Господа! Я обращаюсь преимущественно к молодежи. То, что я вам скажу, есть не только выводы моего опыта, но и разъяснение той идеи, которую я применял к делу защиты. У вас может получиться впечатление, будто я говорю только лично о себе. Выбросьте это из головы! Если можно, то забудьте даже меня, как автора беседы. Но вникните хорошенько в то, что я говорю.

Между прочим, я восстаю против рекламы и актерства. Если вы будете смотреть на вопрос с точки зрения быстрого успеха и хорошей платы за дешевый труд, то я заранее признаю себя разбитым на всех пунктах. Ибо известно, что нет более ходкого товара, как изделия Александровского рынка или художественные произведения, выставляемые в трехмарковом базаре. Но если мы начнем рассуждать об истинном искусстве, о таланте, о служении правосудию и об интересах тех несчастных, которые вверяют нам свою участь, то я без малейших уступок останусь неколебимым во всем, что я предложу вашему вниманию.

Я должен, прежде всего, резко выделить защитников по уголовным делам от защитников по гражданским.

Юристами можно назвать только знатоков гражданского права. Они заведуют особою областью общежития, для которой вековым опытом,— можно сказать, почти наукою,— выработаны условные нормы отношений по имуществу. Это чрезвычайно хитрая механика, в которой хороший техник с помощью одного едва приметного винтика может остановить или пустить в ход целую фабрику. В этой области нужно превосходно знать как общую систему, так и все ее подробности.

Иное дело — криминалисты. Все они — дилетанты, люди свободной профессии, потому что даже уголовный кодекс, с которым им приходится орудовать, есть не более как многоречивое, а потому шаткое и переменчивое разматывание на все лады основных десяти заповедей Божьих, известных каждому школьнику. Поэтому от уголовных защитников не требуется ровно никакого ценза. Подсудимый может пригласить в защитники кого угодно. И этот первый встречный может затмить своим талантом всех профессионалов. Значит, уголовная защита — прежде всего, не научная специальность, а искусство, такое же независимое и творческое, как все прочие искусства, т. е. литература, живопись, музыка и тому подобное.

Поэтому-то и уголовные защитники имеют популярность своего рода «избранников» толпы — не то поэтов, не то драматических любовников, не то чарующих баритонов... Они фигурируют на эстраде; у них развиваются актерские инстинкты... И в этом — их проклятье! Они весьма легко увлекаются мишурою и необычайно быстро пошлеют... Но пошлость уголовного адвоката, увлекающегося дешевым успехом, неизмеримо ниже пошлости актера, который торопится завоевать успех тем же путем, т. е. угождением своему залу. У актера есть, по крайней мере, оправдание в том, что он объединяет себя с призраком фантазии: «что он Гекубе, что ему Гекуба!» А уголовный защитник объединяет себя с весьма живым субъектом, сидящим за его спиною, и, по правде сказать, метать громы из-за этого субъекта, принимать благородные позы и кипеть за него правдивым негодованием приходится только в самых редких, даже исключительных случаях. А уголовники считают своим священным долгом делать это чуть ли не каждый раз... Выходит нечто самое гадкое, что только можно себе представить: продажное негодование, наемная страсть...

Поприще очень скользкое. И я желал бы поделиться своим опытом с теми, кто вступает на этот путь.

Не буду останавливаться на делах с косвенными уликами. Здесь каждый защитник по мере своих сил вооружается логикой и находит выход из лабиринта.

Дела эти вообще нетрудны, потому что у нас и коронный суд, и присяжные никогда не принимают на свою совесть сомнительных доказательств. Однако же в сложных процессах, с уликами коварными и соблазнительными, добиться правды способен только художник, чутко понимающий жизнь, умеющий верно понять свидетелей и объяснить истинные бытовые условия происшествия.

Но большинство уголовной практики составляют процессы, где виновность перед законом несомненна. И вот в этой именно области наша русская защита сделала на суде присяжных наибольшие завоевания проповедью гуманности, граничащей с милосердием. Пусть над нами смеются иностранцы! Но я принимаю за наилучший аттестат нашей трибуны ироническое замечание французов: «Les criminels sont toujours affranchis en Russie; on les apellent: nestschastnii», т. е. «в России всегда оправдывают преступников,— их называют несчастными». Всегда — не всегда. Однако же едва ли в каком государстве найдется более человеческий, более близкий к жизни, более глубокий по изучению души преступника суд, чем наш суд присяжных. И это вполне совпадает с нашей литературой, которая, при нашей отсталости во всех прочих областях прогресса, чуть ли не превзошла европейскую ни чем иным, как искренним и сильным чувством человеколюбия. Запад невольно смущается перед этою широкою, теплою и мягкою волною всепрощения, идущею с Востока. Практические иностранцы с течением времени перестают глумиться, начинают задумываться и уже почти готовы признать свежесть славянского гения, ибо ведь из самой передовой страны старого Запада, из Франции, раздался афоризм: «tout comprendre c’est tout pardonner» — «все понять — значит все простить». И вот даже французам невольно напрашивается вывод: «а, пожалуй, русские понимают лучше нашего...»

Сделавшись судебным оратором, прикоснувшись на суде присяжных к «драмам действительной жизни», я почувствовал, что и я, и присяжные заседатели — мы воспринимаем эти драмы, включая сюда свидетелей, подсудимого и бытовую мораль процесса, совершенно в духе и направлении нашей литературы. И я решил говорить с присяжными, как говорят с публикой наши писатели. Я нашел, что простые, глубокие, искренние и правдивые приемы нашей литературы в оценке жизни следует перенести в суд. Я за это взялся с таким же логическим расчетом, с каким, например, техники решили воспользоваться громадною силою водопадов для электричества. Нельзя было пренебрегать столь могущественным средством, воспитавшим многие поколения наших судей в их домашней обстановке. Я знал, что их души уже подготовлены к восприятию тех именно слов, которые я им буду говорить.

Этот прием не составляет моего открытия. Я имел поучительных предшественников. Называю их вполне определенно: Урусов и Кони. Урусов первый создал свободный литературный язык защитительной речи. Кони первый внес в судебные прения литературно-психологические приемы в широких размерах, но, увы, сделал это в целях обвинения, а потому поневоле приурочивал свою психологию к готовым сентенциям Уложения о наказаниях. Помнится, Кони, когда ему приходилось бороться с искусительными доводами защиты в пользу милосердия, называл эти доводы «жестокою сентиментальностью». Но я с гораздо большим правом могу назвать его прокурорскую психологию «сентиментальною жестокостью», ибо результатом его душевного анализа всегда являлось «лишение прав». Мне вообще кажется, что прокурор может пользоваться психологией лишь для изобличения неправды в показаниях подсудимого, но когда полное и откровенное сознание налицо, то глубокое исследование души преступника может быть благоприятно только для защиты.

Пример этих двух ораторов убедил меня, что приемы художественной литературы должны быть внесены в уголовную защиту полностью, смело и откровенно, без всяких колебаний.

Ведь судебные уставы императора Александра II сделали громадный переворот. Они предоставили присяжным заседателям произносить обвинительные или оправдательные решения, не стесняясь никакими доказательствами, единственно по убеждению их совести. Столь нашумевшее недавно случайное и необщеобязательное определение Сената насчет сознания подсудимого не может изменить установившегося хода вещей, ибо это было бы равносильно отмене реформы. Слишком ясный и точный закон превыше всяких мимолетных толкований, подмывающих его твердыню. Закон останется незыблем.

С тех пор примирение правосудия с душою преступника сделалось основным мотивом уголовной защиты. Из этого до очевидности ясно, что художественная литература с ее великими раскрытиями души человеческой должна была сделаться основною учительницею уголовных адвокатов. «Проникновенная» психология и вытекающая из нее, часто неожиданная для рутинных взглядов, этика — вот два могущественнейших оружия в руках того, кто должен «милость к падшим призывать».

Излишне распространяться о глубочайших открытиях в психологии преступления, сделанных, например, Шекспиром или Достоевским. Но вообще вся художественная литература неизмеримо более содействовала смягчению взглядов на преступника, нежели деятельность знаменитейших филантропов-практиков. Эти филантропы только облегчали отбытие наказаний, помогали устранению некоторых физических мук, улучшали тюремный быт и т. п. Но литература действовала гораздо радикальнее: она примиряла общество с самою личностью нарушителя законов. Не стану этого доказывать подробно. Приведу ближайшие, современные факты.

Возьмите хотя бы два рассказа Чехова: «Злоумышленник» и «Беда». Герой первого рассказа крестьянин Григорьев отвинчивал гайки, которыми рельсы прикрепляются к шпалам, иными словами, умышленно повреждал железнодорожный путь с явною опасностью для пассажиров, т. е. совершил преступление. Во втором — купец Авдеев, член ревизионной комиссии одного крахнувшего банка, подписывал подложные отчеты, т. е. судился за преступление. Чехов не юрист. Но кто же — даже самый лучший из нас — по тем двум обвинениям, которые я назвал, когда бы то ни было произнес в суде что-нибудь до такой степени яркое и простое, до такой степени обезоруживающее всякую возможность преследования этих двух преступников (Григорьева и Авдеева), как то, что написал Чехов в этих двух коротеньких рассказах?

А в чем же тайна? Только в том, что Чехов правдиво и художественно нарисовал перед читателем бытовые условия и внутреннюю жизнь этих двух, выражаясь по-нашему, своих «клиентов».

И решительно то же самое мы должны делать в каждой уголовной защите.

Мне возразят, что писатель свободно создает образы, почерпаемые из своей фантазии, тогда как адвокат прикован к фактам действительности. Но позвольте мне назвать это возражение просто глупостью — одною из тех старых глупостей, которые под влиянием привычки превращаются как бы в истину. Ведь я говорю о художественной литературе, которая всегда, как бы она фантастична ни была, имеет в своей основе самую настоящую, самую глубокую правду жизни. Поэтому уголовный адвокат, если он художник, т. е. человек проницательный и чуткий, находится даже в гораздо лучших условиях, нежели писатель. Он имеет подлинную натуру, которую ему нет надобности ни маскировать, ни переделывать. Как портрет есть самая благодарная тема для живописца (портретами обессмертил себя Веласкес), так и подлинное дело есть наилучший материал для художника слова, каким непременно должен быть защитник в суде.

Один мой товарищ, конечно, вполне искренно предостерегал одного подсудимого, желавшего обратиться к моей защите. «Ведь Андреевский — поэт, а не адвокат,— сказал он,— вам нужно поискать кого-нибудь более серьезного». С моей точки зрения, это был невольный комплимент. В переводе на мой язык это значило: «Андреевский слишком умен, найдите кого-нибудь поглупее». А клиент все-таки испугался и послушался.

И я прекрасно понимаю всесилие этой рутины. Ведь даже мой благосклонный критик, присяжный поверенный Ляховецкий, наделив меня всевозможными достоинствами, оговорился, однако, что я все-таки «не адвокат чистой крови». Вероятно, и это — намек на поэзию, ибо я не догадываюсь, каким образом уголовный защитник может быть «адвокатом чистой крови»? Что ему для этого нужно? Иное дело цивилисты. У них действительно умы совершенно специальные. Здесь можно говорить о расе, о юристах «по крови». Но уголовники?!

И кому бы, казалось, а уж никак не критикам уголовных защитников клепать на поэзию. Ведь Плевако в защите Качки как лучшим доводом воспользовался разбором некрасовского стихотворения «Еду ли ночью по улице темной...»; Адамов неоднократно эксплуатировал стихотворение Никитина «Вырыта заступом яма глубокая...». А Потехин оправдал Кожевникова, зарезавшего свою любовницу, даже посредством... музыки, доказывая присяжным, какую невыразимую печаль на сердце вызывают мотивы вальса «Дунайские волны».

Скажу прямо: чем менее уголовные защитники — юристы по натуре, тем они драгоценнее для суда. Гражданский суд имеет дело с имуществами, а уголовный — с людьми. Уголовный защитник призван ограждать живые людские особи от мертвых форм заранее готового и общего для всех кодекса. Если уголовный защитник будет таким же зашнурованным или, придерживаясь Ляховецкого, «чистокровным» юристом, как прокурор, судьи и секретарь, то ни одного житейски допустимого и понятного приговора не получится. Уголовный защитник, если он является чутким, правдивым, искренним бытописателем и психологом, всегда будет дорог для суда, всегда будет выслушиваться с уважением и вниманием, ибо сами судьи сознают, что их привычка к формам мертвит их совесть, удаляет их от потребностей жизни, которым они желали бы служить, а потому каждое верное, свежее слово, приходящее к ним из-за стен суда, заставляет их прислушиваться к голосу действительности, интересует их, смягчает поневоле их сердце. Юриспруденция нужна уголовному защитнику не как нечто существенное, а как нечто вполне элементарное, вроде правил грамматики для писателя, ученических чертежей для живописца, позиций для танцора и т. п. Присутствие этого звания должно быть почти незаметно в главных задачах его деятельности.

Впрочем, в этом отношении у меня есть антагонисты. Мне передавали такое суждение: «Уголовная защита есть работа упорная, грубая, совершенно антихудожественная. Едва открывается заседание, как уже следует помышлять о кассационных поводах...» Очевидно, подобное суждение может принадлежать только дельцам, лишенным художественного таланта, т. е. таким уголовным специалистам, которые теперь годятся лишь для второстепенных услуг, т. е. для консультаций, писания жалоб и т. п., но не для решительной минуты словесного спора. Адвокаты этого рода напоминают старинных докторов, которые всегда напускали на себя важность, любили тянуть лечение — и никогда настоящим образом не понимали сущности недуга. Таких людей теперь найдется немного.

В русской адвокатуре уже был очень большой и, в сущности, трагический талант этого направления — А. В. Лохвицкий, совершенно недосягаемый для современных эпигонов того же типа. И этот первоклассный уголовный юрист, человек с громадной эрудицией, изобретательностью и остроумием, проиграл свою кампанию перед реформенным судом. Он не переставал удивляться до своих последних дней, каким образом люди легкомысленные, «но с божественным огнем», с искренним и живым дарованием, преуспевали больше, чем он. А Лохвицкий был добрый и хороший человек, но только ослепленный старой верой. Что же теперь можно сделать с этой верой? Судебная реформа с отменой письменного производства, формальных доказательств и множества инстанций положила предел кляузе. Новый устав идеально прост. Любой помощник присяжного поверенного в один год, много в два овладеет всею техникой судебного заседания со всевозможными кассационными поводами. Современному защитнику-криминалисту, конечно, необходима эта подготовка, но она так несложна, что о ней и говорить не стоит. Сколько-нибудь даровитый человек будет в то же время и превосходным знатоком всех законных прав защиты, включая сюда Уголовное уложение и пропечатанные под каждою статьей разъяснения Сената.

Поэтому ставить на первый план свои глубокие познания в этой простой юриспруденции могут только мистификаторы, надеющиеся морочить клиентов. Старые времена миновали. Настал суд жизни, а не мертвой формалистики. И то, что эти господа называют защитой, есть только «волокита». Бумажное сутяжество удается им гораздо лучше, чем живое слово, и сколько бы они ни доказывали свою необходимость и важность в отправлении правосудия, они, в лучшем случае, достигнут только хорошего заработка, но судебными ораторами в истинном и благородном значении этого слова никогда не будут.

Возвращаюсь к литературе.

Я уже упоминал о двух превосходных рассказах, или, вернее, «уголовных защитах» Чехова. Но возьмем писателя в другом вкусе. Вот вам газетный фельетонист, пишущий чуть не ежедневно о чем попало, на скорую руку,— Дорошевич. И этот самый Дорошевич разобрал в нескольких фельетонах «России» запутаннейшее дело Скитских так живо, логично, ясно, просто и талантливо, с такою находчивостью и бытовою правдивостью в объяснении всех кажущихся недоразумений, так ловко объединил все части своего исследования, представил такую любопытную и цельную картину всего дела, что, если бы его фельетон попал в сборники адвокатских речей, он превзошел бы все известные мне образцовые речи наших адвокатов по делам с косвенными уликами. Помнится, закончив чтение этих фельетонов, я кому-то сказал: «Теперь я до очевидности понимаю, что Скитских осудить невозможно. И к чему после этого еще раз проделывать сложную комедию суда? Следовало бы теперь просто это дело свыше прекратить».

Да что Дорошевич! Мне попадались репортерские заметки, уверяю вас, более живые, умные и даровитые, нежели речи защитников по тем же делам.

И волей-неволей приходится сказать, что среди всех нас, уголовных защитников, в нашем довольно-таки показном сословии, увы, не слишком-то много людей с интересным, сильным умом и с обаянием оригинального, истинного дарования.

Однако же мы все-таки шумим, создаем себе имена... Чем это объясняется? Объясняется это громадным плюсом, который каждый из нас имеет над каждым деятелем прессы, а именно: нам даны живая аудитория и живой звук голоса. Эти два условия вместе составляют такой чувствительный рычаг, который самое ничтожное наше усилие передает публике сразу во сто крат в сравнении с его действительным значением. Самая дешевая мысль, самая пошлая сентенция, выраженные устно перед слушателями, производят сразу неизмеримо большее действие, нежели гениальнейшее изречение бессмертного человека, изображенное им для читателей на бумаге... Вот секрет нашего незаконного успеха. Вот чем объясняется то, что в нашей корпорации самые средние люди, обладая одною только развязностью речи, могут иногда, при некоторых честолюбивых махинациях, попасть даже в знаменитости. Но, конечно, от таких знаменитостей ни подсудимые, ни, тем более, предания, достоинство и дальнейшее развитие адвокатуры ровно ничего не приобретают.

Меня спросят: что же, по-вашему, делать? Писателям, что ли, поступать в присяжные поверенные?

Нет! Конечно, нет... Каждый, по природе, находит свое призвание. Об этом и говорить нечего. Однако в этом вопросе, казалось, можно было бы до чего-нибудь додуматься... Беда в том, что писатели не умеют говорить, а адвокаты почти не умеют правдиво, чутко и художественно воспроизводить и разъяснять жизнь. Вот если бы соединить то и другое...

Так я думал и так, по мере данных мне сил, я действовал. Идеальный защитник, каким он рисуется в моем воображении, это именно говорящий писатель. Вы, конечно, сблизите мое определение с определением Кони: прокурор — это говорящий судья. Но каждый судья поневоле должен быть прямолинейным, тогда как писатель может с полной свободой исследовать глубочайшие вопросы жизни. И в этой задаче — непочатый край для гуманитарных завоеваний уголовной защиты в будущем.

Предвижу еще такое возражение: ведь писатель изображает нормальных людей, а защитник говорит только о преступниках. Но каждый преступник вырастает среди нормальных людей, и для того, чтобы объяснить преступника, адвокат неминуемо должен, прежде всего, с глубокою правдивостью художника понять и определить всех его окружавших. Без этого немыслимо объяснить преступление.

Впрочем, у меня есть еще один решающий аргумент. Достаточно сказать, что даровитейший представитель уголовного права профессор Лист поддался обаянию художника моралиста Л. Толстого, протянул ему руку и разошелся с ним только в незначительных мелочах.

Кажется, моя мысль не должна вызывать недоразумений. Адвокаты-художники или «говорящие писатели» желательны, по-моему, во всевозможных делах, как в чисто юридических, так и в повседневных, ибо они везде будут наилучшим образом помогать выяснению истинных потребностей жизни. Но в особенности они важны в так называемых «громких процессах», волнующих все общество и требующих достойного отклика со стороны адвокатуры в пределах справедливости. Ведь криминалисты особенно любят попадать в такие дела. Повседневная работа служит им лишь подготовкою для этой роли и впоследствии будничная практика от них понемногу отпадает. Вообще же для уголовной защиты, не считаясь с выдающимися дарованиями, скорее всего полезны образованные, умные, искренние, добрые люди, а менее всего нужны казуисты или же пустые фразеры, самодовольно предлагающие публике истрепанные «цветы красноречия». Но к этому вопросу я еще возвращусь.

...Кстати, скажу об отличии красноречия судебного от политического. В печати, в обществе, а отчасти и в нашей среде существует шаблонное смешение уголовных ораторов с ораторами политическими. Мне попадались критические заметки, в которых авторитетно утверждалось, будто главная задача защитника должна заключаться в той «страстной силе», которая покоряет себе «двигательные импульсы человека». При этом упоминались Цицерон, Демосфен, Гладстон, Гамбетта и Лассаль, т. е. ораторы, создавшие себе имя речами политическими, а вовсе не адвокатскими.

Необходимо рассеять это недоразумение.

Оратор политический действительно должен покорять себе волевые инстинкты массы и заставлять ее поступать сейчас же согласно своему внушению. Его задача активная и положительная; сделайте то-то. Здесь и анергия, и страсть, и пафос вполне уместны, а подчас и необходимы. Толпа, которую нужно двинуть, требует бича. Нужно всех объединить; нужно тех, которые еще колеблются, загнать в общее стадо. Индивидуальности должны исчезнуть в желании большинства. Кроме того, политический оратор говорит во имя общества. Почва для сочувствия у него наполовину готова. Он добивается того, чего должны желать и его слушатели. Он, естественно, волнуется ввиду ожидаемого общего блага. Поэтому и в тех редких уголовных делах, которые затрагивают политические вопросы, все наши ораторы по самой природе вещей говорили страстно, чувствуя себя объединенными с желаниями лучших общественных сил.

Но всегдашняя задача уголовного защитника — прямо противоположная. Ему нужно отстаивать узкие интересы отдельного лица против общества. Общественная масса уже готова задавить отдельного человека — необходимо эту массу задержать, умилостивить, заставить ее отказаться от своего намерения, воздержаться от осуждения. Нужно достигнуть, чтобы она ничего не сделала этому человеку, чтобы она сказала: нет. Следовательно, цель отрицательная.

Какая же тут возможна аналогия?

Подумайте, в самом деле: вам дана личность, решительно ни на кого не похожая, и на эту личность нападает общественная власть во имя предполагаемого сходства всех людей вообще. Значит, если только суд не поймет этой отдельной души, то подсудимый погибнет без малейшего милосердия! Как же, спрашивается, возможно в таких условиях щеголять общими местами. Ведь между судом и подсудимым существует еще целая бездна взаимного непонимания. Да вы сами знаете ли еще своего клиента? Часто ли навещали его в тюрьме? Разъяснили ли в задушевной беседе с ним все мучительно темные вопросы, создаваемые жизнью, совершенно заново, решительно в каждом отдельном преступлении? Добились ли вы толку? А что, если и вы сами ничего не понимаете? Великолепны будут прения!

Я убежден, что защитник, сумевший проникнуть в душу подсудимого, постигший в ней как дурное, так и хорошее, словом, слившийся с подсудимым внутренне, почти в каждой защите невольно оторопеет перед тем, как трудно будет ему вынести на свет, перед далекие, незнакомые лица судей все то интимное, почти непередаваемое, чем он преисполнен вследствие искреннейшего общения с преступником, на правах его единственного на свете исповедника и охранителя...

Поэтому почти нет такого дела, где бы путь к приговору мог показаться защитнику настолько легким, ровным и приятным, что можно было бы сразу пуститься по нему вскачь, на лихом коне, с молодецкой посадкой и с кликами героя, заранее торжествующего победу...

Кажется, распространяться на эту тему нет более надобности. Sapienti sat.

Наш суд присяжных, хотя и заимствован из Франции, но на деле проявил столько национальной своеобразности, что сходство осталось в одних формах. Каковы бы ни были несовершенства нашего суда, но он так нов, свеж и молод, что у него есть громадное преимущество всякой здоровой молодости: ему принадлежит будущее. Этот суд вызвал к жизни и адвокатуру, которая поневоле должна была создавать новые формы, французские образцы для нас совсем непригодны. Если бы французская адвокатура, создавшая в прошлом столько чудесных ораторов, предстала пред нашим «судом совести», то она оказалась бы «старой крысой». В ней действительно есть много архаического. Язык напыщенный, чуждый нашим простым вкусам. Приемы увертливые, отдающие тонкой кляузой, которыми и до сих пор щеголяют хитроумные и элегантные «мэтры» вроде Деманжа. Слог совсем особенный, ненатуральный, с каким-то специфическим профессиональным запахом, каким, например, обдает вас в аптеке с ее латинскими снадобьями. Чувствуется уже отжившее и ненужное мороченье публики. Французскому адвокату, по исторической традиции, присвоено лицемерие. Французские судьи весьма буржуазны, консервативны и вообще строги, но ради обмена двух противоположных мнений, с точки зрения государственной справедливости, за французским адвокатом укреплено право реплики, не подлежащее ничьим придиркам. Ни один французский адвокат не подвергается порицанию собственно за принятие того или другого дела. Мало того, если, например, подсудимый прибегнет к неловкой лжи, то публика совершенно свободно рассмеется; если же поднимется адвокат и заступится за эту ложь, то публика сохранит к нему уважение. Так было еще недавно в деле Эмберов. Когда Тереза клялась, что Крауфорды существуют, то публика хохотала. Но когда встал Лабори и гаркнул: «Я это докажу»,— все хотя и сознавали, что это враки, безмолвно подчинились. И это понятно. В этом случае страна чтит в адвокате свое общественное учреждение: его лицемерие неприкосновенно, оно составляет, так сказать, его публичное право.

Но у нас все это не годится. У нас при самом введении реформы сложилось такое убеждение, что, если уже отныне будет суд совести, то и защита должна быть «по совести». На первых же выдающихся адвокатов при малейшем их разъединении со взглядами общества посыпались упреки. Брошена была в наше сословие кличка, прославившая Евгения Маркова: «прелюбодей мысли». Щедрин, подметив слишком развязную болтливость некоторых из нашей братии, заклеймил этот тип защитника фамилией «Балалайкин». Ничего нельзя было поделать. Наш поистине прогрессивный уголовный суд силою самой жизни указал всем участникам процесса, что от каждого из них прежде всего потребуется искренность и правда. И требование это уже останется самым существенным навсегда.

В сущности, надо сказать, что утвержденное веками торжественное лицемерие французских адвокатов ровно ни к чему не ведет. Судьи прослушают «брехунца» (как у нас малороссы прозвали адвокатов) и все-таки каждый раз сделают свое дело как следует. Великолепная, театральная ложь ударяет только по сводам залы, но не по сердцам судей. И если бы французская адвокатура ознакомилась с лучшими из наших речей, то увидела бы, насколько новы созданные нами формы защиты. В особенности ее бы поразили наши работы в исследовании души преступника. Ведь психология французских адвокатов не идет далее одной стереотипной фразы, повторяемой решительно в каждом деле: «Посмотрите на подсудимого: разве он похож на вора, убийцу, поджигателя и т. д...» Но ссылка на внешность подсудимого как на лучший довод в его пользу равносильна сознанию, что его внутренний мир совершенно недоступен для защитника.

Давно известно, что ораторами «не рождаются, а делаются», т. е. что внешние качества речи каждый может приобрести. Следовательно, важнее всего лишь то, чтобы у будущего оратора была прежде всего голова, имеющая высказать нечто значительное. Публика же до сих пор этого не понимает. Большинство думает, что, если человек способен говорить без запинки, то, значит, он оратор. И вот почему болтунов смешивают с ораторами. Это один из величайших абсурдов.

От болтливости следовало бы так же лечиться, как от заикания. Непроизвольное извержение слов так же пагубно, как непроизвольная их задержка. Оратором может быть назван лишь тот, кто достигнет полного сочетания плавности речи с целесообразностью каждого произносимого слова. Но в совершенном виде такое сочетание решительно никому не дается от природы. Нужно работать над собою, нужно покорять себе язык, дисциплинировать его. Величайшие ораторы древности, Демосфен и Цицерон, никогда не полагались на импровизацию и писали заранее свои речи от слова до слова. Кроме того, они долго вырабатывали свой слог прилежным изучением поэтов. Да, именно поэтов — не в обиду будет сказано тем, кто протестовал против затеи А. Я. Пассовера читать Пушкина в собраниях наших помощников. Ибо настоящая поэзия есть, прежде всего, точность и благозвучность языка, а следовательно, она содержит два существенных качества, необходимых оратору, как воздух для дыхания. Неужели Демосфен и Цицерон читаются в гимназиях для того, чтобы приучать гимназистов к воздействию на «волевые импульсы толпы»... Конечно, авторы эти изучаются лишь как образцы слога, близкого по своей точности и мелодии к языку поэтов. Вспомните первые звуки речи против Катилина: «Quousque tandem, Catilina...» Ведь это стих. Это настоящий ямб, как «Скажи мне, ветка Палестины...» А восклицание: «O, tempora! O, mores» — это настоящая гармония.

И знаете ли вы, что наш руководитель А. Я. Пассовер — один из утонченнейших гастрономов по части слога — даже к Пушкину, который, кажется, превышает в этом отношении писателей всего мира, однажды придрался. Он указал мне, с недоумением и досадою, у Пушкина одну строку, правда, всего одну, которую он откопал:

«Пора. Перо покоя просит».

«Помилуйте,— сказал он,— в четырех словах четыре «п» и три «р»... Это непостижимо!»

Итак, древние ораторы совершенствовали свой слог, приглядываясь к образцам литературы. То же следует делать и нам.

Помню, летом 1897 года мне попались за границею в «Figaro» чрезвычайно любопытные статьи «La litterature et le barreau». В них проводилась параллель между беллетристикой и адвокатскими речами. Автор доказывал, что законы успеха в этих двух областях искусства совершенно одинаковы. Здесь я узнал, что все лучшие французские адвокаты писали свои речи. О Жюле Фавре, например, сообщалось, что он приготовлял свои фразы с величайшим трудом, сердился и ломал перья. А между тем его кудрявое красноречие весьма быстро отцвело и теперь уже вызывает насмешку. Автор приходит к выводу, что как в литературе, так и в ораторском искусстве остается свежим и переживает всякие моды только простой, сжатый и ясный язык, чуждый безвкусных украшений.

Приведу несколько афоризмов Квинтилиана: «Писать речи надо всякий раз, когда это будет возможно»; «Природа не желает производить быстро на свет ничего большого,— всякое прекрасное дело соединено с трудностями»; «Люди необразованные или мужики недолго затрудняются, с чего им начать»; «Умение говорить экспромтом — лучший результат учения и своего рода самая богатая награда за долгие труды».

Что касается предварительной работы, то и у нас все знаменитые защитники писали свои речи заранее, или целиком, как Спасович, или в виде конспектов, или «оазисами», как говорил о себе Плевако, который, впрочем, в последнее время тоже стал их писать целиком, ибо тотчас после прений передает полную рукопись в газеты. Здесь подробности зависят от индивидуальностей. Важно только то, чтобы вся идея защиты была заранее глубоко продумана.

Содержание речи должно быть приурочено к тому, чего могут требовать и ожидать, чем могут наиболее интересоваться судьи в момент прений. Нет ни малейшей надобности повторять им то, что они уже знают. Следует обобщить картину дела и сделать это таким образом, чтобы попутно были затронуты все больные места и получились ответы на самые щекотливые и тревожные вопросы. Преподать эту архитектонику защиты нет никакой возможности. Она дается чутьем, талантом и, так сказать, духовным глазомером, который указывает вам на соответствие между частями и целым.

Я должен теперь сказать нечто обыденное, старое, вечное. Когда к вам приходит клиент, не цепляйтесь за него, не уродуйте самого себя размышлением «как бы тут можно было извернуться?». Лукавство или развязная софистика редко побеждают, да и в случае успеха не приносят отрады. Ставьте вопрос иначе. Спросите себя, всесторонне ознакомившись и с бумагами, и с человеком: «Что есть справедливого в объяснениях?» Если есть хоть кусочек справедливости, возьмитесь за один этот кусочек, предварив клиента, что все остальное не годится. И только с этого исходного пункта начинайте работу. Раз вы зададитесь такою целью, то все законы впоследствии приложатся сами собой.

