же, — добавил он, — здесь, в усадьбе, у меня для вас готово надежное убежище в подземелье, о существовании которого никто, кроме меня, моей дочери и моего верного слуги Ассифа, не знает. Смотрите, где вы будете спрятаны, если бы случилось, что сюда нагрянут турки или арабы!

И он указал на одну казавшуюся массивною колонну, подпиравшую потолок. На самом деле колонна была полою внутри. Часть ее стенки держалась на шарнирах, образуя своего рода дверь. Когда эта дверь была открыта, внутри оказался винтовой ход в недра подземелья.

Едва старый шейх успел показать гостям устройство тайника, как у ворот усадьбы послышались конское ржание и крикливые голоса. Вбежавший слуга сообщил шейху:

— О эфенди. Известный разбойник Али-бен-Али с целою сотнею товарищей прискакал сюда.

— Что нужно этим людям? — заволновался старик.

— Они говорят, что какой-то пастушонок видел, как в твой сад проникли на рассвете гяуры. Они требуют, чтобы ты их выдал!

— Прячьтесь, господа, в подземелье, — сказал старый шейх своим гостям, — я сумею отделаться от этой банды разбойников.

Беглецы не заставили просить себя долго и нырнули в подземелье. Тем временем тяжелые удары прикладами ружей уже сыпались на массивные ворота усадьбы, и темные фигуры пришельцев перескакивали через стену, отгораживавшую сад Изы-эль-Магри.

— Впусти этих людей, Ассиф! — распорядился шейх.

Через минуту шайка вооруженных грабителей ворвалась в роскошный дом шейха. Во главе их был Али-бен Али.

— Что вам нужно? — обратился к ним старик.

— Мы пришли предупредить тебя об опасности, — ответил Али.

— О какой опасности? — насторожился Иза.

— Мы гонимся за тремя кяфирами. Это бесчестные люди, это злые шакалы…

— Какое мне дело до них? — пожал плечами шейх.

— Но мы видели, как они перелезли через забор твоего сада. Они скрываются здесь!

— Ищите, если это вам только не приснилось! — сказал шейх.

Бедуины рассыпались по дому и саду. Испуганная прислуга разбежалась. Поиски не дали никаких результатов. Тогда взбешенный Али набросился на старого шейха и, грозя ему ятаганом, кричал:

— Ты сам стал кяфиром. Ты — колдун. Говори, куда ты спрятал гяуров, твоих приятелей… Ты — изменник и предатель. Турки повесят тебя!

— Уйди из дому моего, крикливый ишак! — ответил с достоинством шейх. — Ты пользуешься тем, что я стар и дряхл и что слуги мои — трусы…

Али не выдержал и ударил старого шейха по голове эфесом ятагана. Старик упал как подкошенный. Но его падение испугало и отрезвило бедуинов: они набросились на Али, упрекая его. Минуту спустя усадьба опустела.

Когда разбойники с сенуссистом Али покинули усадьбу, верный слуга старого шейха по имени Тайар Ассиф, привел в чувство своего господина, упавшего в обморок от полученного удара.

— Господин! — сказал он. — О, дорогой господин! Наши дела плохи. Эти собаки только притворились, что они ушли: они расположились лагерем в окрестностях усадьбы, расставили часовых вокруг, и я слышал, они сговаривались ночью нагрянуть сюда и взорвать стены. Они подозревают, что ты спрятал итальянцев в каком-нибудь тайнике в толстых стенах. Что нам делать, господин?

— Бежать, — ответил шейх. — Мой дом обречен на гибель. Но у меня много других домов… Мы удалимся отсюда на ту территорию, где итальянцы уже справились с турецким сопротивлением.

— А как же мы сможем убежать, господин?

— Через подземелье, в котором спрятаны итальянцы. Там есть потайной ход, который выводит в пустыню в окрестностях марабута.[2] Но раньше, чем бежать, надо приготовиться к бегству. Тащи сюда оружие, патроны, припасы.

Тайара не пришлось понукать: через минуту старый шейх спустился в подземелье, неся с собою четыре магазинных винтовки с достаточным количеством патронов и пару мешков с припасами. В двух словах он объяснил критическое положение дел беглецам и предложил им попытать счастья в новом бегстве.

— А ты, благородный хозяин наш, что ты будешь делать? — осведомился Руджеро Дориа.

— Я бегу с вами! — ответил Иза-эль-Магри. — Мне нечего больше тут делать. Я потерял надежду отыскать то, что мне дороже всего в жизни, — мою загадочно исчезнувшую дочь.

— Марику? — воскликнул лейтенант.

— Да, Марику, — ответил удивленный старик. — Откуда ты знаешь имя моей несчастной дочери?

— Я знаю не только ее имя, я знаю, кто ее похитил, — сказал взволнованный офицер. — Слушай, что я знаю! — И он рассказал, что узнал из разговоров арабов об участи Марики.

— Так она в руках у Осман-паши? — застонал старый шейх. — О, Аллах, Аллах. Когда же преисполнится мера долготерпения твоего, и когда покараешь ты этих гиен, называющих себя турками?! Но нам надо бежать, бежать! Теперь, когда я знаю, куда исчезла моя дочь, вновь возродилась надежда моя. Я богат. Вы влиятельны. Я помогу вам спастись, вы поможете мне вырвать мою дочь из когтей Османа-паши. Союз на жизнь и на смерть предлагаю я вам!

— Союз на жизнь и на смерть! — откликнулся живо офицер.

Перед бегством старый шейх переоделся: он сбросил с себя арабский костюм, рассчитанный на спокойные, медленные движения, и надел черный сюртук, а на голову — красную феску. В таком виде он походил на турецкого комиссариатского чиновника…

Подземелье, в котором прятались беглецы, имело немало тайников. Одним из них был длинный подземный путь, которым и воспользовались пятеро беглецов. Заканчивалось это подземелье почти на границе между оазисами Рамла и Храра, или Грара, в нескольких сотнях саженей от полуразрушенного «марабута», или могилы одного из бесчисленных турецких святых.

Выход из подземелья находился в маленькой рощице и был скрыт каменною глыбою, которая, однако, отодвигалась без особенного труда.

Выбравшись из подземелья на свет Божий, беглецы вздохнули свободнее. Неразлучные друзья-солдаты немедленно стали препираться.

— Ну, толстяк, — сказал один из них другому, — молись Мадонне. Я думал, что тебе с твоим брюхом не протискаться по подземелью.

— Молись и ты, длинноногий, — огрызнулся второй. — А я думал, что ты себе ходули там переломаешь.

В это время Тайар Ассиф, замешкавшийся позади, испуганно вскрикнул:

— Нас заметили. Нас преследуют!

В самом деле, вокруг беглецов стали свистеть пули, а потом донеслись и звуки далеких выстрелов: бедуины сторожили все окрестности и теперь осыпали беглецов выстрелами.

— Куда деваться? — тревожно осведомился Дориа.

— В строение марабута, — ответил, оглядываясь, шейх. — Оно занимает вершину холма, господствует над окрестностями, и, засев там, мы будем в сравнительной безопасности.

— Да, конечно, — отозвался озабоченно лейтенант. — Но хорошо, если само здание марабута не занято? А если….

И словно в ответ на его вопрос группа вооруженных людей в белых бурнусах выскочила из дверей марабута навстречу беглецам.

— Береги брюхо, толстяк!

— Береги ноги, тонконожка!

Препирающиеся солдаты вскинули ружья. Тайар и шейх последовали их примеру. Четыре выстрела — и четверо из нападающих свалились в траву у марабута.

Откуда-то сбоку послышался яростный крик: трое арабов с ятаганами сослепу мчались на беглецов.

Солдаты были заняты тем, что стреляли по обитателям марабута. Ружье Тайара закапризничало. Но лейтенант Дориа держался начеку. Хладнокровно измерив глазом расстояние, отделявшее его от группы новых врагов, он поднял полученный им в подарок от шейха великолепный маузер.

— Бах-бах-бабах…

Словно ветром сдуло всех троих арабов…

— К марабуту! Целься спокойнее! — приказал офицер заторопившимся солдатам. — Не допускайте врагов запрятаться в самом здании.

— Не допустим! — отозвались в один голос солдаты.

Обитатели марабута, встретивши жестокий отпор, торопились убраться под прикрытием стен. Но теперь им приходилось не сбегать вниз, а подниматься по довольно крутым склонам холма. И их белые фигуры четко вырисовывались на склоне этого холма, на фоне зелени, представляя великолепную мишень.

Один за другим гремели выстрелы из ружей берсальеров. Одна за другою падали белые фигуры и оставались там, где упали…

Двое арабов ухитрились, прыгая, как зайцы, добраться почти до порога спасительной двери. Но когда они готовились нырнуть уже внутрь марабута, берсальеры меткими выстрелами уложили и их.

— А ты недурно стреляешь, толстяк! — сказал его товарищ.

— Не хуже тебя, длинноногий! — огрызнулся толстяк.

Минуту спустя беглецы пробежали по холму и очутились внутри марабута. Очень быстро они забаррикадировали массивную дверь всем, что подвернулось под руку, и разместились в здании марабута, как в крепости.

Окна марабута, а еще более обильные щели в его старых стенах представляли прекрасные бойницы. Пользуясь ими, беглецы дружным огнем отогнали приближавшихся к марабуту бедуинов.

Осмотрев внутренние помещения марабута, Руджеро Дориа сказал старому шейху:

— Не знаю, как мы будем выбираться отсюда, — но продержаться здесь мы можем достаточно долго, если только арабы не раздобудут у своих приятелей-турок парочку пушек…

На самом деле, марабут давал надежное прикрытие… укрывшимся в нем людям. Относительно припасов и воды тоже можно было не беспокоиться: бедуины, занимавшие марабут, натащили сюда достаточно сухарей, маисовой муки и сушеных фиников, а в углу стояло два огромных кувшина со свежею водою.

Сам марабут представлял собою здание в несколько помещений. Тайар Ассиф занялся обследованием этого здания и через четверть часа прибежал, испуганный, с докладом шейху:

— О господин! Здесь, в подземелье, есть кто-то. Это пленник бедуинов. Он страшно стонет!

Руджеро заинтересовался. Весь гарнизон, пользуясь перерывом в военных действиях, спустился в подземелье марабута, и там, при слабом и неверном свете, проникавшем в какую-то щель в стене, пришельцы увидели распростертую на полу женскую фигуру. Женщина слабо стонала.

Мгновенно солдаты разрезали веревки, которыми она была связана. Шейх бережно снял с ее головы закутывавшую ее лицо ткань и вскрикнул душераздирающим голосом:

— Аллах милосердный! Это Марика! Это моя дочь, Марика. Очнись, родная! Это я. Это твой отец. Очнись же, дорогая моя!

Но оставим на некоторое время наших героев и обратим взор в другую сторону.

Как раз в то время, когда беглецы занимали марабут, на море, возле мыса Аджезира, разыгрывалась трагическая сцена: итальянский миноносец, назначенный для преследования сильно развитой контрабанды оружия, обследовал берега. Была буря. Суденышку приходилось держаться крайне осторожно, потому что место было весьма опасное: оно изобиловало отмелями и быстрыми течениями.

Приближаясь к мысу Аджезира, миноносец заметил быстро уплывавшую одномачтовую барку, показавшуюся подозрительной, и принялся ее преследовать. Преследование оказалось нелегким: барка была мелкосидящим судном и смело ныряла в тех водах, куда глубокосидящая миноносец заходить не смел. Поэтому барке удавалось довольно долго уходить от преследователя. Смело приблизившись к отлогому берегу, барка стала выбрасывать в воду многочисленные ящики и бочонки. Это был привезенный из Египта богатым торговцем Мукдаром-эль-Гамма и его сыном Мизрою контрабандный груз сабель, штыков, ружей, револьверов и патронов, предназначенный для арабо-турецких сил Киренаики и Триполитании.

Когда трюм барки был опорожнен, миноносец, приблизившийся на пушечный выстрел, послал в барку гранату. Снаряд не попал в суденышко, но взрыв гранаты вызвал огромную волну, которая опрокинула барку. Увидя, что барка тонет, миноносец ушел.

Экипаж под руководством капитана и владельца затонувшей барки принялся вытаскивать выброшенный в воду груз, что требовало немало труда, но не представляло особых затруднений. В каких-нибудь два или три часа все сплошь ящики, и бочонки, и бочки были вытащены благополучно на берег.

Мукдар-эль-Гамма послал двух человек из экипажа на побережье — известить шейха Каждара, одного из соратников младотурок, о том, что он, Мукдар-Эль-Гамма, благополучно доставил военный груз и что Каждар может явиться за получением.

В ожидании Каждара старик-контрабандист уселся на одном из ящиков с револьверами и ворчливо выговаривал Мизре за то, что тот не принял должного участия в спасении груза.

— Чем у тебя голова набита? — ворчал старик сердито. — Чем твои мысли заняты? Ты совсем как сонный, или как пьяный гяур бродишь, с тех пор как побывал в гостях у моего двоюродного брата Изы-эль-Магри да насмотрелся на эту куклу, его дочку, которая, позабыв законы благоприличия, ходит с открытым лицом и одевается, как кяфирка…

Лицо молодого контрабандиста густо покраснело. Не замечая этого, старик продолжал:

— Иза-эль-Магри тянется к гяурам… Не одобряю. Во-первых, у всех гяуров Аллах разум отнял, превратив их в идиотов. Во-вторых, все они развратны. В-третьих, все они бесчестны. Знаешь ли ты хоть одного гяура, который умел бы честно держать данное слово? То-то и есть… Нет, я араб и арабом умру. И если иногда мне приходится иметь дело с гяурами, то я берусь за это дело с истинным отвращением: только для того, чтобы обмануть гяуров. Потому что они — враги ислама… Но иметь серьезные дела я предпочитаю только с единоверцами. Например, с достопочтенным шейхом Каждаром… Да вот, кстати, и он. Бери всегда пример с него, сын мой! Это великий человек и верный мусульманин…

В самом деле, к берегу прибыл большой отряд бедуинов, во главе которых был шейх Каждар.