Для меня в каждом принимаемом деле самое интересное было добиться правды. Сотрудники мои знают, как я пытливо исследую клиента, как беспощадно анализирую улики и сколько дел отвергаю. Мне попадалось много дел с весьма благодарным материалом для спора, и самое содержание спора уже легко складывалось в моей голове, но я чувствовал, что настоящая правда все-таки не на стороне подсудимого. И тогда я отсылал его к другим. Но видно уже «глаз у меня дурной», ибо и в других, иногда весьма искусных руках все эти дела, в конце концов, оканчивались трагично. Я этим не хвастаюсь и не вижу в этом никакой добродетели. Я просто не способен к лживым изворотам; мой голос помимо моей воли выдаст меня, если я возьмусь развивать то, во что не верю. Я нахожу всякую неправду глупою, ненужною, уродливою, и мне как-то скучно с нею возиться. Я ни разу не сказал перед судом ни одного слова, в котором бы я не был убежден. Впрочем, я думаю, никто из моих читателей никогда не почувствовал фальши в моих объяснениях. Этим я сразу, в первый и последний раз, возражаю всем моим критикам, осуждавшим меня за принятие тех или других дел. Как-то в Вильно один из приятелей моего клиента после прений сказал мне: «Что бы о вас ни думали, но каждый слушающий вас поневоле чувствует: этот человек говорит правду». И ни от кого другого я не слышал отзыва, более для меня ценного, более соответствующего тому, к чему я всегда стремился.

Действительно. В правде есть что-то развязывающее руки, естественное и прекрасное. Если вы до нее доищитесь, то какой бы лабиринт нелепых взглядов и толкований ни опутывал дело, вы всегда будете себя чувствовать крепким и свободным. Если даже дело проиграется, то вы испытаете лишь нечто вроде ушиба от слепой материальной силы. Вам будет жалко судей, которые были обморочены слишком громоздким скоплением чисто внешних помех, заслонивших от них истину. Я всегда оставался упрямым во всех тех (сравнительно весьма немногих) случаях, когда суд со мною не соглашался. И почти всегда время оправдывало меня.

Некогда печать упрекала меня в том, что в своих речах я создаю фантастические литературные образы, вовсе не соответствующие тем живым подсудимым, которых защищаю. Наибольшие упреки достались мне за Иванова и Августовского. Я не возражал. Я знал, что правда была на моей стороне, и, как всегда, «с меня было довольно сего сознания». Я питаю отвращение к так называемой «сентиментальности» и к приемам дурного вкуса, от которых, по выражению Тургенева, «воняет литературой». Для меня, повторяю, «правда жизни» всегда представлялась такою разительною, ценною находкой, что я никогда бы не дерзнул портить ее своими измышлениями. Она всегда бывала для меня и глубже и оригинальнее ходячих литературных сюжетов. Поэтому я ее тщательно оберегал во всех доставшихся мне делах.

И здесь время защитило меня. Расскажу вам об Иванове и Августовском. От Иванова я получил письмо из тюрьмы. По каким-то случайностям я откладывал со дня на день просьбу о допущении меня к свиданию, хотя и носил его письмо в кармане. Как раз в это время мне встретился в одном обществе Владимир Соловьев. Не помаю, какой именно разговор заставил меня вспомнить о письме Иванова, и я его прочел всем присутствующим. Соловьев накинулся на меня: «И неужели вы до сих пор не были у него! Такое письмо мог бы написать только Достоевский... Это во всяком случае выдающийся, интересный человек. Спешите к нему и непременно берите защиту». Я сказал, что и без того упрекаю себя за невольное запаздывание. Вероятно, многие помнят, что поднялось в печати после моей речи!.. Однако же, спустя три года, когда эта речь появилась во втором издании моего сборника, однажды ко мне на рождественские Святки пришел неизвестный студент Ярославского лицея и объяснил, что у них в товарищеских прениях обсуждалась моя защита в связи с обвинительным актом и другими напечатанными документами. Молодежь, первоначально поддавшаяся газетным рецензиям, пришла к полному согласию со мною насчет Иванова и просила этого студента выразить мне свое сочувствие. Вот от кого и в какой интимной форме я получил удовлетворение...

Что касается Августовского, то всего лишь три года тому назад от одного золотопромышленника из глубокой Сибири я узнал, что Августовский еще бодрствует и работает, что все его знают по моей книге, и что он в эту книгу попал весь, живьем, таким, каким и до сих пор остается.

И как после всего этого не преклониться перед глубокою народною мудростью, которая вещает: «Все минется, одна правда останется».

Тема беседы такая неисчерпаемая, что следовало бы себя ограничить. Но я еще не успел высказать всего существенного.

Русское судебное красноречие возникло при необычайно благодарных условиях. В нашу среду попали замечательные умственные и художественные силы. В шестидесятые годы закипела такая общественная работа, что выдающиеся ученые и люди с литературным талантом покинули свои библиотеки и кабинеты для живого судебного дела. Язык первых защит оказался пестрым и разнообразным, без какой бы то ни было сложившейся профессиональной окраски; ничего узко сословного, что уже ясно замечается в старой европейской адвокатуре, здесь еще не было. Но все речи отличались содержательностью. Видно было, что они исходят от умов широких, самостоятельных, развитых и богато одаренных. Эти первые образчики нашего красноречия создавались сообща: профессорами, литераторами, светскими людьми с европейским образованием, а также даровитейшими самородками из демократии. Нечто веское, значительное и живое слышалось в каждом доводе. Адвокатура сразу выросла и вызвала невольное внимание суда. В то же время печать зорко следила за ее нравственным достоинством. Таким образом, даже самые зачатки пошлости и беспринципности вытравливались в приемах нашей трибуны с первых же лет ее существования.

Теперь уже трудно вспомнить и перечислить адвокатов, которые даже никогда более не попадут в историю нашего сословия, но которые говорили перед судом так интересно, благородно и культурно, что нынешние газетные знаменитости перед ними оказались бы совершенно ничтожными. Возьмите старые газеты и, быть может, вам попадутся умные тексты этих позабытых защит.

И главное, на что я хочу указать,— ничего актерского в этих речах не было. Язык Спасовича ярок, но прост, и никаких мелодраматических приемов у него нет. В самых трогательных местах он робел, а не декламировал. Плевако — византиец и ритор по природе, но и он поднимает интонацию лишь в самые сильные моменты речи, как делал это и Урусов. И оба эти оратора увлекали аудиторию не внешними приемами, а внутреннею прелестью своего дарования.

Но о большинстве тех чудесных пришельцев в наше сословие теперь приходится сказать: «Иных уж нет, а те далече...» Дождемся ли мы нового прилива таких же крупных умственных и художественных сил?

Дело в том, что, как я уже говорил, поприще наше скользкое. Слепая масса публики, правда, торопеет перед адвокатами и в случае беды легко отдается им в руки, веруя в их могущество. Но все развитое общество невольно держит их в подозрении. Я имел случай сближаться с лучшими и замечательнейшими деятелями нашего времени в области искусства и мысли. Я пользовался их симпатиями, почти дружбою. И что же? Я всегда чувствовал, что звание «адвокат» мне как бы извинялось. Конечно, я никогда не оправдывался, сознавая, что, если бы поднялся спор, то я сумел бы отстоять свое достоинство. И все-таки не обошлось без некоторых недоразумений. Но я и тут не уступил. Время их сгладило...

Вот как трудно покорять истинное «общественное мнение» в пользу адвокатуры!

После этого вы легко поймете, как досадно и обидно наблюдать все, что появилось вдруг на смену трудным, но поистине блестящим начинаниям нашей адвокатуры в последнее время.

Все, от чего следовало бы очищать наше сословие, как от вреднейших плевел, мешающих его нравственному росту и авторитету, расплодилось с поразительною силою. Сформировалась крепкая школа рекламы и актерского пустозвонства.

Нужно ли объяснять, что реклама есть лавочный, торгашеский прием, совершенно несовместимый с какою бы то ни было умственною деятельностью, претендующею на общественное уважение и доверие... И вот в уголовной адвокатуре, т. е. в учреждении, которое даже при лучших намерениях его представителей все-таки подозревалось обществом a priori в своекорыстии и продажности, реклама пустила такие глубокие корни и дала такие пышные плоды, что нет уже силы, которая истребила бы эту растительность. Если реклама вообще довольно быстро дает осязательные практические результаты, то как же винить начинающую молодежь за то, что она ради скорейшего заработка и славы по уголовным делам прибегает к мудрым приемам, созданным старшими, и добивается прежде всего помещения своего имени в газетных листках? В последние годы я сделался случайным читателем этих листков и теперь только узнал, как широко, с какою постыдною и жалкою страстью разрастается эта реклама. Я увидел, что множество неведомых защитников то и дело пропечатываются в газетах с их именами и отчествами и с упоминанием о произнесенных ими «блестящих и горячих речах».

Эти два эпитета раздаются столь щедро, что получается впечатление, будто происходит необычайный наплыв гениев в наше сословие... Но я-то, достаточно посидевший на своем веку возле всякого рода известностей, очень хорошо понимаю значение этих двух терминов: «блестящая» речь — значит, старался говорить для публики, а не для судей; «горячая» речь — значит, хорошенько не понял дела и не сумел его объяснить, а рассчитывал взять притворным волнением и поддельным чувством. А в общем произносил шаблонные фразы, знакомые каждому из учебников и плохих романов.

Таким образом, новейшая школа имеет три заповеди: первая — «реклама», вторая — «пафос» как подделка чувства, и третья — «общие места» как замена ума. И больше ровно ничего не требуется.

Что же получается в результате? Получаются люди, которые сами себя расславили и которые этим очень довольны.

Но скажите по совести: интересуется ли кто бы то ни было из людей компетентных тем, что скажет подобная «знаменитость» по делу, доставшемуся в ее руки? Я думаю, что нет никакой возможности интересоваться речью, которая каждому среднему человеку известна заранее. Каждый из нас, прочитавши о происшествии в газетах, даже не изучая его подробностей, весьма легко угадает, на чем будет «ездить» подобный защитник. И никогда не ошибется. Все мы без затруднения предусмотрим, что речь защитника будет «блестящая и горячая», в вышеуказанном мною смысле, и что, таким образом, на сцене суда произойдет самое банальное изображение защиты с ее общеизвестною и надоевшею ролью, как роль «Дамы с камелиями». Привычные рецензенты судебно-театральной залы будут вполне удовлетворены. Слава защитника не увеличится, но и не уменьшится, ибо сама эта слава, раз уже она сделана, имеет те же качества неувядаемости, как и восковая кукла.

А смогли ли бы вы когда-нибудь предусмотреть, что скажут Спасович, Урусов, Александров, Жуковский? Нет. Потому-то их появление и участие в деле всегда составляли событие без всяких самодельных анонсов. Это были умы самобытные, творческие и способные открывать новое, яркие и редкие, как бриллианты. А те, которые нынче так усиленно предлагают себя публике,— разве это не самые ординарные умы?

Я говорил о поразительной скудности талантов среди «уголовников». Между тем в кадры цивилистов продолжается постоянный приток людей широко образованных, значительно умных, прямо выдающихся. Но ими ни печать, ни общество не занимаются. И наша корпорация поневоле должна получать свою аттестацию «о всех и за вся» от тех товарищей-«любителей», которые подвизаются на видных для всей России подмостках уголовной сцены. Положение для этих «корифеев», надо сознаться, довольно ответственное и едва ли ими сознаваемое, а для всех прочих — чрезвычайно неудобное...

Предвижу множество возражений. Отвечу только на самые опасные и коварные, какие мне приходят в голову.

Мне могут сказать: «Новая адвокатура вовсе не помышляет о том, чтобы сказать нечто новое и удивить каких-нибудь тонких ценителей. Она заботится прежде всего о подсудимом и отдает ему всю свою душу. Она ближе к жизни и она преуспевает в смысле побед гораздо более, нежели все ваши излюбленные ораторы».

Казалось бы, более сильного возражения и придумать нельзя.

Но все это вздор. Во-первых, сколько бы теперешняя адвокатура ни помышляла о том, чтобы сказать нечто новое, она этого не сделает, не потому, что не хочет, а потому, что не может. Во-вторых, она вовсе не ближе к жизни, потому что она и не трудится, и не задумывается над изучением жизни, а только, понюхав слегка, на каких нотках можно сыграть выгодную роль, торопится захватить каждое дело с благодарным сюжетом и «жарить вовсю» бенефисные монологи, даже не соображаясь с тем, насколько они подходят к данному случаю. Она даже не постесняется исказить дело только для того, чтобы подогнать его под свое задуманное выигрышное «амплуа». В-третьих, она вовсе не влагает в дело своей души, а только припускает к нему свой искусственный жар. Все эти пламенные защиты я назвал бы «физическими», а не «интеллектуальными». Известно, что даже величайшие трагики нисколько не тратили своей души, ибо отличались великолепным здоровьем и долголетием. Следовательно, о наших заурядных лицедеях и говорить нечего. Наконец, в-четвертых,— и это самое главное. Новая адвокатура не только не преуспевает в смысле побед, но, если взять статистику, проигрывает немилосердно. Секрет заключается лишь в том, что, под сенью рекламы, она трезвонит о своих победах и затушевывает свои проигрыши. Я бы мог привести доказательства и цифры, но для этого нужно было бы назвать процессы и действующих лиц. Вредить никому не хочу. Держусь добродушного и бессмертного изречения нашего коллеги Сермягина: «Дай Бог нажить всякому». Но убежден, что теперешняя система защиты никакого влияния на правосудие не оказывает. Она годится лишь для дел, которые сами собою выигрываются. Да и в этих случаях подчас вредит, ибо развязная заносчивость адвокатов, предвкушающих победу, иногда смущает самых добросовестных судей.

Не отрицаю, что каждый из главных деятелей рекламного периода имеет свои достоинства. И если бы они по примеру своих товарищей предыдущего времени предоставили самой жизни сделать им оценку, то и пределы их деятельности соответствовали бы их природным способностям. Теперь же они, благодаря искусственным мерам, занимают в корпорации совершенно неподобающее им место и оттесняют в сторону уже возникшие более свежие и гораздо более сильные дарования, которые не желают прибегать к их приемам. Вся эта крепкая сеть телеграфно-рецензентской агентуры да еще таможни, устроенные и в доме предварительного заключения, и на границе провинциального импорта с целью распределения уголовного товара только между известною группою лиц,— все это указывает на глубокое разложение наших нравов. О прежнем рыцарском отношении между товарищами, среди которых теперь существует подобная ловля дел, конечно, уже и говорить не приходится. Эта бесцеремонность не встречает у нас откровенного протеста, хотя отовсюду слышится подавленный ропот. Но мне бояться нечего. Я фаталист, за делами не гоняюсь, газетного шума не ищу и, кроме того, так беззаветно люблю всякий истинный талант, что к его оценке никакие личные отношения ни в какой области искусства у меня не могут примешаться. В этом вопросе у меня нет ни врагов, ни друзей.

И если бы от меня потребовали, чтобы я в самом сжатом виде определил, какая же существует разница в нашем деле между истинным искусством и мишурой, то я бы ответил: истинное искусство — это простота, искренность, содержательность и оригинальность, в отличие от мишуры, которая есть вычурность, фальшь, пустословие и банальность. Сообразно этому определению я и предложил бы вам оценивать лиц, подвизающихся у нас на поприще судебного красноречия.

Но пора кончить.

Реклама завершит когда-нибудь свой цикл и, как всякое отрицательное явление жизни, со временем, по воле судеб, принесет свою пользу, ибо самый титул «знаменитости», наконец, опошлеет. И это уравняет людей, даст им больше свободы и уверенности в естественной и справедливой оценке их трудов.

Мне кажется, что вследствие указанных мною особенностей нашего правосудия, русские судебные ораторы должны занять видное место не только в истории общественного развития, но и в истории словесного искусства. Давно уже мне приходит в голову одно сравнение. В Сорбонне над анатомическим театром существует старинная надпись: «His est locus, ubi mors in vitam proficit», т. е. «Вот место, где смерть служит на пользу жизни». В соответствии с этим, чуть ли не с начала моей деятельности я мысленно читаю над судебным зданием следующие слова: «Вот место, где преступление служит на пользу обществу». Конечно, не в том смысле, что здесь наказываются преступники, а в том, что здесь изучаются причины преступления, дабы общество научилось их избегать. Какая громадная задача! Какие для этого нужны крупные таланты! И мне кажется, что исполнить эту задачу могут только судебные ораторы, равные нашим лучшим писателям по глубокому и правдивому изображению жизни, по благородной и художественной простоте слова.

Сергей Аркадьевич Андреевский[1]

Три выдающихся судебных оратора — Ф. Н. Плевако, А. И. Урусов, В. А. Спасович — встретились на этом процессе. Трудно отдать преимущество в состязании кому-либо из бойцов. Знакомство с этим процессом следовало бы рекомендовать всем начинающим судебным ораторам: из речей они могут увидеть, как глубочайшая мысль должна сливаться с простейшим словом, как на суде надо говорить все, что нужно, и только то, что нужно, и научиться, что лучше ничего не сказать, чем сказать ничего.

Суду преданы по обвинению в краже процентных бумаг и в употреблении средств для изгнания плода бывший рязанский губернский воинский начальник, полковник Николай Никитич Кострубо-Карицкий, жена штабс-капитана Вера Павловна Дмитриева, 30 лет, врач, коллежский асессор Павел Васильевич Сапожков, 36 лет, инспектор врачебного отделения рязанского губернского правления, статский советник Август Федорович Дюзинг и жена губернского секретаря Елизавета Федоровна Кассель.

Председательствовал товарищ председателя г. Родзевич, обвинял товарищ прокурора Московской судебной палаты В. И. Петров, защищали: Карицкого — присяжный поверенный Ф. Н. Плевако, Дмитриеву — присяжный поверенный князь А. И. Урусов, Дюзинга — присяжный поверенный В. Д. Спасович, Сапожкова — присяжный поверенный Н. М. Городецкий, Кассель — г. Киреевский.

По определению Московской судебной палаты, заменившему обвинительный акт и предложение прокурора Рязанского окружного суда об освобождении от ареста Кострубо-Карицкого, сущность дела состоит в следующем:

1868 года 23 июля тамбовский помещик, майор Переметко-Галич, живший в своем имении Тарков Липецкого уезда, заявил полиции, что у него украдено разных процентных бумаг на 38 тысяч рублей, в числе которых было 7 банковских билетов на предъявителя по 500 рублей каждый, 12 билетов внутреннего с выигрышами займа, выкупные свидетельства на имя его и жены его и другие бумаги. Эти бумаги хранились до того времени в ящике письменного стола, стоявшего в его кабинете. Уезжая из деревни 16 июля, Галич деньги оставил в столе. Возвратившись домой 17 июля, он их не проверял. Также не пересчитывая, 20 июля он взял их с собою, когда собрался ехать в Липецк (деньги находились в двух увязанных пачках). Вернувшись домой 28 числа, он передал пачки жене своей, которая не нашла в пачках 38 тысяч.

Так как письменный стол взломан не был, то г. Галич заявил свое подозрение на прислугу, но кроме отсутствия взлома других доказательств не было. Розыски полиции, продолжавшиеся более трех месяцев, не открыли никаких следов преступления. Наконец, г. Галич узнает, что в начале ноября в г. Ряжске какая-то женщина продала два билета внутреннего с выигрышами займа купцу Морозову и на продажной расписке подписалась: жена майора Буринская. Женщина эта обратила на себя всеобщее внимание своим странным поведением. Далее выяснилось, что та же женщина потеряла на станции Ряжской железной дороги 12 купонов от билетов внутреннего с выигрышами займа, которые тут же на станции и были найдены и возвращены ей, причем она, расписываясь в получении купонов, подписалась: Вера Павловна Дмитриева. Вследствие этого г. Галич, дядя Дмитриевой, подал заявление судебному следователю, объяснив в нем, что подозревает в краже свою племянницу. 8 декабря 1868 года Галич сам допрашивал свою племянницу, но она в краже не созналась. В тот же день ее допрашивал судебный следователь, которому она также в краже не созналась, а лишь объяснила, что продала в Ряжске какому-то купцу билеты и подписалась чужою фамилией, так как не хотела, чтобы узнали, что она была в Ряжске, на станции же при получении купонов подписалась своею фамилией, а на вопрос, откуда взяла деньги, ответила запамятованием. Через несколько дней Дмитриева дала следователю другое показание, в котором рассказала, что четыре года находилась в любовной связи с рязанским губернским воинским начальником полковником Кострубо-Карицким и от него забеременела. Ожидая роды и обманутая ложными схватками, она отправилась в Ряжск, по совету Карицкого, который дал ей на дорогу денег: 4 билета внутреннего с выигрышами займа и 12 купонов от них. В Ряжске из этих билетов два она продала купцу Морозову, остальные два билета и деньги, оставшиеся от продажи, она, приехав в Рязань, отдала Карицкому. Назвалась она Буринской по совету Карицкого. Карицкий говорил ей, что билеты внутреннего с выигрышами займа он купил на какой-то железной дороге. В Ряжске Дмитриева, по ее словам, тотчас по приезде позвала акушерку, которая помогла ей, и боли в животе уменьшились. Возвращаясь в Рязань, дорогой она встретила знакомых уланских офицеров, которым рассказывала, что наглупила в Ряжске, подписавшись чужой фамилией. По приезде в Рязань она говорила Карицкому о краже денег у Галича, и Карицкий просил ее молчать об этом. При этом разговоре она и Карицкий решили поехать вместе в Москву для того, чтобы достать денег, в которых Карицкий нуждался для уплаты за своего делопроизводителя Радугина, растратившего на большую сумму казенных контрамарок. В Москву они поехали в разных вагонах: Карицкий в первом классе, а она с дочерью своей квартирной хозяйки во втором. По приезде в Москву сейчас же взяли карету и ездили по банкирским конторам: были у Юнкера, у Марецкого и в других. В конторы входила Дмитриева одна, Карицкий оставался же в карете. Ни в одной конторе не согласились разменять данные ей Карицким 500-рублевые билеты; везде требовали удостоверения полиции в ее личности, при этом она себя называла Галич, как ей советовал Карицкий. В то время, когда обнаружилась кража, она гостила у дяди в деревне и убедительно просила обыскать себя, но дядя не согласился, сказав, что это лишнее. В Москве она и Карицкий остановились в гостинице «Россия», на Кузнецком мосту; она в гостинице прописалась по виду, выданному ей из канцелярии Карицкого; этот последний назвался чужой фамилией. Когда она спрашивала Карицкого, откуда он взял 500-рублевые билеты, он ей ответил, что это не ее дело. Из Москвы они, по настоянию Карицкого, уехали в тот же день с вечерним поездом обратно в Рязань, хотя раньше предполагали пробыть в Москве несколько дней. В Рязани Карицкий привез ей 8 билетов внутреннего с выигрышами займа, которые просил разменять в банке. Она их разменяла. Почувствовав приближение родов, она в октябре отправилась в Москву, где и разрешилась в Воспитательном доме. Билет для поездки ей выдал Карицкий и на нем написал, что она едет в Москву, а оттуда на богомолье в Троицкую Лавру.

Из Москвы она тотчас же возвратилась в Рязань и стала много выезжать, желая скрыть свои роды. От этих выездов силы ее надломились, и она тяжело заболела. В это время она нуждалась в деньгах, просила их у Карицкого, но он ей денег не давал, а предлагал 500-рублевые билеты, говоря при этом, что их необходимо разменять в Москве. Не будучи в состоянии ехать в Москву сама, она просила о том г. Соколова, который, не согласившись менять билеты, предложил эти билеты продать ему. Она продала билеты Соколову и в продажной записи подписалась своей фамилией, за что Карицкий упрекал ее и назвал этот поступок неосторожным. Спустя несколько времени Карицкий привез ей огромное количество купонов, которые, как он объяснил ей, купил на железной дороге, и просил ее разменять их, но непременно в Москве, в чем и взял с нее честное слово. Вскоре затем в Рязань приехал ее дядя, который ее стал расспрашивать о том, что она делала в Ряжске. Она ему ответила, что, не посоветовавшись с Карицким, отвечать на эти вопросы не будет. Тогда послали за Карицким, но он, прежде чем приехать, долго отговаривался. По приезде к ней Карицкого она говорила с ним наедине, причем Карицкий принял все предосторожности, чтобы разговор ее с ним не был кем-либо услышан. Карицкий ей советовал сказать дяде, что деньги украла она и что потом так испугалась, что все процентные бумаги сожгла, также советовал просить прощения у дяди; по его мнению, тогда все дело будет кончено. При этом Карицкий просил ее сжечь вид, который ей был выдан для поездки в Москву, и его письма. Она это исполнила. После этого Карицкий у нее не бывал. Впоследствии она слышала от своего отца (Павла Галича), будто он и Карицкий решили, чтобы отец ее подал от себя заявление прокурору Рязанского суда, в котором объяснил бы, что кража совершена его дочерью в болезненном состоянии, при этом Карицкий говорил, что это единственный исход, что он похлопочет у докторов, которые будут ее свидетельствовать, чтобы они признали ее сумасшедшей.

Предварительным следствием это показание подтвердилось, хотя и не во всем: Галич показал, что при обнаружении кражи у него Дмитриева действительно гостила в деревне, но ни он, ни домашние его в краже ее не подозревали. Карицкий также с 19 по 21 июля находился у него в деревне и ночевал в кабинете, где были деньги. До 23 июля процентные бумаги были им проверяемы. Предварительным следствием раскрыто, что в Москве в банкирской конторе Лури была какая-то дама, которая продала на 3 тысячи 500 рублей билетов внутреннего с выигрышами займа и подписалась при этом майоршей Галич. Подпись эта, однако, по сличению с подписью Дмитриевой, оказалась совершенно несходной, и Дмитриева объяснила, что в конторе Лури она не была и никаких билетов не продавала. Пребывание Дмитриевой в Ряжске и Москве подтвердилось показаниями свидетелей и служащих банкирских контор, в которые она приезжала. Служащий под начальством Карицкого капитан Радугин подтвердил показание Дмитриевой относительно поездки Карицкого в Москву. Соколов, которому она продала 500-рублевые билеты, показал, что он видел у Дмитриевой вид, выданный ей Карицким на поездку в Москву. Отец ее, Павел Галич, подтвердил ее показание об уединенном ее совещании с Карицким и об ее сознании в краже после этого совещания. Его поразило, что Дмитриева, которую он перед этим целых два дня уговаривал сознаться, неожиданно сделала это тотчас после ее разговора с Карицким. Карицкий после этого признания взял с него честное слово, что все, что происходило, останется никому не известным. Заявление, которое он подал прокурору, было поправлено рукою Карицкого.

Далее, 3 января 1869 года, когда Дмитриева была уже арестована, жена сторожа на вокзале Рязанской станции нашла 78 отрезанных купонов. Купоны эти были завернуты в бумагу и оказались отрезанными от процентных бумаг, украденных у Галича.

14 января 1869 года Дмитриева заявила судебному следователю о совершенно новом обстоятельстве. Она показала, что в апреле 1867 года она почувствовала себя беременною и в мае сообщила об этом Карицкому. По ее словам, Карицкий предлагал ей разные средства к тому, чтобы произвести выкидыш. Она стала употреблять их, но средства не действовали. Тогда Карицкий сказал, что обратится по этому делу к доктору Дюзингу. Дюзинг объяснил, что не сведущ в женских болезнях, и вызвал для произведения выкидыша скопинского уездного врача Сапожкова, который и приехал. Ранее того Карицкий купил ей в Москве зонд и душ, но зонд оказался негодным: нужен был острый, а этот был тупой. За острым зондом Дмитриева сама ездила в Москву к оптику Швабе, но он ей зонда острого не продал, сказав, что он может быть продан только доктору. Далее Дмитриева объяснила, что Сапожков много раз пытался произвести выкидыш, но это ему не удавалось, и, наконец, он объявил, что далее продолжать эту операцию не может, что у него рука не поднимается на это дело. Так как в это время ее звала немедленно приехать в Москву мать, то она, чтобы избежать позора, по совету Карицкого, решилась на все. Позвали опять Сапожкова и просили произвести выкидыш, но Сапожков окончательно отказался от этого. Тогда, в .виду отказа Сапожкова, Карицкий решился сам произвести выкидыш и просил Сапожкова дать ему зонд. Сапожков вечером привез ей зонд, а она отправилась с зондом к Карицкому, который собственноручно и произвел нужную операцию, расспросив только предварительно, каким образом надо ввести зонд. После операции она пробыла у Карицкого не более часа и как только явилась возможность, уехала в экипаже Карицкого домой. Тотчас по приезде домой у нее открылись боли в животе, и на третий день вечером родился недоношенный ребенок, который и был подкинут на Семинарском мосту.

Врач Сапожков показал на предварительном следствии, что еще в 1867 году Дюзинг уговаривал его перейти на службу в Рязань из Скопина, куда Дюзинг приезжал на ревизию. До своего переезда в Рязань на должность уездного врача Сапожков два раза приезжал туда по просьбе Дюзинга, который ему писал о желании одной барыни воспользоваться его советом, но каждый раз не заставал ее в Рязани. Дюзинг писал Сапожкову из Рязани 4 письма. В первом из них, от 11 июля 1867 года, Дюзинг извещал Сапожкова о том, что дело о переводе его в Рязань он устроил так, что губернатор сам сделал предложение об этом, и что поэтому Сапожкову нет надобности подавать прошение; во втором, от 1 августа того же года, Дюзинг просил Сапожкова приехать в Рязань на один день по важному делу, за которое можно получить хорошее вознаграждение, для совещания об одной больной, которая желает поручить себя ему, Сапожкову; при этом обещал ему в Рязани много практики и место врача при гимназии; в третьем письме, от 15 августа того же года, Дюзинг сообщал, что больная особа, о которой он писал раньше, приехала и просит Сапожкова как можно скорее приехать к ней, захватив с собою по крайней мере маточное зеркало и зонд, и обещал ему увеличить практику через рекомендацию этой особы; и, наконец, в четвертом письме, без обозначения числа и года, Дюзинг торопил снова Сапожкова приехать к этой особе и извещал, что Сапожков уже представлен начальником губернии к утверждению на должность. Когда состоялся перевод его в Рязань, он был вместе с Дюзингом у Дмитриевой. Ее застали дома, и она сказала, что ему, вероятно, известно, зачем его пригласили к ней. Он ответил на это отрицательно. Тогда Дмитриева рассказала, что она беременна, желала бы произвести выкидыш и умоляла его согласиться на это. Он из желания получить вознаграждение за свои две напрасные поездки в Рязань и из сожаления к Дмитриевой согласился на словах помочь ей, но в действительности не намерен был исполнять ее просьбы. Во второй свой визит к Дмитриевой он говорил ей, что для того, чтобы произвести выкидыш, надо купить зонд Кавиша, в надежде, что, пока она будет собираться делать эту покупку, намерение ее пройдет. Когда он был у нее с визитом в третий раз, то увидал зонд Кавиша уже купленным, и, кроме того, у нее был душ Сканпони. Употребление этого душа советовал Дмитриевой он, а принимать спорынью — Дюзинг. Против приемов спорыньи Сапожков ничего не возражал, потому что был уверен, что употребление ее для такой натуры, как у Дмитриевой, слишком недостаточно и не может повлечь за собой выкидыша. Когда он разговаривал в этот раз с Дмитриевой, приехала ее мать; с Дмитриевой начались схватки, мать ее испугалась, и он прописал хлороформ. По отъезде матери, Дмитриева стала брать души высокой температуры и требовала от него каждый день, чтобы он вводил ей зонд, что он и делал, но делал это только для того, чтобы исполнить ее желание, вводя зонд на самом деле так, что не мог причинить им вреда. Когда Дмитриева стала настойчиво требовать, чтобы он произвел ей выкидыш, он советовал ей оставить это намерение, а затем и совсем прекратил свои к ней визиты. После он слышал о Дмитриевой, что в последних числах октября она родила недоношенного ребенка, которого куда-то Карицкий бросил. По ее словам, она была беременна от Карицкого. Ему Карицкий после выкидыша Дмитриевой обещал достать место доктора при пансионе гимназии. Карицкого он видел у Дмитриевой часто. В одном из писем к нему Дюзинга слово «маточный зонд» зачеркнуто им.

Дюзинг в своем первом показании подтвердил, что уговаривал Сапожкова произвести у Дмитриевой выкидыш и сам для этого прописывал спорынью, а на втором вопросе объявил, что первое свое показание дал в болезненном состоянии, и что в действительности он убеждал Дмитриеву не производить выкидыша и просил также Сапожкова отговорить ее от этого намерения.

Карицкий на всех допросах совершенно отрицал свою вину и утверждал, что с Дмитриевой он в интимных отношениях не был, что она клевещет на него и оговаривает его по наущению его врагов.

Кассель дала показание, что до самого рождения Дмитриевой ребенка она ничего о ее беременности не знала. Этого ребенка она, тронутая убедительной просьбой Дмитриевой, подбросила куда-то, но куда именно — не помнит. У Дмитриевой она поселилась с 1867 года. Дюзинг обещал достать место для ее сына. Сапожков давал ей деньги.

Определением Московской судебной палаты были преданы суду с участием присяжных заседателей: 1. Кострубо-Карицкий — по обвинению в краже процентных бумаг на сумму около 38 тысяч рублей и в употреблении, с ведома и согласия Дмитриевой, средств для изгнания плода. 2. Дмитриева — по обвинению в укрывательстве похищенных процентных бумаг, в именовании себя не принадлежащим ей именем другой фамилии и в употреблении средств для изгнания плода. 3. Сапожков — по обвинению в употреблении средств для изгнания плода у Дмитриевой. 4. Дюзинг — в подстрекательстве Сапожкова на это преступление. 5. Кассель — по обвинению в знании и недонесении об этих преступлениях означенных лиц.

На судебном следствии на вопрос председательствовавшего о виновности подсудимые виновными себя не признали, за исключением Дмитриевой, которая созналась в изгнании плода. Допрос Дмитриевой по вопросу об изгнании плода проходил при закрытых дверях.

Затем подсудимые дали на суде более подробные показания.

Этим закончилось судебное следствие и слово было предоставлено прокурору.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Настоящее дело, как вам известно, в сильнейшей степени возбудило внимание здешнего общества, как по свойству преступления, так и по своей процессуальной стороне, выходящей из ряда обыкновенных. Одно из преступлений, в котором обвиняются подсудимые, а именно — произведение выкидыша, принадлежит к числу таких преступных деяний, обнаружение коих в высшей степени затруднительно. Здесь нет потерпевшего лица, которое своими рассказами помогло бы правительству открыть виновных: от преступления потерпело такое существо, которое неспособно заявить о своих правах, и, следовательно, неспособно и принять меры к ограждению этих прав. Свидетелей обыкновенно не бывает, и пока лицу, совершившему это преступление, угодно молчать, до тех пор нет возможности открыть истину; остается, таким образом, ожидать собственного сознания, представляющегося единственным к тому способом, что мы видим и в настоящем деле, которое обнаружилось только вследствие искреннего, чистосердечного сознания подсудимой Дмитриевой.

Общество хорошо понимает свойство подобного преступления и потому с особенным вниманием следит за всем ходом этого дела. Понятно, что все интересовались узнать, насколько судебная власть способна в подобном случае раскрыть обнаружившееся преступление. Личности некоторых из обвиняемых и положение, занимаемое ими в обществе, также затронули общее внимание, выразившееся в сочувствии тех, кто знал их с хорошей стороны, и в злорадстве со стороны тех, кто, напротив, почему-либо питал к ним антипатию. Я уверен, что здесь, на первых двух-трех скамьях, найдутся люди, которые могут, по желанию, дать показания и в пользу, и во вред подсудимым.

Вы видите здесь в числе подсудимых женщину — мать семейства, жену, которая произвольно нарушила брачный союз, оставила своего мужа и вступила в противозаконную связь. Вы видите, что для сокрытия этого она позволила себе забыть обязанности матери по отношению к ребенку, находившемуся в ее утробе. Вы видите здесь двух врачей, которые обязаны употреблять все свои усилия, все свои способности для спасения жизни человека, но которые, вместо того, все свои знания старательно употребляли на то, чтобы прекратить эту жизнь, когда она только начиналась. Вы видите воинского начальника, который обвиняется в том, что, взяв в руки медицинский инструмент, пресек этим оружием, столь несвойственным его воинскому званию, жизнь младенца, который, по показанию г-жи Дмитриевой, этою самою жизнью был обязан ему же. Если прибавить к этому не совсем обыкновенную обстановку этого дела — защитников, пользующихся известностью и приехавших из обеих столиц, обвинителя, не принадлежащего к составу местного прокурорского надзора, тогда как этот последний дал заключение о прекращении этого дела,— все это, повторяю, наэлектризовало внимание общества до последней степени.

Вы слышали, что следствие по этому делу началось с половины 1868 года. Теперь 1871 год. Медленность производства следствия всегда более или менее затрудняет обвинение и защиту, так как свидетели по истечении с лишком двух лет не всегда могут припомнить все обстоятельства так подробно, так хорошо, как вскоре после совершения преступления. Затем, мы видим из дела, что подсудимые не только переписывались во время содержания их в замке, но даже имели между собою личные свидания, следовательно, могли совершенно свободно сговариваться о том, что впоследствии показывать на суде. Мы слышали здесь, что было поползновение потушить это дело в самом начале. Надежда эта была основана, по показанию г-жи Дмитриевой, на том, что г. Карицкий имеет известное влияние в губернии, имеет знакомство с теми лицами, которые, в свою очередь, могут оказывать то или другое влияние на тот или другой исход этого дела. Мы слышали от г-жи Дмитриевой, что ее даже хотели сделать помешанною, с той целью, чтобы кража у г. Галича не обнаружилась. Все эти обстоятельства, взятые вместе, делают для меня обвинение значительно труднейшим, нежели как это бывает в делах обыкновенных, и ежели это дело и обнаружилось, то благодаря только новой судебной реформе, потому что, я полагаю, всякий из вас согласится с тем, что при прежних порядках оно никогда не вышло бы наружу. В настоящее время всякий задает себе вопрос, будет ли преступление обнаружено, будут ли виновники его подвергнуты ответственности, или дело это канет в вечность, как бы его и не было. В обществе до сих пор еще до такой степени остается недоверие к суду, недоверие, сложившееся под влиянием прежних времен, что в народе носятся слухи, впрочем, нелепые и ни на чем не основанные, будто бы на присяжных будут употреблены всевозможные влияния, всевозможные меры, чтобы добиться оправдательного приговора. Я, конечно, не пользуюсь в здешнем обществе такою известностью, какою пользуются, может быть, петербургские и московские защитники подсудимых. Я приехал сюда в первый раз, потому лично я не могу оказать на кого-либо влияния. Не имея права признавать за собою особенных достоинств, вследствие которых я мог бы подействовать на ваше убеждение, я буду стараться по возможности точно восстановить обстоятельства этого дела и сделать правильную оценку некоторых имеющих значение в деле свидетельских показаний, и затем высказать свое откровенное мнение, каково бы оно ни было.

Вы слышали, господа присяжные заседатели, из определения Московской судебной палаты, заменившего обвинительный акт по сему делу, те данные, на основании которых подсудимые преданы суду. Здесь, на судебном заседании, эти данные повторены были еще раз. Перед вами г. Дюзинг снова давал свое показание, сущность которого заключается в том, что он, Дюзинг, рекомендовал Дмитриевой Сапожкова, как доктора; перед вами он не говорил уже того, что было им сказано на предварительном следствии, когда он утверждал, что пригласил Сапожкова для произведения у Дмитриевой выкидыша. Сапожков, в свою очередь, рассказывает, как он обманывал Дмитриеву, давая ей средства для произведения выкидыша, тогда как эти средства были безвредны, и как он делал это в ожидании того, что его многократные поездки из Скопина в Рязань будут щедро вознаграждены, т. е., другими словами, обманывал ее с целью выманить у нее деньги, но не признает себя виновным даже и в этом. Затем г-жа Кассель начинает с того, что оговаривает врача Битного-Шляхто. Она говорит, что после того, как Битный-Шляхто запирался с Дмитриевой в ее комнате, она, Кассель, вошла туда и увидела, что у Дмитриевой прошли воды. Далее она показывает, что Битный-Шляхто имел разговор с Сапожковым, и этот последний говорил ему: «Вы уезжаете в Москву, а я должен за вас страдать». Затем, когда ее послали за Дюзингом, тот отказался приехать, говоря: «После этого я никогда не поеду к Дмитриевой». Наконец, Кассель признает себя виновною в том, что в 10 или 11 часов ночи она подбросила мертвого ребенка на Семинарской улице. Дмитриева говорит, что ребенок родился в полночь, и поэтому я сомневаюсь, чтобы Кассель могла подбросить его в 11 часов: кому же лучше матери знать, в какое время у нее родился ребенок? Далее Кассель говорит, что подбрасывать она ездила на лошадях и в пролетке Дмитриевой, но следствием положительно доказано, что лошадей у Дмитриевой в то время уже не было. О посещениях Карицкого Кассель говорит, что он бывал часто только во время приезда родителей Дмитриевой из деревни, а без них не бывал по целым неделям, во время же болезни Дмитриевой и совсем не ездил. Слышали мы от нее также и про связь Дмитриевой с доктором Правдиным и каким-то кондуктором, но о связях этих в продолжение целого заседания никто из свидетелей не заикнулся и полусловом. Наконец, мы слышали от Кассель, что Дмитриева за все ее беспокойства и хлопоты подарила ей всего только одно платье. Таким образом, показание г-жи Кассель направлено решительно против всех подсудимых. Во-первых, она набрасывает тень на Карицкого, который, по ее словам, у Дмитриевой бывал очень часто. Сапожков, по ее показанию, очевидно, знал, что преступление совершено Битным-Шляхто. Дюзинг, опять по ее словам, положительно знал об этом, потому что прямо сказал: «После этого я никогда к ней не поеду». И затем оказывается, что и она все это знала, но никому об этом не доносила. Но в этом она себя виновной не признает, она говорит: я виновна в том, что подбросила мертвого ребенка. Показание г. Карицкого заключается в том, что все, что здесь говорится, есть чистейшая клевета на него. Возражая на то, будто бы он подбросил ребенка, он говорит, что если бы взялся за это, то никогда не положил бы ребенка на мосту, а бросил бы его под мост. Но, по моему мнению, именно этого он никогда бы не сделал, потому что ночью несравненно удобнее оставить ребенка на мосту, чем спускаться под мост и тем обращать на себя внимание первого прохожего, будочника или ночного сторожа. Карицкий постоянно ссылался на предварительное следствие, отыскивая там какую-то опору для своего оправдания, но каждый раз был предупреждаем председателем, разъяснявшим ему закон, запрещающий ссылаться на показания, данные на предварительном следствии. Я, со своей стороны, глубоко сожалею о том, что не могу открыть перед вами этого предварительного следствия, на котором г. Карицким давались совсем другие показания. Что касается до показаний г-жи Дмитриевой, то о них я буду говорить после; теперь я позволю себе сделать оценку некоторых свидетельских показаний. Начну с показания г. Галича. По совести говоря, я в первый раз в продолжение всей службы встречаю такого свидетеля. Не говоря уже о том, что этот человек на предварительном следствии дал четыре разных показания, прочитанные здесь на суде, мы целый день допрашивали его, чтобы добиться от него, когда была совершена кража, но, несмотря на усилия защитников и мои собственные, вопрос этот так и остался не разъясненным. Обыкновенно люди помнят несравненно лучше о том, что случилось недавно, но у г. Галича это выходит наоборот. Сначала он все забыл, затем, чем более время совершения кражи отдалялось, он все более и более припоминал. Сначала у него украл человек в деревне, в то время, когда он был в Липецке, а через два с половиной года он утверждает, что деньги должны были у него пропасть в Липецке, а не в деревне. Напрасно он уверял нас здесь, что сам заведует своим хозяйством, я сильно в этом сомневаюсь. При той системе управления имуществом, которую он себе усвоил, нет ничего удивительного, что у него украли сорок тысяч. Что касается до его показаний на суде и следствии, то я должен предположить одно из двух: или, что, давая их, он находился в состоянии ненормальном, или же показывал по чьей-нибудь программе.

Господин Дюзинг пригласил сюда в качестве свидетеля врача Фелюшина. Я не знаю, зачем этот свидетель был вызван, но знаю, что он показал. Он говорил только, что они с Дюзингом были приглашены к г-же Дмитриевой на консилиум, приехали, подошли к ней, наклонились, пощупали пульс, затем подвязали колокольчик и потихоньку уехали. Господин Карицкий вызвал сюда смотрителя тюремного замка Морозова. Цель вызова этого свидетеля понятна: он должен был опровергнуть показание г-жи Дмитриевой о свидании с нею Карицкого в тюремном замке, но свидетель оказался уже слишком усердным — он показал, что вовсе не знает, кто такой г. Карицкий. Я спрашиваю вас: может ли это быть, чтобы смотритель тюремного замка не знал воинского начальника рязанской караульной команды. Вы слышали, как на предварительном следствии этот свидетель показывал, что все вещи выдаются арестантам из цейхгауза и что Дмитриеву он туда не впускал. Здесь он дал новое показание, которого я даже вовсе не понимаю, до такой степени оно бессвязно. Он говорил, что арестантские вещи сохраняются в порядке, на каждой имеется особый ярлык и выдаются они арестантам из конторы, когда арестантов немного, а когда, напротив, они являются за получением толпой, тогда их ведут в цейхгауз и предоставляют им самим разбирать вещи. Подобного рода объяснение бросает тень и на все остальное его показание. Вам известно самим, что если губернскому воинскому начальнику угодно добиться свидания с арестантами, то достигнуть этого не представляется никаких особых затруднений: стоит только сказать одно слово смотрителю тюремного замка, а г. Морозов под присягою показывает, что ему ничего будто бы не было известно о свидании Карицкого с Дмитриевой. Но мне кажется, нет основания не верить Соколову — человеку, занимающему почтенную должность нотариуса, известному своею деятельностью всему городу,— который, также под присягою, показал, что сам Карицкий домогался видеться тайно с Дмитриевой, и что если Морозов на то не соглашался, то только из боязни прокурорского надзора. Кроме Морозова, г. Карицкий выставил здесь еще трех свидетелей в удостоверение того, что губернский воинский начальник ни на одну минуту не может отлучиться из города без разрешения высшей власти и без того, чтобы не сдать штаб-офицеру исправление своей должности на время своей отлучки. Может быть, оно и действительно так быть должно, но я сомневаюсь в том, чтоб это требование всегда исполнялось с такою точностью, потому что сам Карицкий говорил здесь, что, отправляясь для инспектирования войск, расположенных в губернии, он заезжал к разным знакомым и гостил у них, не доводя о том до сведения начальства. Таким образом, все эти удостоверения клонятся к тому, чтобы доказать, что г. Карицкий не мог ездить с г-жой Дмитриевой в Москву. Но мне кажется, что живя в губернском городе, от которого в обе стороны идут железные дороги, вовсе нетрудно на день, на два и даже более незаметно отлучиться из города без разрешения высшего начальства и без соблюдения других формальностей. На мои расспросы эти свидетели показали, что занимаются докладом губернскому воинскому начальнику дел судных, а между тем ни один из них не мог указать мне закона, на основании которого г. Карицкому было выдано прочтенное здесь свидетельство о том, что он в известное время не отлучался в Москву без разрешения начальства. Затем все эти свидетели уклонялись отвечать на один вопрос, а именно: когда поступило к воинскому начальнику следственное дело о растрате казенных контрамарок; из их ответов можно было заключить, что дело это как будто никогда не поступало в канцелярию воинского начальника и что даже ни одной бумаги по этому делу не было написано. Защитник г. Карицкого успел заявить вчерашний день о показании некоего Клоповского, прислуживавшего г. Карицкому в то время, когда он гостил у Галича. Хотя это показание дано на предварительном следствии и потому не могло быть вчера прочтено, но так как на него сослался уже г. Плевако, то я позволю себе объяснить, в чем состояло это показание, которому как обвинительная власть, так и защита не придавали особого значения, вследствие чего свидетель, давший его, и не был вызван в суд. Свидетель этот показал, что г. Карицкий ночевал в кабинете, в котором стояли три кровати. В этом ничего нет особенного, потому что у Галича, кроме Карицкого, было много гостей, но дело в том, что сам Галич склоняется более к тому, что Карицкий ночевал один, и я нахожу это очень естественным, во-первых, потому что Карицкий был лицом уважаемым в этом семействе, и, наконец, лицом высокопоставленным, что, хотя в кабинете и стояло три кровати, но едва ли, желая доставить ему спокойствие, хозяин положил бы в одной с ним комнате еще двух соседей.

Далее я обращаю ваше внимание на показание врача Модестова, вызванного г. Карицким для удостоверения того, что Дмитриева будто бы притворялась, уверяя окружающих, что кашляет кровью. Я не вижу, каким образом показание это может служить во вред или в пользу г-жи Дмитриевой, и не придаю этому факту никакого особенного значения; я жду тех выводов, которые сделает из него защита, теперь уже замечу только, что показание врача Модестова опровергается показаниями других свидетелей. Он говорит, во-первых, что кровотечение у Дмитриевой было обильно, и, во-вторых, что печенки крови, которые он вынул у нее изо рта, были снаружи теплы, а внутри холодны; из этого должно заключить, что г-жа Дмитриева клала себе в рот какие-нибудь посторонние печенки крови. Но г. Стародубский, врач, бывший вместе с ним у Дмитриевой, ничего подобного не заметил и никакого сомнения в том, что кровь идет из легких, не заявлял; напротив, он показал, что еще в 1865 и 1866 годах лечил Дмитриеву от кровохарканья, обильное количество которого его нисколько не удивляло, так как бывают кровохарканья, от которых умирают. Стародубский никаких пиявок, о которых говорил Модестов, у Дмитриевой не видал; не видала их также и горничная ее, Марья Царькова, и, хотя г. Модестов показал здесь, что видел у цирюльника присланного к нему за пиявками от г-жи Дмитриевой мальчика лет 18, но из показания Гурковской и Царьковой оказалось, что у Дмитриевой мальчика таких лет никогда в услужении не было. Далее г. Модестов показал еще, что в 1868 году у г-жи Дмитриевой он часто виделся с г-жою Карицкою, но из показаний г-жи Дмитриевой и самого Карицкого видно, что жена его уехала в последних числах сентября месяца 1867 года; следовательно, в 1868 году Модестов никак не мог видеть г-жу Карицкую у Дмитриевой, а в 1867 году, по его показанию, он был у Дмитриевой всего только два раза, и если предположить, что он оба раза заставал там г-жу Карицкую, то и тогда нельзя сказать, чтобы он ее очень часто видел. Таким образом, во всем этом показании, переданном мною дословно, нет ни одной доли правды. Единственное, что в нем достоверно, это то, что г-жа Дмитриева просила его показать ее помешанною. Это весьма вероятно, потому что около этого времени обнаружилась кража, и чтобы ускользнуть от преследования судебной власти, г-жа Дмитриева, с общего согласия родственников, действительно могла просить его об этом. Если это показание и не подтверждено фактами, то все-таки оно обладает значительною долею вероятия.

Со стороны г. Сапожкова был вызван свидетель Стабников. Показанием своим этот свидетель обличает сам себя. По его словам, Кассель, которой он прежде не знал, зайдя к нему на страстной неделе в среду, от вечерен, начала рассказывать о том, что была очевидицей этого дела; далее она открыла ему, что г-жа Дмитриева подговаривала ее показать не так, как было на самом деле; в заключение г-жа Кассель отдала ему, свидетелю Стабникову, ту записку г-жи Дмитриевой, которая была предъявлена на суде. Выслушав эту повесть, говорит Стабников, он почувствовал сильное желание пойти и рассказать все это прокурору, но вместо этого отправился в Варшаву, поручив жене, чтобы она строго наблюдала за Кассель и не потеряла записки, отданной ей на сохранение. Показание это, не говоря уже о том, что оно указывает на прямое желание г. Стабникова молчать о том преступлении, о котором ему заявила Кассель, само по себе очень странно, странно по неправдоподобности событий, им переданных. Возможное ли дело, чтобы Кассель, зайдя в первый раз в дом незнакомого ей человека, ни с того, ни с сего стала ему рассказывать о том, что она была очевидицей преступления? Тут естественно возникают такие предположения: или г-жа Кассель, которая публично заявила здесь о своей правдивости словами: «Могу ли я говорить неправду», находилась в это время в ненормальном состоянии, или же она была подслушана Стабниковым, который также, во имя правды, готов молчать о чем угодно. Но во всяком случае, вероятно, были какие-нибудь особенные причины вызова в суд г. Стабникова, несмотря на то, что он не был спрошен на предварительном следствии. При этом произошло странное явление, на которое все, вероятно, обратили внимание. Защитник г-жи Кассель по поводу этих показаний представляет записку, которая прямо уличает его клиентку в недонесении и оправдывает г. Карицкого! Странно и то, что записка эта, по-видимому, имея то значение, которое старались ей придать здесь на суде, не была предъявлена на предварительном следствии. Очевидно, что здесь рассчитывали на особого рода неожиданность и этой неожиданностью хотели придать записке то значение, которого она на самом деле не имеет. Если мы примем во внимание объяснение, данное г-жой Дмитриевой на суде по поводу этой записки, а именно, что она, из любви к Карицкому и по усиленным его просьбам, написала ее, что смотритель Морозов возил эту записку к Карицкому и, возвратясь от него, сжег какие-то лоскутки, и что г-же Дмитриевой ничего не стоило купить у Кассель за 5 рублей эту записку,— то последняя совершенно потеряет в ваших глазах то значение, которое силятся придать ей лица, ее представившие. Но несмотря на все это, несмотря на то, что я с первого взгляда усомнился в тождественности почерка этой записки с почерком г-жи Дмитриевой, последняя открыто признала, что действительно эта записка писана ею. При разборе этой записки, мне кажется, несостоятельность ее становится особенно очевидной, если принять в соображение, что этот документ был представлен в суд тотчас после того, как г. председатель объявил предостережение защитнику Кассель за то, что он позволял себе входить в комнату г. Карицкого. Этим исчерпывается вся суть свидетельских показаний.

Обращаюсь теперь к показаниям г-жи Дмитриевой. Прежде всего я обращу ваше внимание на те условия, при которых было дано это показание. Г-жа Дмитриева первоначально признала себя виновною в краже и вследствие этого была заключена в острог, хотя она в сущности и не сознавала себя виновною в этом преступлении, а приняла его на себя по просьбе Карицкого, который обещал затушить это дело. Понятно, что в остроге она образумилась. До тех пор, находясь на свободе, пользуясь более или менее удовольствиями жизни, любя Карицкого и продолжая иметь с ним свидания, Дмитриева не задумывалась над преступлением, которое за год пред этим совершила. Но оставшись в тюрьме, наедине со своею совестью, она поняла все значение своего поступка, решилась рассказать следователю все чистосердечно и с этой целью вызвала его к себе. Прежде всего достоинство этого показания заключается в том, что оно внушено ей не кем-нибудь посторонним, а сделано ею добровольно. Заметьте, что Дмитриева обвинялась только в краже и могла совершенно молчать о произведении выкидыша; это последнее преступление было известно только тем, которые участвовали в нем и которые, конечно, хранили бы его в глубокой тайне; к тому же, раскрыв его, она не могла не знать, что обвиняла себя в преступлении, несравненно более важном, чем то, в котором она первоначально обвинялась. Поддерживать обвинение в краже довольно трудно даже в настоящее время. Все обстоятельства, взятые вместе, убеждают меня что сознание Дмитриевой вполне искренно и, кроме того, вполне правдоподобно, что оно во многом подтверждается обстоятельствами дела и притом указывает еще на тот факт, который никакими свидетельскими показаниями доказать нельзя. Карицкий заявил предположение, что Дмитриева дала такое показание по чьему-либо подговору, и, мне кажется, намекнул этим на товарища прокурора Костылева и на мужа подсудимой.

Вы слышали, господа присяжные, показания обоих супругов. Оба они резко выдавались из ряда прочих и не могли не обратить на себя вашего особенного внимания. Ни сбивчивости, ни противоречия в них не было, ничего такого, что могло бы набросить на них хоть тень подозрения в ложности. Повторяю, Дмитриева дала свое показание совершенно добровольно и только по совету Костылева. Когда она сказала ему, что желает открыть настоящее преступление что показание ее о краже денег ложно, и что вина ее состоит лишь в том, что она продавала эти билеты и подписывалась чужим именем, Костылев видел, что она обманута и, очень естественно, поступил так, как поступил бы всякий порядочный человек на его месте, то есть посоветовал сказать истину. А показание мужа Дмитриевой! Оно не могло не произвести на вас потрясающего впечатления. Вы видели пред собой человека обманутого, брошенного женой, разлученного с детьми. Но все зло, сделанное ему, он ей простил. Дмитриева зато при первом свидании с мужем, по его словам, сделала такое искреннее сознание, которому нельзя не верить. Слова Карицкого, что Дмитриев клевещет на него, вам, вероятно, показались странными. По какому поводу брошена была им тень на этого свидетеля, не знаю; я читал от слова до слова все предварительное следствие и ни в одном месте не нашел повода, который давал бы право Карицкому заподозрить Дмитриева в клевете против него. Притом же возьмите во внимание, что Дмитриев, чего не отвергает и сам Карицкий, находился в хороших отношениях с ним и с его женою, по крайней мере, ни Карицкий, ни один из свидетелей не указал на то, чтобы между ними были неприятности.

Да, я еще забыл упомянуть об одном обстоятельстве, именно о показании г-жи Дмитриевой относительно тех денег, которые взял у нее г. Карицкий. Она говорит, что он взял у нее восемь тысяч и не отдал ей этих денег, но что, когда она уже находилась в тюремном замке, он предложил ей обратно часть их, именно четыре тысячи, под тем условием, чтобы она отдала ему записки, но так как она не соглашалась на это, то он вовсе не отдал ей денег. Кроме этого, г. Карицкий неоднократно закладывал в банк ее билеты, и когда нужно было давать ему деньги, она никогда не сомневалась, что получит их обратно. Стало быть, какой же мог быть у нее повод, кроме Карицкого, клеветать еще на Сапожкова, Дюзинга и Кассель? Эти люди совершенно ей посторонние, как, например, Дюзинг, бывавший у нее редко. Что же это такое? Для чего это делалось? Что деньги были украдены у Галича — это было дознано, но зачем же ей было открывать второе преступление? Ей было совершенно достаточно оклеветать Карицкого только в первом, чтобы погубить навсегда его доброе имя, если только ей этого хотелось. Но, затем, нельзя не согласиться и с тем, что показания ее подтвердились во многом. Итак, неужели она для этой цели подкупила и свидетелей? Но прежде чем утверждать это, надо предварительно исчислить, какую сумму она могла израсходовать на это, и необходимо предположить, судя по количеству и качеству свидетелей, сумма эта должна выйти немаловажной. Обстоятельства дела, как их рассказала г-жа Дмитриева, происходили таким образом. Разъехавшись с мужем и встретившись с Карицким, она полюбила его и вскоре вступила с ним в связь. Существование этой связи отвергается Карицким, но мне кажется, что нет возможности сомневаться в ее действительности. Мы видим, что они находились в самых близких отношениях; это не отвергает и сам Карицкий. Он говорит, что все было к ее услугам, и что, когда она приезжала к нему в дом, то могла распоряжаться в нем, как бы он сам лично или его жена. Мы видим, что он не только услуживал ей экипажами, лошадьми и поварами, но даже во время болезни ее в сентябре 1867 года, когда производился выкидыш и когда, следовательно, присутствие посторонней прислуги было неудобно, он присылал к ней своих солдат. Солдаты были не какие-нибудь бессрочно-отпускные, а состоявшие на действительной службе, что ясно видно из показаний Марьи Царьковой о портупеях и штыках, которых у бессрочно отпускных никогда не бывает, а тем более тогда, когда они поступают куда-нибудь в услужение. Из показаний Царьковой видно также, что когда Карицкий заезжал к Дмитриевой, то подолгу у нее сидел. Ночевал ли он там, она этого не утверждает; она показывает, что очень вероятно, что ее на это время отсылали ночевать к матери, а дежурить оставалась Кассель, которая на другое утро попрекала ее, что «вот тебе легко, а я целую ночь дежурила, потому что был Карицкий». Еще есть один небольшой факт, который, сколько мне помнится, Карицкий отрицает. Это письмо Дмитриевой к нему, в котором она упоминает о цепочке, посланной ему в подарок. Эту близость отношений Карицкий объясняет родством его с Дмитриевой, но родство это состоит в том, что он, сколько я помню, приходится двоюродным племянником жены ее дяди. Такое родство едва ли даст право на столь близкие отношения, какие между ними существовали.

Находясь в постоянной связи с Карицким, Дмитриева сделалась от него беременною. Он начал склонять ее произвести выкидыш, на что она и согласилась. Но какие же, спросите вы, могли быть у Карицкого побуждения склонять Дмитриеву к совершению такого преступления? Объяснение найти нетрудно. Из показания мужа Дмитриевой видно, что у отца ее было порядочное состояние, так что на ее долю могло прийтись примерно тысяч 25. Между тем, по словам Дмитриевой, жена Карицкого была ему почти постороннею женщиной, и этому можно верить, так как еще в 1867 году она уехала от него в Одессу. Таким образом, ввиду холодных отношений к своей жене, с одной стороны, и ввиду привязанности к нему Дмитриевой, с другой, Карицкий мог рассчитывать, что воспользуется ее состоянием, и такой расчет его вполне понятен. Ввиду всех этих обстоятельств, а также и того, что мать и отец Дмитриевой, по-видимому, люди строгие, могли бы весьма легко лишить ее всего наследства, если бы заметили ее беременность, ничего нет мудреного, что Карицкий стал уговаривать Дмитриеву скрыть свою беременность. По-видимому, это можно было бы сделать гораздо проще, посоветовав ей отправиться в Москву и там, в Воспитательном доме, разрешиться от бремени, но мы видели из показания свидетелей, что мать ее должна была приехать туда же, следовательно, могла ее там разыскать. Таким образом, Дмитриева не имела другого средства скрыть свою беременность как произведением выкидыша. По показаниям Дмитриевой, Карицкий с этой целью давал ей сначала янтарные капли; затем уговорил Дюзинга, который, впрочем, сказал, что он в этом деле не очень опытен, и обещал приискать другого врача. Вследствие этого произошла переписка между ним и Сапожковым, о которой я скажу впоследствии, но так как Сапожков обнаружил колебание пред таким преступлением, а между тем настала необходимость произвести выкидыш как можно скорее, потому что со дня на день ждали приезда матери, то оказалось нужным прибегнуть к какому-нибудь решительному средству. В Сапожкове, в его готовности или его умении сомневались, приглашать же еще кого-нибудь было безрассудством: чем более лиц узнало бы об этом деле, тем скорее оно могло бы обнаружиться. Вот единственно, что могло понудить Карицкого взять на себя такую роль. Мне кажется, что если бы эту операцию совершил врач, то, конечно, совершил бы ее искуснее. Мы слышали, что после того, как Карицкий проколол Дмитриевой околоплодный пузырь, у нее прошли воды и показалась кровь. По объяснению экспертов, это могло случиться лишь оттого, что, вводя зонд, он повредил ей при этом какую-нибудь из близлежащих частей или же саму матку. Понятно, что врач произвел бы эту операцию без таких последствий. Несовершенство операции указывает, по моему мнению, на не совсем искусную докторскую руку, которая ее делала. А что операция могла быть произведена не врачом, об этом положительно удостоверил здесь эксперт и многие другие доктора. Тем более операция эта нетрудна для такого человека, который знает, как нужно ввести зонд. Дмитриева же показала, что Карицкому объясняли способ введения и она, и Сапожков. Затем Дмитриева заболевает и во время болезни начинает бредить; в бреду она высказывает намеки на совершение этого преступления. По словам ее матери, она кричала в бреду: «Больно, пузырь прорвал! Николай Никитич, ты весь в крови, сними саблю!» Этот крик вырывался у нее несколько раз, и каждый раз она называет виновника своих страданий Николаем Никитичем. По мнению Карицкого, любовница в бреду не называла бы его Николаем Никитичем. Но дело в том, что не только любовница, но и жена сплошь и рядом называет своего мужа по имени и отчеству, и из этого вовсе не следует, чтоб они находились в холодных между собой отношениях. Это просто делается по привычке, без всякого намерения, не отдавая себе в том отчета. Вероятно, и Карицкий не раз называл Дмитриеву Верой Павловной. Но если этот бред относится не к нему, то странно, почему всякий раз упоминалось его имя? Почему в таком случае назван не настоящий виновник, а постороннее лицо? Всякий согласится с тем, что если человек находится в горячке, то его нельзя заподозрить, чтобы он стал кого-либо оговаривать; для оговора нужно сознание, а в бреду человек находится в бессознательном состоянии. Совершенное преступление еще более связало Дмитриеву и Карицкого, если не в смысле привязанности, то во имя необходимости для обоих молчать о нем.