Увидев груду ящиков и бочонков на берегу, Каждар увидел и полузатонувшую барку.

— Ну, что ты привез сегодня? — обратился он к контрабандисту. — Не этот ли хлам?

И он показал в сторону ящиков и бочонков. Мукдар вспыхнул:

— Хорош хлам! — закричал он. — Я заплатил за него двадцать тысяч франков. И если ты, шейх, не дашь мне за него тридцати тысяч, я…

— Что ты сделаешь с ним? — иронически улыбаясь, осведомился Каждар.

— Я погружу его обратно на борт моей барки и…

— А где твоя барка? — полюбопытствовал Каждар. — Кажется, она немножко напилась воды и легла отдохнуть. Но покажи, что ты привез. Эй, слуги! Разбивайте ящики.

Слуги принялись разбивать ящики и извлекать оттуда ружья, револьверы, штыки и сабли.

— Где ты достал все это ржавое железо? — полюбопытствовал Каждар.

— Что? Ты называешь этот драгоценный товар ржавым железом? — чуть не задохнулся контрабандист. — Аллах! И у тебя не отвалится язык…

— Смотри, чтобы у тебя не отвалилась голова! — прикрикнул на него Каждар. — Говори, сколько ты хочешь за этот мокрый хлам.

— Тридцать тысяч. Да еще, как условлено, за потерю моей барки десять тысяч. Всего сорок тысяч.

— Чего — сорок тысяч?

— Франков!

— А не хочешь ли сорок тысяч палочных ударов, старый мошенник? Сорок тысяч франков за железный лом?! Хочешь, бери за все пятнадцать тысяч. А нет…

— Сорок, и ни сантима меньше.

— Сейчас! Получи задаток.

И Каждар неожиданно выстрелил из револьвера чуть не в упор в контрабандиста. Пуля пронеслась мимо, но испуг свалил торговца с ног. Покуда он барахтался, слуги Каждара с поразительной быстротой стали утаскивать с места спора привезенное оружие и припасы.

— Разбой! — вопил вне себя ограбленный контрабандист. — Аллах! Грабеж! Обман!

Экипаж потонувшей барки попытался было оказать грабителям сопротивление, защищая добро своего капитана. Но нескольких выстрелов, пушенных в воздух, оказалось достаточно, чтобы разогнать их. Через полчаса весь груз, привезенный контрабандистами, был унесен. Экипаж барки присоединился к грабителям. На опустевшем берегу валялись только разбитые доски ящиков и бочонков. Волны играли затонувшею баркою. Мукдар-эль-Гамма и его сын Мизра бродили среди обломков. Мукдар сыпал проклятья на голову разбойника и грабителя Каждара и бормотал:

— Лучше с самым плохим кяфиром дело иметь, чем с этими собаками!

— Пойдем, отец! — потянул его за рукав Мизра.

И они побрели по берегу…

Ограбленному контрабандисту Мукдару-эль-Гамма и его сыну Мизре посчастливилось: они благополучно добрались до арабо-турецкого лагеря и были радушно приняты командовавшим соединенными войсками этого района турецким генералом Османом-пашою.

Узнав о грабеже, произведенном шейхом Каждаром, Осман вспылил не на шутку: он ценил услуги, которые оказывал ему смелый контрабандист, столько раз из-за доставки оружия из Египта рисковавший собственною жизнью.

— Да, вот как поступают арабские шейхи! — кричал вне себя Осман-паша. — Изволь тут бороться с итальянцами! Одни тянут к итальянцам и готовы хоть сейчас присягнуть им на верность, другие разбойничают и грабят верных турецкому знамени людей. Все рушится, все падает… Наше дело, кажется, проиграно безнадежно…

Немного успокоившись, паша обратился к гостям со словами:

— Дело с Каждаром я улажу! Наказать его я не могу: он может из-за обиды сейчас же перейти на сторону руми…[3] Но плату свою вы получите полностью: наши друзья-немцы щедро снабжают нас деньгами для борьбы с проклятыми руми… Но и вы, друзья, должны оказать мне посильную помощь в одном очень для меня важном деле. Вы ведь ближайшие родственники шейха Изы-эль-Магри?

— Я его двоюродный брат, — поторопился заявить контрабандист.

— Иза пользуется большою популярностью. На его стороне многие поселки. Население этих поселков все перейдет к итальянцам, если Иза перейдет в их лагерь. Я мог бы арестовать Изу, который питает симпатии к завоевателям, но это может привести к потере нескольких племен. Поэтому Изу надо удержать во что бы то ни стало у вас — но не силою, а уговорами. Я и то пустил в ход одно достаточно рискованное средство: приказал верным агентам похитить дочь Изы, Марику. Она в моих руках…

— Марика в твоих руках? — вскочил, сверкая глазами, Мизра.

— Да. Что с тобою? Успокойся! Я не намерен причинять зла девушке. Просто она играет роль заложницы. Ее плен обеспечивает верность ее отца. Из-за похищенной девушки колеблющиеся племена не отпадут… Держа в своих руках Марику, я могу воздействовать на Изу: он за освобождение дочери согласится дать клятву верности. Это все, что мне надо… Но нужны еще посредники для переговоров с упрямцем. Вы, как родственники, можете отправиться к Изе и убедить его, что в его же расчетах примкнуть к нам.

— А что я получу за это? — заинтересовался старый контрабандист.

Осман бросил на него гневный взгляд, но потом улыбнулся.

— Я уже гарантировал тебе, о друг, платеж за привезенный тобою товар. Кроме того, не хочешь ли еще вот что: у Изы — красавица дочь. У тебя — молодец сын. Мы уговорим Изу отдать Марику в жены твоему сыну. Иза сказочно богат…

— Аллах! О Аллах! — закричал вне себя Мизра. — Отец, я душу готовь отдать за обладание этою девушкою.

— Вот еще — нашел добро! — ворчал Мукдар. — Похожа не на мусульманку, а на кяфирку. Ходить с открытым лицом. Показывается мужчинам.

— Я запру ее в свой гарем! — пылко проговорил Мизра. — Я никому не позволю глядеть на нее, мою ясную звездочку, мою газель…

А Осман засмеялся, потом сказал:

— Ну ладно! Вы — мои гости. Отдохните у меня, потом вы можете отправиться к вашим родственникам. Заявите Изе, что Марика в моих руках, но что как только он даст клятву — я верну ее ему. А теперь идите, отдыхайте. Да будет мир с вами!

— И с тобою, о паша!

Гости ушли. Паша остался в одиночестве и углубился в рассмотрение каких-то чертежей и писем, недавно доставленных тайными гонцами из Стамбула. Но прошло не больше четверти часа, и у входа в палатку поднялся шум: кто-то добивался доступа к паше.

— Кто там? Что за шум? — нетерпеливо осведомился паша.

— Это я, повелитель. Твой верный слуга, Али-бен-Али! — послышался голос. — Меня не допускают видеть лицо твое, о паша!

— Мне некогда. Приди позже.

— Но у меня важнейшие новости, о паша!

Осман отдал приказ впустить сенуссиста, и тот ворвался в палатку.

— О эфенди! — кричал он. — Какие новости, какие новости! Я взял в плен целый батальон итальянских солдат и трех генералов.

— Где же они? — улыбнулся паша. — Покажи мне их.

— Но они, паша, так испугались, что все убежали от меня, как овца убегает от овчарки. Но одного итальянского офицера я все-таки поймал, связал ему руки и ноги и донес почти до твоего лагеря… это очень важный офицер. Он сам мне сказал, что он — родной брат короля руми…

— Тащи его сюда!

— Но… но его похитил шайтан. Право же, его похитил сам шайтан. У меня есть свидетели: шайтан прилетел, забрал офицера, лежавшего в пещере, посадил его к себе на загорбок и… и унес его!

Осман рассердился.

— И у тебя хватает наглости отнимать у меня время болтовней о подобном вздоре?! — сказал он, хмурясь. — Смотри, в лагере имеются курбаши. Я прикажу отсчитать тебе сотню ударов по спине…

— Не торопись, эфенди, — остановил его Али. — Твои курбаши всегда успеют отсчитать кому-нибудь сто или двести. Только не мне… Мне ты сам должен отсчитать сто золотых монет: я отдам тебе в руки и этого итальянского офицера — он дедушка короля руми… И еще двух офицеров, которые только с перепугу перед лицом моим перерядились в простых солдат. И… и еще — твою же пленницу, Марику, дочь отступника Изы, и самого Изу…

— Марику? Изу? — недоумевал паша.

— Да, да. Я недавно, несколько часов назад, видел их всех. Убежавшие от меня итальянские генералы пробрались к отступнику Изе, и этот колдун по воздуху перенес их из своей усадьбы в стены марабута на границе оазиса Рамла.

— Шайтан! Там я прятал Марику, — вскричал паша.

— Да, там ты прятал пленницу. Но они нашли и освободили ее. Они перебили стражу, охранявшую марабут, и перебили многих бедуинов, пытавшихся схватить их. Я не знал, где они находятся. Но ночью проник в усадьбу Изы — и там не нашел ни души. Отправился к марабуту — а там все поле усеяно трупами бедуинов, убитых этими собаками… Я подкрался к самым стенам марабута и видел: Марика сидела рядом с этим итальянским генералом, который…

— Который приходится бабушкою китайскому императору? — засмеялся паша, но сейчас же нахмурился. — Вижу, — сказал он, — медлить не приходится… Пойди, скажи моему адъютанту, что я приказал дать тебе сто турецких солдат под начальством бимбаши. Отправляйся с ними и… приведи мне засевших там людей. Или… или принеси мне их тела. Живыми или мертвыми, но они должны быть моими!

Али-бен-Али поторопился исполнить поручение и исчез. Осман-паша уселся проглядывать секретные документы, но едва углубился в это занятие, как вскочил и хлопнул себя по голове.

— Шайтан помутил мысли мои, — пробормотал он. — Я совсем позабыл о контрабандисте и его сыне… Аллах! Где мои мозги? Или они высыхают в этом пекле? Я наживу себе врагов в людях, служба которых мне нужна еще. Эй, кто там? Позвать сюда моих гостей…

Минуту спустя явились контрабандисты. Наскоро паша объяснил им, в чем дело, и предложил взять лучших коней и личный приказ паши и отправиться к марабуту.

— Солдаты идут пешком! — продолжал он. — Вы их нагоните. Командующему отрядом бимбаши скажете, чтобы он не действовал без вашего позволения. Сами проникнете в марабут и сговоритесь с Изою. Там имеется три каких-то итальянских бродяги. Если даже среди них и имеется какой-нибудь фельдфебель или даже прапорщик, я за такою мелочью не гонюсь: можете гарантировать именем моим их освобождение. Важно не допустить уйти к итальянцам Изу и его дочь.

— Не допустим! — в один голос заявили контрабандисты.

— Так отправляйтесь же.

У порога палатки контрабандистов ждали великолепные кровные кони. Миг, и арабы поскакали, словно гонимые бурей.

Мукдар и Мизра нагнали отряд турецких солдат и передали бимбаши распоряжение Османа-паши. Через некоторое время отряд приблизился к марабуту. Часовые, расставленные Али-бен-Али, удостоверили, что осажденные находятся внутри марабута и не делают попыток бежать. Мукдар и Мизра принялись стрелять из пистолетов и кричать, чтобы обратить на себя внимание осажденных. Эта цель была достигнута: лейтенант Дориа услышал крик, выглянул в бойницу и увидел людей, приближавшихся с белым платком — знаком того, что они являются в качестве парламентеров.

— Руми, — кричал Мукдар. — Если в марабуте в самом деле находится шейх Иза, то скажи ему, что я, его брат и друг, Мукдар-эль-Гамма, прихожу к нему с миролюбивыми намерениями. Со мною и сын мой, а его племянник, Мизра. Впустите нас.

Старый шейх, в свою очередь, выглянул в бойницу, убедился, что парламентерами являются родственники, и тогда Мукдар и Мизра были впущены в марабут.

Войдя внутрь здания, Мизра увидел, что Марика сидит рядом с лейтенантом Дориа. Кровь бросилась в лицо арабу. Глаза его засверкали.

— Разве моя сестра Марика — кяфирка? — вымолвил Мизра вызывающе. — Разве закон позволяет молодой девушке показывать свое лицо мужчинам, да еще неверным гяурам?!

В свою очередь, вспыхнул и итальянец. Вскочив и положив руку на эфес сабли, он ответил:

— Разве закон позволяет молокососам повышать голос в присутствии старших?

— С-собака! — зарычал Мизра, хватаясь за ятаган и бросаясь на офицера.

Марика вскочила и стала между противниками. Вмешались Иза и Мукдар. Мукдар оттащил Мизру, Иза уговаривал офицера успокоиться.

Приступили к переговорам. По настоянию Изы Марика ушла из комнаты, в которой шли объяснения. Она спустилась в то самое подземелье, в котором Осман-паша держал ее пленницей, и там предалась грезам, волнующим и сладким: она мечтала…

Всего несколько часов прошло с того момента, как она увидела в первый раз в жизни молодого итальянского офицера, человека чуждой расы, другой религии, иной культуры. И вот, ей казалось теперь, что она всегда знала его и всегда ждала его… И он пришел. И он заглянул ей в душу, и прочел ревниво хранившуюся там тайну…

— Полюбит ли он меня, — шептала Марика, — полюбит ли он меня так, как я уже полюбила его, моего сокола, моего орла?

Погрузившись в грезы, Марика не заметила, как в подземелье становилось все светлее и светлее. Внезапно отвалилась каменная плита в конце коридора, и на пороге показалась вооруженная человеческая фигура. Это был сенуссист Али-бен-Али. Он знал о существовании слабого места в нижней стене марабута и теперь воспользовался этим знанием, рассчитывая прокрасться в тыл осажденным.

Марика на миг оцепенела, но сознание того, что страшная опасность грозит и тому, кого она полюбила, и ее отцу, придала ей нечеловеческие силы: она пробежала до лестницы, ведшей в верхний этаж, и с грохотом опустила тяжелую каменную плиту, служившую дверью.