Так прошел 1867 год. В следующем 1868 году Дмитриева вторично сделалась беременною от Карицкого; в этом же году случилась кража денег у Галича. Карицкий предан был суду по обвинению в совершении этой кражи на том основании, что ночевал один именно в том кабинете, откуда эти деньги пропали. Из показания Дмитриевой обнаружилось, что украденные билеты, с которыми она попалась, вследствие чего и было обнаружено дело, были получены ею от Карицкого. Но какие могли быть побуждения у этого последнего, чтобы совершить кражу? Дмитриева объясняет, что во второй половине 1868 года ему понадобились деньги на покрытие значительного недостатка в казенных контрамарках, обнаруженного в управлении его как воинского начальника. Хотя здесь и было показано, что пропало этих контрамарок только 50 штук, всего на 37 рублей 50 коп., так как каждая из них стоит 75 коп., но я скорее верю показанию Дмитриевой, по словам которой пропало их на сумму около полутора тысяч. И в самом деле, если бы их было растрачено на такую ничтожную сумму, как 37 рублей, то, вероятно, такая пропажа никогда бы и не обнаружилась. Первый делопроизводитель предпочел бы, конечно, скорее вложить свои 37 рублей, чтобы не попасть под уголовное следствие. Не так бывает, когда сумма растраты значительна. Тут и высокопоставленному лицу приходится задуматься над тем, где достать денег в данный момент, если у него нет знакомого, у которого он мог бы занять. В 1868 году, в апреле месяце, дело об этой пропаже было передано от судебного следователя воинскому начальнику. Если бы нам здесь сказали, что виновник ее был обнаружен, предан суду и понес наказание, то, конечно, этот факт не имел бы для нас по отношению к настоящему делу никакого значения. Но судьба этого дела не разъяснилась, и о дальнейшем движении его нам, конечно, неизвестно. Понятно, что единственная возможность потушить его и отвлечь от себя неприятность — так как на всякого начальника открывшиеся в подведомом ему управлении беспорядки набрасывают неблаговидную тень, в особенности, когда обнаруживается растрата денежных сумм,— состояла в том, чтобы внести эти деньги. Карицкому очень хорошо было известно положение Галича, с которым он был близко знаком, и, вероятно, сам Галич не раз рассказывал ему о своих средствах и, может быть, упоминал даже о том, где у него хранятся деньги. При этом у Карицкого весьма легко могла родиться мысль совершить кражу. Что кража эта была совершена не в дороге, как показывает Галич, в этом можно убедиться из его же собственного первоначального показания, в котором он говорит, что заподозрил в этой краже человека, остававшегося в деревне. Здесь же, на суде, он категорично утверждает, что кража совершена в Липецке. Но почему же в таком случае, возвратившись из Липецка в деревню, [35] он заподозрил в ней человека, остававшегося в его усадьбе? До тех пор, пока Галич не объяснит этих противоречий, которыми преисполнены его показания, я не могу придавать им ни малейшего значения и никакой веры. В показаниях Дмитриевой есть одно относящееся сюда обстоятельство: она говорит, что еще перед именинами тетки, то есть в июле месяце, когда она находилась в деревне у своего отца, сестра Карицкого писала туда к ней, что Карицкому нужны деньги и что он хочет поручить ей разменять несколько билетов; следовательно, украденные у Галича билеты были уже у Карицкого еще до именин г-жи Галич.

Дмитриева говорит затем, что Карицкий дал ей четыре билета перед отъездом в Ряжск. На первый взгляд представляется странным, зачем ей нужно было ехать в Ряжск, чтобы менять билеты. Но эта странность легко объясняется тем, что для Дмитриевой гораздо рискованнее было менять билеты в Рязани, нежели в другом каком-либо городе. Если в Ряжске явилось у Морозова сомнение потому только, что он купил эти билеты у барыни приезжей, то тем легче было возбудить это сомнение в Рязани, где Дмитриеву знала гораздо большая масса людей. Здесь ей нельзя было бы пройти одною улицей города без того, чтобы не быть замеченною кем-либо из знающих ее, и, коль скоро проданные ею билеты были бы заподозрены, каждый мог бы указать на нее как на сбытчицу. Рассказ Дмитриевой о всем происходившем с нею в Ряжске совершенно подтверждается свидетельскими показаниями. Повторять его я считаю излишним и иду далее. Она говорит, что отправилась в Москву вместе с Карицким, что здесь вместе с ним ездила в конторы Юнкера и Марецкого, где предлагала разменять билеты, но что обе конторы отказались это сделать. Отказ этот объясняется тем, что когда обнаружилась кража у Галича, судебный следователь дал знать об этом случае московской полиции, которая, в свою очередь, сообщила всем банкирским конторам, чтобы они таких билетов не покупали и продавца их тотчас представили в полицию. Отчего же его не представили, спросите вы. Но вам известно, вероятно, что всякий старается по возможности избавиться от прикосновенности к такому делу, и только благодаря этому Дмитриева и не была задержана, так как названные ею конторы ограничились тем, что не приняли от нее билетов.

Карицкий отвергает самый факт своей поездки с Дмитриевой в Москву, и действительно, его в то время никто там не видал, но из этого еще не следует, что он на самом деле там не был. Из показаний Дмитриевой видно, что когда они подъезжали к конторам, то он не выходил из кареты. В гостинице же стоял он под фамилией Галич. Следовательно, доказать то, что он в это время останавливался в гостинице и менял в конторах билеты, нет никакой возможности, тем более, что он уехал, по словам Дмитриевой, в тот же вечер вместе с нею в Рязань. Вероятно, многим из вас по опыту известно, что в некоторых гостиницах в первые дни приезда никто не требует вида. Но поездка Дмитриевой в Москву, кроме ее о том показания, подтверждается еще свидетельством Гурковской, обратившей ваше внимание на то обстоятельство этой поездки, что Дмитриева, собравшись в Москву на несколько дней, неожиданно уехала в тот же день вечером. Этот поспешный отъезд объясняется тем, что, видя неудачу в размене билетов и убедясь, что о них знают уже во всех конторах, она поторопилась скрыться из Москвы, так как разъезды их по конторам легко могли бы дойти до сведения полиции.

Исследуя далее рассказ Дмитриевой, мы видим, что в 1868 году ей пришло время разрешиться вторым ребенком. Так как на этот раз тех обстоятельств, которые заставили ее в 1867 году произвести выкидыш, уже не имелось в виду, то ей и не было надобности прибегать вторично к совершению подобного же преступления, и все дело ограничилось тем, что Карицкий выдал ей вид на богомолье, с которым она уехала в Москву, где и разрешилась в Воспитательном доме. Но если Дмитриева находилась только в хороших отношениях и поэтому часто виделась с К.арицким, то этот последний не мог бы не заметить ее беременности; между тем он утверждает, что и об этом обстоятельстве он ничего не знал. Затем, возвратившись, она разменивает еще несколько билетов и купонов при посредничестве Соколова, который спрашивает ее, знает ли об этом Карицкий. На это она по секрету сообщает ему, что билеты получены ею от Карицкого. Но на каком основании Соколов предложил ей подобный вопрос? Я думаю, что это легко объясняется таким предположением: связь Карицкого с Дмитриевой продолжалась довольно долгое время, и, без сомнения, Соколов знал о ней, а зная, естественно, пожелал справиться, насколько совершаемая денежная операция согласна с волей столь близкого Дмитриевой лица. Прошло немного времени после этого, и г. Галич получает известие, что билеты его проданы в Ряжске; едет туда, разузнает и убеждается в том, что билеты продавала его племянница, Дмитриева, которая подписала расписку о найденных и представленных ей 12 купонах, отрезанных от этих билетов. Само собой разумеется, что у г. Галича явилось подозрение в том, что и сама кража совершена не кем иным, как его племянницей. Он едет в Рязань и вместе с отцом Дмитриевой начинает уговаривать ее сознаться в этом преступлении. Дмитриева говорит, что по совести она не может признать себя виновною, и напоминает им, что сама предложила обыскать себя в то время, когда была обнаружена кража. Не сознаваясь, она знала, что билеты эти были получены ею от Карицкого, и жалея его, как человека близкого и любимого, она, естественно, не хотела обнаружить это обстоятельство; поэтому-то она так настойчиво просит прежде всего пригласить Карицкого. После долгих просьб Карицкий соглашается приехать, но с тем условием, чтобы все люди были высланы из дома и никто никогда не знал об этом посещении. По показанию Дмитриевой он остается с нею наедине и упрашивает ее принять на себя кражу, уверяя, что дядя, если она попросит прощения, потушит это дело, так как почти вся похищенная сумма состоит из именных билетов и так как, собственно говоря, он ничего не теряет, и что отец, вероятно, согласится пополнить недостающую сумму для отклонения позора, падающего на его дочь. С другой стороны, он, Карицкий, также употребит все свое старание, чтобы потушить это дело. Под влиянием этих убеждений Дмитриева выходит к родителям и объявляет, что кража совершена ею. Понятно, что она рассчитывала на их сострадание, а также на помощь Карицкого и, конечно, могла быть уверена, что ее сознание в краже далее этого разговора никуда не пойдет. И действительно, Галич представляет на имя прокурора объявление, в котором говорит, что все это произошло по ошибке и что деньги взяты Дмитриевой нечаянно, но прокурор не считает этого достаточным для прекращения следствия, потому что деньги, взятые нечаянно, возвращены не были. Таким образом, этот способ прекращения дела не удался, и потому прибегли к другому: начали доказывать, что Дмитриева была помешанной; в подтверждение этого было выставлено несколько свидетелей и, между прочим, г. Галич, который распространялся о том, что поведение ее было весьма странное и что ему в Ряжске Морозов рассказывал, будто Дмитриева была в чрезвычайно ненормальном состоянии, заставлявшем усомниться в ее умственных способностях. С этого момента г. Галич начинает путаться в показаниях. Так, например, он дает объяснение, что Дмитриева могла принять билеты за модные картинки. Цель этой путаницы, мне кажется, можно разъяснить показаниями самой Дмитриевой. Я думаю, что отец и дядя, как и всякий, исключая одного Карицкого, с того момента, как она сделала сознание, пришли, вероятно, к убеждению, что между нею и Карицким были особые близкие отношения, в силу которых Дмитриева слушается его одного. Но, так как, с одной стороны, родные ее были в хороших отношениях с Карицким, и так как, с другой стороны, для Галича потеря была незначительна, то очень вероятно, что они предполагали, что обличая Дмитриеву, они вместе с тем будут обличать и Карицкого, что из всего этого может выйти скандал, что дело, положим, кончится ничем, но будет придана ему излишняя огласка. Во избежание того они стали утверждать, что Дмитриева помешана. Но как ни убедительны были эти объяснения, все-таки против Дмитриевой было столько улик, что она была арестована.

Находясь в тюремном замке, она поняла, в какое положение ее поставили, и когда следователь вызвал ее для допроса, она показала ему письмо, которое хотела послать Карицкому и в котором говорит, каково ей страдать, не зная за собой никакой вины. Это было первое обличение, выставленное Дмитриевой против Карицкого. Вслед за этим было обнаружено, что в Москве, в конторе Люри, было продано несколько билетов за теми номерами, которые значатся на некоторых билетах, украденных у г. Галича. На счете стояла фамилия Галич. Кто продавал их? Обстоятельство это осталось неразъясненным. Затем были найдены купоны на станции Рязанской железной дороги, после того, как Дмитриева уже была арестована и когда, следовательно, она ни потерять, ни подкинуть их не могла. О потере этих купонов на весьма значительную сумму ниоткуда никакого объявления не поступило. Стало быть, никто их не терял, потому что всякий потерявший заявил бы об этом. Билеты, следовательно, могли быть подкинуты только тем, для кого они представляли сильную улику. Дмитриева была в остроге. Кто же это другое лицо, на которое ложится тень подозрения? Карицкий, конечно, не мог быть вполне уверенным в том, что Дмитриева останется при первоначальном своем показании: он мог ожидать поэтому каждый день, что у него произведен будет обыск; он не мог не предвидеть также, что если найдут у него купоны, которые Дмитриева отдала монахине Поповой, сказав, что это письма жены Карицкого, то, конечно, против него появится сильная улика. Нет ничего мудреного, что сознавая всю важность этой улики, понимая, что разменять эти купоны было уже поздно, так как кража огласилась, и лицо меняющее, сам ли он или другой кто-нибудь, рисковал бы быть задержанным,— ничего нет мудреного, что ввиду всего этого, как на единственном средстве избавиться от этих купонов, он остановился на необходимости их подкинуть. Вслед за сознанием Дмитриевой начинаются происки со стороны Карицкого, клонящиеся к тому, чтобы она сняла с него оговор. Средством осуществить цель этих происков является, во-первых, свидание Карицкого с Дмитриевой в остроге. На этот раз мне приходится опираться не на одни только показания Дмитриевой: я сошлюсь вам на четверых свидетелей, из коих трое положительно и один гадательно удостоверяют, что Карицкий приезжал в тюремный замок. Все они его знали, потому что они были из солдат, солдатам же трудно не знать своего воинского начальника и, следовательно, на этот раз в том, что Карицкий был в остроге, сомнения не существует. Он бывал там, по всей вероятности, и прежде, для того, например, чтобы убедиться, в исправности ли содержится караул; да, наконец, он мог бывать в тюремном замке просто как директор его. Свидетели несколько противоречат друг другу относительно часа, в который Карицкий приезжал в острог, и затем один говорит, что видел его, другой не видал; один видел, как приводили Дмитриеву в контору, а другой — когда она возвращалась обратно. Прежде всего на это надо заметить, что окно в тюремном замке осталось не замерзшим: в него-то могли смотреть арестанты и видеть Карицкого. Когда один из них заметил, что на двор вошел воинский начальник, то все, понятно, бросились к окну. В однообразной жизни тюремного замка, где всякое новое лицо своим появлением составляет почти событие, очень естественно, что приезд воинского начальника возбудил всеобщее любопытство. К одному окну, вероятно, бросились все находящиеся в комнате, которых было до сорока человек; понятно, что не все могли его увидеть: таких нашлось не более шести; остальные говорят, что его не видали. Хотя защитник Карицкого и возбудил вопрос, как это нашлось одно счастливое окно, которое осталось незамерзшим, но всякий знает, что не все окна всегда замерзают, это такой факт, против которого спорить нельзя. Но кроме показаний Дмитриевой и свидетелей, в действительности свидания ее с Карицким убеждает нас также и описание цейхгауза, сделанное Дмитриевой. Даже то обстоятельство, что она не до мельчайших подробностей описывает это помещение, служит косвенным подтверждением ее свидания: она приходила туда не для осмотра и потому не могла обратить внимание на подробности помещения. И при всем этом она сделала такое описание его, которое совершенно сходно с актом осмотра, составленным судебным следователем. Если верить первоначальному показанию смотрителя тюремного замка Морозова, утверждавшего, что арестанты никогда в цейхгауз не допускались, Дмитриева не могла бы иметь об этом здании никакого понятия. Если же верить его последнему показанию, в котором он говорит, что арестанты ходили иногда в цейхгауз за своими вещами, когда были отправляемы большими партиями человек в полтораста и когда трудно было принести вещи в контору, то и тогда нельзя поверить, что Дмитриева могла осмотреть цейхгауз, воспользовавшись подобного рода случаем: во-первых, потому, что она, как принадлежащая к привилегированному сословию, имела возможность пользоваться некоторыми услугами и вниманием местного надзирателя и, конечно, если бы ей понадобилось платье, то ей принесли бы его в камеру или в контору; если бы даже смотритель и не сделал относительно нее как женщины такой деликатности, то во всяком случае не послал бы ее за вещами с толпой арестантов, так как, по его же словам, арестанты впускались в цейхгауз тогда только, когда предстояло отсылать их большими партиями; не менее как человек в полтораста; но дело в том, что тюремному начальству не было никакой надобности выдавать Дмитриевой ее вещи, так как она никуда не отсылалась, а сидела преспокойно в камере. Наконец, сообразно с показанием г. Морозова, она за вещами не могла быть в цейхгаузе уже и потому, что в таком огромном количестве, как полтораста человек, никогда не бывало отправляемых женщин; одну женщину или несколько их вместе с мужчинами также в цейхгауз не впускали, как показал здесь сам Морозов.

За свиданием в остроге следует такое же свидание Карицкого с Дмитриевой в больнице. Нельзя сказать положительно, почему это второе свидание не состоялось по-прежнему в тюремном замке; потому, может быть, что Карицкий был уже уволен от должности и, следовательно, не мог иметь прежней свободы доступа в тюрьму; пожалуй, также и потому, что вскоре после увольнения Карицкого был уволен и смотритель тюремного замка Морозов. Почему бы там ни было, но только второе свидание устраивается в больнице. Перед поступлением сюда Дмитриевой в палате, в которой она должна была помещаться, раскрывается окно и оставляется в таком виде, чтобы можно было отворить его во всякое время. Вместе с Дмитриевой в больнице лежала другая арестантка, Фролова. В первую же ночь Фролова, проснувшись, почувствовала холод: видит окно отворенным, у окна стоит Дмитриева и разговаривает с кем-то. Не желая простудиться, Фролова сначала просила ее затворить окно, потом требовала этого, но Дмитриева все-таки не соглашалась. Фролова слышала, что Дмитриева просила в это время у стоявшего за окном человека 10 рублей, говоря ему, что вот ты даешь по 25 рублей солдатам, а мне отказываешь и в десяти. Он отвечал ей: «Покажи, как я тебе говорил, тогда дам». Фролова стоящего за окном человека в лицо не видала, но явственно заметила, что на голове у него была офицерская фуражка. По осмотру, произведенному судебным следователем, оказалось, что если встать на выступ наружной стены, то можно достать головой до окна. Был произведен еще другой осмотр, на основании которого можно было бы отрицать, что окно выставлялось: в этом осмотре сказано, что, хотя во многих местах и есть щели, свидетельствующие о том, что замазка была выколупана, но в других частях рамы замазка осталась целою и сухою. Но больничный доктор, Каменев, подтвердил тот факт, что перед поступлением в больницу Дмитриевой окно было растворено, между тем как зимою в больнице ни под каким видом окон растворять не позволяют. Каменев приказал его тотчас же замазать, но это приказание было не совсем исполнено, то есть окно было только притворено, а не замазано; в последнем случае и щели при осмотре не оказалось бы. Может быть также, что вследствие какой-нибудь случайности замазка с одной стороны осталась цела, а с другой от температуры больничной комнаты слезла.

Вот и все, что я мог сказать по отношению к подсудимой Дмитриевой. Прибавлю в заключение, что не может не показаться странным то обстоятельство, что Дмитриева, продав билеты, полученные ею от Карицкого, не усомнилась в их качестве даже и тогда, когда в двух местах их отказались принять к размену. Если действительно у нее не явилось подозрения в том, что эти билеты краденные, то странно, с другой стороны, что она ни об этих билетах, ни о случившемся с нею по их поводу никому не рассказывала. Вот факт, который я не берусь обсудить, но который, конечно, обсудите вы.

Что касается до произведения выкидыша, то виновность Дмитриевой не подлежит сомнению, так как она сама созналась в этом преступлении.

Обращаюсь теперь к Дюзингу. Его обвиняющие обстоятельства: во-первых, собственное сознание, данное им на предварительном следствии, когда он говорил, что Дмитриева просила его о произведении выкидыша и что он убедил Сапожкова совершить это преступление; во-вторых, сознание, которое он сделал здесь на суде, подтвердив, что Дмитриева просила его о произведении выкидыша, равно как то, что он рекомендовал ей для этого Сапожкова. Разница только в том, что на предварительном следствии он сказал, что убедил Сапожкова, а здесь — что только рекомендовал его Дмитриевой, но не убеждал его произвести у нее выкидыш. Сапожков объяснил это обстоятельство таким образом: по его словам, Дюзинг был на ревизии в городе Скопине, предложил ему переехать в Рязань на службу, и когда он, Сапожков, стал говорить, что не видит в этом для себя никакой выгоды, то Дюзинг начал представлять ему разные доводы в пользу этого перехода, как-то: обещал ему предоставить место, хорошую практику и между прочим сказал, что у него есть одна знакомая, довольно богатая дама, которую надо вылечить и которая, в свою очередь, отрекомендует его другим. В конце концов Сапожков все-таки убедился в выгодах предлагаемого ему переезда в Рязань. Все это в весьма значительной степени подтверждается перепиской, происходившей между этими господами: те четыре письма, которые были пред вами прочитаны, упоминают между прочим о деле, за которое можно взять порядочное вознаграждение от важной особы; в одном из них Дюзинг рекомендует Сапожкову взять с собою маточное зеркало и маточный зонд. Я уже обращал ваше внимание на то, что в этом письме слова «маточный зонд» зачеркнуты. Это, как объясняет Сапожков, сделано им ввиду того, что если бы в этих письмах были прочтены слова «маточный зонд», то тогда, конечно, пало бы на него сильное подозрение в произведении выкидыша. Совершенно другое дело маточное зеркало: это такой инструмент, который не может возбуждать никаких сомнений. Из относящихся сюда показаний Кассель видно, что когда во время болезни Дмитриевой она приехала к Дюзингу, то он сказал ей, что после того, что сделали с Дмитриевой, он не поедет к ней ни за что. Затем, в определении Московской судебной палаты есть еще другое показание Дюзинга, которое более подходит к данному им здесь показанию, а именно, что он только обещал убедить Сапожкова произвести выкидыш, но в то же время советовал последнему употреблять такие средства, от которых выкидыша не могло бы произойти, оставляя между тем Дмитриеву в том убеждении, что рано или поздно выкидыш последует. Но если бы он действительно имел намерение отвлечь Дмитриеву от такого преступления, на которое она решилась, то, конечно, не стал бы советовать средств крайне вредных, какова, например, спорынья. Наконец, из предъявленных вам писем вы можете усмотреть, что инициатива принадлежит Дюзингу же, который склонил Сапожкова к совершению этого преступления. Вот те данные, на основании которых Дюзинг должен быть признан виновным в том, что он подстрекал Сапожкова произвести выкидыш, равно как и в том, что он, зная о намерении Дмитриевой совершить такое преступление, не довел о том до сведения правительства.

По отношению к г. Сапожкову мы имеем точно такое же его собственное сознание, данное им на предварительном следствии, в котором он говорил, что г. Дюзинг и Дмитриева просили его произвести выкидыш, что он, с одной стороны, тронулся просьбами этой последней, которая представляла ему безвыходность своего положения, а с другой — желал получить известное вознаграждение за свои труды и окупить расходы на поездку в Рязань. Он начал, по его словам, употреблять разные внутренние средства, как-то спорынью и пр. Спорынья, говорит он, прописана была Дюзингом, но в таком количестве, что, по мнению экспертов, не могла быть безвредна, особенно для беременной женщины. Затем он советовал ей делать души. По его словам, при сильной натуре Дмитриевой это не могло иметь вредного влияния на ее организм. Но, во-первых, по мнению эксперта, спринцевание для беременной женщины вообще небезопасно, особенно же при частом его употреблении; во-вторых, мы имеем полное основание сомневаться в том, что вода была лишь несколько теплее парного молока, а именно по следующим основаниям: при производстве предварительного следствия судебный следователь определил температуру той воды, которою Дмитриева спринцевалась; для этого он в достаточно горячую воду положил термометр, предложил Дмитриевой опустить туда руку и когда она говорила, что вода горяча сравнительно с тою, какая употреблялась при спринцевании, то он подливал холодной воды, когда же она сказала, что вода точно такая, какая была, то он заметил градус, на котором термометр остановился. Тот же самый способ предложен был и Кассель. Этим путем были получены следующие результаты: одна из подсудимых остановилась на 34, другая на 37 градусах. По показанию же эксперта, для произведения преждевременных родов употребляются спринцевания от 30 до 35 градусов. Таким образом, мы имеем полное основание заключить, что вода, которою Дмитриева спринцевалась по совету Сапожкова, была значительно теплее парного молока. Защитниками было возбуждено сомнение в действительности способа, который был употреблен следователем для определения температуры этой воды, возбуждено на том основании, что если горячую воду лить в холодную, то вся вода сразу не может принять равную температуру; с другой стороны, градусник, моментально опущенный, не может с надлежащей верностью определить температуру воды. Я полагаю, господа присяжные, что судебный следователь человек настолько образованный, что не мог не понимать таких простых вещей: он мог дать время, чтобы термометр стал на тот градус, который обозначил бы температуру воды, то есть мог не сейчас вынуть его, но продержать до тех пор, пока уравнялись бы все слои воды.

Было еще средство, которое употреблял Сапожков,— это частое введение зонда. Дмитриева говорит, что он прибегал к этому средству почти ежедневно. По мнению эксперта введение зонда для беременной женщины далеко не безопасно. Хотя Сапожков и говорит, что он вводил его с большой осторожностью, при которой не мог повредить околоплодного пузыря, но эксперт утверждает, что врач в данном случае не может быть уверен в себе, что не ошибется и не совершит того, чего Сапожков, по его словам, совершить не хотел.

Что касается последней подсудимой, г-жи Кассель, то о ней я скажу только, что ее показание положительно уличает ее в том преступлении, в котором она обвиняется, а именно, что она, зная о всем, вокруг нее происходившем, не донесла кому следовало.

Думаю, что мои объяснения перед вами должны здесь окончиться. Я обвиняю г. Карицкого в краже у майора Галича денег на сумму около 40 тысяч рублей; Дмитриеву в укрывательстве заведомо краденного и в том еще, что она позволила Сапожкову, Дюзингу и Карицкому употреблять над собою разные меры и разные средства для изгнания плода; Дюзинга в том, что он подговаривал Сапожкова произвести у Дмитриевой искусственный выкидыш; Сапожкова в том, что он употреблял средства, которые медициной признаются пригодными для произведения выкидыша и, следовательно, по моему крайнему убеждению, хотел произвести то, о чем его просила Дмитриева; Карицкого в том еще, что он проколол околоплодный пузырь у Дмитриевой, и, наконец, Кассель в том, что она, зная о преступлении, не донесла о нем.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Вот уже восемь дней сряду, как дело, почти беспримерное по своей продолжительности и далеко еще не оконченное, разбирается вами с тем терпением и неуклонным вниманием, которые, конечно, должны быть отнесены к числу самых наглядных заслуг присяжного института, к числу таких гражданских заслуг, которые упрочивают навсегда за этим дорогим для нас учреждением энергическое сочувствие русского общества. В течение восьми дней представители всего местного общества с напряжением следят за ходом процесса. В течение восьми дней подсудимым даны были всевозможные средства к оправданию... мало того, что возможные, но было читано и говорено много лишнего, чего по закону бы не следовало говорить. Но если все это отняло много времени, то, по крайней мере, исчерпало, кажется, до дна содержание дела. И вот, наконец, наступает торжественная минута, когда вы должны сказать свое слово перед обществом.

Можете ли вы на основании представленных доказательств сотворить суд по правде, ограждая вверенные вам интересы общества?

Есть одно чувство, господа присяжные заседатели, которое как бы вставало воочию перед вашими глазами, словно возвышалось над этим уголовным процессом, чувство величественное и гордое,— это чувство общечеловеческого равенства, равенства, без которого нет правосудия на земле! Пусть все двенадцать граждан, занимающие теперь места присяжных заседателей, проникнутся убеждением, что лишь сознанием равенства всех людей перед законом творится правда, и тогда они безбоязненно, спокойно отнесутся и к слабым, и к сильным мира сего. Посмотрите кругом себя: теперь на наших глазах уже многое изменилось. Мыслимо ли было несколько лет тому назад, когда еще не существовали уставы 20 ноября 1864 года, чтобы стоящий перед вами Карицкий, полковник, губернский воинский начальник, лицо сильное в небольшом губернском мирке, украшенный всякими знаками отличия, сильный связями и знакомством, был предан суду по такому делу? Конечно, об этом и мечтать иногда было бы не совсем удобно. На наших глазах мысль о равенстве людей перед законом из области небезопасных мечтаний немногих лучших людей перешла в действительность. Я думаю, что от каждого из нас зависит в значительной степени, чтобы убеждение, в которое он верит, проходило в жизнь, конечно, не без борьбы. Суд присяжных представляет собою одно из превосходных учреждений, посредством которых убеждения людей из области мысли переходят в действительную жизнь, становятся силой, дают себя чувствовать всякому. Вот почему часть общества ведет против правосудия самую упорную борьбу. Но никогда она не бывает такою ожесточенною, как в делах, подобных настоящему. Дело это, действительно, принадлежит к числу редких, но не по преступлениям, в которых обвиняются подсудимые,— преступления самые обыкновенные,— а по тем затруднениям, по тем тормозам, которые встретило правосудие в отношении лиц, стоящих выше простых смертных. Я думаю, что всякому, кто слушает дело, кто прочтет его, придется не раз спросить: да что же за причина тому, что дело так медленно тянулось на предварительном следствии (с 1868 по 1870 год) и так медленно идет на судебном? Ответ: потому что это дело, как вы сами могли заметить, представляет чрезвычайно сильную борьбу против правосудия. Такое сильное сопротивление любопытно наблюдать; хотя, конечно, оно замаскировано, но я постараюсь раскрыть перед вами некоторые из тайных пружин дела, а о других я вам, жителям Рязани, считаю излишним говорить — вы их знаете лучше моего. Когда подсудимый вооружен умом послушным и хитрым, когда он располагает обширными средствами, когда чувствует за собою сильную сочувственную поддержку губернских верхов... ему нет расчета сдаваться, нет расчета приносить повинную! Напротив, он надеется дать сильный отпор. Искусно устроив свою защиту, он идет на суд, в сущности не страшный. Но, по крайней мере, то хорошо, что он сознает необходимость стать перед обществом лицом к лицу, что он не может взобраться на такую высоту, где не могло бы его настигнуть правосудие и потребовать от него ответа. В моей речи я буду иметь случай указать на тормозы, которыми задерживалось движение правосудия, пока Московская судебная палата не разрушила одним ударом надежды на эти тормозы, предав суду всех обвиняемых без различия званий и положений. Какой бы ни был исход процесса, но это проявление самостоятельности высшего судебного учреждения Московского округа — явление отрадное, доказывающее, что равенство всех перед законом существует не на бумаге только, но и в действительности.

Обстоятельная речь представителя обвинительной власти, господина товарища прокурора Московской судебной палаты, до известной степени облегчает мою задачу, так что я могу не излагать перед вами подробно все обстоятельства, только что возобновленные в вашей памяти. Но тем не менее, я считаю себя обязанным, господа присяжные заседатели, обратиться ко многим из тех обстоятельств, которые уже были рассматриваемы, с тем чтобы по возможности представить вам их в том свете и в той группировке, как они должны быть. Поэтому я предполагаю останавливаться не столько на подробностях, уже изложенных вам, сколько на тех выводах, которые вытекают из обстоятельств дела. Прежде всего, когда разбирается дело, подобное настоящему, самые естественные вопросы, которые, конечно, должны возникнуть прежде других, следующие: правду ли говорит Дмитриева и справедливы ли возражения Карицкого? Для меня настоящий процесс сводится к этим двум вопросам. Я разделяю подсудимых на две категории. К первой относится Дмитриева и Карицкий, ко второй — все остальные люди, служившие орудием преступления, наперсники, лица без речей... В какой мере они действовали сознательно, для меня безразлично, и вы это разрешите по соображении доводов их защитников. Итак, интересы моей защиты сводятся к разрешению противоречий, вытекающих из показаний Дмитриевой и Карицкого. Моя задача — та, которую я имею в виду — будет исполнена, если я сумею объяснить вам внутренний смысл этих противоречий, разъясню перед вами планы противной стороны и способы, к которым она прибегает для достижения своих целей.

Силу и значение сознания Дмитриевой вы могли уже оценить из речи прокурора. Значение возражений Карицкого представляет для меня предмет еще не вполне исчерпанный. Сознание Дмитриевой составляет краеугольный камень всего дела. Заметьте, что если бы Дмитриева изменила свое показание, если бы она пошла на стачку с подсудимым Карицким, то до известной степени возможно допустить предположение, что и самое дело никогда не дошло бы до суда в настоящем своем объеме. На суде могло бы быть возбуждено сомнение во всех фактах обвинения. Сомнение в факте кражи, сомнение в факте выкидыша, и таким образом могло бы оказаться, что общественное правосудие было бы сбито с толку и обмануто. Тогда между защитниками могла бы образоваться известная солидарность: отрицание или сомнение могло бы оказать пользу всем подсудимым. Где сомнителен факт, там невозможно обвинение. Тогда не представилось бы мне печальной необходимости поддерживать обвинение Карицкого, защищая Дмитриеву. Сознание Дмитриевой, ее оговор прежде всего ведут к ее же обвинению, и в то же время к уличению Карицкого. Я буду поддерживать это сознание, я ему верю и сохраняю надежду, что за меня будет общественное мнение. Дмитриева поступила необыкновенно честно: с самоотвержением, почти небывалым в практике уголовного правосудия, она всецело, до мельчайшей подробности, признала такие обстоятельства, которые прямо ведут к ее обвинению; признала и такие, которые представились на первый взгляд чрезвычайно опасными (например, записку), и все это без обиняков, без трусливых уверток, без той лжи, которая, произнесенная публично, режет ухо, как фальшивая нота. В этом отношении как поучительно сравнить ее поведение на суде с поведением Карицкого! Мне кажется, что она в глазах людей, ценящих честность, многое искупила таким самоотверженным сознанием, много сделала для примирения себя с общественной совестью. Прежде всего, гг. присяжные заседатели, скажу два слова об обстоятельстве, которое естественно возбудило ваше внимание. Вы спрашиваете, вследствие каких причин Дмитриева возвела на Карицкого такое обвинение, если это обвинение — клевета, как он утверждает? На этот вопрос Карицкий отвечал вчера, ссылаясь, по своему обыкновению, на предварительное следствие, т. е. на то самое следствие, которое Московская судебная палата признала неудовлетворительным, упустившим многое, что, будучи исследовано своевременно, могло бы послужить к уличению Карицкого. «Все это разъяснено предварительным следствием». Но ведь это не ответ. Ваш вопрос, видимо, застал Карицкого врасплох и попал в больное место... Мы менее всего готовы возражать на самые простые вещи, а хитрые придумывать легче. Потом Карицкий стал говорить, что оговор Дмитриевой объясняется тем, что ей приятнее выдавать за своего любовника лицо столь высокопоставленное, чем кого-нибудь другого... Объяснение тоже весьма плохое. Начать с того, что слишком частое упоминание о «высоком положении» полковника производит довольно странное впечатление. Это хорошо господину Стабникову так рассуждать, и вообще, нельзя не заметить, что высота положения г. Карицкого — понятие очень относительное. Мало ли положений на свете гораздо выше, да и те не страдают таким страшным иерархическим самообольщением. Конечно, в среде губернских властей положение воинского начальника довольно видное, но искать в этом положении разгадку всех недоразумений, возбуждаемых обвинителем, чрезвычайно странно. Судите сами, гг. присяжные заседатели, насколько имеет значение подобный ответ. Наконец, наущение врагов (каких врагов? где враги?) — это общее место, которое в данном случае лишено всякого смысла, так как не об одном враге Карицкого здесь и помину не было, а родственники Дмитриевой — самые близкие к нему люди. Итак, вопрос, из чего бы Дмитриевой клеветать на Карицкого, так и остался неразрешенным. Он усложняется еще тем соображением, что Дмитриева своим сознанием топит саму себя, признаваясь в столь важном преступлении, как вытравление плода. Оговаривай она другого, выгораживая себя, оно было бы понятно, так как такие побуждения часто руководят подсудимыми, но ведь Дмитриева не говорит, что один Карицкий украл деньги, и если б она только стремилась погубить его, то ей ничего не стоило бы сказать это. Она не говорит, что он против ее воли произвел выкидыш; если бы она оговаривала его только из злобы, она должна была бы сказать это, а между тем она нимало не скрывает, что выкидыш произведен с ее ведома и согласия, что она сама просила об этом врачей... Так не действует слепая вражда и дружба. У Дмитриевой дети — губить себя для того, чтобы повредить Карицкому, да и то еще не наверное, губить себя, зная, что против Карицкого мало вещественных улик — это психологическая невозможность.

Карицкий отвечал на предложенный ему вопрос, что Дмитриева могла питать к нему злобу за то, что он убедил ее сознаться... Допустим эту злобу; но и тут встречаем то же неумолимое противоречие. Если Дмитриева хотела мстить Карицкому за то, что он уговорил ее принять на себя кражу, то, во-первых, совершенно достаточно было изменить это признание, рассказав о том, как происходил в действительности сбыт билетов Галича. Этот рассказ ничем не был опровергнут на суде, и когда дойдет до него очередь, то я докажу его несомненную истинность. Этим рассказом фигура Карицкого выдвигалась из тени в яркую полосу света, и оказывалось, что уже в июне месяце, в самый месяц кражи, он через сестру вызывал Дмитриеву в Рязань для предложения о сбыте билетов. К чему же тут было примешивать выкидыш? Далее Карицкий старался бросить тень на Костылева и других, которые будто бы уговаривали Дмитриеву. Господа! эти недостойные инсинуации не заслуживают возражения. Честное имя товарища прокурора, господина Костылева слишком хорошо известно всей Рязани и, конечно, не Карицкому его поколебать. По способу защиты судите о характере лица. По правдивости Карицкого относительно таких фактов, как связь его с Дмитриевой, присылки солдат и пр., судите о его правдивости в остальном. Итак, несмотря на свой ум, изощренный сознанием надвигающейся на него опасности, несмотря на продолжительное время, когда Карицкий мог обдумывать и обдумывал свою защиту, несмотря на все благоприятные условия, которые его окружали, он не мог представить ни одного сколько-нибудь обстоятельного объяснения против простого, безыскусственного, выстраданного рассказа Дмитриевой, который им назван, с цинизмом, изобличающим его бессильное раздражение, не просто ложь, а наглая ложь! Карицкий не без основания выступил на суде с уверенностью, что судебное следствие докажет несправедливость возводимого на него обвинения. Что такое судебное следствие? Проверка собранного материала. Все предварительное следствие проникнуто убеждением в невинности Карицкого, оно как бы отстраняет его, оставляет в тени, наконец, оно вовсе не привлекает его к суду, как вдруг Судебная палата наложила на него свою руку. Но уверенность Карицкого уступает место сильному раздражению при появлении не допрошенных на предварительном следствии свидетелей. Это понятно: новые показания, разноречия, обнаружившиеся здесь на суде, новые свидетели — все это, сгруппированное с некоторыми отрывочными фактами, бросает проблески света на дело. Подождите несколько минут, всмотритесь пристально, и дело еще раз прояснится, и ваша совесть найдет себе опору в фактических выводах. Не только то истина, что можно тронуть руками...

Приступаю к рассмотрению факта кражи. Я прошу вас припомнить, что 19 июня 1868 года Карицкий был в гостях у Галича в деревне, в день рождения его покойной жены. Галич, вероятно, и в то время отличался тем самым беспорядком в ведении своих дел, который обнаружился в его показаниях на суде. Он не знал счета своим деньгам, знал только, что они лежат в пачках, а пачки клал в простой письменный стол в кабинете. Вы помните, что Карицкий ночевал в этом самом кабинете и, по справедливому замечанию товарища прокурора, ночевал один, как почетный гость. Сам Галич говорит, что хотя постелей было постлано несколько, но что, кроме Карицкого, кажется, никто не ночевал. Впоследствии в передней нашли ключ, свободно отпиравший ящик, где лежали украденные деньги. Откуда взялся этот ключ — неизвестно, но, оставляя его в передней, вор довольно искусно наводил подозрение на прислугу. Как видно из показаний умершей жены Галича, похищенные деньги не проверялись с мая месяца и проверялись ли даже в мае — неизвестно. Так, из показаний Галича, который представляет собою воплощенную забывчивость, быть может, вполне безыскусственную, сквозь целый лес непроходимых противоречий видно, что он ездил в мае месяце в Воронеж, что он в то время, по показанию его жены, возил с собою банковые билеты, а в июне месяце, прибавил Галич на суде, «я брал только одни серии, которые хотел поместить в банк, но не поместил, потому что нашел невыгодным, и повез их обратно». Следовательно, с мая по июнь, когда обнаружилась кража, похищенные деньги не были проверены. Из собственного показания Галича видно, что в бумагах его происходит страшный беспорядок. Проверка произошла только тогда, когда потребовались деньги на приданое дочери. Итак, не подлежит сомнению, во-первых, что 19 июня Карицкий был у Галича в деревне, ночевал в кабинете, где были деньги, ночевал, по всей вероятности, один, и что после его отъезда найден неизвестно кому принадлежащий ключ, отпиравший без звона ящик письменного стола. Не подлежит сомнению также, что 19 июня Дмитриевой в деревне Галича не было. Хорошо. Добытые факты отложим пока в сторону и пойдем далее. Кража, по предположению Галича, совершена в июле и притом в Липецке. Разберем это предположение по частям. Почему в июле, а не раньше? А потому, отвечал Галич, что я проверял пачки за две недели до похищения, т. е. в начале июля... Аргумент веский. Но знаете ли, когда он впервые явился на свет? 5 мая 1870 года, т. е. в то время, когда Карицкому необходимо было предпринимать разные меры против показаний Дмитриевой. Ни в объявлении следователю от 27 июля 1868 года, ни в одном из показаний, данных в течение всего времени, от 27 июля 1868 года по 5 мая 1870 года, он вовсе не приводит этого обстоятельства, говорящего в пользу Карицкого. Но значение этого показания уничтожается сравнением с показанием умершей Марии Галич, которая говорит в протоколе от 14 августа 1868 года, что процентные бумаги видела за полтора или за два месяца до кражи, а не за две недели. Вы припомните при этом, что главным лицом в хозяйстве, по показаниям самого Галича, была его жена. Далее из ее же показания видно, что в мае Галич возил в Воронеж только 5-процентные, а не выигрышные билеты (а в украденной пачке были те и другие вместе), а Галич показал, что в начале июля, т. е. за две недели, он возил в Воронеж одни только серии, следовательно, не ту пачку, которую у него похитили. Выходит, что до 24 июля не было никакого случая, по поводу которого проверялось бы наличное количество денег или содержание пачек. Впрочем, и сам Галич себе противоречил: теперь он говорит, что проверял число пачек, а не деньги, а тогда говорил, что видел похищенные бумаги, т. е. содержимое пачек, а не одни пачки. Самое число пачек и содержание их также нельзя считать постоянным и неизменным: деньги вынимались, опять вкладывались кое-как и неизвестно где записывались на каких-то бумажках. 24 июля вышел случай проверить все деньги — нужно было выдать приданое дочери перед отъездом в Москву, и вот обнаружился дефицит в 38 тысяч 500 рублей. Это вовсе еще не значит, что деньги похищены накануне или за несколько дней. Могло пройти много времени до обнаружения пропажи, если бы не случай — приданое дочери. Заключаю: время совершения кражи неизвестно. Утверждение, что она произошла после июня, лишено основания, и по времени, когда оно высказано, заставляет подозревать предвзятое намерение помочь Карицкому.

Разбираю второе положение Галича: кража совершена в Липецке, а не в деревне. История этого показания следующая: в объявлении 27 июля, поданном дня три после обнаружения кражи, Галич говорит совершенно определенно, что деньги оставлены были в столе кабинета, в деревне (а не в Липецке). Мало того: он высказывает подозрение на Ивана Ратнева, своего слугу, и настолько ясно формулирует подозрение, что Ратнева заключают под стражу. Возможно ли думать, что теперь, по прошествии почти трех лет, Галич, отличающийся такою замечательной слабостью памяти, вообще лучше помнит все, что происходило в июле 1868, чем в то время? Мария Галич также в 1868, в августе, показала, что помнит наверное, как положила деньги в ящик стола в кабинете в деревне. Следовательно, не подлежит сомнению, что кража совершена не в Липецке, а в деревне, но неизвестно когда. Но зачем же, быть может, спросите вы, было Галичу менять свое показание и переносить место действия в Липецк! Как зачем? Очень понятно: в Липецке была Дмитриева, а в деревне не была ни 19 июня, ни 23 июля, то есть в то время, когда кража случилась и когда она обнаружилась. А Карицкий не был в Липецке, а в деревне 19 июня был. Интерес его заключался в изменении времени кражи — и вот является показание 5 мая 1870 года о мнимой проверке за две недели; в изменении места — и вот на сцене Липецк; в изменении лица — и вот мнимое сознание Дмитриевой.

Позднейшее показание о вероятности кражи в Липецке носит на себе следы несомненной искусственности: Галич не помнит, отдал ли похищенную пачку жене. Не совсем хорошо помнит, отдал ли 38 тысяч 500 рублей или нет. Допускает возможность, что кража случилась 16 или 17 и что жена скрыла, чтобы его не беспокоить. Очевидный вздор, потому что не все ли равно, беспокоить 23 или 17 июля, а искать 38 тысяч довольно естественно в то время, когда хватишься пропажи. Вообще показание Галича так богато противоречиями, что останавливаться на нем долее я считаю излишним. Недаром же этот свидетель целый день простоял под огнем перекрестного допроса, на что с такой горечью сетовал защитник Карицкого. Но в то время, пока деньги Галича находятся в безвестном отсутствии, посмотрим, что делает Карицкий. Летом 1868 обнаружилась, какая-то растрата казенных денег или квитанций. Свидетели, приведенные сюда прямо из канцелярии воинского начальника, показывают, что сумма была самая незначительная. Некоторая доля скептицизма может быть допущена относительно этой группы свидетелей, показывающих о своем начальнике, хотя и находящемся не за решеткой, но на свободе. Я не знаю, как далеко простирается чувство и догма военной дисциплины, но знаю, что она в естественной природе человека многое переделывает на свой лад. Как бы то ни было, дело не разъяснило, сколько именно казенных денег было растрачено в ведомстве Карицкого, но ведь вы знаете, что казна не шутит, растрата большого или малого количества денег преследуется одинаково строго — тут, конечно, было следствие... во время которого нередко бывают нужны деньги, например, для разъездов... В июле г-жа Дмитриева, жившая все лето у своего отца в деревне, получает письмо из Рязани от сестры Карицкого (существование этого письма не было никем отвергнуто на суде), где ее приглашают приехать под предлогом бала... Оказалось, что сестра Карицкого просила Дмитриеву приехать под вымышленным предлогом, чтоб она взяла на себя продажу нескольких билетов, принадлежащих Карицкому, который находится в затруднении, но желает, чтоб это затруднение не оглашалось. Что же, ведь все это очень просто и натурально! В августе Дмитриева едет в Москву с тем, чтобы продавать эти билеты. С нею едет Карицкий. Этот факт не подтверждается доказательствами, потому что Карицкий скрылся, не выходил из вагона первого класса, а Дмитриева и Гурковская ехали во втором; поезд был ночной, следовательно, очень естественно, что можно было доехать до Москвы и не видать никого. Время было выбрано с тою же обдуманностью, с которой брошен ключ в передней, добыто сознание Дмитриевой, впоследствии составлены записки,— тот же пошиб. Характеристическая подробность рассказа Дмитриевой о том, как она хотела пересесть к Карицкому в первый класс, подтверждается свидетельницей Гурковской, которая полагала, что Дмитриева просила начальника станции переменить ей билет второго класса на первый, по поводу чего Гурковская упрекала ее: «Пригласили меня ехать, а сами уходите...» Тогда Дмитриева осталась. В опровержение того обстоятельства, что он ездил в августе в Москву, Карицкий не нашел возможным доказывать свое алиби какими-нибудь показаниями лиц, с которыми он в то время виделся бы, а ведь, кажется, что тут особенно трудного? Нет, он распорядился лучше: его собственная канцелярия, в лице правителя и др., изготовила ему какое-то свидетельство, удостоверяющее, что он в такое-то время ни на кратчайшее время не выезжал из Рязани, как оказалось, прибавляет успокоительно канцелярия, по справкам в книгах. Объяснения, данные по этому поводу свидетелем Тропаревским, при всей своей внушительности, не отличаются правдоподобием. Он не мог указать на закон, возбраняющий воинскому начальнику отлучаться на один день из города, но старался объяснить, что каждый день могут быть важные доклады, что в отсутствие воинского начальника непременно заменяет его исправляющий должность, что иначе и быть не может. Свидетель и г. Карицкий с большим оживлением описывали положение воинского начальника, который почти комендант города, так что в случае опасности должен спешить на место принять меры; мало ли что может случиться, и он должен быть готов каждую минуту и пр. Но несмотря на все усилия Карицкого и его свидетеля, им едва ли удалось поселить во всех убеждение в страшной важности и ответственности воинского начальника. Слава Богу, Рязань не в осадном положении. Какие тут катастрофы, где могли бы проявиться блестящие способности воинского начальника во главе местных войск. Ничего этого не было, и незачем было все это рассказывать. Никаких опасностей не предвиделось, никаких ужасов не было и в помине, все обстояло благополучно. Юрлов и Обновленский по приговору суда под председательством того же г. Карицкого были уже давно расстреляны, следовательно, ничто не мешало ему съездить в Москву для необходимых денежных операций. Тропаревский не мог привести закона, по которому воинскому начальнику запрещалось бы выехать, да кажется такого закона и нет; но если бы он и был? Мало ли законов, которые существуют, по чьему-то выражению, не для того чтобы попирать их ногами, а для того чтоб осторожно их обходить...

В Москве, в конторах Юнкера и Марецкого, не купили билетов у Дмитриевой, сказав ей, что они предъявленные. Нигде не разъяснили ей смысла этого выражения, нигде, как видно из дела, не говорили ей, что билеты краденые. Она могла знать, что у дяди украли деньги, но ей никто не сообщил номера украденных билетов, факт, что билеты не могли быть проданы в Москве, обращается обвинением в улику против Дмитриевой: она должна была понять, что если билеты стесняются купить, следовательно, они краденые, говорит обвинение. Обвинение ошибается. Банкирская контора может в известное время не покупать ту или другую процентную бумагу по разным причинам, предвидя ее понижение или по недостатку наличных денег, назначенных на другую операцию. Конторы покупают билеты по биржевой цене и вообще не торгуют, как на Толкучем рынке: или покупают или отказывают. Так, например, за неделю до объявления франко-германской войны московские банкиры получили телеграмму из Берлина о приостановке покупки; вообще, ожидалось огромное понижение всех бумаг, которое и произошло вследствие биржевой паники. Следовательно, отказ конторы или двух контор ничего еще не доказывает. Наконец, если Дмитриева виновна в укрывательстве, потому что не догадалась о происхождении билетов, то почему же не привлечены к суду конторы Юнкера и Марецкого, знавшие наверняка, по официальным сведениям, что предлагаемые им билеты именно те самые, которые украдены у Галича?

Вот первая улика против Дмитриевой по обвинению ее в укрывательстве краденого. Кажется, она разъяснена настолько, что можно перейти ко второй — к продаже билетов в Ряжске с наименованием себя не принадлежащею ей фамилией Буринской. Разбирая эту улику, я должен опять просить вас вспомнить, в каких отношениях Дмитриева стояла к Карицкому: четырехлетняя связь дала ему тот неоспоримый авторитет, который так легко приобретается натурой черствою и упорною над слабым и впечатлительным характером женщины. То высокое положение, о котором так охотно говорит Карицкий, в глазах Дмитриевой было совершенно достаточною порукой в том, что он, Карицкий, ничего бесчестного совершить не может. Могла ли прийти ей мысль [51] о том, что Карицкий воспользовался деньгами ее дяди. Конечно, нет: такое подозрение она не могла и допустить относительно Карицкого, и он был слишком умен, чтобы, доверившись ей, стать от нее в известную зависимость. Если бы Дмитриева совершила кражу, то она не могла бы скрыть ее от Карицкого, но что Карицкий никогда не признался бы ей в своем преступлении — это также логически неизбежно. С этим признанием он утратил бы в глазах ее свой авторитет и, повторяю, подвергал бы себя опасности в случае первой размолвки, давая ей против себя оружие. Просьба Карицкого о том, чтобы продажа оставалось тайною, также не может быть поставлена в вину Дмитриевой: в положении Карицкого неприятно разглашать затруднения, вынудившие его будто бы продавать свои билеты. Впрочем, что Дмитриева не придавала особенного значения этой тайне, не подозревая в ней ничего особенно важного, мы увидим из показания Соколова.

Рассмотрев характер отношений Дмитриевой к Карицкому, возвращаюсь к поездке в Ряжск. Видя, что сбыт билетов в Москве неудобен, Карицкий на всякий случай приготовляет для Дмитриевой билет на свободный проезд, который она получила по возвращении из Ряжска. В Ряжске Дмитриева продает билеты, подписывается Буринскою, но вслед за тем, на станции, в присутствии совершенно незнакомых офицеров, громко рассказывает, что она, кажется, сделала глупость, подписавшись чужою фамилией, и тут же расписывается в книге станционного начальника настоящей своею фамилией: Дмитриева. Очевидно, что она действовала без всякого преступного умысла, совершенно не сознавая цели тех действий, которые были ей предписаны Карицким. Вот почему я полагаю, что вы не признаете ее виновною ни в укрывательстве заведомо краденого, ни в наименовании себя с тою целью не принадлежащей ей фамилией.

Следуя принятому мною плану, мы мысленно восстановили порядок событий от июня до ноября 1868 года. Теперь мы приближаемся к развязке, от которой нас отделяет только один эпизод, по моему мнению, чрезвычайной важности.

По возвращении из Ряжска, в конце октября или в начале ноября, Дмитриева продала г. Соколову в два раза 18 билетов внутреннего займа. На вопрос Соколова, знает ли об этом Карицкий, Дмитриева сперва спросила его, почему он это спрашивает, потом взяла с него слово, что он сохранит ее тайну, и объяснила, что билеты продаются по просьбе Карицкого и принадлежат ему. Чтоб оценить всю важность вытекающих отсюда заключений, следует обратить внимание на время, когда происходил этот разговор — за две или за три недели до начала дела, когда все крутом подсудимых было тихо и спокойно, и ничто не предвещало приближения грозы. В это время, я думаю, Дмитриевой лгать на Карицкого не было никаких оснований, не было даже и тех неправдоподобных поводов, которые, по мнению Карицкого, возникли после начала дела. Замечательно, что следователь не придал никакого значения этому обстоятельству и не занес его в протокол, как не идущее к делу!

В половине ноября к Дмитриевой, которая с трудом оправлялась от родов — здоровая натура была испорчена ужасными пытками выкидыша,— к Дмитриевой приезжает дядя ее Галич с отцом, напавшие на след поездки ее в Ряжск. На другой день, вскоре после приезда Карицкого, Дмитриева приносит ему величайшую жертву, на которую способна женщина, всегда самоотверженная и увлекающаяся. Происходит отвратительная сцена мнимого сознания, отец пригибает ее голову до земли: «Кланяйся же и тетке, проси прощения!» Она кланяется и плачет. Потом дядя едет к Карицкому обедать. Изобретательный ум Карицкого решает, что ее нужно выдавать за сумасшедшую, но несмотря на то, что это представляется делом нетрудным, стратагема не удается, и прошение прокурору выходит весьма аляповатою хитростью. С этого прошения начинается и новый период в показаниях Галича: ему назначается роль, которая бедному старику совсем не под силу. Тут и нечаянное взятие билетов вместо модных картинок, и кража непременно в Липецке, и проверка билетов за две недели до кражи... Все это у него перепутывается в памяти, и без того нетвердой, он беспрестанно забывает свою роль, и я полагаю, что режиссер решительно им недоволен.

Между тем 8 декабря 1868 года Дмитриева была заключена под стражу в острог, где и пробыла без малого два года. Здесь, в бесконечные часы тюремного одиночества, напало на нее тяжкое раздумье: одна, брошена всеми, всеми забыта... за что эти страдания? Человек, для которого она пожертвовала всем, покинул ее первый. Несмотря на те родственные чувства, которые связывали его с Дмитриевой, Карицкий ни разу не посетил ее в тюрьме. Он боялся, чтобы такое посещение не было впоследствии обращено против него в улику. Но если б он чувствовал себя ни в чем не виноватым, конечно, ничто не могло бы помешать ему посетить свою несчастную родственницу. Любовницу свою он боялся посетить. Среди томящей, смертельной тоски острожной жизни Дмитриеву начинает мучить раскаяние, перед нею с новой силой встает воспоминание о том ребенке, который был уничтожен Карицким, и вот, с тою порывистою страстностью, с тем полным забвением о себе, которые составляют главные черты в характере Дмитриевой, она решается сказать правду, всю правду, не щадя себя, не делая ничего в половину.

Замечательное показание почтенного товарища прокурора г. Костылева прекрасно передает нам душевное состояние Дмитриевой перед сознанием. Теплые, проникнутые страшной скорбью слова ее мужа подтверждают нам искренность этого сознания.

Я делаю невольное отступление, вспоминая о показании капитана Дмитриева. Еще не изгладилось потрясающее впечатление, произведенное его рассказом. Отец и муж, лишенный права видеться с женой и детьми, оскорбленный но всем, что дорого человеку, нашел в себе силу простить, забыть все прошлое: «И просил у полковника Кострубо-Карицкого позволения повидаться с моими детьми,— говорит он без всякой горечи,— мне дозволили», но под присмотром вахмистра, так что он не успел сказать ни слова детям наедине. Всегда верный себе, г. Карицкий невозмутимо отвечал, что он даже не знал, кто такой Дмитриев, так же как не знал фамилии Стабникова и существования записки, при чтении коей осенил себя крестным знамением.

Возвращаемся к своему рассказу.

Дмитриева увидала, что она обманута Карицким, и изверилась в нем. Последовала та нравственная ломка, за которой наступает страшная внутренняя тишина, отвращение от жизни, разочарование, во всем. К этому присоединились физические страдания, кровь хлынула горлом — природа мстила за поруганные права свои. 14 января Дмитриева делает полное сознание: рассказывая о продаже билетов, переданных Карицким, она раскрывает тайну своих отношений к нему; упоминая о двукратной беременности, она признает, что первый ребенок был вытравлен, и заметьте: ни одной лазейки не оставляет она себе. Если бы сознание ее было искусственное, кем-нибудь нашептанное, преподанное в остроге, то в данном случае представлялся весьма удобный случай, обвиняя другого, выгородить себя: она могла бы сказать, что вытравление произведено в состоянии ее беспамятства, помрачения ума; это было бы правдоподобно, так как беременность и родильный период зачастую сопровождаются неправильностями душевных отправлений. Но Дмитриева не щадит себя, и в рассказе, безыскусственная простота которого неподражаема, выдает себя головою. Является потребность страдания, посредством которого человек мирится с самим собою.

19 января была допрошена Кассель. Это показание замечательно в двух отношениях. Во-первых, оно содержит в себе заявление Кассель о том, что она ребенка не бросала, что Карицкий бывал довольно часто у Дмитриевой, что она в бреду говорила: «Николай Никитич, ты в крови, сюртук в крови...» Казалось бы, что тут и начинается интерес показания. Вы ожидаете, конечно, что проницательный следователь и присутствующий при допросе товарищ прокурора Соловкин ухватятся за этот факт и будут расспрашивать Кассель. Вы ошибаетесь: на том самом месте, где упоминается о бреде и о Карицком, протокол прерывается, и следуют подписи следователя, прокурора и пр. Но этого мало: того же 19 января составлен протокол о другом показании Кассель, где о Карицком и о бреде уже не упомянуто вовсе. Что же происходило между этими двумя показаниями, данными в один и тот же день? Какой невидимый тормоз остановил Кассель, когда она начинала сообщать подробности, драгоценные для правосудия и навсегда утраченные для него? Неизвестно. Отчего следователь не записал показания Соколова о принадлежности билетов Карицкому? Тоже неизвестно. Теперь на суде вы видите, что солидарность Кассель с Карицким простирается так далеко, что она не только умалчивает обо всем, что говорила против него на предварительном следствии, но даже через своего защитника представляет записку, которая, если бы была действительно писана для передачи ей, то прямо уличала бы ее в том, в чем она обвиняется, причем однако не сознается,— в знании и недонесении о преступлении Дмитриевой.

Показание 14 января было неожиданным ударом для Карицкого. Тут начинается усиленная деятельность, все пружины пущены в ход. Ошибка Карицкого заключалась в том, что он, не видевшись с Дмитриевой целый месяц, утратил свое влияние на нее, успокаивая себя мыслью, что не захочет же она губить саму себя вместе с ним. Но в человеке всегда остается больший запас добра, чем думают. Увидав слишком поздно свою ошибку, Карицкий по роковой логической необходимости должен был искать с ней свидания, чтобы попробовать снова подчинить ее своему влиянию. Карицкий отрицает свидание точно так же, как отрицает связь, отрицает присылку солдат, знакомство со Стабниковым, словом, отрицает все. Как ни странно такое поведение со стороны человека умного, но и в этой систематической лжи есть роковая ломка, независимая от воли лица. Как только Карицкий признает, что он был в связи с Дмитриевой, так обрушивается на него всею тяжестью целая цепь фактов, неразрывно связанных между собою. Середины нет: если он признает одно, логика фактов заставит его признать другое, и обнаружится соотношение между кражей и выкидышем. Внимательное изучение этих фактов убеждает нас в том, что они сцеплены не случайно, а какою-то неотвратимою необходимостью. Опасаясь неожиданных комбинаций, которые были бы вызваны признанием части истины, Карицкий заперся в безусловном отрицании. Такое положение имеет свои неудобства: так, если будет доказано, что из десяти случаев человек солгал в девяти, то можно со значительною степенью вероятности заключить, что он солгал и в десятом. Итак, свидание с Дмитриевой было необходимо. Оно и состоялось в цейхгаузе острога, что подтверждено свидетельскими показаниями Громова, Яропольского, Юдина и Поповича. На этом пункте Карицкий потерпел полное поражение, хотя пытался дать отпор посредством показания Морозова; но неожиданное появление вызванного мною свидетеля Соколова уничтожило и эту последнюю надежду. Ложь Карицкого была обнаружена блистательно. И недаром усиливался Карицкий отрицать свидание в тюрьме: оно непосредственно связано с самым замечательным эпизодом настоящего процесса, с вопросом о записке. Прошу вас, гг. присяжные заседатели, обратить внимание на то, что само по себе свидание Карицкого с родственницей и хорошей знакомой в тюрьме не представляет ничего необыкновенного. Напротив, странно, что не было такого свидания, пока Дмитриева не сделала полного сознания 14 января. Но тайное свидание наедине представляло затруднения, последствия которых не замедлили обнаружиться для Морозова: он лишился места. К этому свиданию Карицкий подготовил такую штуку, которой нельзя не отдать должной похвалы. Комбинация, построенная на записке, предъявленной защитником Кассель, была мастерски обдумана и превосходно исполнена. Если она провалилась на суде, то никак не по вине Карицкого, который ничего, даже крестного знамения не упустил, чтобы придать ей значение ошеломляющего удара. Не только для публики, но даже опытному глазу с первого взгляда показалось, что записка эта решает дело в пользу Карицкого и топит Дмитриеву.