Теперь сама она, Марика, оставалась в плену, в страшном подземелье, но пришельцы не могли проникнуть в верхний этаж, разве только — взорвав порохом плиту…

— Сокол мой будет спасен! — прошептала девушка. И потом, обратившись ко вбежавшему в подземелье сенуссисту, гордо спросила его:

— Что нужно тебе, человек, роющийся в могилах, как гиена?

— Тебя! — ответил сенуссист.

Внутри марабута шли бурные объяснения: Мукдар-эль-Гамма уговаривал своего родственника Изу не покидать дела турок, предсказывая, что итальянцы скоро будут вытеснены из Африки. Слыша это, молодой офицер вмешался в разговор:

— Никогда! — сказал он пылко. — Турция разваливается. Она бессильна помочь самой себе. Не сегодня, так завтра балканские народы придут, наконец, к соглашению и отнимут у турок последние клочки их земли в Европе.

— Не слушай гяура, Иза! — твердил контрабандист, сверкая глазами. — Ты жестоко расплатишься за переход на сторону руми. Они чужды нам. А турки — турки наши братья и по религии, и по обычаям, и по языку. Не делайся кяфиром, Иза. И так ты уже повинен в том, что дочь твоя воспитана скорее как гяурка, чем как мусульманка. Не думаешь ли ты отдать ее в жены какому-нибудь руми?

— Я об этом не думал! — признался шейх. — Но, пережив то, что я пережил за последние месяцы, я начинаю думать, что большой беды в этом не было бы.

Контрабандист, озадаченный неожиданным признанием, в замешательстве пробормотал:

— Найдется ли еще такой руми, который захотел бы взять твою Марику в жены?! Они дьявольски горды, эти руми! И они считают наших женщин бездушными животными.

Прислушивавшийся к разговору лейтенант Дориа вспыхнул и закричал:

— Ложь! Клевета! Это вы, мусульмане, отвергаете существование души у женщины. Ты говоришь, что не найдется руми, который согласился бы взять Марику себе в жены? Ложь! Я всего несколько часов назад впервые увидел девушку, но я уже полюбил ее, и я, офицер итальянской армии, готов хоть сейчас назвать ее своею женою.

Едва он произнес эти слова, как Мизра с диким криком бросился на него и едва не заколол его кинжалом. К счастью, Блевио вовремя схватил Мизру за руку и, с силою сжав эту руку ниже кисти, заставил араба выронить опасное оружие.

— Марика моя! — выл Мизра. — Я скорее убью и ее и себя, чем допущу, чтобы она стала женою кяфира. Убью тебя, гяур!

Иза поднялся и грозно крикнул:

— Так-то мои родственники соблюдают закон! Вы вошли сюда как парламентеры, а поступаете как убийцы. Вы оба повинны смерти.

— Мальчик просто сошел с ума! — вступился Мукдар. — В самом деле он только и грезит, что о твоей дочери, брат. Отдай девушку ему, и все будет улажено!

— Отдай Марику мне! — выл, забившись в угол, Мизра.

Но Иза ответил с достоинством:

— Девушка — не верблюд и не ковер. Отдать живое существо кому-нибудь я не могу. Марика сама выберет себе мужа по сердцу. А теперь вот что: Мизра должен уйти отсюда. В его присутствии я категорически отказываюсь объясняться с тобою, Мукдар. Где говорят взрослые люди, мужи совета, там не место мальчику, который не научился держать себя.

Пристыженный Мукдар приказал Мизре покинуть марабут, и молодой араб, скрежеща зубами, вышел наружу. Совещание в марабуте продолжалось.

Выйдя из марабута, Мизра бродил по окрестностям здания и увидел, как приведенные сенуссистом Али-бен-Али аскеры один за другим, обогнув холм, на котором стоял марабут, где-то скрывались. Разгоревшееся любопытство подстрекнуло араба последовать за солдатами. Он очутился у того отверстия, через которое Али проник в подземелье. Мизра инстинктом влюбленного почуял, что какая-то опасность грозит Марике, и ворвался в подземелье. Там он застал Али, который, набросившись на девушку, связывал ей руки, осыпая ее ругательствами и толчками.

Мизра оттолкнул сенуссиста в сторону и крикнул:

— Смерть тому, кто прикоснется к девушке! Она — моя!

— По какому праву? — запротестовал Али. — Она — моя! Это я изловил красивую змейку, и я хочу получить от Османа-паши награду за ее поимку.

Мизра бросил в лицо жадному разбойнику несколько измятых банковых билетов со словами:

— Возьми, шакал! Но именем Османа-паши приказываю тебе передать девушку мне!

Солдаты, забравшиеся следом за Али в подземелье, поддержали Мизру, ссылаясь на приказание, полученное от Османа. Али подчинился. Мизра вывел Марику из подземелья.

— Куда ты ведешь меня? — осведомилась девушка.

— Туда, где ты будешь в безопасности! — ответил уклончиво Мизра.

— Я хочу к отцу. Веди меня к отцу!

— Да я же и хочу отвести тебя к твоему отцу! — солгал не обинуясь Мизра. — Твой отец, мой отец и три гяура покинули марабут и отправились для переговоров вон в ту рощицу. Садись на коня, мы сейчас их нагоним. Давай свои руки: я тебя развяжу.

Обман удался. Мизра усадил девушку, сам сел на второго коня и дал ему шпоры. Всадники понеслись прочь от марабута.

Топот копыт был услышан внутри марабута. Встревоженный Руджеро Дориа выглянул в бойницу и увидел вдали Мизру и похищенную им Марику.

— Измена! — закричал он, хватаясь за оружие. — За мною, друзья!

Все, в том числе и контрабандист Мукдар, выбежали наружу. Аскеры Али-бен-Али, не осмеливавшиеся приблизиться к марабуту, стали обстреливать осажденных, но под беспощадно меткими выстрелами берсальеров скоро смешались и пустились в постыдное бегство, усеивая своими трупами дорогу.

Иза, снова потерявший дочь, сходил с ума от горя. Горевал и молодой офицер. Нагнать Мизру было немыслимо…

— Не горюйте, лейтенант, — пробовали солдаты утешать своего командира. — Главное, мы-то ведь живы. И у нас имеются ружья и патроны. Отобьем синьорину. Не горюйте. Уж мы с толстяком постараемся.

— Правильно! Мы с длинноногим расстараемся, лейтенант. Не выдадим!

Обсудив положение дела, осажденные решили продолжать погоню. Но едва они попытались спуститься с холма, как вокруг них запели пули: аскеры Османа-паши залегли в наскоро вырытых траншеях. Бой при таких условиях оказывался неравным: беглецов расстреляли бы на первой же версте пути…

Пришлось вернуться в марабут и искать прикрытия за его толстыми стенами.

Прошло некоторое время. Внезапно что-то с треском взорвалось вблизи марабута.

— Наше дело плохо! — обескураженно вымолвил лейтенант Дориа. — Турки подвезли пушку и хотят гранатами разгромить нашу крепость.

— А мы можем спрятаться в подземелье, — предложил Иза.

Осажденные спустились в подземелье и засели там.

Граната за гранатою ложились около марабута, но у турок не было хороших канониров: их заряды не попадали в марабут.

Один из солдат выполз на разведку, потом вернулся с криком:

— Наш дирижабль плывет. Турки отступают.

Все осажденные высыпали наружу и увидели величественно плывший по небу военный дирижабль. От времени до времени с платформы его срывалось что-то черное и стремительно падало на землю. И тогда там, где это черное падало, поднимался, словно колоссальный призрак, столб песку и дыму. Дирижабль обстреливал гранатами тот турецкий отряд, который осаждал марабут.

Пять минут спустя турки в беспорядке рассеялись. Воспользовавшись этим, осажденные тоже покинули марабут, предвидя неминуемое возвращение турок после ухода дирижабля. Но раньше, чем уйти из подземелья, Иза взял кусок угля и начертал несколько слов на стенах подземелья по-арабски.

Мизра довез Марику благополучно до лагеря Османа-паши. Турок был очень доволен и горячо благодарил Мизру. Что же касается осажденных в марабуте, то Осман отдал приказ разгромить здание гранатами.

Как мы видели, это не удалось: турок испугало появление итальянского дирижабля. Но едва дирижабль ушел, канонада снова возобновилась. Потом несколько смельчаков аскеров пробрались к марабуту, подложили под один из углов динамитный патрон, и страшный взрыв разрушил дряхлое здание.

В полной уверенности, что осажденные погибли под развалинами, турки ушли. Через некоторое время на это место прибыл одинокий всадник в арабском одеянии: это был Мизра.

Узнав, что марабут взорван, он хотел хоть отыскать труп отца и дяди, чтобы предать тела погребению.

Но тщетно рылся он в развалинах; там не было и следа трупов.

Тогда Мизра спустился в подземелье и там увидел на стене ту надпись, которую оставил, уходя, старый шейх Иза-эль-Магри:

«Мизра, не ищи нас под мертвыми камнями: мы живы и мы свободны!

Мизра! Ты поступил с нами как предатель.

Мизра! Ты похитил мою дочь, чтобы предать ее в руки турок. Но твой отец благороднее тебя: он объявил себя добровольно моим пленником.

Мизра! Твой отец станет свободным только тогда, когда будет свободна моя дочь.

Помни, Мизра, этого желает и твой отец. А Коран говорит: „Да будет презрен тот, кто неповинуется отцу своему“.

До свиданья, Мизра!»

Под этою надписью стояло имя:

«Иза-эль-Магри».

Выбравшись из подземелья, долго еще бродил по пустыне Мизра. Тяжелые думы тучею налетели на него. В ушах его горьким упреком звучали слова, сказанные ему похищенною им девушкою:

— Ты — предатель. Ты отдал меня в руки злейших врагов моих, турок. Этим ты погубил меня. Никогда, о, никогда я не полюблю тебя и не буду принадлежать тебе. Лучше смерть, чем твоя любовь.

И, вспоминая эти слова Марики, Мизра злобно думал: «Так что же. Если не мне, так никому! Пусть лучше она умрет, чем достанется кяфиру…»

Осман-паша не пожелал держать пленную Марику в своем лагере. Для ее пребывания он отвел одну из опустевших за время войны усадеб, где имелся хорошо сохранившийся арабской постройки дом и сад с фонтанами. Особою безопасностью в эти тревожные дни местность не отличалась, а потому Осман назначил отдельный небольшой отряд из турецких регулярных солдат для охраны усадьбы. Начальником отряда он назначил Мизру, сказав ему:

— Я знаю — ты любишь девушку и хочешь сделать ее своею женою. Поэтому лучшего сторожа, чем ты, трудно найти. Сторожи же ее!

— А… а будут ли мне повиноваться аскеры? — осведомился Мизра. — Я ведь простой араб!

— Этому мы легко поможем! — сухо засмеялся Осман-паша. — Наш всемилостивейший повелитель, султан Магомет, — да продлить Аллах дни его жизни и да дарует он ему победу над всеми врагами, — дал мне широкие права в этом отношении. Вы, арабы, дороги сердцу повелителя. Вот, возьми эту бумагу, которую я только что подписал.

Мизра взял протянутую ему пашою бумагу и чуть не вскрикнул от удивления и радости: это был форменный патент на звание поручика турецких войск.

— Я офицер? — удивился Мизра.

— Да, ты офицер! — подтвердил Осман. — Но только… только без жалованья. По крайней мере, покуда. Со временем, если ты заслужишь…

— Я не нуждаюсь в деньгах, — гордо ответил самолюбивый араб. — Служить султану офицером — большая честь. Мой отец не нищий…

— Тем лучше! — одобрил Осман-паша. — Когда мы отвоюем у руми эти земли, ты женишься. Советую тебе переселиться в Стамбул: военное министерство очень ценит офицеров, которые не надоедают ему требованием жалованья. Кто знает, может быть, ты со временем дослужишься до звания мир-алая… Может быть, ты даже станешь пашою… Я ведь начал так же, как и ты: с чина поручика. А в тридцать пять лет был полковником, а в сорок — генералом и пашою… Аллах велик, султан милостив. Иди же.

Радостно взволнованный, Мизра покинул палатку Османа и отправился к усадьбе, где была поселена прекрасная пленница. Не долго думая, Мизра прошел в покои, отведенные для Марики, и с первых же слов заявил Марике:

— Я с сегодняшнего дня — офицер турецкой армии!

— С чем и поздравляю тебя! — холодно ответила девушка. — Разве турки делают офицерами всех тюремщиков?

— Разве я тюремщик? — возмутился Мизра.

— А кто же ты? — презрительно засмеялась девушка. — Предатель, получивший за свое предательство награду — чин офицера султана! Дешево же ценится в Турции офицерское звание, если его дают людям за такие подвиги, как похищение беззащитных девушек!

Каждое слово Марики словно огненная стрела впивалось в сердце Мизры. Волнение душило его. Он сознавал, что упреки заслужены им, но у него было одно оправдание: страстная любовь к Марике. Такая любовь, из-за которой он готов был пойти на любое преступление…

— Ты — женщина, и ты ничего не понимаешь! — пробормотал он, запинаясь. — Если я еще не оказал больших услуг делу султана, то я это наверстаю. Только…

— Только что? — насторожилась Марика.

— Только подари мне свою любовь.

— Ни за что в мире! — с негодованием откликнулась Марика. — Не жди.

— Я заставлю тебя!

— Попробуй!

Девушка смело глядела прямо в глаза Мизре, и ее взор жег его.

— За что ты ненавидишь меня? — жалобно спросил он. — Ведь я люблю тебя. Так сильно люблю…

Выражение Марики смягчилось. Да, она знала, что Мизра любил ее, и ей было жалко его. Но только жалко…

— Я не ненавижу тебя! — ответила она мягко. — Я только не могу подарить тебе мою любовь. Ты же знаешь: мы не вольны над нашим сердцем. Полюби другую…

— Не могу! — стоном вырвалось из груди Мизры. — Я люблю тебя и буду любить только тебя…

— Значит, ты не волен над своим сердцем?

— Не волен! — признался Мизра.

— А я не вольна над своим! — повторила Марика. — Судьба…

Мизра хотел что-то сказать еще, но слов не хватало. Он круто повернулся и вышел, махнув рукою.