К сожалению, эффект продолжался недолго. Для полной оценки этого факта необходимо восстановить его обстановку. В конце февраля или начале марта, после того как показание Дмитриевой дало новое направление делу, Карицкий в сумерки приехал в острог и прошел в цейхгауз, куда привели Дмитриеву. Здесь она увидела перед собой человека, когда-то горячо любимого, отца двух малюток, которым не суждено было испытать ласки своей матери — человека, четыре года имевшего в ее глазах величайший авторитет, преимущество ума, воли и положения. И что же? Этот человек стал упрашивать ее снять с него оговор, заплакал, рвал на себе волосы, унижался перед солдатом, которого в другое время мог бы за одну незастегнутую пуговицу бросить в тюрьму. Ослабленная болезнью, убитая тюремным одиночеством, в которое она была перенесена внезапно из среды, где пользовалась полным довольством, Дмитриева не выдержала. Столько унижения, слез и молений со стороны человека, которому она так долго повиновалась, тронуло ее. Он просит снять с него оговор, «так как она во всяком случае будет обвинена», но как же это сделать? Тогда он предлагает ей написать записку, текст которой уже составлен им заранее. Но в этой записке оговариваются другие лица, и на это Дмитриева не решается; тогда он предлагает ей написать то, что вы выслушали с таким напряженным вниманием: «Скажите Лизавете Федоровне Кассель, чтоб она показала то-то и то-то на Карицкого...» Эта редакция основана на очень тонком соображении: напиши Дмитриева: оговорила Карицкого ложно — хитрость была бы грубее; ей стоило бы сказать, что Карицкий как-нибудь вынудил или убедил ее отказаться от своего признания, и значение записки тотчас бы пало. Но здесь комбинация сложнее: Дмитриева убеждает Кассель показать согласно с тем, что она действительно показала. От содержания новой записки она не может отказаться, а между тем она подорвет весь ее оговор против Карицкого. Личность последнего здесь в стороне. Записка эта должна была казаться Карицкому превосходным оружием, к которому можно прибегнуть в случае крайности. И действительно, что могло уничтожить в прах всю эту махинацию? Одна только, хотя и очень простая вещь, но редкая вообще, и на суде в особенности, а именно — сущая, безбоязненная правда. Прежде чем передать их записку, Дмитриева, заботясь о судьбе детей, просила Карицкого отдать ей 8 тысяч, которые он положил в банк. Карицкий изъявил согласие возвратить ей хоть сейчас 4 тысячи, а остальные после, но сперва просил записку. Недоверие ли вкралось в душу Дмитриевой, или вспомнила она о том, как обманул ее Карицкий, втянув в дело о краже, но она отказала и оставила записку у себя. Вероятно, цена показалась Карицкому слишком высока, а может быть, деньги ему в это время были нужны, но вскоре эту записку Дмитриева из рук выпустила, а денег своих все-таки не получила: смотритель Морозов, правдивость которого, так же как и г. Стабникова, вероятно, вскоре будет предметом особого дела, вызвался вести переговоры с Карицким о возвращении денег и получил записку от Дмитриевой. С этого момента странствования записки облечены покровом тайны, лишь кое-где сквозь прорехи замечается ее движение. Записка адресована к неизвестному; «скажите Кассель» — кто же это достоин передать ей такую важную тайну, кто должен сжечь записку? Неизвестно. Из дела не видно ни одного человека, который пользовался бы таким доверием Дмитриевой, чтобы служить посредником между нею и Кассель. В то время, когда писана записка, между Дмитриевой и Кассель не было никаких близких отношений. За постоянное пьянство более чем за год до ареста Дмитриевой она отказала Кассель от должности. Кассель показала на суде, что записка эта была принесена к ней на дом неизвестным человеком в ее отсутствие 28 января 1869 года. Между тем странно, что никто из жильцов никогда ничего не слыхивал ни о записке, ни о том, чтобы кто-нибудь принес ее, ни о спорах по этому поводу между мужем и женой Кассель. О записке никем ни слова не говорится на всем предварительном следствии, и показание Кассель от 12 мая 1869 года не носит на себе ни малейшего следа этой записки, точно ее в то время и не существовало. Наконец, мы узнаем о ее загадочной судьбе из показания свидетеля Стабникова.

Есть ли кто в Рязани, кто бы не знал почтенного старожила г. Стабникова? Нет, все его давно и хорошо знают. Не знает его один г. Карицкий. По словам Стабникова, записку он получил в мае 1869 года, когда Кассель перешла жить к нему на квартиру; с того времени записка хранилась у него, а на время своих многочисленных поездок он отдавал ее своей жене. Дел у г. Стабникова очень много: у него не один дом, как заметила с справедливой гордостью г-жа Стабникова, у него много домов и в Рязани, и в Вильно, и в Варшаве. Разъезжая по этим домам, г. Стабникову решительно некогда было довести до сведения властей о записке, имеющей, по его собственному мнению, такое важное значение в деле. Он также не успел почему-то своевременно сообщить об интересных фактах, открытых ему г-жою Кассель. Замечательно также и то, что свидетель Стабников, вызванный Сапожковым, показывает о записке, предъявленной защитою Кассель, и показанием своим вызывает теплую молитву Карицкого; такая трогательная солидарность между подсудимыми не могла, однако, избавить свидетеля от некоторых, правда незначительных, неточностей. Так, по его словам, записка хранилась у его жены, но жена на суде показала, что она и не слыхивала о записке до августа месяца, когда получила ее в первый раз от мужа, и что муж вовсе не был знаком с Кассель до мая, тогда как, по его словам, она уже в марте, увидав его впервые, рассказала ему всю подноготную. Нечего делать, приходится повторить слова самого Стабникова: «Недоверие! опять недоверие!» Господин Стабников объяснил, что число 20 января, выставленное на конверте, заставило его заключить о важности записки, так как ему было известно, что Кассель давала показание 19 января. Но и тут проницательность свидетеля оказалась неудачною. Цифры на конверте, как вы заметили, грубо подправлены чернилами. Наконец, недурно устроена была следующая западня: муж г-жи Кассель незадолго перед делом, находясь под влиянием винных паров, отправился к г-же Дмитриевой и предлагал ей купить за 5 рублей записку, которая, как вы слышали, и не могла быть у него, так как все время хранилась у Стабникова. Если бы госпожа Дмитриева поддалась этой новой ловушке, тот же самый Кассель был бы против нее свидетелем. Но Вера Павловна просто велела прогнать его, и хитрость не удалась. Конечно, как справедливо заметил г. прокурор, если бы записка имела значение, то она так не поступила бы. На суде г. Кассель, несмотря на свое ненормальное состояние, сохранил, однако, настолько присутствие духа, что отвергал свой визит г-же Дмитриевой; но показания свидетельниц Акулины Григорьевой и г-жи Гурковской подтвердили самый факт с совершенной ясностью. Итак, гг. присяжные заседатели, вся иезуитская махинация с запиской, начиная от мнимого сожжения ее Морозовым до появления ее на суде, после показания Стабниковых, Кассель и объяснений Дмитриевой, рухнула в наших глазах.

Покончив с обзором фактов от самого начала дела до последнего эпизода и указав на внутренний смысл противоречий между показаниями Дмитриевой и Карицкого, я должен рассмотреть обвинение Дмитриевой в вытравлении плода. Я не хочу возобновлять еще раз слишком памятные подробности ужасной пытки, которую выдержала несчастная, не хочу вновь описывать эту отвратительную борьбу с природой: все это слишком болезненно врезывается в памяти, чтобы когда-либо изгладиться. Вы помните, в каком положении была Дмитриева; боясь лишиться доброго имени и убить своим стыдом стариков родителей, она согласилась подвергнуть себя всем мучениям, при мысли о которых мороз проходит по коже. Карицкий, отвергая свою связь, усиливался путем различных инсинуаций бросить тень то на того, то на другого из свидетелей. Носились даже слухи, будто он выставил свидетелей, готовых показать о близких отношениях их к Дмитриевой. Говорили даже — но я отказываюсь тому верить — будто эти лица принадлежат к военному званию. Я никогда не позволю себе думать, чтобы человек, имеющий честь носить мундир русского офицера, мог являться на суд для того только, чтобы уверять, что он воспользовался ласками женщины. Я убежден, что нигде и никогда общество русских офицеров не потерпит поступка, который во всяком случае недостоин порядочного человека. Всякий согласится, что армия без чувства была бы только сборищем вооруженных людей, опасных для общественного спокойствия. Конечно, ничего, подобного этим слухам, не было на суде; что же касается грязных инсинуаций Карицкого и намеков или мнений, полученных из третьих рук, то все это комки грязи, пролетевшие мимо и оставившие следы на руках бросившего их. Карицкому все это нужно было для доказательства того, что он не был в связи с Дмитриевой. Если бы рассказ Дмитриевой не дышал правдою, находя подтверждение во всех обстоятельствах дела, достаточно было бы вспомнить письмо Дмитриевой, случайно попавшее в руки врачу Каменеву и начинавшееся словами: «Милый Николай, ты...», или хотя свидетельство Царьковой. Да разве все дело не наполнено подробностями, совокупность которых не оставляет ни малейшего сомнения в факте связи, известной, впрочем, всем и каждому в Рязани?

Что касается прокола околоплодного пузыря, то я обращу ваше внимание на следующие обстоятельства, подтверждающие рассказ Дмитриевой. В сентябре 1867 года, когда беременность Дмитриевой становилась уже очевидною, Карицкий увидал, что приближается минута решительной операции, и вот его жена, как видно из показания на суде его же свидетеля, Модестова, подтвержденного Карицким, уезжает в Одессу, где и остается. Таким образом, опустелый, обширный дом, занимаемый Карицким, представляется местом совершенно удобным для произведения выкидыша, гораздо удобнее маленькой квартиры Дмитриевой. А этот страшный бред, когда женщина мечется, стонет, кричит: «Николай Никитич! Сними саблю, ты весь в крови. Ох, больно — прорвали пузырь...» Господа присяжные, дрожь пробирает от этих слов. Прислушайтесь к ним, к этому воплю: ведь в них звучит правда, ведь нужно быть глухим, чтобы не слышать ее. И что же возражает на это г. Карицкий? Что женщина не называет так своего любовника, и это с язвительной улыбкой. Руки опускаются при таком возражении.

Я разобрал содержание главных противоречий в показаниях Дмитриевой и Карицкого в их историческом порядке. Я старался осветить внутренний смысл этих противоречий. Не знаю, насколько удалось мне сообщить вам мое убеждение, но мне кажется, что эти противоречия ярко освещают характеры действующих лиц, а узнав характер человека, мы получаем понятие о его действиях и говорим: такое-то действие в его характере. Конечно, Карицкий рассчитывает на недостаточность прямых улик, но время формальных доказательств прошло. Систематическая ложь подсудимого — та же улика, которая иной раз гораздо убедительнее, чем свидетель с его присягой, произнесенною одними устами. «Характер человека есть факт,— сказал вчера наш уважаемый сотоварищ по защите, достойный русский адвокат и ученый,— самый важный факт, который обнаруживается на суде». Эти слова указывают на то значение, которое придается новым судом личной явке подсудимого перед присяжными. Как бы ни скрытен был человек,— он себя выдаст, и в течение восьми дней подсудимые ознакомили вас с собою.

Моя задача кончена. Я отвергаю виновность Дмитриевой в укрывательстве краденого и в наименовании себя чужим именем; я отдаю на суд вашей совести вопрос о ее виновности в выкидыше. Всякое преступление искупляется теми страданиями, которые оно влечет за собою. Вера Павловна выстрадала так много, воля ее была так подавлена, сознание так глубоко и искренно, что я не знаю, что осталось карать человеческому правосудию? Каких страданий она еще не испытала? Господа присяжные! Щадите слабых, склоняющих перед вами свою усталую голову; но когда перед вами становится человек, который, пользуясь своим положением, поддержкою, дерзает думать, что он может легко обмануть общественное правосудие,— вы, представители суда общественного, заявите, что ваш суд действительная сила,— сила разумения и совести,— и согните ему голову под железное ярмо равенства и закона.

Вчера вы слушали две речи, речь обвинителя и речь защитника Дмитриевой. По свойству своему последняя речь была также обвинительною против Карицкого. Когда они кончили свое слово и за поздним часом моя очередь была отложена до другого дня, признаюсь, не без страха проводил я вас в вашу совещательную комнату, не без боязни за подсудимого, вверившего мне свою защиту, оставил я вас под впечатлением обвинительных доводов, которые так щедро сыпались на голову Карицкого. Но за мной очередь, мне дали слово... И я с надеждой на свои силы приступаю к своей обязанности. Я верю, что вы не позволите укорениться в своей мысли убеждению, что после слышанного вами вчера нет надобности в дальнейшем разъяснении дела и нет возможности иными доводами, указанием иных обстоятельств, забытых или обойденных моими противниками, поколебать цену их слов, подорвать кажущуюся основательность их соображений.

Обвинитель и защитник Дмитриевой, каждый по-своему, потрудились над обвинением Карицкого. Если прокурор подробно излагал, в ряду с прочими, улики против Карицкого, то защитник Дмитриевой исключительно собирал данные против него. При этом защитник Дмитриевой не мог не внести страстности в свои доводы. Прокурор имел в виду одну цель: разъяснить дело — виноват или не виноват Карицкий — и во имя обвинения, по свойству своей обязанности, односторонне группировал факты и выводы. Защитник Дмитриевой обвинял Карицкого и этим путем оправдывал Дмитриеву. У подсудимой, которую он защищал, с вопросом о виновности Карицкого связывался вопрос жизни и смерти: перенося петлю на его голову, она этим снимала ее с себя. Тут нельзя ожидать беспристрастной логики. Где борьба, там и страстность. А страстность затуманивает зрение. Между тем защитник Дмитриевой всецело отстаивал объяснение своей клиентки, следовательно, шел одною с ней дорогой, а потому и в его доводах господствовал тот же не ведущий к истине образ мыслей. Разбор его слов оправдает мое мнение.

Законодатель оттого и вверял обвинение прокуратуре, что от частной деятельности не ожидал беспристрастия, необходимого для правосудия. Нет сомнения, что, если бы обвинял тот, кто потерпел от преступления, то желание путем обвинения получить денежный интерес мешало бы беспристрастию, и интересы человеческой личности отдавались бы в жертву имущественному благу. Но насколько же сильнее, насколько опаснее для подсудимого, насколько односторонне должно быть обвинение против него, когда его произносит другой подсудимый или его защитник, чтобы этим путем добиться оправдания! Поэтому строгая поверка, строгое внимание и отсутствие всякого увлечения должны руководить вами при оценке того, что вчера сказано защитником Дмитриевой в отношении к свидетелям, показавшим что-либо благоприятное для Карицкого. Тут были пущены предположения об отсутствии в свидетелях мужества, чести, долга, памяти, ума, тут выступили намеки на расходы Карицкого во время допроса свидетелей; лжеприсяга и подкуп играли не последнюю роль.

Я не буду идти этим путем. Иначе понимаю я защиту и ее обязанности. Прочь все, что недостойно дела, которому мы служим, и задача упростится, и в массе впечатлений и фактов, слышанных и узнанных вами, останется немного главных и существенных вопросов.

Судебному следствию следовало проверить вопрос, виновен ли Карицкий в краже 38 тысяч, виновен ли он в том, что прорвал околоплодный пузырь Дмитриевой, подговаривал ли он докторов. Вот что было задачей дела. Как же ее проверило судебное следствие? Следствие вертелось главным образом около того, доказана ли связь Карицкого с Дмитриевой, виделись ли они в остроге и какая была причина Дмитриевой оговаривать Карицкого. Но нельзя не заметить, что будь доказана связь Карицкого, будь доказано, что он был у Дмитриевой в остроге, и имей мы налицо оговор Дмитриевою Карицкого, мы еще не приобретаем несомненного обвинения. При наличности этих фактов только начинается вопрос: достаточно ли их для обвинения, можно ли на этом основании признать Карицкого виновным. Между тем обвинение излагает доводы, доказывающие, что связь и свидание были, и, соединяя их с оговором Дмитриевой, предполагает победу одержанною. Впрочем, мы можем объяснить себе и причину, почему на этих фактах останавливаются. Ведь кроме этих данных следствие не дает решительно ничего. Событие кражи, подговор Дюзингом Сапожкова, прокол пузыря — не имеют ни в чем подтверждения, кроме слов Дмитриевой... Несуществующий факт не может иметь доказательств: от этого их нет и на них не указывают.

Обвинитель-прокурор и обвинитель-защитник Дмитриевой чувствуют слабую почву под ногами; поэтому они дают обширное место в своих речах соображениям неуместным в судебных прениях. Вспомните, что вы слышали. Вам говорили об особой важности дела, о высоком положении подсудимых, о друзьях и недругах их, готовых показать за и против обвиняемых. Говорили вам о том, что это дело решает вопрос о силе судебной реформы, решает болезненное недоумение общества, может ли новый суд справиться с высокопоставленными. Обвинитель не щадил похвал положению и известности защитников, связывал с этим возможность их влияния на общественное мнение и рядом указывал на свою малоизвестность. Унижение паче гордости, подумали мы. Говорили вам о слухах, ходящих в городе, что влияние сильных коснулось даже вас. Но венцом всего, последним словом обвинения были, конечно, знаменитые слова, сказанные вам вчера Урусовым. Вам говорилось о том, что великая идея равенства и братства все шире и шире распространяется в обществе, и во имя этой идеи как-то сумели просить вас осудить Карицкого, если даже нет в деле достаточных улик, если не все доказательства ясны и полны. Со дня, когда на земле возвестили учение о равенстве и братстве, конечно, никому не удавалось сделать из него такого прекрасного, скажем прямее, такого извращенного применения.

Конечно, мимо пройдут эти потоки соображения, эти отвлекающие от дела фразы. Вы пришли сюда и обещали нам судить сидящих здесь подсудимых. Вы слушали, вникали и будете разбирать только вопрос о вине или невиновности их. Важность, положение лиц — вопросы, которые связываются с этим делом,— для вас чужды. Если бы от оправдания подсудимых зависел конец нового суда, вы все-таки оправдаете их, если, по совести, найдете это нужным. Не вопрос о том, быть или не быть новому суду, силен или слаб он в борьбе с подсудимыми, занимает нас: на этот путь вас не навлекут соображения моих противников. Вы дадите верную оценку учению о равенстве и братстве. Каково бы ни было положение Карицкого в обществе, оно — его заслуга, его труд. Лишить его прав вы не дозволите себе без достаточных оснований. Во имя равенства, сравните его с массой осужденных потому только, что он выработал себе выдвинувшее его положение в обществе, во имя братства, невзирая на бездоказательность обвинения,— приготовьте ему по-братски позор и бесчестие — такую просьбу могло вам сказать только ослепление... такое толкование могло выйти от лица, которому чуждо или неизвестно учение, которое он здесь так старательно проповедовал. Вы иначе понимаете его, ваша совесть научит вас иначе применять его к житейским вопросам. Вы, конечно, носите его в себе таким, каким оно возвещено земле первым Учителем его.

Обратимся после всего сказанного к тем частям речи, которые касаются действительных вопросов дела.

Я пойду сначала за речью прокурора. Я прошу извинения у вас, что слово мое тут будет перескакивать с одного предмета на другой без достаточной связи. Но когда преследуем врага, мы идем его дорогой. Прокурорская речь вводит меня в эту трудно удерживаемую в памяти пестроту. Когда я покончу с этою оценкой улик, я снова вернусь к более правильному изложению защиты.

Обвинитель признает, что Карицкий бросил ребенка на мосту. Под мостом было бы безопаснее, но для этого нужно было спуститься в овраг. А это и долго, и заметно. Но, господа, чтобы мертвого ребенка спустить в овраг, зачем спускаться самому под мост? Достаточно кинуть с моста. А Карицкий, если бы это было его дело, не оставил бы трупа на дороге, не дал бы возможности сейчас же обнаружить преступление. Не ясно ли, что неопытная, нерассудительная, трусливая рука работала дело? И если припомнить, что Кассель призналась, что ребенка кинула она, то вряд ли остается сомнение, что это ее рук дело и что Дмитриева оговорила в этом преступлении Карицкого ложно. Затем, по этому вопросу прокурор не имеет никаких доказательств, а следовательно и оснований обвинять Карицкого. Кассель и Дмитриева рознят в часе рождения ребенка. Прокурор верит показанию Дмитриевой, а слову Кассель не доверяет. «Матери ли не знать часа рождения?» — говорит он. Матери всего менее знают, отвечаю ему я. Тут, когда начнутся родовые муки, когда мать борется сама со смертью, трудно сознавать не только время, но вообще действительность. И второе соображение обвинения не твердо, не опытно.

Оговор Дмитриевой о проколе, по словам прокурора, верен, точен и правдив. Карицкий берет у Дмитриевой уроки, как вводить зонд. Следовательно, ему это новое дело. Как кончится — неизвестно. Однако он настолько смел и уверен, что не делает прокола у ней в квартире, где уже делались вспрыскивания и души и где, в случае неудачи, можно тотчас слечь в постель, а приглашает ее к себе, где ее могут встретить, где, в случае несчастия, легко можно обнаружить преступление, если Дмитриевой трудно будет уехать домой. Дышит нелогичностью, внутреннею нецелесообразностью показание Дмитриевой, и я не могу согласиться с прокурором относительно его достоинства. Вопроса о цели оговора я здесь не разбираю. Оговор, его сила, связь Карицкого и острожное свидание я рассмотрю позднее, где будет оцениваться совокупность улик против Карицкого. Стабников, свидетель Сапожкова, не нравится обвинителю. Он показал много благоприятного Карицкому. В связи с его показанием обнаружились и записки Дмитриевой к Кассель. Показание его точно, подробно. Показание его подтвердила и Кассель. Как быть? Его заподозревают. Чтоб его сбить, прокурор и защитник Дмитриевой просят у суда (и получают просимое) вызова целой массы свидетелей. Гонцы от суда в полчаса собирают свидетелей, и показание Стабникова не рознится с ними, не теряет цены. Слова Стабникова заносят в протокол, не скрывая намерения преследовать его за какое-то преступление, заключающееся в его показании. Но факт, что Кассель ему говорила о том, что прокол сделан врачом Битным, что Кассель показывала ему записки Дмитриевой, остался не опровергнутым. Из слов Кассель, из слов жены Стабникова, вызванной в свидетельницы из числа публики, сидевшей в зале, опять-таки происхождение записок еще более подтвердилось. Стабникова, правда, иногда разноречила с мужем. Но возможно ли помнить все мелочи жизни, особенно когда не знаете, что помнить их надобно для какого-либо дела? Подозревать же сходство показаний и этих свидетелей в связи с темными предположениями о влиянии — неуместно. Свидетели эти взяты по просьбе защитника Дмитриевой, солидарного с прокурором в обвинении Карицкого, взяты вдруг... Не вся же Рязань закуплена Карицким?! Стабников даже и вызван не Карицким. Явление его на суд зависело от Сапожкова. Неужели, если бы здесь было подтасованное показание, Карицкий не вызвал бы его на суд?

Обвинительная власть, кроме разбора показанных свидетелей и оценки улик, ставит и те вопросы, которые необходимо иметь в виду при всяком преступлении,— вопросы о побуждении к преступлению. Для Дмитриевой они несомненны, хотя на них и нет указания у обвинителя. Беременность ей важна и по отношению к мужу, и по отношению к отцу, и к кругу знакомых. Нет этих побуждений для Карицкого. Так как его отношения, если они были, настолько секретны, что и теперь о них никто открыто не свидетельствует, то ему не было опасности. Его лета и опытность, его средства, его право давать билеты на проезд — все это могло ему, если бы нужно было скрыть беременность, указать другой безопасный путь исхода. Прокурор видит побуждение к выкидышу в денежном интересе Карицкого — получить от отца Дмитриевой наследство. Но богатство отца Дмитриевой сомнительно, и связь преступления с выгодами от наследства слишком отдалена.

Теми же не выдерживающими критики соображениями освещает обвинитель и свидетелей по краже. Потерпевший от преступления Галич объяснил нам, что в июне, когда ночевал Карицкий, деньги были целы. Видел он их потом и в начале, и в середине июля. Они лежали пачками, и число пачек было цело. Пропажа обнаружилась в июле; Галич помнит, как и когда он брал с собой деньги. Украденная пачка лежала отдельно, когда была в Липецке. В деревне деньги лежали вместе. В июле Карицкого у Галича не было, а Дмитриева была и в деревне, и в Липецке. Показание дает нам капитальный факт: Карицкий был в июне, деньги при нем и после него были целы; деньги пропали в июле, пропажа, по вероятному заключению Галича, случилась в Липецке; отнести ее ко времени возврата в деревню — менее вероятно. Но и там, и тут с моментами преступления совпадает факт — пребывание Дмитриевой у Галича.

Когда кончил свое показание Галич, обвинитель и защитник Дмитриевой дружно напали на свидетеля. Целый день тысячью вопросов закидали старика. Один и тот же вопрос с вариациями в способе изложения десятки раз предлагали свидетелю. Всякую неточность в слове оглашали, как преступное лжепоказание. Доходило до того, что слово свидетеля, сказавшего: «Я проверял бумаги и видел, что они целы» и затем повторившего: «Я проверял пачки, вижу, что они целы; отсюда я заключал, что все в целости» — называли противоречием, называли доказательством ничтожности слов свидетеля. Но ведь это заходит за пределы житейской опытности, за пределы здравого рассудка. Кому придет на мысль сомневаться, что в жизни разве только незанятый ничем человек или Гарпагон будет ежедневно перебирать по единице свои бумаги и деньги? Обыкновенно, если деньги лежали в пачках, то целость пачек ведет к заключению о целости и денег. Обнаружилась кража пропажею пачки. Галич объяснил нам содержание пачки: оказывается, что она состояла из похищенных бумаг. Допускающие мысль, что целость пачек не доказывает целости денег, отправляются от мысли, что в июне могли пропасть деньги из пачки, что в июне пощадили саму пачку, взяв только содержимое в ней, а в июле пропала и сама пачка.

Свидетель, говорят, сбивался под перекрестным допросом. Еще бы не сбиться! Вместо вопросов о деле, вместо выпуклых фактов, остающихся долго в памяти, его закидали вопросами о мелочах, которых человек не помнит и не считает нужным помнить. Чуть не до подробностей, в каких рубашечках были дети Галича, что говорили они при встрече с отцом, доходила пытливая защита Дмитриевой. Путем этих подробностей, путем утомления свидетеля, повторением одного и того же добились неточностей, аномалий в показании. Но кто внимательно прислушался к показанию, тот вынес, конечно, то, что вынес и я из слов Галича: что деньги похищены не в июне, что они были целы в июле и пропали в конце этого месяца, когда Карицкого не было у Галича. В это время было там другое лицо, в руках которого перебывали все деньги Галича. Оттого-то защита этого лица и стремится к невозможному усилию момент кражи объяснить задним числом.

Предполагая в Галиче свидетеля, поющего по нотам, изготовленным Карицким, противники забывают, что дружба Карицкого и Галича, если существует, сильна верой в честность Карицкого; что дружеская услуга Галича Карицкому, простирающаяся до укрывательства его вины, была бы странностью. Ни дружба, ни услуга лицу, похитившему собственность, не предполагаются. Для вероятности этих фактов требуются весьма и весьма сильные доказательства.

Поездка в Москву вместе с Дмитриевой доказывается обвинителем также оригинальным приемом. От Карицкого требуют доказательств, что он не был. Карицкий уступает желанию обвинителя, представляет свидетельство, данное ему канцелярией воинского начальника. Явившиеся свидетели подтверждают и объясняют свидетельство. Но перед этим не останавливаются обвинитель и кн. Урусов. Они бросают темные тени на наши доказательства, свидетельство оспаривают неформальностью; указывают, что свидетели не могли объяснить закона, который дозволяет выдачу подобных справок. Прокурор, по-видимому, забыл, что Устав гражданского судопроизводства давно разрешил выдачу справок из дел, кроме сведений, подлежащих тайне. Урусов почти глумится, указывая на то, что свидетельство выдано подчиненными Карицкого своему начальнику. Неправда: день выдачи свидетельства опровергает остроумную заметку. Карицкий был не воинским начальником, а обвиняемым, когда дано ему свидетельство. Не достигает цели и тот прием, которым пользовались, чтобы подорвать веру в свидетелей настоящего факта.

Свидетели разъяснили осязательно, почему отсутствие Карицкого должно оставлять след. Самое кратковременное отсутствие всегда сопровождается передачей исправления должности другому лицу.

Свидетели разъяснили еще один занимающий обвинителя вопрос: не было ли пропажи контрамарок в делах воинского начальника. Они подтвердили, что контрамарки пропали. Обвинение обрадовано этим показанием: оно подтверждает слова Дмитриевой, что Карицкому нужны были деньги на пополнение растраты; оно объясняет повод в краже. Но, увы! контрамарок пропало всего на 37 рублей 50 коп. Это выяснилось дополнительными вопросами прокурора.

Свидетели не оправдали ожиданий обвинителя; они неудобны для защитника Дмитриевой. Поэтому их заподозривают. Князь Урусов высказал такого рода темные, ни на чем не основанные сомнения не только в достоинстве показаний, но даже в личном достоинстве свидетелей, что я думаю, без всяких усилий с моей стороны ваше житейское разумение, ваша совесть отвергнут подобный прием. Подрывается достоинство свидетеля не подобными инсинуациями, а разбором внутреннего содержания его показаний, критикой, а не оскорбительными отзывами о самом лице. Прокурор идет другой дорогой. Свидетели служат в канцелярии воинского начальника и не знают о том, в каком положении дело о краже контрамарок на 37 рублей 50 коп. Следовательно, они вовсе не знают, что у них делается в канцелярии. Откуда же, как не с чужих слов, рассказывают они о Карицком? Таков, кажется, ход умозаключений прокурора. Нельзя не отдать ему заслуженной цены и достоинства. Но, гг. присяжные, и этот довод основан на извращенных фактах. Говоря это, прокурор не обратил внимания, что одному свидетелю судьба контрамарок неизвестна, потому что он поступил на службу два года спустя после того, как дело сдано в архив; другой заведовал особою частью в канцелярии; третий, который теперь состоит при судебном отделении канцелярии, не мог тогда знать хода дела о контрамарках, ибо в 1866 году дела этого рода, как им это объяснено, сосредоточивались в аудиториате. Наоборот, свидетельские показания и факты против Карицкого принимаются с глубокою верой. Стоит произнести слово против него, и обвинитель, и князь Урусов без всякой критики принимают за факт, не подлежащий сомнению, всякое указание, подрывающее защиту Карицкого.