Солдаты отряда, сторожившего усадьбу, видели, как он вышел из дома, и заметили, что у него мрачное лицо.

— Голубка-то, — сказал один солдат другому, — голубка, кажется, с коготками… Посмотри, как новый поручик хмурит брови. Куда это он идет?

— А нам какое дело! — ответил аскер. — Будет с нас и того, что нас заставляют подчиняться какому-то оборвышу-арабу… Он — поручик… А за какие заслуги? В каких боях, в каких походах он заработал свои эполеты? А я шестой год на службе, — и хоть бы унтер-офицером стал!

— А ты читать и писать научился?

— А на что мне? Драться я умею и так. Чтение только глаза портит…

Солдаты вступили в долгий спор, потом занялись своими делами, позабыв о Мизре. Потом, когда понадобилось получить какое-то разрешение, вспомнили о нем, забеспокоились, принялись искать. Осмотрели дом, сад, осмотрели окрестности. Нигде не было видно и следа Мизры.

Не смея отойти далеко от усадьбы, солдаты порешили послать кого-нибудь в главный турецкий лагерь — дать знать Осману-паше о странном происшествии, о загадочном исчезновении молодого офицера. Осман был крайне удивлен полученным сведением, и снарядил особый конный отряд на поиски Мизры.

Где же был Мизра?

После разговора с Марикою молодой араб принялся бродить по окрестностям усадьбы без определенной цели. Не замечая того, он отходил все дальше и дальше от усадьбы, отдаваясь печальным думам. Та радость, которую он испытал при получении патента на офицерский чин, давно испарилась бесследно…

— Гнев отца моего на главе моей, — бормотал Мизра. — Марика умрет, но не полюбит меня. Горе мне, трижды, семь раз горе!

Он шел и шел. Солнце пекло его голову. По временам красные и зеленые круги плыли перед его глазами, и шаги его становились неверными. Мысли шли вразброд. Дышалось тяжело, и дыхание вырывалось со свистом из груди. Губы пересохли и почернели.

А он шел и шел.

Еще несколько сот шагов, потом Мизра споткнулся, чуть не упал. Постоял, стараясь сообразить, где находится, и не понимая, как сюда забрел. Покачнулся и со стоном упал на раскаленный песок.

Прошло около получаса. По той самой местности, по которой бродил злополучный Мизра, подвигался, вернее прокрадывался, маленький отряд из шести человек: Тайар, верный слуга шейха Изы, вел беглецов по хорошо знакомой ему местности, чтобы укрыть их в одном из покинутых арабами жилищ на некоторое время, а потом переправить на занятую итальянцами территорию.

— Тут лежит какой-то человек, — сказал он, увидев распростертое тело. — Турецкий офицер.

— Странно! — удивился Иза. — Что это может означать? Ведь сюда пули залетать не могли. Как же мог оказаться убитым или раненым этот офицер?

— Может быть, это больной, случайно оказавшийся в этой местности, — сказал Руджеро Дориа. — Во всяком случае нам следует осмотреть его. Может быть, он жив еще. Мы можем оказать ему помощь.

Они приблизились к лежавшему. Блевио и Дарти осторожно повернули его таким образом, что взорам пришедших открылось его лицо. И тогда крик отчаяния вырвался из уст старого контрабандиста Мукдара-эль-Гамма.

— Мизра, сын мой! Аллах, о Аллах!

Старик бросился на тело Мизры и принялся трясти его.

Руджеро Дориа отстранил сходившего с ума от горя отца Мизры и заявил:

— Если он жив, ты только убьешь его. Пусти меня, я попробую оказать ему помощь.

Пощупав пульс, лейтенант убедился, что Мизра жив. Но голова его пылала, как в огне, а сердце еле билось.

С беглецами была вода в достаточном количестве. Из пары носовых платков лейтенант соорудил компрессы и принялся обкладывать ими пылающую голову Мизры. Прохладные компрессы быстро уняли жар, Мизра пошевелился и застонал.

— Он жив! Он жив! — возликовал старый контрабандист. — О Аллах! Ты, гяур, — величайший геким в подлунном мире. Спаси мне моего сына, и я… Я щедро вознагражу тебя.

Дарти переменил еще несколько компрессов на голове Мизры, и успех превзошел всякие ожидания: араб открыл глаза и заговорил. Взор его был еще мутен, язык с трудом ворочался во рту, но слова были связны.

Дориа влил в рот из походной фляжки немножко коньяку в рот Мизры. Крепкий и совершенно непривычный напиток огнем пробежал по жилам араба. Жизнь окончательно вернулась к нему. Взор прояснился.

— Где я? — пробормотал он. — Как я попал сюда? Как вы-то попали сюда?!

— Глупый ишак! — закричал на него отец. — Почему ты не поблагодаришь прежде того человека, который спас тебя от когтей шайтана?!

Мизра потер лоб рукою, потом, слабо улыбнувшись, протянул руку лейтенанту и вымолвил:

— Я… я молил Аллаха, чтобы он… послал… смерть тебе… А Аллах берег твою жизнь. Для чего? Чтобы ты спас…

— Не будем говорить об этом! — перебил его лейтенант. — Я в сущности ничего не сделал. А то, что сделал, мог сделать каждый ребенок.

— Это ты говоришь так! — вмешался Иза. — На самом деле мы так растерялись, что без твоей помощи, вероятно, предоставили бы Мизре умереть…

— Дай мне руку! — вымолвил Мизра. — Отныне я не враг тебе. Я — друг. Все мое — да будет твоим. — Помолчав, он с горечью добавил: — Я отказываюсь от Марики. Она любит не меня, а тебя. Пусть же она станет подругою твоею… Дай мне руку.

И недавние враги обменялись крепким рукопожатием.

Разумеется, как только Мизра мало-мальски оправился, сейчас же возник вопрос, как освободить и увезти Марику. Мизра предложил план, чрезвычайно простой и вместе удобоисполнимый: один из беглецов, умеющий говорить по-арабски, должен надеть на себя мундир Мизры, захватить с собою его же патент на чин поручика и отправиться в ту усадьбу, в которой заперта Марика. Солдаты все сплошь безграмотны. Если Осман и узнал уже об исчезновении Мизры, то едва ли он отрядил сторожить Марику какого-либо другого офицера. Вернее всего, командует часовыми один из фельдфебелей или унтер-офицеров. Среди них — ни одного грамотного. Достаточно держаться с ними в повелительном тоне и предъявить им патент, на котором имеются сургучные печати, и они будут повиноваться. Они выдадут Марику мнимому посланцу паши, а тот…

— А тот привезет девушку сюда, где мы будем ожидать ее, — подхватил Иза.

Вопрос о том, кому отправляться в усадьбу в роли мнимого посланца паши, был решен просто: из трех итальянцев один Блевио Блеви, много лет до войны проживший в Константинополе, говорил по-турецки не хуже, чем по-итальянски, — поэтому выполнить дело поручили ему. Тайар, знавший все окрестности, раздобыл где-то пару лошадей, Блевио Блеви переоделся, преобразился в бравого турецкого офицера и помчался к усадьбе.

Но здесь его ожидало горькое разочарование — один из стороживших усадьбу аскеров почтительно доложил ему, что пленница всего два часа назад по личному приказанию Османа-паши перевезена в главный лагерь.

С этой вестью Блевио направился на место стоянки беглецов.

Но на полдороге он остановился, потому что в голову пришли иные мысли.

«Что я буду делать там? — думал бравый солдат. — Как вернуться с пустыми руками, не принеся даже единой весточки от самой синьорины Марики? Нет, рисковать так рисковать. Проберусь прямо в лагерь. Черта с два меня там опознают. А раз буду там — как-нибудь вывернусь».

Во вьюках второй, запасной лошади имелась пара бурнусов: Иза дал их солдату на тот случай, если понадобится укутать Марику. Одним из этих бурнусов Блевио и воспользовался, чтобы преобразиться в араба по внешности. Переодевшись, он погнал лошадь, и скоро оказался в непосредственной близости арабо-турецкого лагеря.

— Кто идет? — крикнул прятавшийся в тени кустов часовой араб.

— Свои! — ответил не моргнув глазом берсальер, придерживая лошадь.

По расчетам беглецов, Блевио должен был вернуться из своей рискованной экспедиции часа через два, много через три. Но прошло и три, и четыре часа. А солдата не было. Беспокойство стало овладевать оставшимися. Особенно тревожно чувствовал себя Мизра: араба угнетали упреки совести. Ведь это он выдал Марику Осману-паше. Ведь это он, ослепленный страстью, предал ее… На кого же ляжет ответственность, если Марика погибнет?

Снедаемый беспокойством, Мизра покинул стоянку беглецов под предлогом необходимости произвести в окрестностях маленькую разведку.

— Что мне теперь делать? — бормотал он пробираясь по оазису. — Если Блевио не выручит Марику, а сам погибнет, — виноват буду я и только я. И нет мне прощения. И да будет мне за это смерть! Да и зачем, в самом деле, жить мне? Нет мне радости в жизни. Не суждено мне счастья. Лучше смерть…

Рассуждая таким образом, молодой араб отошел довольно далеко от стоянки и очутился в низменности, где воздух был насыщен гнилою сыростью. Где-то неподалеку должна была оказаться вода. Инстинктивно Мизра направил туда свои шаги и через некоторое время очутился на берегу обширного озерка со стоячею водою. Едва подошел он к озерку, как на его поверхности здесь и там обнаружилось странное движение: словно огромные корявые бревна всплывали со дна и потом подплывали к тому берегу, где стоял в тяжелом раздумье одинокий человек. Миг — и Мизра вздрогнул: он увидел, как из недр озерка выплывали отвратительные пресмыкающиеся гадины — огромные крокодилы.

В человеке, неосторожно приблизившемся к их логовищу, они видели легкую добычу и торопились овладеть ею.

Принято считать, что природа наделила крокодила ничтожным умом. На самом деле если это и верно, то далеко не во всех отношениях. Правда, в безобразной черепной коробке крокодила помещается положительно крошечный по размерам мозг. Но крокодилы в некоторых отношениях оказываются на редкость смышлеными животными, особенно когда речь идет о добывании пищи. Арабы рассказывают, что иногда крокодилы объединяются для охоты на животных, причем, как волки, распределяют между собою роли: одни выступают в качестве загонщиков, другие устраивают засаду.

Мизре пришлось испытать на себе всю хитрость крокодилов: в то время как он стоял на берегу озерка и наблюдал за подплывавшими к берегу крокодилами, несколько наиболее подвижных гадин незаметно выползли на сушу в другом месте и, двигаясь с непривычною для них быстротою, зашли Мизре в тыл. Инстинкт подсказал арабу о той опасности, которая ему грозила. Мысль о самоубийстве уступила мысли об ужасной смерти в зубах пресмыкающихся. Громко заговорил инстинкт жизни.

Мизра ринулся бежать, но сейчас же остановился: отступление ему было отрезано. Десяток крокодилов, расположившись полукругом, приближались к нему с суши, гоня его в воду озерка.

Мизра был так погружен в свои печальные думы, уходя из лагеря, что не взял с собою никакого орудия, кроме револьвера. При таких условиях он оказывался почти совершенно беззащитным по отношению к крокодилам. Сообразив это, он стал искать спасения в другом маневре: в несколько прыжков добрался до стоявшей недалеко старой пальмы с могучим стволом и вскарабкался на нее. Он думал, что раз обманувшись в своих расчетах, пресмыкающиеся не замедлят оставить надежду на поимку человека и вернутся в свое логовище. Но крокодилы и не думали поступать так, как было желательно Мизре. Они знали по опыту, что добыча от них не уйдет, и они обладали терпением. Они знали, что слабое и беззащитное двуногое существо может просидеть несколько часов на стволе пальмы. А потом…

Потом голод погонит его вниз. И тогда у них будет пожива.

— Я доволен тобою! — произнес Осман-паша стоявшему перед ним в почтительной и вместе фамильярной позе человеку, в котором наш читатель по первому взгляду узнал бы сенуссиста Али-бен-Али.

Сцена происходила в палатке командующего турецкою армией, несколько часов после того, как Мизра привез в лагерь похищенную им в марабуте Марику.

— Я верно служу турецкому делу! — признал скромно собственные заслуги сенуссист. И про себя добавил: «Покуда ты, старый боров, аккуратно оплачиваешь мои услуги…»

Словно угадав его мысли, паша продолжал:

— Правда, обещанных итальянских генералов ты мне не доставил…

— Не моя вина! — запротестовал Али. — Разве я мог предвидеть, что эти шайтаны снесутся со своими друзьями, а те пришлют им на выручку ту чертову колбасу, которая летает по воздуху и из-под облаков осыпает наши пески чугунным горохом?

— Это, положим, дикий вздор! — прервал Али Осман-паша. — Дирижабль, очевидно, просто-напросто производил разведку. Во всяком случае он нам помешал. Я сильно подозреваю, что итальянцы успели улизнуть, когда наши храбрые войска победоносно отступили от марабута…

— Если это и так, о, паша, — заявил Али, — то беглецы не могли далеко уйти. Вся эта местность кишит арабами.

— А среди арабов много таких, которые не прочь за хорошую плату служить не только итальянцам, но и самому шайтану… Во всяком случае, не мешало бы произвести разведки.

— Поручи это дело мне! — предложил Али. — У меня здесь много друзей, и я знаю каждый уголок этой местности. Я, как охотничья собака, мигом разнюхаю все и отыщу место, где прячутся беглецы.

Осман-паша утвердительно кивнул головою и сказал:

— Хорошо. Отправляйся, разведывай. Если принесешь точные сведения, я щедро награжу тебя за усердие. Кстати: мне не нравится исчезновение Мизры. Правда, он казался обрадованным, получив патент на офицерское звание. Но… но что-то мне говорит, что доверять ему не следует: он с ума сходит от любви к девушке. А у кого мозги затуманены страстью, тот подобен пальме, которая под напором ветра качается из стороны в сторону… Поищи Мизру. Разузнай, не изменил ли он мне.

— А если он окажется изменником? — осведомился Али.

Паша холодно улыбнулся.