Соколов, которому продала Дмитриева билеты, похищенные у Галича, давая показания на предварительном следствии, подробно объяснил свое с ней знакомство; подробно передал то, что у ней ел, пил, где и когда сидел в гостях. Но ни одним словом не заикнулся он о том, чтобы Дмитриева ему сказала, что билеты эти от Карицкого. На суде он добавил этот факт. По ходу его речи видно было, что он сознает важность этого показания. Почему же не сказано об этом на предварительном следствии? Думаю, потому что не было этого, этого не говорила ему Дмитриева. Но отвергая действительность показания Соколова, не вступаю ли я на путь, который осуждал немного раньше? Нет, отвергая факт, но не имея данных к смелому выводу, я вывода этого не делаю и не имел в виду. Опыт дает нам объяснение подобных явлений. Достоверность показания свидетеля колеблется не одним предположением лживости лица. Лицо может своим непосредственным впечатлением добавить то, чего он был очевидцем, многое, что он усвоил путем слухов, путем предположений. Дело Дмитриевой занимало годы внимание общества. Всякий из свидетелей слышал бездну суждений, толков и перетолков. Не остались они бесследны, и к виденному и слышанному непосредственно от подсудимых много прибавили эти толки. Припомните свои житейские встречи и случаи обыденной жизни, и подобный факт не раз повторится в вашей памяти.

Не менее неудачно соображение обвинителя о купонах. Купоны от похищенных билетов найдены в снегу у железной дороги, когда Дмитриева была уже в остроге. В этом прокурор видит несомненное доказательство того, что Дмитриева не могла их кинуть. Это правда. Но затем прокурор задается вопросом: кто же кинул? Тот, кто боялся оставить у себя, как улику в краже. А бояться мог Карицкий, так как ежеминутно мог ожидать, что Дмитриева укажет на него и к нему придут с обыском. Но зимой, когда печи и камины ежедневно топятся, Карицкий, если бы купоны были у него, нашел бы другой путь уничтожить их. Соображение обвинителя оказывается далеко не веским, и купоны, найденные в снегу, ничего не говорят такого, что бы вело к смелому фантастическому предположению, какое по поводу их сделано. Впрочем, когда доказывают невозможное, поневоле в числе доводов прибегают к подобным натяжкам.

Перейдя к свиданиям в остроге и больнице, из которых первое имеет за себя действительно веские аргументы, я и здесь не могу не указать на то, что свидание острожное далеко не бесспорно. Морозов, смотритель острога, и ключница утверждают, что его не было, и последняя свидетельница обвинителем не опровергнута. Для нее, как уже оставившей свои занятия в остроге, для Морозова, который уволился от должности смотрителя, нет особенных причин скрывать свое опущение по службе. Их опровергают бывшие арестанты Громов, Юдин и Яропольский. Но вопреки предварительному следствию, один из них показал, что он не видал, а ему сказали, что был Карицкий; другие противоречат в обстоятельствах, относящихся до одежды, в какой был Карицкий, и других, сказать правду, мелочей, которые, однако, имеют свое значение. Свидетели эти появились на предварительном следствии при странных обстоятельствах. Они сидели в военной камере вместе с десятками других арестантов. Один из них, Громов, поступает в дворянское отделение, чтобы прислуживать в камере дворянина-арестанта. Там лицо, которому он прислуживает, расспрашивает его и потом доносит, что к Дмитриевой приезжал Карицкий. Доносчик называет из полусотни арестантов только троих, и все трое арестантов оказываются из числа таких, которые на другой день должны оставить тюрьму. Прочие оставшиеся, которых можно было бы десяток раз переспрашивать, почему-то не знают ничего об этом свидании. Сближая эту странность с тем, что донес о свидании Карицкого никто другой, как Сапожков, в то время находившийся под стражей, мы получаем относительно свидетельских показаний арестантов совсем иной вывод. Вывод этот делается еще более основательным, если вспомнить, что Дмитриева сама здесь опровергает единообразное показание свидетелей о часе свидания. По их словам, свидание было в 7 часов, при огне, а по ее словам, это было в 3 часа, т. е. днем. Опровергая свидетеля Морозова, обвинитель и защитник Дмитриевой главным доводом считают показание нотариуса Соколова. Непримиримое противоречие между ним и Морозовым. Одно странно в показании г. Соколова: разговор Морозова с ним ограничился, по его словам, двумя фразами. Раз приходит к нему Морозов и говорит: просится у меня Карицкий к Дмитриевой. И более ничего. Соколов не может указать по этому делу никакого разговора с Морозовым, хотя, по его словам, дело его интересовало. Морозов ему ничего более не говорил. Интересное признание Морозова им хранилось почему-то в секрете, и только благодаря особенному участию, с каким один из свидетелей заботился о ходе процесса, секрет сделался известен защитнику Дмитриевой и обнаружился на суде. Странно, почему Морозов, ни о чем по делу Дмитриевой не разговаривавший с Соколовым, приходил к Соколову, сказал ему эти две фразы, необходимые для будущего его уличения на суде, и более никогда ни о чем не говорил. В этой странности простая причина недоверия моего к Соколову. Свидание в больнице прокурор основывает на показании Фроловой. Но самый ее рассказ о том, что между Карицким и Дмитриевой, людьми, относительно говоря, состоятельными, происходил разговор о том, что даст или не даст Карицкий Дмитриевой 10 рублей за то, чтоб она показала у следователя так, как он ей сказал, служит лучшим опровержением действительности события. Если припомним, что по осмотру оказалось, что замазка окна, которое, если верить Дмитриевой, отворялось для свидания, была суха, какою она не могла бы быть, если бы была недавнего употребления, то обстоятельство свидания будет далеко не достоверно, если даже можно считать событие это все-таки возможным. На этом мы кончим разбор отдельных улик, отдельных обвиняющих Карицкого доводов. Ничего убедительного мы не слыхали.

Остаются сравнительно сильнейшими местами обвинения: связь Карицкого с Дмитриевой, оговор его Дмитриевой и острожное свидание. Их мы рассмотрим теперь. Мы рассмотрим не только то, доказывают ли связь и острожное свидание вину Карицкого в тех деяниях, в каких его угодно было обвинять обвинительной камере Московской судебной палаты. Мы рассмотрим оговор Дмитриевой и оценим его с точки зрения доказательства и по его внутреннему достоинству.

Затем, в массе слышанных нами показаний есть ли данные, которые вели бы к обвинению Карицкого?

Была ли связь между Карицким и Дмитриевой? Вот вопрос, к которому не один раз возвращалось судебное следствие и о котором мы слышали массу показаний и подробный рассказ Дмитриевой. Упорно борется против признания связи мой клиент; дружно нападают на него противники, и вопрос делается капитальным вопросом дела: с ним связывают какою-то неразрывною связью достоверность всех прочих обвинений на Карицкого. Перейдем и мы к нему. Доказательств приводится много. Связи придают характер достоверности, и достоверность заставляет посвятить факту весь запас внимания.

Безусловно согласиться с тем, что связь была, я не могу. Слуги Царькова, Кассель, Григорьева, хозяйка дома Гурковская, живущая с Дмитриевой в одном доме, в смежных помещениях, составляющих части одной общей большой квартиры, никто из них не решился дать категорического утвердительного ответа о существовании тесных отношений между Карицким и Дмитриевой. От прислуги трудно скрыть тайны дома, трудно уберечься. Поэтому неизвестность связи для Царьковой и Григорьевой дает опору для доверия к показанию Карицкого. Связь делается еще сомнительнее, если припомнить, что прислуга, показавшая здесь о поздних часах, какие просиживал Карицкий у Дмитриевой, дала подробные объяснения в том, что Дмитриева никогда не затворялась с Карицким в комнате, никогда не принимала мер предосторожности, чтобы другие не входили или не приходили к ней, пока сидит Карицкий. Никогда не видали Карицкого или Дмитриеву дозволившими себе ту простоту или бесцеремонность, которые позволяют себе люди, близкие друг к другу. Царькова иногда уходила ночевать к матери и по возвращении, как показано ею, получала от г-жи Кассель выговоры за то, что не приходила домой и ей, старой женщине, приходилось проводить бессонные ночи, дожидаясь, пока уедет Карицкий. Вслушиваясь в это показание, приходится думать, что Карицкий и Дмитриева позволяли себе такие отношения только тогда, когда Царькова отпрашивалась к матери. Но вряд ли люди, сблизившиеся до брачных связей, должны были дожидаться случая остаться наедине до тех пор, пока придет случайное желание прислуги уйти на ночь из дома. Зависимость желаний Карицкого и Дмитриевой оставаться вдвоем от подобного случая представляется невероятною. Если Царькова их стесняла, ничто не стесняло их отпустить Царькову совсем, отказать ей от места. Итак, Царькова не видала никаких признаков близкой связи; не видала, не слыхала о них и Гурковская. Существует еще сильный аргумент — это дружба Дмитриевой с семейством Карицкого. Жена его ездила к Дмитриевой, Дмитриева своя в доме Карицких. Тесная связь, интимные отношения не остаются секретом, особенно когда последствием их является беременность и сопровождавшие ее, если верить Дмитриевой, хлопоты Карицкого о выкидыше. Но если жена Карицкого продолжала свои сношения с Дмитриевой, если эти отношения были тесные и теплые, как об этом мы слышали согласное показание Карицкого и Дмитриевой, то связь делается сомнительней. Трудно до такой степени скрыть ее. А если бы связь была, то, конечно, дошло бы это до слуха семьи Карицкого. Не с дружбой и участием, а с враждой и ненавистью встречалась бы жена Карицкого со своею разлучницей. Не сидеть у ложа больной своей соперницы, сочувственно следя за ее болезнью, а проклинать, преследовать стала бы ее осиротевшая женщина.

Связь не доказывают и письма Карицкого, представленные Дмитриевой. В них г. Карицкому она пишет на «ты», как близкому, «милому» человеку. У нас сохранившиеся письма носят другой характер; вы слышали их; в них соблюдается способ выражения, употребительный между хорошо знакомыми лицами, не более: письма, писанные на «вы». Первая серия писем дошла к следователю странными путями. Первое письмо вынула из кармана и передала следователю сама Дмитриева. Оно заключало ее упреки Карицкому за вовлечение в несчастие и писано на «ты». Предназначалось ли оно действительно для Карицкого или писано оно как первый прием оговора Карицкого — вот вопрос, который рождается при соображении этих обстоятельств. Другое письмо на «ты» опять имеет несчастье не дойти по адресу. Пишут его к Карицкому, а посылают к Каменеву. По возвращении письма от Каменева оно, однако, к Карицкому не посылается, а Каменев, в конверт которого по ошибке вместо письма к нему положено чужое письмо, другого письма от Дмитриевой, однако, не получает.

Вот данные, свидетельствующие о связи. Прибавьте к этому солдат, которые служат у Дмитриевой, прибавьте право Дмитриевой иногда пользоваться экипажем Карицкого. Вот и все. Не думаю, чтобы можно было даже и связь считать доказанною. О ней говорят, ее предполагают. Ссылались здесь на то, что всей Рязани это известно. Я не имею об этом никаких сведений. Я думаю, что и вам собирать сведения из сомнительных источников не следует. Мало ли слухов, которые имеют своим основанием сплетню, предубеждение? Ваша и наша задачи — решать вопросы на основании того, что добыто здесь, на суде.

Я разобрал первый, самый, по мнению многих, основной вопрос в деле, самый многоговорящий факт. Но если отстранить предубеждения, если смотреть на дело без предвзятой мысли, во что бы то ни стало обвинить человека, то нечего много было спорить из-за этого вопроса. Обвинительной, обезоруживающей силы этот факт не имеет. Допустим его. Допустим, что связь была. Может быть, это и верно. Ну и что же из этого? Неужели человек, находящийся в связи, непременно участвует во всех проступках своей любовницы, непременно главный виновник ее преступлений? Конечно, такая логика ничем не оправдывается. Но если Карицкий не был виновником тех преступлений, в которых его вместе с собой обвиняет Дмитриева, то зачем ему скрывать связь, чего бояться? Правда, странно скрывать безразличные факты, странно и подозрительно в человеке упорное отрицание, самых дозволительных поступков. Но связь Карицкого далеко не безразличная вещь, далеко не дозволительная с точки зрения общественной нравственности. Связь для человека семейного, для человека, не желающего разорваться с семьей, не желающего оглашать ее перед членами семейства,— секрет, и очень дорогой секрет. До последней возможности стараются скрыть его. Связь неудобно оглашать и в обществе; свободные связи отражаются и в общественном положении лица. Вот чем мотивируется, объясняется отрицание Карицкого своей связи. А если человек раз стал на ложную дорогу, ему приходится с каждым часом все труднее и труднее отстаивать свое положение. Правда неминуемо возьмет свое, ложь обнаружится. Но ложь, обнаружившаяся в известном предмете, еще не доказывает лжи во всем. Ее можно предполагать, но нельзя утверждать. Если Карицкий говорил неправду, что не было связи, то отсюда следует только, что связь была, но не следует еще, что истина в отрицании каждого его слова. Если не верят Карицкому, что не он виновник похищения денег Галича, что он не виноват в проколе околоплодного пузыря, то пусть докажут, что именно он виновник обоих фактов.

Такое же положение занимает в процессе и острожное свидание, это мнимое торжество обвинения. Его фактическая достоверность рассмотрена. Как свидание заключенной женщины с лицом ей близким или родственным, оно не имеет ничего преступного, ничего обвиняющего Карицкого. Значение его заключается в цели, с которою оно сделано, в беседах, которые происходили между Дмитриевой и Карицким. Поэтому, повторяю еще раз, было ли, не было ли свидание в остроге — это для нас не важно. Тысячи свиданий в остроге происходят между различными лицами и не имеют ничего преступного. Между Дмитриевой и Карицким, как между людьми когда-то близкими, это свидание естественно. Оно могло быть даже и после оговора, оно могло иметь целью объяснение с подсудимою о цели, с какою она взводит непонятные преступления на неповинную голову. Обвинению, конечно, важно и дорого не то, что свидание было в остроге, а то, что происходило при свидании. Цель свидания разъясняется показанием Дмитриевой. Она объясняет свидание весьма пагубно для Карицкого; она говорит, что Карицкий приходил просить снять с него оговор об участии в выкидыше. Рассмотрим, насколько достоверно показание Дмитриевой.

Карицкий приходит к ней просить о снятии оговора о выкидыше, когда еще нет никаких данных у следователя для обвинения его, и ничего не предпринимает по краже, относительно которой Дмитриева уже сделала показания; Карицкий торгуется с ней, предлагает 4 тысячи, она просит 8 тысяч рублей из числа выигранных по внутреннему пятипроцентному билету. Но никаких 8 тысяч рублей Дмитриева никогда не выигрывала, и, так как на предварительном следствии этот факт был совершенно опровергнут справкой из банка, который указал имена выигравших по 8 тысяч рублей, в числе их Дмитриевой не было, то Дмитриева почти об этом не упоминала; следовательно, рассказ Дмитриевой о торгах между нею и Карицким относится к области вымыслов, как и весь ее оговор. При свидании все время сидел смотритель Морозов, а когда ему надобно было выйти, то вместо него был поставлен часовой солдат. Таким образом, если верить Дмитриевой, то Морозов допустил тайное свидание, но не допустил разговоров Дмитриевой один на один и, уходя, поставил свидетеля часового, чтобы сделать это свидание известным большему числу лиц. В этой путанице подробностей я вижу дальнейшее неправдоподобие оговора. Дмитриева покончила на этом, когда давала свои объяснения суду. Далее она не шла. Замечу, что столько же подробностей свидания занесено и в обвинительный акт.

Надобно заметить, что у Дмитриевой господствует прием показывать на суде только то, что записано в обвинительном акте. Сколько бы показаний у нее не было на предварительном следствии, но на судебном она их знать не хочет, она держится только слов, занесенных в этот акт. Но на суде обнаружились записки, писанные ею из тюрьмы. Записки эти оказались целы в руках г-жи Кассель. Появление их было до известной степени ново. Дмитриева, однако, знала о них, так как муж Кассель приходил к ней и напомнил о существовании этих записок не более месяца тому назад. Пришлось дать о них показание, и Дмитриева рассказала, что в то время, когда она виделась с Карицким в остроге, она по просьбе его написала их. Но так как он ей не дал денег, то она ему их не отдала, а потом отдала их смотрителю. Смотритель возил их к Карицкому, потом привез назад, зажег спичку и сжег их при ней. Так как записки целы, то значит, что смотритель ее обманул: сжег вместо этих записок похожие на них бумажки. Вот какие объяснения дает г-жа Дмитриева. Выходит, что при свидании она не согласилась снять оговора с Карицкого, но написала по его приказанию записки на имя Кассель. Выходит, что Карицкий, которому нужно снять с себя немедленно оговор, опозоривающий его имя, выманивает у нее записки, которые цели своей не достигают и во все время следствия не были известны, не были представлены к делу. Записки, которые так дорого ценятся, которые смотритель ездил продавать, которые притворно сжигаются, чтоб убедить Дмитриеву, что их нет, записки эти вдруг гибнут в неизвестности и ими не пользуется Карицкий во время предварительного следствия, когда они могли дать иное направление делу. Соответствует ли природе вещей, чтобы записки, при происхождении которых была, по словам кн. Урусова, разыграна глубоко задуманная иезуитская интрига, конечно, со стороны Карицкого, были оставлены в тени, были вверены в руки г-жи Кассель и при малейшей ее оплошности перешли в руки врагов Карицкого благодаря экономическим соображениям г-жи Кассель. Объяснение о происхождении записок, составляющее последнюю часть показания Дмитриевой об острожном свидании, лишено всякого вероятия. А если вы разделяете со мной недоверие к слову Дмитриевой, то от этого сначала так много обещавшего факта для обвинений ничего не остается.

Остается последний аргумент, последняя надежда обвинения — слова госпожи Дмитриевой. Остается ее оговор, каждое слово которого обвинителем считается за самую непогрешимую истину. Как истинно относится к своему слову г-жа Дмитриева, как точны ее показания, отчасти мы видели из ее слов, сию минуту нами разобранных. Несуществующие выигрыши, неестественнейшие интриги изобретает она для своих целей. На две части делится оговор Дмитриевой. Одна часть относится к краже, другая — к выкидышу. Ни одной из передач денег Карицким Дмитриевой, кроме ее, никто не мог засвидетельствовать. Никому, кроме Соколова, она даже слова не сказала о том, пока не случилось судебное следствие. Хотя и уверяет она, что ездила с ним в Москву вместе, но ехавшая с нею Гурковская не видала Карицкого ни на станции в Рязани, ни во время поездки, ни в Москве, ни при проводах обратно в Рязань. Дмитриева всю дорогу о Карицком не говорила Гурковской. А тогда ей нечего было скрывать Карицкого, ибо еще ничего подозрительного не было. По словам ее, она ездила с Карицким менять билеты, но неудачно; у Юнкера не приняли их, сказали, что билеты «предъявлены», у Марецкого тоже. Тогда их отобрал у нее Карицкий. Но тут опять несообразность. Карицкий не входит в контору Юнкера, значит, боится попасться. Тогда зачем же ему, узнавши от Дмитриевой, что билеты уже предъявлены, ехать к Марецкому и рисковать быть арестованным. Оговор имеет целью доказать, что билеты получены и отданы обратно Карицкому. Но у Карицкого и до этого, и после этого следствие не обнаружило перемены в финансовом положении; наоборот, у Дмитриевой мы видим те признаки, которыми обыкновенно сопровождается значительное имущественное приобретение. Незадолго до размена, может быть, тотчас за похищением, она распускает слух о выигрыше ею 25 тысяч, потом 8 тысяч. Оба слуха здесь были подтверждены Докудовской и Радугиным. Оба оказались вымыслами. После размена у Дмитриевой появляются экстраординарные расходы: в тот день, когда она, по ее словам, неудачно побывала в двух конторах, а неизвестная дама в третьей конторе, у Лури, разменяла билеты Галича, Дмитриева покупает для отца тарантас, а для себя разную мебель. По приезде в Рязань г-жа Дмитриева, до того времени платившая по 12 рублей в месяц Гурковской, увеличивает плату за квартиру больше чем вдвое, и кроме того, затрачивает 500 рублей на поправку дома г-жи Гурковской.

О ряжской поездке, которую, по оговору Дмитриевой, сделала она также по поручению Карицкого, сказано ею также много невероятного. Карицкий велит ей разменять только два билета, а дает ей четыре. Зачем же давать четыре, если два не нужно менять? Во время ряжской поездки она теряет купоны от билетов на станции. Купоны также из похищенных. Но станция не меняльная лавка, невероятно, чтобы там стали справляться о том, кому выданы потерянные купоны, и Дмитриева, при размене билетов назвавшаяся Буринской, здесь смело пишет свою фамилию. В Ряжске, когда ее руку свидетельствуют и пристав для удостоверения просит у ней вид, она так бойко и бодро сохраняет спокойствие духа, что пристав не подумал настаивать на предъявлении вида и поверил ей на слово. Видно, что не по чужому приказу, не по поручению другого лица меняла Дмитриева билеты, а перемену фамилии и все поведение свое в Ряжске сумела разыграть без посторонней помощи. Может быть, и действительно Соколову сказала Дмитриева о передаче ей билетов от Карицкого. Но к этому вынудил ее вопрос Соколова: откуда у ней столько денег? Действительность же передачи Дмитриева ничем не подтвердила, и показание ее хотя и остается без опровержения, но от этого оно нисколько не выигрывает, как ничем с ее стороны не подтвержденное.

Оговор о краже кончился. Что деньги были у Карицкого, что получены они от Карицкого, это мы знаем только от Дмитриевой. Достоверность оговора мы видели. Из двух лиц, между которыми колеблется обвинение, одно не было на месте кражи в момент совершения, другое во все вероятные моменты его; у одного в руках перебывали все деньги, у другого никто не видал ни копейки; у одного не видать ни малейших признаков перемены денежного положения, у другого и рассказы о выигрышах, и завещания, и расходы на широкую руку... Неужели оговора против лица, против которого нет ни одной улики, достаточно для обвинения, когда масса улик против оговаривающего подрывает значение оговора? Неужели ничего не значит то важное обстоятельство, что Дмитриева созналась в краже отцу и дяде, и вы, несмотря на ее сознание, поверите обвинению Карицкого? Несмотря на отвращение, какое старался поселить в вас к сцене признания защитник Дмитриевой, мы этой сценой дорожили. Прося прощения, Дмитриева плакала, и притворства тогда никто не замечал. Карицкий был приглашен родными как свой человек, имеющий влияние, могущий похлопотать — факт весьма естественный. У Карицкого после признания Дмитриевой Галичи провели день, обедали, и в его поведении не было никакого смущения или перемены. Его объяснения не были секретны.

Сознание Дмитриевой было искренно. Ему верят и сейчас. Я утверждаю, что самый близкий ей человек, отец ее, и сейчас ему верит. Так он говорил на предварительном следствии. Его нет теперь на суде, он отказался свидетельствовать на суде по праву отца. Этот отказ говорит много. Закон знает, что отцу тяжело свидетельствовать против своих детей. Сожаление, любовь будут стеснять правду. Оттого-то он и дает на волю отцу показывать или не показывать на суде. Само собой разумеется, что если бы дочь или сын невинно страдали, если бы отец мог доказать невиновность, то он не уклонился бы от свидетельства. Если же он уклонился, то, вероятно, потому, что знал о невозможности опровергнуть достоверность ему известного факта — сознания своей дочери.

По поводу выкидыша оговор Дмитриевой падает на несколько лиц. Если верить ей, то Карицкий убедил Сапожкова, убедил Дюзинга принять участие в этом деле и, наконец, покончил его собственной рукой. Ни одного из этих фактов ничем следствие не подтвердило. Обвинительный акт говорит, что Дюзинг и Сапожков признали, что Карицкий делал им предложение. Это неправда. Вы обоих подсудимых слышали; от защиты их вы услышите разбор оговора в этой части. Относительно правдоподобия оговора Дмитриевой о проколе я уже говорил. Сапожков же и Кассель показали нам, что виновника прокола надо искать не между подсудимыми. Сапожков особенною дружбой к Карицкому себя не заявил. Ведь он сделал донос об острожном свидании Карицкого, едва разнесся слух об этом. Так, если бы было верно, что приехавши от Карицкого после прокола пузыря, Дмитриева сказала об этом Сапожкову, не умолчал бы он о том. Кассель говорила о другом лице не только здесь на суде, но и прежде Стабникову. Как ни старались опорочить Стабникова, свидетельство его осталось, записка тоже. Сомневались в его честности, предполагали его участие во многих уголовных делах. Но мало ли в чем сомневалась защита Дмитриевой, мало ли во что она верила. Ее личное доверие и сомнение еще ровно ничего не доказывают. Что же касается участия Стабникова в уголовных делах, то после вопросов обвинителя и ответов Стабникова несомненно, что прокуратура в своих намерениях потерпела полное поражение.

Оговор Дмитриевой несостоятелен. Слова ее не подтверждаются, а вместе с этим и все обвинение Карицкого. Показание Дмитриевой — вот на чем построены предположения о виновности. Оговор подсудимого, даже и при отсутствии противоречий в нем, если его не подкрепляют сильные дополнительные доказательства,— опасная улика. Верить ему нужно осторожно. Много причин явиться ему на свет Божий, не имея за собой внутренней правды. Оговор снимает вину с оговаривавшего и перелагает ее на другого; оговор в соучастии иногда значительно облегчает вину оговаривавшего. В тюрьме развито широко учение об оговоре. Нам, ежедневно вращающимся с уголовными делами, сотни примеров приходят на память. Оговор Дмитриевой родился в тюрьме. В тюрьме после оговора в краже создала она и оговор в выкидыше. Но кроме общих причин для оговора у Дмитриевой есть и свои личные, особенные. Вы сами, видимо, доискивались этих причин, вы от себя предлагали Карицкому вопросы о причине, которая заставляет Дмитриеву клеветать на него. Тут надо принять две точки отправления. Иная причина, если была между ними связь, иная, если связи не было. Если не было связи, то обманутая надежда, данная ей Карицким, что ее сознание не поведет к осуждению, могло озлобить ее, и оговор, когда сознание привело ее в тюрьму, мог входить в план ее защиты, переносил вину на другое лицо и давал предположение, что дело потухнет во внимание к положению оговоренного. Раз дан толчок, раз злоба, месть овладела душой, а оговор недостаточно подтверждается, его усиливают другим. Допустим, что связь была. Тогда известное из следствия событие, что после кражи, обнаружившейся у Галича и сознанной Дмитриевой, Карицкий перестал бывать у нее, дает нам объяснение. Разрыв в минуту, когда помощь нужна, когда разрыв, соединенный с неисполненной надеждой, что дело будет замято, затруднял возвращение к семейству, мог дать толчок и мести, и оговору.

Господа присяжные! Я разобрал улики, приведенные прокурором; я рассмотрел три главных факта, которым была посвящена большая часть судебных прений. Многое ускользнуло из памяти. Но вы с неустанным вниманием следили за делом, вы сами давали вопросы, а следовательно, следили и за интересующими вашу мысль ответами. Многое, что нам хотелось разъяснить, что было в высшей степени важно для подсудимого, которого я защищаю, осталось в тени вопреки нашему желанию. В этом отношении настоящее дело имеет великое значение; настоящее дело не встретит другого подобного образца. Вы слышали, как оно велось.

Защита Дмитриевой и обвинение открыто не скрывали своих предубеждений против Карицкого, не скрывали своего предвзятого взгляда, что всякий свидетель, не обвиняющий Карицкого, забывает долг и святость присяги. Всякое объяснение Карицкого перебивалось десятки раз возражениями. Заявления его защитника встречали отпор, и если были уважены судом, то после долгих и бурных споров. Защитник Дмитриевой и прокурор не щадили усилий, чтобы подорвать доверие к нашим свидетелям, и, пользуясь благосклонным вниманием суда, почти распоряжались производством дела. Как ополчились они против свидетелей, вызванных нами, как созывали целый ряд свидетелей из публики и со всех концов Рязани, это вы видели. Как заявляли, что стоит только свидетелям нашим, подобно всем прочим, удалиться на ночь из суда, и всякая вера в них пропадет, и они им значения никакого не придадут — это вы слышали здесь. При таких данных борьба становилась час от часу труднее. Теперь настал ей конец. Наступает ваша очередь вашим приговором положить конец спорам и пререканиям. Я жду его с полным убеждением, что вы вынесете решение, которое вам внушит ваша совесть, управляемая разумом и опытом жизни. Я жду от вас приговора, который будет результатом тех убеждений, которые вы вынесли из судебного следствия. Это не будет безотчетное впечатление, Бог знает каким путем запавшее на душу. Суд по инстинкту не может быть правильным. Лучший институт присяжных, которому удивляется наука, английский, давно руководствуется правилом обвинять не иначе, как по строго проверенным и убеждающим мысль человеческую данным. Вы не дадите себя увлечь, правда, громким, сильным, но все-таки недостойным правосудия доводом, сказанным моими предшественниками. Осудить Карицкого, потому что он сильный человек, обвинить, потому что он не склоняет головы, внушали вам. Вы сделаете честное дело, говорили вам, вы покажете, что русский суд — сила, что смеяться над ним нельзя. Господа, обществу нужно правосудие; правосудие же должно карать тех, чья вина доказана на суде. Общество не нуждается, чтобы для потехи одних и на страх других время от времени произносили обвинение против сильных мира, хотя бы за ними не было никакой вины. Теория, проповедующая, что изредка необходимо прозвучать цепями осужденных, изредка необходимо наполнять тюрьмы жертвами, недостойна нашего времени. Вы не поддадитесь ей! Подсудимый, вина которого не доказана, может ввериться смело суду вашему. Его положение, симпатия и антипатия к нему разных слоев общества для вас не имеют руководящего значения. Вы будете только судьями совести. Вы мудро ограничите свою задачу тем, что дало судебное следствие. В этих строгих рамках судейской мудрости вы, может быть, не понравитесь проповедникам теории равенства или теории жертвы цепей, но зато вы найдете оправдание своему делу в вашей совести и во мнении общества.