— Ты знаешь, как мы расправляемся с изменниками! — ответил он.

— Значит, я при случае могу его и убить? — спросил, понизив голос, Али.

— А зачем тебе так нужна его смерть? — удивился паша.

— Я предан турецкому делу! — гордо заявил Али. — Я хотел бы уничтожить всех, кто может повредить этому делу…

— Гм, гм! — пробормотал паша. — А мне почему-то кажется, что в твоей ненависти к Мизре замешана женщина. Ты что-то уж слишком внимателен к моей пленнице…

Али поперхнулся и покраснел. Да, паша попал в цель: Марика произвела глубокое впечатление на сенуссиста. У Али было несколько жен, в том числе — пара негритянок, безобразных, как смертный грех, и сварливых, как ветер пустыни. А Марика была чудно хороша. И, кроме того, ее отец был так богат… Почему и нет? Почему Марике не стать женою Али, его седьмою или восьмою женою?

— Я твой верный слуга! — пробормотал Али. — Если я угожу тебе, ты имеешь тысячу способов вознаградить меня. Милость твоя беспредельна. Чем этот мальчишка лучше меня? Если ты подаришь мне девушку, я отплачу тебе сотнею важнейших услуг.

— У тебя губа не дура! — хрипло засмеялся Осман. — Во всяком случае я не даю тебе никаких обещаний этого рода. Иди, работай. Ту или иную награду ты все равно получишь…

Али-бен-Али покинул палатку главнокомандующего и отправился на разведки.

Предлагая свои услуги Осману, Али не обманывал пашу: да, он в самом деле знал каждую пядь земли в окрестностях, знал местные условия. Соображение подсказывало ему, где могли укрыться беглецы, если только они спаслись из-под развалин марабута. И Али направился в ту именно местность, где находилась стоянка беглецов.

Идя туда, Али встретился с Блевио, скакавшим в лагерь Османа. Встреча эта возбудила подозрения араба. Он сейчас же разыскал оставленные лошадьми Блевио следы и, идя по ним, углубился в оазис. Странствование его длилось не один и не два часа. Но в конце концов привело к желательным результатам: на песках оазиса он открыл следы, оставленные проходившею тут сравнительно недавно группою людей. И среди этих отпечатков различил следы, оставленные обувью европейского образца.

— Я так и знал! — обрадовался Али. — Шакалы находятся недалеко. Но что же мне теперь делать? Эти проклятые итальянцы великолепно стреляют. И у них — дальнобойные ружья. Разве они остановятся перед тем, что я — святой сенуссист и что жизнь моя должна быть неприкосновенною для каждого правоверного? Они ведь кяфиры. Грязные неверные собаки… Надо попытаться высмотреть их логовище, не рискуя быть застреленным. Как этого достигнуть? Несомненно, они прячутся в этом лесу возле болота крокодилов. Если забраться на какую-нибудь пальму, то, может быть, с ее вершины можно разглядеть кое-что.

Осторожно приблизившись к болоту крокодилов, и не подозревая, что на одной из пальм прячется от крокодилов Мизра, Али с чисто обезьяньею ловкостью тоже забрался на другую пальму и принялся осматривать окрестность.

Тем временем Мизре надоело сидеть на дереве. Сообразив, что крокодилы не уйдут, он скрепя сердце порешил дать несколько выстрелов из револьвера, в надежде, что в лагере беглецов поймут эти выстрелы как сигнал опасности и придут на выручку.

И Мизра выпустил один за другим с равномерными перерывами шесть револьверных выстрелов.

При первом же выстреле Али-бен-Али чуть не свалился со своей пальмы, но удержался и только глубже запрятался в ее ветви.

— Это, несомненно, сигнал! — сообразил сенуссист. — Кто-то кого-то призывает сюда. Речь идет, конечно не обо мне. О ком же? О крокодилах, которые толкутся около той самой пальмы, с вершины которой шла пальба. Жалко, что не видно той кукушки, которая кричит так громко… Ну да посидим, посмотрим, что из всего этого выйдет. Кстати — и голоса слышны…

В самом деле, до болота крокодилов уже доносились звуки людских голосов: сигнал, данный выстрелами Мизры, был услышан в том месте, где прятались беглецы. Вооружившись, они гурьбою тронулись на выручку к Мизре и через несколько минут сказались в поле зрения Али. Тот еще плотнее прижался к стволу пальмы, бормоча:

— Аллах! Да все мои враги — тут. Если бы я умел так метко стрелять, как эти проклятые итальянцы, я во мгновение ока перебил бы их всех. За голову каждого из них, не считая слуги Изы, паша заплатил бы мне по меньшей мере по сто франков. Был бы очень недурной заработок для единственного сына моего отца и такого святого человека, как я… Но это слишком опасно. Можно поплатиться собственною головою, а запасной головы у меня еще нет…

Появление людей сначала не испугало крокодилов, кольцом окруживших пальму, на которой сидел Мизра. Но пары-другой пуль, щелкнувших по броням пресмыкающихся, оказалось достаточным для внушения им мысли, что на этот раз надежду на легкую добычу в виде двуногого существа надо оставить. Крокодилы юркну, ли в кусты, сползли с берега в воду и погрузились на илистое дно озера, где им были не страшны никакие пули.

Мизра подал голос, его друзья окружили пальму, и молодой араб принялся спускаться с дерева, переговариваясь со своими спасителями.

При первых же звуках его голоса кровь бросилась в голову Али-бен-Али. Сенуссист вспомнил свой разговор с пашою. Вспомнил образ очаровавшей его Марики, и…

Не думая больше ни о чем, кроме того, что перед ним находится ненавистный Мизра, претендующий на руку Марики, Али-бен-Али схватил висевшее за его спиною ружье. Два выстрела последовали один за другим. Мизра, почти спустившийся до земли, разжал бессильно руки и тяжело рухнул к ногам подбежавшего к нему отца. По его бледному лицу текла струйка крови…

Твердо решив не возвращаться на глаза Руджеро Дориа без Марики, храбрый солдат Блевио, переряженный настоящим арабом, без особого труда проник в арабо-турецкий лагерь. Шейх Иза перед отправлением Блевио на разведки предупредительно снабдил его порядочною суммою денег, признавая, что золотой ключ лучше всякого другого открывает всякий замок. Щедро тратя эти деньги, Блевио сейчас же завязал в лагере обширные знакомства, и между прочим сблизился с одним из конюхов самого Османа-паши.

Словоохотливый конюх, турок родом, страшно скучавший в Африке, был готов целыми часами болтать с новым знакомцем о покинутом ими обоими Стамбуле. Болтая, Блевио попутно разузнавал все, что его интересовало, и конюх рассказал ему о фондуке или богатой вилле, в зданиях которой теперь была заключена прекрасная пленница Османа — Марика.

Блевио искусно высказал сомнение в достоверности рассказанного, и тогда конюх повел его к самому фондуку и показал два окна за железными решетками, сказав:

— Да прогонит Аллах из твоей головы, о друг, последнюю тень сомнения! Девушка, прекрасная, как гурия рая Магомета, находится именно в той комнате, окна которой ты видишь… Ее стерегут, как одалиску самого султана. Не знаем, что именно хочет сделать Осман, может быть, она станет его фавориткою. Хотя он и не молод, но женская красота делает его молодым… А может быть и то, что он готовит ее в подарок одному святому человеку…

— Какому святому? — насторожился Блевио.

— О, великому святому, который может творить чудеса, — восторженно ответил доверчивый конюх. — Его зовут Ибн-Талебом, он родом из Египта. И он обещает оказать могущественную помощь Осману.

— Приведет с собою две-три тысячи солдат? — спросил Блевио невинным тоном.

— Куда там, — фыркнул конюх. — Что такое — две-три тысячи солдат! Людей у нас и так много, не знаем, как их прокормить. Ибн-Талеб обещает снабдить Османа таким средством, при помощи которого мы в одну неделю заберем живыми всех пришедших в нашу землю итальянцев, как утомленных перелетом через море куропаток. Да разве ты не слышал о чудесном порошке шейха из Египта?

— Увы, нет, — признался Блевио. — Мой дуар так далеко отсюда…

— Тогда я тебе расскажу все, все, — предложил конюх. — И ты можешь верить моим словам, как словам самого Корана. А то, что я тебе скажу, я сам слышал из уст Османа-паши. Надеюсь, что теперь ты не будешь сомневаться.

— Расскажи.

— Шейх Ибн-Талеб — великий ученый. Он знает тайны Древнего Египта: вычитал многое в рукописях, находимых в египетских могилах. Ну, и по одному найденному рецепту он изготовляет свой чудесный порошок. Свойства этого порошка таковы: стоит зажечь его — и на несколько сот шагов вокруг того места, где он сгорает, воздух насыщается тончайшим сладким ароматом. А этот аромат — он на все живое навивает непобедимый сон. Понимаешь?

— Понимаю! Но как же Осман сможет одурманить всех итальянцев?

— Очень просто: шейх уже придумал такую маленькую волшебную тележку, которая может сама двигаться. Ее наполним волшебным порошком, притащим к итальянскому лагерю, заведем машину и пустим. Тележка доедет до лагеря, аромат горящего порошка усыпит всех солдат руми. А потом мы нагрянем и перережем всем им горло!

— Удивительно! — недоверчиво воскликнул Блевио.

— Ничего нет удивительного! — запротестовал обиженный конюх. — Разве мы глупее кяфиров? Ого! Мы во сто крат мудрее их. Они хвастаются своими автомобилями и механическими птицами из полотна и железа. А чего они добились с этими выдумками шайтана? А вот шейх Ибн-Талеб им покажет, что значит его сонный порошок… Кроме того, шейх ведет к Осману полдесятка пантер, приученных перегрызать во мгновение ока горло человеку. Посмотрим, как будут разбегаться итальянцы, когда пантеры ринутся на их лагерь… Хо-хо! Аллах велик.

— Аллах велик, — откликнулся Блевио, задумавшись.

Болтовне конюха о волшебном сонном порошке он не очень доверял. Но все же рассказ этот его заинтересовал. Может быть, и в самом деле турки придумали какой-нибудь трюк. Было бы хорошо выяснить, в чем дело, а потом предупредить начальство…

— Когда же прибывает в наш лагерь великий святой из Египта? — осведомился Блевио.

— О, Аллах! Да разве же я тебе не сказал, что его ждут с часу на час! — отозвался конюх. — Гонцы с последней остановки шейха Ибн-Талеба уже прибыли. Он идет следом за ними. Да смотри: вот уже виден кортеж. И сам Осман-паша со штабом выходит навстречу дорогому гостю. Видишь, видишь?

Весь лагерь Османа-паши высыпал навстречу египетскому чудотворцу. Блевио последовал за увлекавшим его конюхом и оказался в непосредственной близости от Османа-паши. И он увидел любопытное зрелище: к лагерю подъезжала на чудесных конях группа людей в восточных одеяниях. Впереди ехал на вороном жеребце старик с бронзовым лицом. У ног коня бежали, словно охотничьи собаки, рыжие пантеры суданской породы.

Аскеры Османа-паши приветствовали прибывшего кудесника криками ура и выстрелами. Может быть, именно поднятая суматоха и послужила причиною маленькой катастрофы: ручные пантеры начали испуганно метаться, одна из них прижалась слишком близко к коню шейха Ибн-Талеба. Лошадь, храпя, попятилась и оттоптала ногу другого хищного животного. Оно с яростным рычанием взвилось в воздухе и вцепилось когтями и зубами в грудь коня. Горло оказалось перерезанным, как ударом ножа, конь рухнул и придавил своим телом самого шейха. Пантера набросилась тогда на старого шейха. Другие — на окружающих. Нападение было столь внезапным, что вызвало невообразимую панику. Тысячи вооруженных людей обратились в позорное бегство. Свита Османа-паши не отставала от простых солдат. Паша — грузный тучный старик — бежать не мог. Он стоял окаменелый от ужаса.

Едва ли не единственным человеком, который не растерялся в это мгновение, оказался наш приятель Блевио. Сбросив с себя мешавший ему арабский бурнус, он выхватил неразлучный револьвер и двумя меткими выстрелами уложил готовившуюся растерзать египетского мудреца пантеру. Третий его выстрел уложил еще одно животное, готовившееся прянуть на Османа-пашу. Выстрелы заставили опомниться беглецов — люди устыдились своей трусости, схватились за ружья и ятаганы, и через пять минут от всех приведенных Ибн-Талебом прирученных для охоты на итальянцев пантер осталось одно только печальное воспоминание…

Тем временем Блевио, сбросив ударом ноги труп пантеры, лежавшей на бесчувственном теле Ибн-Талеба, приник головою к груди шейха и прислушался. Сердце билось. Шейх был жив.

— Он жив! Он только оглушен при падении, — сказал Блевио окружающими. — Принести воды! Он сейчас придет в сознание!

Покуда кто-то из свиты Османа добывал воду, покуда вызвали одного военного гекима, Осман-паша обратил свое внимание на Блевио.

— Кто ты, благородный воин? — сказал он, протягивая руку солдату, чтобы отблагодарить его. — Ты спас жизнь мудрого старца и, кажется, мою собственную… Скажи мне имя твое, чтобы я мог благословить породивших тебя. Если у тебя нет отца, будь сыном моим.

«Покорно благодарю! — пробормотал про себя Блевио. — Не хочешь ли стать моею прабабушкою?»

Но вслух произнес, разумеется, другое:

— Меня зовут Си-Саидом, господин мой. Отец мой — турок, как и ты. И он жив… Но я благодарю тебя за высокую честь, мне предложенную!

— Как ты попал в мой лагерь? Я раньше не видел тебя!

— Я прибыл сюда несколько часов тому назад, чтобы стать в ряды твоих доблестных солдат, паша. Гяуры разорили отца моего, и я поклялся сражаться с ними, покуда у меня в жилах есть хоть капля крови.

— Хорошо! — одобрил паша. — Ты молод, силен, храбр, находчив. Становись под мои знамена, и ты скоро станешь одним из видных офицеров. Я сделаю тебя своим адъютантом и телохранителем.

Блевио еще раз поклонился паше, думая, что ему, скромному рядовому, на редкость повезло. Быть адъютантом Османа-паши — значит быть, так сказать, у первоисточника всяческих новостей и располагать известною свободою действий. А это может сильно облегчить задачу спасения Марики. Да, кстати, облегчить и разрешение заинтриговавшего Блевио вопроса о таинственном сонном порошке, привезенном Ибн-Талебом.

Кто знает, нет ли в болтовне о чудесном порошке зерна истины?!

В то, что секрет изготовления порошка шейх узнал из египетских папирусов, Блевио не верил.

«Какие там химики были у фараонов?! — думал он. — Не наши ли друзья и союзники-немцы, скорее? Они так нас любят, что готовы снабдить арабов и турок любым ядом… Во всяком случае — держи ухо востро, Блевио. Вот будет здоровая штука, если тебе и синьорину удастся освободить, и всяческие секреты разузнать… Хо-хо! Пожалуй, если не в офицеры, то в марешали произведут тебя, Блевио. А Раймондо тогда лопнет от зависти, бедняга. Но я, впрочем, постараюсь так подстроить, что слава наша будет общею: пускай и его начальство произведет в чин марешаля. Все же товарищ…»

Тем временем на место происшествия принесли в ведре воду. Но никто не решался приняться оказать помощь бесчувственному шейху Ибн-Талебу. Тогда за дело взялся сам Блевио.

Прежде всего он раздел шейха, чтобы тот мог дышать спокойно; проделывая это, он обратил внимание, что на груди шейха висела порядочной величины холщовая сумка. Молнией мелькнула в мозгу солдата догадка: «Не тут ли старый колдун прячет свой волшебный порошок?»

Он ловко сунул мешок в снятый с шейха бурнус и положил в сторону. Потом еще раз прильнул к груди шейха ухом.

— Нет, так не выйдет ничего! — сказал он, поднимаясь. — Несите его в полевой госпиталь.

В суматохе, поднявшейся вокруг Ибн-Талеба, никто не обратил внимания на Блевио. Солдат воспользовался этим обстоятельством и сунул таинственный мешок шейха себе за пазуху.

Когда шейха унесли в госпиталь, Блевио улучил момент и забился в кусты неподалеку от лагеря. Там он вскрыл мешок и нашел в нем несколько отдельных пакетиков, такое же количество крошечных пузыречков. Недоверчиво разглядывая то и другое, он обратил внимание на имевшиеся на пакетиках и на пузыречках надписи по-арабски. На пакетиках стояло: «Не вдыхать». На пузыречках: «Перед тем как зажечь порошок, надо три раза вдохнуть то, что содержится во флаконе».

— Ладно! Вдохнем и четыре… Посмотрим, что из этого выйдет.

Он откупорил один пузырек и действительно четыре раза вдохнул аромат, струившийся из флакона. Слегка затуманилось сознание и забилось сердце. Но чувство это сейчас же прошло.

Тогда Блевио положил один из драгоценных пакетиков прямо на землю и поджег его. Пакет сразу вспыхнул веселым пламенем, и все вокруг окуталось полупрозрачным сладким дымом. Блевио на всякий случай поторопился отойти на некоторое расстояние и, сидя в кустах, наблюдал. Ожидать действия волшебного порошка пришлось недолго: несколько минут спустя с кустов и деревьев, окружавших полянку, стали валиться, как мертвые, населявшие чащу пичужки.

Иные падали прямо на лету, словно подстреленные.

«Здоровая штука! — почесывая затылок, подумал Блевио. — Ей-богу, здоровая. Не иначе как немцы выдумали…»

И потом добавил:

— А я могу при помощи этой дьявольщины синьорину Марику освободить. Ей-богу, здорово!

Выстрелив в Мизру, Али-бен-Али не терял времени: как змея, он скользнул вдоль ствола пальмы и бросился бежать, укрываясь среди кустов. Падение тела Мизры вызвало вполне понятное замешательство среди беглецов. Только один Раймондо Дарти успел заметить, и то с опозданием, бегство араба. Вскинуть к плечу верное ружье и выстрелить было делом одного мгновения.

— Эх, досадно! — проворчал берсальер следом за выстрелом. — Промахнулся! Стоило после этого моему начальству давать мне первый приз за стрельбу. Небось, Блевио — тот не промахнулся бы.

На самом деле, осыпая себя упреками, Раймондо был не совсем прав: выстрел его не достиг больших результатов, но и не пропал даром. Пуля нагнала бегущего сенуссиста и ранила его, правда лишь слегка и сравнительно безвредно в верхнюю часть правой ноги. Араб пронзительно взвизгнул, схватился за пораненное место обеими руками и, улепетывая, бормотал:

— Аллах! Что же я теперь буду делать? Мне необходимо спешить с известием к Осману-паше.

Потеря крови из раны мало-помалу ослабила силы Али. Араб замедлил шаги и с трудом дотащился до одного из своих логовищ, где жила одна из шести или семи его старых жен. Это была старуха негритянка. Али постоянно бил несчастную черную женщину, грозил продать ее на рынке, грозил убить. А теперь ему пришлось прибегнуть к ее же помощи. И негритянка с великим терпением промыла рану мужу, залила ее каким-то чудодейственным бальзамом. А когда сваленный лихорадкою Али метался на своем ложе, та же негритянка не спала несколько ночей, терпеливо переворачивая метавшегося в забытьи Али на левый бок.

Поднялся Али, еще бледный, исхудалый, ослабевший, на четвертый день. Рана его тем временем порядочно зажила. Во всяком случае, дело явно шло к выздоровлению. И тогда Али, торопясь наверстать потерянное время, отправился, прихрамывая на обе ноги, в главный турецкий лагерь с запоздалым докладом Осману-паше о результатах разведки. И идя, Али с досадою поглядывал на встречавшихся всадников, бормоча:

— Будьте вы прокляты. Вам хорошо сидеть на лошади или на верблюде, а мне торопиться надо, а я иду пешком… А кто виноват? Разумеется, женщина. Но подожди ты, Марика. Я вымещу на тебе все, что терплю по твоей милости…

На путешествие до лагеря Османа-паши сенуссист употребил целые сутки. Во всяком случае, он до лагеря добрался. Уж и это одно было большим успехом…

Но посмотрим, как жилось в эти дни другим героям нашего повествования.

Беглецы все эти дни ютились в том же Красном оазисе, неподалеку от разрушенного марабута и от турецкого лагеря.

Был с ними и Мизра: пуля Али не убила его, а, к счастью, только слегка ранила, и Руджеро Дориа понадобилось всего несколько минут возни, чтобы привести молодого араба в сознание, промыть и перевязать его рану, или, вернее сказать, царапину на голове.

Однако последствием раны Мизры было появление у него лихорадки. Лихорадка отняла у него все силы. Таким образом, не желая бросить Мизру на произвол судьбы, его спутники оказывались на время прикованными к Красному оазису. Убежище оказывалось и безопасным, и до известной степени комфортабельным, потому что беглецы устроились в одном из покинутых фондуков. В припасах не было недостатка. Тайар каждый день отправлялся на разведки и ухитрился даже проникнуть в турецкий лагерь, откуда принес кое-какие вести о пропавшем Блевио.

— Я видел берсальера, — говорил он, — но только издали. Боялся приблизиться к нему…

— И хорошо сделал! — одобрил его лейтенант Дориа.

— Блевио — любимец паши Османа, — продолжал Тайар. — Паша осыпает его подарками, потому что Блевио, который теперь называется Си-Саидом и выдает себя за турка, спас ему жизнь. Живет Блевио в доме, в котором, только на другой половине, помещается Марика…

— Слава Аллаху! — воскликнул Иза. — Твой воин, о друг, освободит мою дочь…

— Дай-то Бог! — ответил задумчиво Дориа. — Блевио — малый шустрый и предприимчивый. Я щедро награжу его, если он освободит Марику и если всем нам удастся спастись.

— А я засыплю его золотом! — обещал Иза.

— Странно одно, — продолжал лейтенант, — почему Блевио не постарается дать нам знать о своих планах… Ну да с этим приходится покуда мириться…

Таким образом, наши беглецы заняли выжидательное положение, возлагая все свои надежды на Блевио Блеви.

Но что же делал предприимчивый берсальер, поселившийся в лагере своих смертельных врагов?

Тайар не ошибся, сказав, что Блевио, сделавшийся фаворитом Османа-паши, поселился в том самом фондуке, в котором была заключена пленница. Но солдату все никак не удавалось улучить случай, чтобы переговорить с девушкою: пленницу хорошо сторожили доверенные слуги Османа, а кроме того, в одной комнате с Марикою и ели, и пили, и спали две старые служанки, которые не спускали с Марики глаз, боясь обещанной Османом жестокой расправы.

Блевио придумывал всяческие способы, вплоть до употребления украденного у шейха Ибн-Талеба волшебного порошка. Но присутствие служанок в комнате Марики препятствовало этому: усыпив их, Блевио одновременно усыпил бы и девушку. Увезти ее сонною было крайне затруднительно, потому что вокруг фондука кишели солдаты. Оставалось положиться на помощь случая и собственной сообразительности. А тем временем Блевио зорко следил за всем происходившим в фондуке.

Было одно обстоятельство, которое серьезно пугало его: с первого же дня пребывания в фондуке он заметил, что Осман дважды в день посещает пленницу и ведет с нею долгие разговоры. Обыкновенно при этих посещениях пленницы пашу сопровождал знакомый Блевио, конюх из Стамбула по имени Мабрук. Но турок не показывал и виду, что знаком и дружен с Блевио.

«Что нужно здесь старому шайтану? — тревожно допытывался у самого себя Блевио. — Боюсь, как бы этот ястреб не зарился на нашу голубку. Но я скорее горло ему перерву, чем допущу его овладеть Марикою».

Как-то улучив момент, когда паша прошел в комнаты Марики, Блевио изловил Мабрука и, сунув ему пару серебряных монет, расположил конюха к откровенности. Рассказ конюха подтвердил опасения Блевио:

— Раньше, — говорил конюх, — Осман-паша и внимания на девушку не обращал. Он хотел отдать ее за кого-нибудь из офицеров или даже подарить шейху Ибн-Талебу.

— А теперь?

— Молодой араб, которого паша сделал офицером, по имени Мизра, сын контрабандиста Мукдара, загадочно исчез — кажется, бежал к гяурам со своим отцом. Сенуссист Али отправился на розыски его и тоже пропал. А что касается шейха Ибн-Талеба, великого мудреца из Египта, — то он сильно повредил себе внутренности, когда упал с лошади в день прибытия. Должно быть, у него порвались кишки или печенка…

«Подай ему, Господи!» — подумал Блевио.

— Словом, врачи говорят, что шейх едва ли скоро встанет.

— Подай ему, Господи!

— А если и встанет, то будет ходить скрюченным в три погибели до скончания дней своих.

— Подай ему, Господи!

— Что ты шепчешь, о любимец паши? — заинтересовался конюх.

— Не обращай внимания! — успокоил его Блевио. — Я питаю нежные чувства к этому святому старцу и поэтому творю заклинания…

— Ага! Это хорошо! — одобрил наивный конюх. — Ну так вот — на что же скрюченному в три погибели шейху такая молодая красавица, как наша пленница?

— Разумеется, не нужна! — поторопился согласиться Блевио. И про себя добавил: «Хоть бы он издох поскорее, отравитель…»

А конюх продолжал:

— Ну и вот мысли великого Османа-паши обратились в другую сторону: он удостоил Марику своей собственной благосклонности.

— Ах, чтоб ему пусто было. Скрючило бы его почище, чем Ибн-Талеба. Сгинь он в тартарары, как Али!

— Ты все творишь благочестивые заклинания? — осведомился конюх. — Да исполнятся все желания твои, о друг и покровитель.

— Да, было бы недурно! — отозвался Блевио.

— Но девушка глупа, как ослица, упряма, как верблюдица, и зла, как змея, — продолжал конюх выкладывать свои сведения об отношениях между Марикою и Османом. — Можешь себе представить, о друг… Она осмеливается отвергать любовь, предложенную ей Османом!

«Молодец девка», — подумал Блевио. А вслух вымолвил:

— Неужели? Быть не может!

— Если я тебе говорю, так, значит, это чистейшая правда, — обиженным тоном возразил конюх. — Мои слова, как слова Корана… Покуда Осман надеется кротким словом убеждения подействовать на нее. Но, может быть, великодушное долготерпение его скоро истощится…

— И что будет тогда? — затаив дыхание осведомился Блевио.

Турок пожал плечами.

— Ты не знаешь еще Османа-пашу! — вымолвил он. — Это истинный турок до мозга костей… Он ни перед чем не остановится. Он и то жалуется: говорит, что девушка, должно быть, околдовала его. Мысль о ней отнимает у него сон, покой, аппетит.

— Хоть бы ты, старый черт, с ума спятил! — пробормотал Блевио.

— Ты опять творишь заклинания? — осведомился конюх.

— Разумеется!

— Да сделает Аллах так, как ты желаешь… Но я продолжаю. Итак, паша думает, что девушка его околдовала. И он уже один раз спрашивал меня. Просил у меня совета…

— У тебя? — несколько удивился Блевио.

— А то что же? — не моргнув глазом ответил конюх. — Он чтит меня больше, чем родного отца. Он со мною обо всем советуется. Потому что знает: мои слова, как слова Корана. Ибо я мудр. Этого ведь не скроешь…

— Истинно ты мудр, о Мабрук!

— Видишь?! — обрадовался конюх. — Даже ты признал, наконец, мою высокую мудрость…

— Признал, признал!

— Так вот, паша спрашивал уже однажды у меня совета: что ему делать с девушкою, которая осмеливается отвергать его любовь?

— А ты что ему посоветовал, мудрый Мабрук?

— Я? Я ему посоветовал: позови двух курбаши, пусть они хорошенько исполосуют эту гусыню кнутами. Тогда она сделается как шелковая…

Блевио едва удержался от желания размозжить голову «мудрому» Мабруку.

— И как же паша принял твой совет? — осведомился он.

Мабрук замялся. Но потом откровенно признался:

— Паша сказал: «Ты — ишак, Мабрук?»

— А еще?

— Что он сказал еще? Ах, да! Он сказал: «Твое дело чистить навоз в конюшне. На это твоего ума хватает. А больше нет…»

— Неужели так и сказал?

— Ты опять сомневаешься в моих словах? — обиделся Мабрук.

— Ей-богу, нет! — успокоил его Блевио. — Но я хотел узнать, не сказал ли Осман еще чего-либо относительно девушки?

— Он сказал: «Если эта гордая гурия не хочет подчиниться моей воле, то я избавлюсь от ее злых чар, приказав задавить». И он, он способен на это. Ты его еще не знаешь, друг мой!

— Если не знаю, так насквозь вижу! — пробормотал берсальер.

А в то время как они беседовали, в той половине фондука, где находился гаремлык, разыгрывалась бурная сцена: Осман-паша, красный, как рак, осыпал угрозами Марику.

— Ты отказываешь мне в любви! — кричал он. — Ну, так знай же: ты — в моей власти. Я когда-нибудь потеряю терпение и раздавлю тебя, как червя.

— Я раздавлю тебя, как червя! — кричал Осман, угрожая непокорной Марике. И этот крик был так громок, что каждое слово его услышали и Блевио, и Мабрук. Блевио всполошился, думая, что при таких условиях дело может кончиться катастрофою, и порешил, будь что будет, немедленно вмешаться. Он направился к гаремлыку. Мабрук последовал за ним, подстрекаемый любопытством.

— Убей меня, — отвечала Осману гордо девушка. — На это ты способен. Ты храбр, когда приходится воевать с женщинами и детьми…

Странная мысль зародилась в мозгу Блевио. Он толкнул неплотно притворенную дверь, как буря ворвался в комнату и схватил Марику за плечи, яростно рыча:

— Убью тебя. Задушу тебя. Разорву на клочья зубами!

А в то же время глаза его смеялись и он подмигивал Марике. Та мгновенно опознала его, но, сообразив, в чем дело, притворилась смертельно испуганною.

— Как ты смеешь противиться, великому Осману?! — рычал Блевио. — О несчастная! Как ты смеешь оскорблять самого храброго из воинов нашего повелителя султана? Да знаешь ли, что за это нет достойной для тебя казни, презренная? Дайте мне нож! Я сейчас зарежу ее!

Имитация была так совершенна, что испугала далее самого Османа. Вместе с Мабруком паша оттащил свирепствовавшего Блевио от Марики и принялся успокаивать его.

— Вижу, как ты близко к сердцу принимаешь мои интересы, — говорил Осман, — но я еще не решил, как поступить с этою непокорною рабынею. Оставь ее на время в покое, друг. Если я порешу казнить ее, я прибегну к твоей храброй помощи. Но теперь не трогай ее… Твой гнев может убить ее. Посмотри, как то краснеет, то бледнеет ее лицо. Она до того испугана, что, кажется, близка к помешательству… А я никогда не забуду твоей преданности мне, юноша! Я вижу, что я не ошибся, поселив тебя в одном доме с этою глупою и не желающею понять своего счастья женщиною. Теперь я исправлю свою ошибку: я именно тебе поручу надзирать за нею. Береги ее. Я должен удалиться. Вернусь только завтра утром!

И Осман ушел. А Мабрук остался: паша приказал ему быть помощником Блевио в деле надзора за Марикою.

При создавшихся условиях Блевио не представилось ни малейших затруднений переговорить с Марикою с глазу на глаз и с нею вместе выработать план побега.

— Нам надо оттянуть время! — говорил Блевио Марике. — Бежать днем — немыслимо: нас изловят сейчас же. Поэтому надо дождаться вечера. Если этот турецкий осел явится завтра утром — притворись, что ты смягчилась, приласкай его…

— Не могу! — с отвращением ответила Марика.

— Хоть двумя-тремя словами. Вы, женщины, — мастерицы на этот счет… А к вечеру я узнаю пароль, припасу коней, и ночью мы сбежим.

— Каким образом?

— При помощи сонного порошка, который я раздобыл.

И Блевио рассказал Марике, как надо действовать с сонным порошком. Он передал ей один из пакетиков вместе с бутылочкою противоядия.

Несложную инструкцию Марика немедленно затвердила, и Блевио мог быть уверен, что девушка исполнит все как следует.

— Смотри же! — предупредил он ее, уходя. — Не испорти всего нашего плана излишнею поспешностью… Ты пустишь порошок в ход только вечером и только тогда, когда я свистком дам тебе знать, что пришел момент.

Утром следующего дня Блевио вновь навестил Марику — вместе с Мабруком — под предлогом принести из сада ворох цветов, чтобы убрать комнату в честь прихода Османа-паши, и успел шепнуть девушке пару слов, что все идет благополучно.

Полчаса спустя пожаловал и сам Осман-паша. Он казался мрачным как туча: его огорчил ряд сведений об успехах итальянской армии, о подчинении итальянцам целого ряда племен. Это настроение не обещало ничего хорошего злополучной пленнице. Но миг — и картина изменилась как по волшебству: Марика с очаровательною улыбкою на устах пошла навстречу пораженному Осману и спросила:

— Простишь ли ты меня, мой владыка и повелитель?

— Как… как… как… Что это значит? — даже попятился Осман, не веря своим ушам и глазам.

— Это означает, — продолжала Марика, — что твой любимец, который грозил меня зарезать, убедил меня.

— В чем? — удивлялся все больше и больше султан.

— В том, что любить тебя — огромная честь для меня. Но… но простишь ли ты мне те дерзкие речи, которые ты слышал от меня за эти дни?

— Прощаю, прощаю! — пробормотал Осман.

— В честь твоего прихода я убрала комнаты цветами. И лучшую розу я припасла для тебя…

Она подала Осману-паше роскошную пунцовую розу. Старик машинально взял цветок и вдел его себе в петлицу.

— Об одном прошу! — продолжала девушка. — Не торопи меня. Дай мне несколько успокоиться. Мои мысли еще идут вразброд.

— Хорошо, хорошо! — расчувствовался Осман. — Если ты опомнилась, то ведь и я не зверь же, в самом деле! Успокойся. Я навещу тебя сегодня вечером.

Молния блеснула в глазах Марики, но она справилась с собою и покорно ответила:

— Я буду ждать тебя!

День пролетел как сон. Приближался вечер.

По плану Блевио надлежало сделать следующее: когда Осман придет вечером, Блевио зажжет один из пакетиков волшебного сонного порошка на своей половине, и усыпит этим Мабрука и остальных слуг. Затем он свистком подаст сигнал Марике. В комнате ее будут гореть свечи. Девушка подпалит второй пакетик, и тогда непробудным сном заснет паша. Заснут и служанки, сторожащие Марику. А тогда, закутавшись в бараканы, беглецы покинут фондук, проберутся до ближайшей рощи, где их уже будут ждать оседланные лошади, — и пусть на другой день, очнувшись от волшебного сна, паша ищет и прекрасную пленницу, и своего верного фаворита…

План казался обещающим верный и полный успех. Но…

Но за два часа до того времени, когда обыкновенно навещал Марику Осман, целый отряд конницы и пехоты окружил фондук, и паша бурею ворвался в помещение в сопровождении кучки солдат.

Пораженный неожиданным приходом Османа, Блевио окаменел на месте.

— Это — гяур? — услышал он гневный голос Османа.

— Да, да, повелитель! — злобно и радостно выкрикнул скрипящий голос, и Али-бен-Али выдвинулся из-за спины паши. — Это — христианская собака, шакал, крокодил, сын летучей мыши и паука. Я узнаю его. Я его видел несколько раз. Это ничтожество — родной брат того другого ничтожества, того проклятого итальянского щенка, покрытого коростою с ног до головы, который, не сразившись со мною лицом к лицу, не смея взглянуть мне в глаза, предательски подкрался ко мне, когда я стоял на молитве Аллаху, и нанес мне семьдесят семь ран. Одну — в сердце, три — в грудь…

— Взять гяура! — распорядился Осман.

Не успел Блевио опомниться, как десятки рук легли на его плечи, свалили, связали.

— Мабрук! — позвал паша своего премудрого конюха.

— Что прикажешь, повелитель? — еле вымолвил трясущийся со страху конюх.

— Стащи гяура в какой-нибудь подвал и запри его там. Береги его как зеницу ока: если он сбежит, ты расплатишься за него собственною головою!

Мабрук взвалил Блевио на плечи и кряхтя потащил его в подвал.

Покончив с Блевио, Осман, еще более распаленный гневом, ворвался в комнату Марики, швырнул к ногам девушки уже увядшую розу, получением которой был так доволен утром, и крикнул:

— Я раскусил тебя, змея! Ты сговорилась с гяуром, который осмелился под чужою личиною прокрасться в дом мой. Но теперь все раскрыто. И я присуждаю тебя к смерти.

Марика, видя, что все погибло, призвала к себе на помощь все свое мужество и с гордою улыбкою ответила:

— Так что же? Я и раньше знала, что ты — палач и живодер… Могила мне слаще твоих объятий…

— Ладно, если так. Посмотрим, покажется ли тебе такою сладкою та могила, которую я тебе приготовил… Раньше, чем зарыть тебя в землю живою, я дам тебе случай наглядеться, как будут умирать твои родственники… Верный Али раскрыл их убежище и завтра днем изловит их всех, как кроликов, в их норе…

У Марики вырвался крик отчаяния. Полученный удар превышал силы бедной девушки. Как подкошенная она упала на пол.

Паша повернулся и вышел из гаремлыка. Через минуту топот копыт известил об его отъезде.

Мудрый Мабрук поместил пленного Блевио в одном из погребов обширного фондука. Боясь упустить пленника, он поминутно наведывался к нему. Приходил и ощупывал кандалы на ногах и веревки на руках заключенного. На первых порах все попытки Блевио сговориться с испуганным до полусмерти конюхом оставались безрезультатными. Но мало-помалу испуг прошел. Не особенно охотно, но Мабрук стал отвечать на вопросы Блевио. И берсальер построил на этом план своего спасения.

— Слушай, друг Мабрук! — сказал он. — Я всегда считал тебя за мудреца высшей марки…

— Я таков и есть на самом деле! — гордо выпрямился скромный Мабрук. — Сам паша слушает всех моих советов…

— Ну вот, — продолжал Блевио. — Я продолжаю считать тебя мудрейшим из людей.

— И ты не ошибаешься.

— Одно плохо: ты — беден…

— Да, я не богат! — признался Мабрук. — Паша куда щедрее на палочные удары, чем на золото…

— Я умру! — продолжал Блевио грустно.

— Да, друг. Паша тебя не помилует!

— И со мною погибнет мой великий секрет.

— Какой?

— А могу ли я тебе довериться, друг?

— Как самому пророку! — заверил конюх.

— Я… я умею делать золото! — чуть слышно вымолвил Блевио.

— О, Аллах! — воскликнул Мабрук, у которого дыхание прервалось.

— Клянусь! — продолжал грустно Блевио. — Но я унесу в могилу мой секрет…

— Аллах! — запротестовал Мабрук. — Зачем тебе делать такую гнусность?

— А что же посоветовал бы ты мне сделать?

— Научить кого-нибудь делать золото!

— Кого?

— Да меня же, меня! Разве я не друг твой? Разве я не брат твой? Разве я не чту тебя, как родного отца? Разве…

— Если ты выпустишь меня на свободу…

— Н-ну, нет! Я не настолько глуп, — запротестовал Мабрук. — Я, друг, жить хочу. Осман-паша на дне морском меня отыщет… Все что хочешь — только не это.

Подумав немного, Блевио сказал:

— Ну хорошо. Освободить меня ты не можешь. Тогда ты исполнишь несколько моих просьб.

— Если они не касаются твоего освобождения, то я их исполню! — согласился мудрый Мабрук. — Например, я могу накормить тебя. Даже вина могу тебе принести, если на то пошло. Того вина, которое сам паша пьет тайком… Ибо он правовернейший из правоверных и выпивать может только тайком… Могу принести тебе хорошего турецкого табачку: того самого, который курит паша.

— И который ты у него крадешь?

— Вовсе нет, — запротестовал Мабрук. — Не краду, а просто беру, когда паша не видит. Потому что ведь мы — одно тело и одна душа. Что он, что я — даже не различишь. Его мысли — мои мысли. Его табак — мой табак!

Блевио остановил излияния Мабрука, сказав ему:

— Прежде чем будем продолжать наш разговор, я хочу доказать тебе, что я умею делать золото.

— Каким образом?

— Пойди в ту комнату, в которой я жил. Там на окне стоит цветочный горшок. Выбрось цветок и поройся в земле. Там ты найдешь двадцать пять золотых монет. Их я собственноручно изготовил в прошлую ночь.

— Куда же они годятся? — усомнился Мабрук.

— Вот тебе раз! Как это — куда?

— Ну да. На что мне фальшивые монеты?!

— Постой, не торопись. Ты же — мудр. Возьми эти деньги, отнеси их к любому меняле вашего лагеря, и потребуй от имени паши, чтобы меняла исследовал их. Скажи: паша сомневается, из чистого ли золота сделаны эти деньги. Потом приди и скажи мне, какой ответ даст тебе меняла.

Мабрук, еще раз обследовав кандалы пленника, отправился на поиски золота Блевио и объяснения с менялою.

Вышеприведенный разговор Блевио с Мабруком происходил, на рассвете. Но Мабрук, подстрекаемый жадностью, поторопился проделать все, что говорил Блевио: раздобыл золотые монеты, спрятанные берсальером в цветочном горшке, и сбегал к ближайшему меняле. Меняла обследовал монеты при помощи травления кислотами и заявил, что они отличны. На всякий случай предусмотрительный Мабрук разменял их на кредитные билеты и пакет с деньгами запрятал у себя на груди.

— О друг! — сказал Мабрук, ворвавшись в подземную тюрьму Блевио. — Меняла признал монеты за золотые!

— А как же иначе?! — даже удивился Блевио. — Я же говорил тебе…

— Друг! Тебе все равно умирать! — молил Мабрук берсальера. — Зачем уносить в могилу такой важный секрет? Научи меня делать золото. Я буду с утра до ночи сидеть и делать, делать…

— А что ты сделаешь для меня за это?

— Все, кроме освобождения.

— Хорошо! — покорно согласился Блевио. — Умирать так умирать… Ну так вот что: если Марика жива…

— Жива, жива! Ну?

— Передай ей, что я прошу ее вечером, когда приблизится наш смертный час, в память обо мне каждые десять минут нюхать те духи, которые я подарил ей…

— Хорошо. А еще что?

— Потом ты разыщешь в моей комнате в коробке, в которой лежит сверху табак, три маленьких бумажных пакетика и три бутылочки зеленоватой прозрачной жидкости. И ты принесешь это все мне сюда.

— Зачем? — насторожился Мабрук.

— Разве твоя мудрость не подсказывает тебе этого? — удивился Блевио.

— Конечно, подсказывает! — заявил Мабрук. — Но я хочу слышать от тебя самого…

— Это те снадобья, при помощи которых я делаю чистое золото из… из глины. Вот, из такой самой, из которой состоит весь пол этого погреба…

— Аллах! Из простой глины? О, Аллах! Значит, если ты научишь меня, то я могу всю эту глину превратить в чистое золото?

— Ну, всю не всю… А так аршина на три в глубину! — поскромничал Блевио.

— Аллах, о, Аллах! Сколько же золота будет здесь?

— Миллион золотых лир. Если не больше…

От волнения на лбу у мудрого Мабрука даже пот выступил.

— Хорошо, хорошо! — забормотал он. — Когда же мы сможем всю эту глину превратить в золото?

— На вечерней зорьке! Только вот что: ты дальнозорок?

— Как сокол! — заверил Мабрук. — Я за три версты комара вижу.

— Это недурно! — одобрил Блевио. — Ну так вот что: ты сторожи, и когда увидишь, что Осман-паша приближается к фондуку, — прибеги и извести меня. Я не хочу расставаться с моим секретом до последней минуты…

Мабрук провел как в бреду весь этот день. Он несколько раз забегал в гаремлык и осведомлялся, нюхает ли Марика те духи, которые ей подарил Блевио. Девушка, конечно, догадалась, в чем дело, и от времени до времени действительно нюхала эти специальные «духи» — то есть противоядие от действия сонного порошка.

На заре Мабрук, издали завидевший приближение кавалькады Османа-паши, прибежал в погреб и принес Блевио три пакетика с сонным порошком шейха Ибн-Талеба и три флакончика с противоядием.

— Кажется, — строго сказал Блевио, — ты подменил жидкость? Берегись. Если ты обманул меня, тебе же будет плохо. Дай-ка я понюхаю…

Мабрук поднес флакон к носу Блевио, и тот вдосталь надышался спасительным ароматом.

— Теперь высыпай на землю один из порошков, — приказал Блевио Мабруку.

— Зачем?

— Затем, чтобы он претворил глину в золото.

Дрожащими руками Мабрук высыпал волшебный порошок на сырой пол погреба.

— Теперь подожги его! — скомандовал Блевио.

Мабрук, не рассуждая, повиновался. Он видел уже, как вся глина в погребе обращается в золото, золото…

Порошок вспыхнул. Через секунду Мабрук лежал рядом с Блевио, погруженный в глубокий сон. Блевио наклонился к нему, ощупал связанными руками его тело, отыскал ключи от кандалов, отпер их, освободил затекшие ноги, потом напряг все свои силы. Веревки, которыми были связаны его руки, он до известной степени перетер еще раньше, незаметно для Мабрука. Но все же, разорвать узы стоило страшного труда. И вот веревки лопнули. Блевио был свободен…

В одно мгновение он стащил с Мабрука его одеяние и переоблачился. Лицо он замазал грязью и сделался неузнаваемым.

В таком виде он выбрался из погреба и проник в сад. Тем временем Осман-паша подъехал к фондуку. Один из ожидавших его слуг доложил ему, что все приказания паши исполнены.

— Могила готова? — осведомился паша.

— Да, готова! — подтвердил слуга. Осман прошел в гаремлык.

— Женщина, сейчас ты умрешь! — сказал он Марике.

— Да сбудется судьба моя! — ответила Марика, снова поднося к ноздрям заветный флакон с противоядием и думая, что Блевио недаром просил ее «нюхать духи»…

— Да, ты умрешь! — продолжал Осман. — И я избавлюсь от злых чар, которыми ты меня околдовала…

— Я тебя околдовала?

— Да. Ты — колдунья! — убежденно продолжал Осман. — С тех пор как я тебя увидел, я думаю только о тебе. Я забываю самые нужные дела. Я утром сегодня отправил отряд солдат, чтобы они взяли в плен твоих родственников, и отправил этих солдат как раз в противоположную сторону…

Марика облегченно вздохнула. Осман заметил это.

— Не радуйся, — сказал он, — я уже отдал приказание, чтобы исправить эту ошибку. Когда я зарою тебя живою в могилу, Али с отрядом отправится ловить беглецов… Но иди со мною: я своими руками зарою тебя в могилу. Никто не помешает нам. Никто не выроет тебя из могилы: я услал всех слуг и всех часовых. Можешь кричать, звать на помощь — никто не услышит тебя, кроме проклятого гяура и сторожащего его Мабрука…

Упоминание о Блевио подбодрило девушку.

— Я готова! — сказала она. — Веди меня к могиле, палач!

Они вышли из гаремлыка в сад. Еще спускаясь по лестнице, Марика завидела вдали на полянке вырытую могилу. Это была ее могила…

И еще кое-что заметила Марика. Это кое-что было полупрозрачным дымом, поднимавшимся от небольшого костра, горевшего на краю могилы. Тонкий сладкий аромат насыщал воздух.

Не обращая внимания на окружающее, Осман, казавшийся помешанным, тащил Марику к могиле. Но по мере того как они приближались к роковому месту, странное чувство непобедимой слабости овладевало им. Сделав еще несколько шагов, он глубоко вздохнул, выпустил из своих ослабевших рук руку девушки.

— Ты… меня… околдовала! — пробормотал он коснеющими устами и как мертвый покатился на землю. Грузное тело его легло рядом с могилою, приготовленною для Марики. Девушке стоило толкнуть это тело ногою, чтобы оно скатилось в могилу. Но Марика не была мстительна…

— Блевио! — крикнула она. А берсальер уже мчался к ней с радостным взором. Пять минут спустя оба перелезли через каменную стену фондука и оказались на свободе в оазисе. Приготовленные Блевио еще вчера лошади мирно паслись на лужайке. Накинув на себя бараканы, беглецы уселись на лошадей и погнали их что было мочи. По дороге им встречались и всадники, и пехотинцы.

— Куда вы? — крикнул беглецам один из встречных. — Бегите, спасайтесь. Итальянцы идут. Их много, как звезд на небе… — И он побежал.

Да, суматоха, поднявшаяся в арабско-турецком лагере Османа-паши, имела серьезные основания: три итальянские колонны вышли тайком из своего лагеря, разошлись разными дорогами, и теперь одна из них уже окапывалась в тылу турецкого лагеря, а две приближались с севера, отрезая арабам все пути.

В тот момент, когда наши беглецы домчались до места, где в Красном оазисе прятались их близкие, возле турецкого лагеря уже грохотали пушечные и ружейные выстрелы. Град гранат и туча пуль сметали все живое. В лагере воцарился ужасный беспорядок. Толпы обезумевших от страха людей метались, ища выхода, разбредались по пустыне. Но гранаты и пули настигали их…

Может быть, будь на месте Осман-паша, ему удалось бы спасти хоть часть своих войск. Но он недвижим лежал на краю предназначенной для Марики могилы. И в погребе лежал злополучный мудрый Мабрук, который в волшебных снах грезил о золотых горах…

Оба очнулись от волшебного сна только сутки спустя в итальянском полевом лазарете, в качестве пленных.

Осман-паша не пережил плена и позора поражения: когда его везли из Триполи в Палермо, он ночью выбросился в море и утонул. Иная участь постигла верного его слугу, мудрого Мабрука: оказавшись в плену, Мабрук философски подчинился собственной участи и поступил на службу к какому-то итальянскому торговцу — убирать конюшни, чистить навоз, ухаживать за лошадьми и верблюдами…

Но что же было с остальными героями нашего повествования?

Блевио и Марика благополучно добрались до Красного оазиса и соединились с остальными беглецами. Они успели предупредить их о том, что Али-бен-Али ведет целый отряд аскеров Османа-паши. Это дало возможность приготовиться к защите.

Едва отряд турок в количестве около ста человек показался в окрестностях стоянки беглецов, как неведомо откуда на турок посыпался град метких пуль. Беглецов, считая и Марику, было всего восемь человек. Но стреляли они с таким усердием, что могло показаться, будто в оазисе залегла целая рота. И пули их производили ужасное опустошение в рядах аскеров. Потеряв человек около сорока убитыми и ранеными, аскеры пали духом и обратились в бегство, оставляя на поле сражения товарищей. В числе раненых оказался шедший во главе храброго воинства Али-бен-Али, сенуссист.

Увидев поражение своих, он заполз в кусты и старался только, как бы поскорее убраться подальше от опасного места.

Некоторое время спустя он, забившись в кусты, увидел, как по оазису вихрем промчалась группа людей на восьми лошадях. Это были — Руджеро Дориа, Марика, Иза-эль-Магри, Мизра, его отец Мукдар-эль-Гамма, Тайар Ассиф, слуга Изы, и два берсальера — Блевио Блеви и Раймондо Дарти. Солдаты, как всегда, едва встретившись, уже препирались, подшучивая друг над другом и награждая друг друга привычными кличками.

— Ну, как поживаешь, толстяк? — осведомлялся один. — Не раскусили тебя арабы?

— Нет, не раскусили! — отшучивался другой. — А ты как, длинноногий? Не перешибли тебе турки ходулек?

Это были последние человеческие слова, услышанные Али-бен-Али, сенуссистом.

Проводив беглецов взором, полным жгучей ненависти, он снова пополз. Силы мало-помалу начинали изменять ему. Кровь из двух ран, полученных им в бедро и в руку, все лилась и лилась. Сознание начало изменять ему.

Он перестал соображать, где он находится, несмотря на то, что знал здесь каждую пядь земли, каждый куст.

И он подползал все ближе и ближе к роковому болоту крокодилов, думая, что отдаляется от него. А в болоте ненасытные твари, пресмыкающиеся гадины уже заметили приближение двуногого существа. Одни подплывали к берегу и жадно протягивали тупые морды навстречу сенуссисту. Другие выползли на берег и заходили в тыл раненому.

И вот Али очнулся от полузабытья. Огляделся, узнал местность и закричал нечеловеческим голосом. Но было уже поздно. Страшный удар обрушился на его голову: это хлестнул его по голове концом хвоста один из подкравшихся крокодилов.

Али покатился с берега в воду. Задержался на мгновение, уцепившись обеими руками за траву, впившись судорожно скрюченными пальцами в сырую землю. В то же мгновение уродливое рыло вынырнуло из-под воды, и страшные челюсти вцепились острыми зубами в ногу араба. Боль заставила араба закричать еще раз, но крик этот сейчас же оборвался. Послышался хруст дробящихся костей, плеск воды, принявшей упавшее тело. На дне озера еще некоторое время шла возня: крокодилы оспаривали друг у друга добычу. Потом все смолкло.

Руджеро Дориа, Раймондо Дарти и Блевио Блеви давно были оплаканы своими товарищами по полку. Когда наши искатели приключений добрались до итальянской линии, их приняли как выходцев с того света. Неожиданное возвращение считавшихся погибшими людей казалось своего рода чудом. Увы: немногим удавалось вернуться из плена турок и арабов…

Вернувшись в полк, наши берсальеры узнали сразу несколько весьма приятных для них новостей: во-первых, все трое были произведены в следующие чины. Лейтенант Дориа стал капитаном, а его верные спутники Блевио и Дарти получили нашивки марешалей. Таким образом сбылась заветная мечта бравых солдат. Из марешалей открыт путь и в офицеры.

Вторая новость была такова: одиннадцатый берсальерский полк, в котором служили наши друзья, пробыл в Африке уже несколько времени и принимал участие в далеких походах и сражениях. Ряды солдат и офицеров поредели. Полк нуждался в отдыхе. И правительство, успевшее прислать в Африку немало новых свежих полков, давало 11-му берсальерскому давно заслуженный отдых. Полк отплыл в Европу через неделю после того, как наши странники вернулись в ряды родного полка.

Но перед отплытием в походной церкви полка был совершен обряд бракосочетания: Руджеро Дориа взял себе в жены красавицу Марику, дочь богача Изы-эль-Магри. Впрочем, до венчания Марика перешла в христианство и получила имя Мариэтты…

— Вернемся ли мы когда-нибудь сюда? — говорила она печально своему мужу. Оба они стояли на палубе отчаливавшего из гавани Дерны парохода, который должен был отвезти весь 11-й берсальерский полк к берегам Италии.

— Вернемся, дорогая, — ответил Дориа. — Война быстро идет к концу. Вместо солдат тут понадобятся мирные работники. Я полюбил край, который был твоею родиною. Как только будет заключен мир, я выйду в отставку, и мы вернемся сюда. Твой отец подарил нам огромные земли. Эти земли нуждаются только в обработке, чтобы прокармливать десятки тысяч людей там, где сейчас еле влачат существование бедуины. Земля полумертвая, но мы оживим ее.

Затуманенным взором смотрела Марика на берег. Там, на временной пристани, стояла группа людей: это были ее близкие. Ее отец Иза-эль-Магри, ее дядя Мукдар-эль-Гамма, Мизра и Тайар.

Они не хотели покидать родную землю. Они остались в Африке ожидать, когда к ним вернется Марика с мужем…

Марика, плача, махала им платком. Стоявшие на берегу отвечали такими же сигналами. А пароход уплывал, и берег становился все дальше и дальше…

Кяфиры (араб. — неверные) понятие в исламе для обозначения непокорных Господу.

Марабут (араб.) — небольшая мечеть или гробница отшельника.

Руми (араб.) — итальянец.