Господа судьи и господа присяжные заседатели! Прежде чем приступить к подробному рассмотрению настоящего дела, насколько оно касается моего клиента, я должен вам сказать, что в каждом уголовном деле неминуемо возникают следующие вопросы: совершилось ли событие преступления, и, если совершилось, то должно ли рассматриваемое преступление быть вменено в вину подсудимому? В настоящем случае выяснилось, что у г-жи Дмитриевой было произведено изгнание плода. С этим как будто согласились все стороны. Никто, по крайней мере, не оспаривал этого вопроса. Тем не менее, из того обстоятельства, что никто из сторон не оспаривал действительности этого факта, не следует еще, чтобы факт этот не мог быть оспариваем. В настоящем деле неоспоримым является только то обстоятельство, что ребенок, подброшенный в 1867 году на Семинарском мосту, оказался рожденным преждевременно. Из того, что выяснилось нам на суде, нельзя даже с точностью определить, вследствие чего была прекращена жизнь найденного на Семинарском мосту младенца. Является неизвестным вопрос о том, отчего произошли преждевременные роды. Помогало ли этому искусство, или преждевременные роды были вызваны силами природы,— это обстоятельство, говорю я, не является для нас несомненно ясным. Следующий за этим второй вопрос заключается в том, могут ли и должны ли быть обвинены подсудимые только на основании одного оговора Дмитриевой. Затем, последний, главный вопрос: согласно ли со справедливостью или нет применить в данном случае к подсудимым то наказание, которое полагает за это преступление наше Уложение. Касаясь этого вопроса, я желаю собственно рассмотреть характер того преступления, в котором обвиняется мой клиент, характер преступления, как он понимается нашим Уложением и лучшими законодательствами Европы. Преступление, которое рассматривается в настоящее время, есть изгнание плода. Наше Уложение говорит: «Кто без ведома и согласия беременной женщины умышленно каким бы то ни было средством произведет изгнание плода, тот подвергается такому-то наказанию». Закон в этом случае считает виновным только того, кто без ведома и согласия беременной женщины произведет изгнание плода, и ни слова не говорит о том, кто совершит это преступление не только с ведома и согласия, но и при участии самой беременной женщины, и считает такого человека как бы совершенно ненаказуемым, тогда как казнит тех, кто с ведома и согласия беременной женщины употребит только средства к изгнанию ее плода, хотя бы самого изгнания плода и не произошло. Это явная обмолвка в законе. Все лучшие законодательства Европы, все лучшие криминалисты не допускают такого деления преступления, какое делает наше Уложение. В настоящем случае обвинение построено главным образом на оговоре подсудимой Дмитриевой. Оговор этот представляется на первый раз очень сильным, но тем не менее безусловно верить ему нельзя уже потому, что душа человека все-таки потемки. Посмотрим на те обстоятельства, при которых оговор этот сделан был Дмитриевой. В тюрьму к ней приехал судебный следователь и сказал, что дело о краже кончено, что она одна только уличается во всем, что ее указания на других лиц оказываются совершенно напрасными, и только после такого сообщения следователя она заявила о втором своем преступлении. Дмитриева, как вы видите, женщина увлекающаяся, страстная, ничего не умеющая делать наполовину. Раздраженная раз против того, кого она считала виновником своих несчастий, она прямо повела войну против него, войну страшную, в которой были употреблены всевозможные средства, одно другого изобретательнее. Уже по самому характеру страстности, лежащему на ее оговоре, нельзя придавать ему большого значения. Прямая цель ее оговора — обвинить того, кого она считает главною причиной своих несчастий. К этому прибавилось еще одно обстоятельство, еще более запутывающее это дело. Предварительное следствие началось два года тому назад, и потому в памяти участвующих лиц действительные события смешались с теми, о которых они услышали в первый раз у следователя. Вот почему подсудимые так часто ссылались на свои прежние показания. Дюзинг отрицает оговор Дмитриевой, и хотя г. прокурор и ссылается на противоположные показания Дюзинга, данные на предварительном следствии и внесенные им в обвинительный акт, но тем не менее нельзя согласиться с тем, чтобы обвинительный акт мог иметь на суде такое значение, какое придает ему г. прокурор,— значение доказательства. Ни практика, ни судебные уставы не дозволяют делать ссылки на обвинительный акт в смысле доказательства.

Интересы подсудимых Сапожкова и Дюзинга в значительной степени между собой солидарны; верить им также нельзя, верить следует только истории дела, которое открывается оговором Дмитриевой. Но для того, чтобы сделать правильную оценку этого оговора, нужно проследить всю жизнь госпожи Дмитриевой. Первый факт, на который обращу ваше внимание, это именно образ жизни г-жи Дмитриевой до 1867 года. Вера Павловна принадлежит к знатному и зажиточному роду помещиков Рязанской и Тамбовской губерний. Вы слышали из судебного следствия, что она получила в приданое 9 тысяч рублей и могла рассчитывать еще на наследство приблизительно в 25 тысяч. Она была женщина красивая, и следы этой красоты видны еще теперь. Когда ее выдали замуж, ей было всего 17 лет. Замужество в такие ранние годы во многих случаях может быть уподоблено лотерее, но лотерее не без проигрышей. В большинстве подобных случаев возникают такие раздоры, такие семейные несогласия, из которых нет выхода. Нередко виновным бывает то лицо, которое сильнее: глава семейства, то есть муж. Здесь вы слышали показание мужа Дмитриевой; он прямо говорит, что виноват был он один в том, что по прошествии четырех лет они разошлись. Я не могу касаться этого предмета, потому что не знаю поводов, послуживших к разрыву. Но почему бы там ни было, дочь возвратилась к своим родителям, которые не могли не быть в претензии на своего зятя. С этих пор г-жа Дмитриева живет у своих родителей, сначала безвыездно в деревне, и здесь-то у ней открываются болезни, болезни внутренние, от которых она лечится с 1864 г. Болезни эти играют весьма важную роль в обстоятельствах настоящего дела. Множество врачей призывается ее пользовать, а в 1867 году ее лечит почти весь медицинский персонал города Рязани. Прежде всех призывается Каменев; она страдает в это время кровохарканьем и отсутствием регул. Затем ее лечат Модестов и Битный-Шляхто, по показанию которого она спрашивала его в последних числах марта, не беременна ли она. Г. Битный-Шляхто, найдя у нее отклонение матки, делает ей операцию, после которой менструации восстанавливаются. Факт этот чрезвычайно важный, и им положительно доказывается, что в конце марта не начиналась еще беременность, первым признаком которой служит приостановка регул. Сама г-жа Дмитриева говорит, что беременность ее началась с мая месяца. Но так как первое движение младенца в утробе матери обнаруживается не ранее пятого месяца, то едва ли она в то время могла быть положительно уверена в своей беременности. Приостановка регул, как аномалия весьма обыкновенная у г-жи Дмитриевой, сама по себе, без других признаков не могла ее убедить в этом. Около этого-то времени и состоялся перевод Сапожкова в Рязань, будто бы вызванного для произведения выкидыша, когда о беременности не было еще почти и разговора. Что касается отношений Дюзинга к Сапожкову, то они существовали еще гораздо прежде вопроса о переводе последнего и были как частного, так и служебного свойства. К тому же г. Сапожков был известен как врач опытный, честный и знающий свое дело. Поэтому нет ничего мудреного, что, когда открылась вакансия на должность уездного врача в Рязани, то между многими соискателями преимущество было отдано Сапожкову. Первое письмо об этом, в котором ни слова не говорится про Дмитриеву, было послано Дюзингом к Сапожкову в июне 1867 года, то есть в то время, когда беременность Дмитриевой не была еще ей самой известна. Ясно, следовательно, что между беременностью Дмитриевой, лечением ее в это время и переводом г. Сапожкова в Рязань нет ничего общего. В рассказе г-жи Дмитриевой о том, как она познакомилась с Сапожковым, весьма неправдоподобны ее указания на то, что посредником между нею и Дюзингом по вопросу о выкидыше был г. Карицкий, связь которого с нею была тайной для Рязани. Карицкому было бы несравненно удобнее посоветовать ей самой обратиться к г. Дюзингу, с которым она была знакома с 1864 года, и тот, по всему вероятию, как мало сведущий в женских болезнях, вместо себя отрекомендовал бы ей другого врача, хоть, например, того же Сапожкова. Более правдивым поэтому должно считать показание Дюзинга, который говорит, что в конце июня Дмитриева по старому знакомству обратилась к нему с просьбой указать ей врача, которому она могла бы довериться и поручить себя, и так как перевод Сапожкова в то время уже состоялся, то он, Дюзинг, зная его за хорошего акушера, и рекомендовал его г-же Дмитриевой. В этом смысле Дюзингом было написано второе письмо его к Сапожкову от 1 августа 1867 года, где помещена такая фраза: «У меня есть одно дело, за которое можно получить вознаграждение». В этой фразе нет ничего медицинского; полагаю, что она относится к тем денежным отношениям, которые существовали между Дюзингом и Сапожковым. Письмо это писано 1 августа, а в своем показании Дмитриева говорит, что только в августе составлен план об изгнании плода, план, которому надо было дать еще созреть. Результатом письма было то, что г. Сапожков 8 августа действительно явился в Рязань, но здесь оказалось, что Дмитриева не особенно нуждалась в помощи докторов и, не дожидаясь Сапожкова, уехала в деревню, вследствие чего Сапожков, не видавшись с Дмитриевой, возвратился в Скопин. Вторая поездка Сапожкова также окончилась ничем, потому что он снова никого в Рязани не застал, кроме Дюзинга, который перед ним только извинялся... Вскоре после второй поездки Сапожкова г-жа Дмитриева снова начинает просить Дюзинга пригласить врача, которого он обещал ей отрекомендовать, говоря, что она чувствует себя очень нехорошо и т. д. И вот пишется третье письмо, в котором есть слова, играющие в глазах обвинения столь важную роль, а по моему мнению, совершенно невинные. Слова эти — маточный зонд и маточное зеркало. Затем в письме говорится об особе, требующей услуг и могущей рекомендовать врача Сапожкова другим своим знакомым. Но из этой последней фразы можно сделать какое угодно предположение. Вспомните объяснения эксперта о зонде и зеркале. Употребление последнего не представляет никакого вреда ни до беременности, ни после нее. Что же касается до зонда, то этот инструмент употребляется при лечении всех женских болезней для распознавания неровностей и для гигиенических целей. Но употребление зонда во время беременности может быть опасно, сказал эксперт. Беременность Дмитриевой была констатирована гораздо позднее письма, в котором упоминается о зонде, уже после того как Сапожков приехал в Рязань и был созван консилиум; следовательно, нет никакого основания видеть что-либо подозрительное в просьбе Дюзинга приезжать с маточным зеркалом и маточным зондом. Дюзинг не пишет ни слова, для какой надобности он просит привезти эти инструменты, и есть только указание на то, что они нужны для исследования болезней Дмитриевой.

Обвинение указывало на то, что слова «маточный зонд» в письме были зачеркнуты Сапожковым. Но я не вижу в этом обстоятельстве ничего такого, что набрасывало бы тень на обоих врачей. Я прошу вас вспомнить, что оба врача были беспощадно посажены в тюрьму и что от них отбирались весьма строгие показания. В подобный момент действительно можно запутаться: Сапожков не захотел истребить этого письма, думая заручиться в нем средством для оправдания; но так как Дмитриева уже объяснила, что выкидыш был произведен посредством прокола зондом, то ему в то же время не захотелось оставить в письме такое слово, которое может навести сомнение на его участие в этом преступлении. Но кто из нас, если бы узнал, что началось уголовное следствие над близким нам человеком, не только не зачеркнул бы подобную фразу, но не истребил бы даже все письма, говорящие о нашей близости к этому человеку, дабы таким образом избавить себя от неприятности быть запутанным в чужое дело?

Относительно знакомства Сапожкова с Дмитриевой я допускаю, что в первое свидание их шел разговор о разных разностях, не идущих к делу. Между прочим, Дмитриева намекнула о своем намерении произвести выкидыш. Сапожков начал ее лечить; но когда ей понадобился острый зонд, он отказался ехать за ним в Москву, и затем последовал консилиум, происходивший, по всей вероятности, 26 октября, и после которого ей стали давать различные плодогонные средства: янтарные капли, спорынью, души. Но прежде чем разбирать годность этих средств для предположенной цели, надобно вникнуть в положение доктора, когда его призывает больная и обращается к нему с подобным предложением. Оно обыкновенно делается не открыто, а намеками, сначала весьма отдаленными; затем больная открывает врачу, что ужасно страшится последствий своей беременности и что она поэтому желает освободиться от плода. Как в этом случае поступить врачу? Пойти и донести начальству? Но его после этого ни в один дом не пустят, если он вздумает разглашать все тайные, может быть, даже мимолетные желания, которые сообщают ему больные. Да и кем он явится к начальству? Доносчиком без всяких доказательств. Мало того, он не может это сделать еще и потому, что связан клятвою, отбираемою от каждого врача по окончании курса,— клятвою, которая обыкновенно пишется на латинском языке на обороте каждого диплома и где, между прочим, говорится: «Обещаюсь все тайны семейные хранить, никогда не злоупотребляя выраженным мне доверием». Во-вторых, врач ко всякому заявлению больного должен прежде всего отнестись критически и разобрать в точности, нет ли достаточных поводов к приведению в исполнение заявленного ему желания; он не может знать заранее, какие будут роды, не будут ли они происходить при таких условиях, когда понадобится врачу самим законом предоставленное право уничтожить плод в утробе матери. Спрошенный на суде эксперт говорил присяжным, что когда видно, что ребенок не может остаться живым и сама мать умрет от этих родов, тогда врач имеет полное право преждевременно извлечь ребенка из утробы при помощи оперативных средств. Затем, врач становится иногда в такое положение. Ему говорят: «Я больна, роды у меня обыкновенно бывают мучительные, мне страшно, я боюсь их, помогите! Что мне делать? Я не могу их вынести». Донос был бы немыслим. Увещевать больную, что это невозможно, что это грех — лишняя трата времени. Сказать, что я вас брошу, что я не возьмусь за это дело — непрактично, нечеловечно, так нельзя поступать с женщиной, которая убита, находится в отчаянии, в таком отчаянии, что готова решиться на все. Лучший способ есть избранный в настоящем деле Сапожковым, то есть говорить больной: теперь не время, посмотрим, увидим. А время, между тем, уходит; пройдет один месяц, два месяца — всегда будет надежда на то, что у женщины, в особенности у женщины увлекающейся, характер мыслей изменится, дурь пройдет и в одно прекрасное утро она отправится куда-нибудь на богомолье. Есть сотни способов спасти ребенка, кроме доноса. Каждый благородный врач, верный благоразумию и принятой им присяге, не может поступить иначе. Так поступил Сапожков, и потому образ его действий самый простой, самый естественный.

Что касается до душей, то Дюзинг ничего о них не знал, и об употреблении их Сапожковым имеется показание одного Битного-Шляхто. Но это показание не проверено. Притом опасность от этого средства обусловливается продолжительностью употребления его, а в данном случае оно употреблялось только в течение двух недель, и результата никакого не последовало. После консилиума Дюзинг имел будто бы с Сапожковым разговор о спорынье, но если и действительно Дюзинг советовал употребление этого средства, то это вследствие того, что по освидетельствовании он нашел у Дмитриевой бели в таком размере, что радикальное прекращение их представлялось необходимым, а для того он присоветовал употребить спорынью как лекарство, рекомендуемое в подобных случаях многими медицинскими авторитетами и в том числе Эстерлайном. Затем, в квартире Дмитриевой не было найдено ни одного рецепта плодогонного медикамента, который был бы прописан Дюзингом. Притом спорынью можно найти во всякой лавочке, так как собирание ее не представляет никакого затруднения, и всякая деревенская баба знает ее употребление. Когда Дюзинг свидетельствовал Дмитриеву во время консилиума, она до такой степени настойчиво требовала от него произведения выкидыша, что он решил более никогда не бывать у нее и в этом смысле дал ответ Кассель, которая за ним приехала. Если Сапожков не сделал того же самого, то вследствие причин весьма понятных: во-первых, он потратил свое время и труды и не получил за них никакого вознаграждения, и во-вторых, потому что если бы он ее оставил, то она обратилась бы к первой повивальной бабке или сама проколола бы себе околоплодный пузырь.

Между тем время шло, и дело приближалось к концу. Мать зовет ее с собою в Москву; Дмитриева обещает приехать после, и у ней начинаются схватки. Требования делаются все настойчивее и настойчивее, так что, наконец, Сапожков наотрез отказывает ей в исполнении ее желания, объясняя, как показывает Дмитриева, что у него руки не поднимаются. Она говорит, что он отказал ей по недостатку мужества, но едва ли, господа, с этим можно согласиться. После этого, по ее словам, она решается поручить себя Карицкому, который исполняет ее желание. Затем все дело забывается, и уже через два года завеса, его прикрывавшая, была поднята рукой Дмитриевой, открывшей преступление и оговорившей при этом Дюзинга, Сапожкова и Карицкого.

Вы можете обвинить их, если у вас есть на то другие соображения, потому что вы судите по совести. В вашей власти стать на ту или другую точку зрения, но мое мнение таково, что верить одному оговору Дмитриевой нет никакой возможности. Я надеюсь, господа присяжные заседатели, что прежде чем разрешить вопрос о виновности или невиновности подсудимых, вы помолитесь Богу, который вам поможет разрешить эту весьма трудную и тяжелую задачу.

Защитник врача Сапожкова присяжный поверенный Городецкий заметив, что хотя в настоящем процессе интересы общественного мнения сосредоточены на двух главных действующих лицах этого процесса — Дмитриевой и Карицком, но это не дает права оставить деяния остальных подсудимых без детального обсуждения, тем более, что преступление, в котором обвиняется Сапожков, несравненно серьезнее тех преступлений, даже взятых вместе, в которых обвиняются главные лица процесса, приступил к разбору главных пунктов обвинения против Сапожкова, основанных, по его мнению, не столько на фактических данных, сколько на неясных показаниях двух-трех человек и главным образом на оговоре Дмитриевой. Верно лишь то, что Сапожков, находясь под влиянием неотступных просьб Дмитриевой и, может быть, искренно думая, что его начальник, Дюзинг, в руках которого была его карьера, желал только того, чтобы он постепенно отговорил Дмитриеву от ее решения и лишь облегчил ее страдания,— для этого прибегнул к обману и пользовался им до тех пор, пока Дмитриева не догадалась об этом и не начала упорно настаивать на произведении выкидыша, и Сапожков очутился в положении человека, вынужденного объявить, что у него не поднимается рука на такое дело. Показания Битного-Шляхто представляются защитнику маловероятными и несогласными с действительностью. В большей части показаний Дмитриевой против Сапожкова заключается не столько клевета, сколько преувеличение действительности. В действиях подсудимого Сапожкова нет элементов преступления — нет ни преступного намерения, ни злой воли, ни преступного действия. Наконец, для преступления, в котором обвиняется Сапожков, нет мотива. Единственный мотив, который можно было бы предположить,— это корыстная цель, получение денег от Дмитриевой. Но если бы Сапожков действительно получил много денег от Дмитриевой за участие в преступлении, за лечение ее детей, за бессонные ночи, которые он проводил у ее постели после произведенного у ней выкидыша, об этом было бы заявлено здесь на суде. Между тем на суде не было ни от кого слышно об этом обстоятельстве, даже сама Дмитриева ничего об этом не говорила. Поэтому защитник остается в полной уверенности, что присяжные заседатели оправдают Сапожкова.

Защитник Кассель кандидат на судебные должности Киреевский начал с объяснения, ввиду замечания товарища прокурора, почему он входил в комнату подсудимого Карицкого: одна дама, знакомая Карицкому, просила передать Карицкому завтрак, вот он и вошел. Ему неприятно, что из-за такой пустой причины прокурор дозволяет себе инсинуации и бросает в него комом грязи. Пусть лучше этот ком грязи останется на руках того, кто его бросил. Далее защитник перешел к защите Кассель и доказывал, что Кассель не знала о беременности Дмитриевой. Желая покрыть позор своей госпожи, она отнесла и подбросила ребенка — в этом ее вина. Но она это сделала из доброго побуждения, и за него едва ли ее можно обвинять. Затем стороны еще раз обменялись возражениями.

После заключительной речи председательствовавшего на разрешение присяжных заседателей было поставлено 20 вопросов (15 — по делу о вытравлении плода у Дмитриевой, 4 — по делу о краже процентных бумаг и 1 — об именовании Дмитриевой чужой фамилией), на которые присяжные заседатели после двухчасового совещания вынесли отрицательные ответы. Таким образом все подсудимые были оправданы.

Один из самых выдающихся процессов первой эпохи нового суда. Обвинялась в подлогах, мошенничестве, растрате чужого имущества дочь наместника Кавказа, фрейлина высочайшего Двора, баронесса Прасковья Григорьевна Розен, в монашестве Митрофания.

Две недели тянулось в суде это дело, в течение которых по Указу Святейшего Синода в московских церквах ежедневно служились молебны «О даровании игуменье Митрофании силы перенести ниспосланное ей испытание». Но голос церкви не проникал через тяжелые стены судебного здания — там раздавались голоса иных проповедников, бичевавших служителей церкви за их лицемерие.

За залом суда, в котором проходил процесс, впоследствии в судейском обиходе укрепилось название «Митрофаньевского». Материалы процесса запрашивались для ознакомления из-за границы.

По обвинению в подлогах, мошенничестве, в присвоении, растрате чужого имущества и в соучастии в этих преступлениях суду преданы: начальница Московской Епархиальной Владычне-Покровской Общины сестер Милосердия и Серпуховского Владычного монастыря игуменья Митрофания, Московский 2-й гильдии купец Павел Васильевич Макаров, Серпуховской 2-й гильдии купец Алексей Платонович Махалин, зубной врач Лев Данилович Трахтенберг и временно сапожковский купец Яков Григорьевич Красных.

Заседание открыто 5 октября 1874 года в Московском окружном суде по первому уголовному отделению под председательством П. А. Дрейера. Обвиняют прокурор г. Жуков и товарищ прокурора А. Д. Смирнов. Поверенные гражданских истцов: от купца Лебедева — доктор уголовного права присяжный поверенный А. В. Лохвицкий, от Солодовникова и Медынцевой — присяжный поверенный Ф. Н. Плевако, от малолетних Солодовниковых — присяжный поверенный М. Ф. Громницкий, от Тицнер — присяжный поверенный С. В. Алексеев и гражданский истец Ушаков. Защищают: игум. Митрофанию — присяжный поверенный С. В. Щелкан и присяжный поверенный С. С. Шайкевич, Макарова — Л. Г. Харитонов, Махалина — присяжный поверенный В. М. Пржевальский, Трахтенберга — присяжный поверенный князь В. А. Кейкуатов, Красных — г. Френкель.

Преступная деятельность игуменьи Митрофании и деятельность остальных подсудимых вращается около трех лиц: Лебедева, Медынцевой и Солодовникова, почему материал предварительного и судебного следствий группируется в 3 отдела:

Данные предварительного следствия, как их передает обвинительный акт, заключаются в следующем:

По делу Медынцевой. 30 марта 1873 года Московский сиротский суд уведомил прокурора Московского окружного суда, что в сиротском суде учреждена опека над имением и личностью почетной гражданки Прасковьи Ильиничны Медынцевой и что 23 февраля 1873 года один из опекунов Медынцевой, Гатцук, донес сиротскому суду, что, согласно заявлению почетной гражданки Медынцевой, ею, по убеждению опекуна Макарова, явившегося к ней с нотариусом Подковщиковым, подписано 13 февраля признание долговых обязательств на сумму 150 тысяч рублей, но так как она, Медынцева, никаких векселей не выдавала, то и просит считать это признание ее от 13 февраля недействительным. Вытребовав объяснения от опекунов Макарова и Гатцука, сиротский суд нашел, что в действиях опекуна Макарова усматривается вымогательство от Медынцевой признания ею долговых обязательств и вовлечение ее путем обмана в невыгодные сделки, почему и передал дело на распоряжение прокурора окружного суда.

Со своей стороны, П. И. Медынцева обратилась к судебному следователю с прошением, в котором объяснила, что она, состоя под опекой и желая от опеки избавиться, познакомилась с игуменьей Серпуховского Владычного монастыря Митрофанией, которая, поддерживая в ней, Медынцевой, убеждение в своей силе и могуществе, поселила ее у себя, оторвала от ее родных и знакомых и, воспользовавшись влиянием своим на нее, Медынцеву, заставила подписать бланки на листах бумаги под видом подачи прошений разным лицам о снятии опеки, которые и обратились в настоящее время в долговые обязательства, по словам игуменьи Митрофании, на 50 тысяч рублей, а как оказалось в действительности — на 300 тысяч рублей. Бланки выманены были обещанием содействия сильных людей для снятия с нее, Медынцевой, опеки, и в них вписаны долговые обязательства задними числами, то есть тем временем, когда опеки еще не существовало и Медынцева признавалась дееспособною.

Спрошенная по обстоятельствам, изложенным в отношении сиротского суда и в ее прошении, Медынцева объяснила, что в мае 1870 года она была очень стеснена в материальном отношении и по совету местного квартального надзирателя Ловягина обратилась к игуменье Серпуховского Владычного монастыря Митрофании, как урожденной баронессе Розен, имеющей большие связи, с просьбой оказать ей, Медынцевой, свое содействие в снятии опеки. С этой целью она была с Ловягиным у игуменьи несколько раз, и игуменья Митрофания, обещая ей свое содействие в снятии опеки, предложила ей переехать к ней жить, что она и исполнила, поселившись у игуменьи со своим лакеем Михаилом Ефимовым и кучером. Лакей Ефимов знает все дела ее и к ней весьма близок. Медынцева прожила у игуменьи Митрофании два года, то есть до июня месяца 1872 года. Живя у игуменьи Митрофании, она совершенно подчинилась ее влиянию. При ней не было никого из близких и знакомых: Ловягина игуменья запретила принимать и желала не только удалить от Медынцевой преданного ей Ефимова, но даже сослать, его на поселение. Жила она с игуменьей и с монахинями в Серпуховском монастыре и общине и не могла никуда выходить без провожатого. У игуменьи она содержания, назначенного ей опекой, не получала; опекун Макаров говорил, что деньги употребляются на снятие опеки, и ей выдано было за все время рублей 600. Игуменья обещала лично ходатайствовать у Государыни Императрицы о снятии с Медынцевой опеки. По требованию игуменьи Митрофании Медынцева избрала себе опекуном близкого игуменье человека — купца Макарова. Все прошения по делу о снятии опеки подавала сама игуменья; она же, Медынцева, подписывала только белые листы бумаги. Весной 1871 года игуменья повезла ее в Петербург и остановилась там в квартире доктора Трахтенберга, а она, Медынцева, в гостинице. Спустя несколько времени Медынцева просила игуменью отпустить ее в Москву. Игуменья, призвав ее к себе на квартиру Трахтенберга, согласилась на ее просьбу, но потребовала, чтобы Медынцева подписала прежде разные белые бумаги, уверяя, что все это записки к разным высокопоставленным лицам. Бумаги лежали на столе одна на другой, и по мере того, как она, Медынцева, подписывала, игуменья брала их к себе. Теперь Медынцева догадывается, что она подписала векселя. В тот же день вечером Медынцева уехала в Москву. Когда игуменья вернулась в Москву, то сказала Медынцевой, что Сенат отказал в снятии опеки и надо послать Ковалькову 50 тысяч рублей для поправления дела, а для этого потребовала от Медынцевой векселей, обещая добыть денег у евреев. Медынцева подписала пять векселей, текст которых был уже написан, но не помнит, подписывалась ли она внизу текста, или же выставила на обороте векселя свой бланк. Спустя несколько времени игуменья Митрофания снова сказала Медынцевой, что Сенат отказал в их ходатайстве и что взятые с Медынцевой векселя уничтожены. После того игуменья Митрофания предложила Медынцевой выделить часть своего имения сыну Медынцевой, обещая снова снять за это опеку. Медынцева согласилась, и игуменья заключила условие с ее сыном Николаем Медынцевым, который обязался в случае выдела пожертвовать Владычне-Покровской общине сестер милосердия дом в Москве и 50 тысяч рублей денег. Видя, что опеку не снимают, Медынцева переехала от игуменьи в свой дом в июне 1872 года. Немедленно после переезда ее в свой дом к ней приехала игуменья Митрофания и взяла с нее, Медынцевой, расписку в том, что она, игуменья, содержала Медынцеву и людей на свой счет, и что все бумаги, подписанные Медынцевой, подписаны ею в трезвом состоянии и твердой памяти. В то же время игуменья выдала ей, Медынцевой, аттестат. В настоящее время до Медынцевой дошли слухи, что существуют ее векселя на 300 тысяч рублей, и что их много у купца Сушкина. Около масляной недели 1873 г. у нее был опекун Макаров с нотариусом Подковщиковым. Последний предложил ей расписаться на какой-то бумаге и в книге, сказав что это о векселях. Она заявила Подковщикову, что векселей она не давала и без другого опекуна, Гатцука, не подпишет ничего; но Макаров стал убеждать ее, что это делается для ее же пользы, что ей бояться векселей нечего, так как они выйдут наружу не ранее 10 лет и пройдут сначала через десять судов. Посоветовавшись с Ефимовым, она подписала бумагу, которую взял к себе Макаров; здесь он заплатил Подковщикову 3 рубля. О случае этом она рассказала своему поверенному Иванову, который передал о том опекуну Гатцуку, а этот последний взял с нее новое заявление, опровергающее бумагу, ею подписанную, и донес обо всем сиротскому суду. Кроме векселей, о которых сказано выше, Медынцева по требованию игуменьи подписала еще две расписки доктору Трахтенбергу и корнету Толбузину по 6 тысяч рублей каждая. Игуменья говорила, что эти расписки выдаются за хлопоты по делу о снятии опеки. Кроме того, по словам Медынцевой, игуменья Митрофания присвоила себе кунью с собольим воротником шубу и соболью муфту, принадлежащие Медынцевой. Медынцева утверждала, что игуменья Митрофания велела ей взять к себе вышеуказанные вещи под тем предлогом, что Медынцевой придется бывать у высокопоставленных особ. Шуба и муфта были спрятаны у игуменьи, и Медынцева их более не видела. После она требовала эти вещи, но игуменья их не отдавала под разными предлогами; поверенному же Медынцевой Иванову игуменья сказала, что заложила эти вещи за 400 рублей, но у кого — не сказала.

Из копии указа Правительствующего Сената 18 марта 1871 года видно, что опека над потомственной почетной гражданкой Прасковьей Медынцевой учреждена вследствие ее нетрезвого поведения и расточительной жизни по требованию ее мужа. Распоряжение генерал-губернатора о назначении опеки Сенат признал правильным. После этого возникает ходатайство Медынцевой о снятии опеки, представляются документы о состоянии здоровья и нравственных качествах Медынцевой, добытые игуменьей Митрофанией. Документы эти доказывают, что Медынцева, будучи совершенно здоровой, обладает наилучшими нравственными качествами. Заявление Медынцевой с жалобой на притеснения мужа было снова проверено дознанием и вполне опровергнуто. Правительствующий Сенат, рассмотрев все дело, признал учреждение опеки правильным, жалобу Медынцевой неосновательной, а о поступках игуменьи Митрофании, на которую жаловался муж Медынцевой, сообщил на распоряжение Святейшего Правительствующего Синода. Указ Святейшего Синода был сообщен митрополиту московскому и коломенскому, и по нему было истребовано объяснение от игуменьи Митрофании, в котором она в свое оправдание указывает на то, что не только не содействовала семейной ссоре Медынцевых, но примирила их, уговорив Медынцеву передать все свое состояние своему сыну; ссылается на письмо мужа Медынцевой, в котором он просит оставить его жену при ней, игуменье, и на то, что Медынцева уехала на богомолье в Киев.

К делу были вытребованы и представлены 16 векселей, подписанных Медынцевой, на сумму 237 тысяч рублей. Векселя эти следующие:

1) Вексель, выданный по доверенности Смирновой девицей из дворян Харламовой (она же рясофорная послушница Магдалина) на имя купца Алексея Платоновича Махалина 1 декабря 1869 года в 10 тысяч рублей на 24 месяца. На этом векселе безоборотный бланк Махалина и бланк Медынцевой.

2) Вексель в 6 тысяч рублей, выданный Медынцевой доктору Трахтенбергу 5 декабря 1869 года. На векселе безоборотные бланки Трахтенберга, Махалина и ответственный бланк купца Богданова/

3) Четыре векселя, выданные от имени Медынцевой на имя временного купца Якова Григорьевича Красных. Все четыре векселя выданы 1 декабря 1869 года, из них три по 20 тысяч каждый и один в 16 тысяч рублей. Все имеют безоборотные бланки Красных. Предъявлены к протесту поверенным вдовы рижского гражданина Тицнера, которым и представлены к делу.

Спрошенный по поводу означенных векселей Красных объяснил, что он с Медынцевой дела не имел. Летом 1871 года купец Макаров просил его поехать в общину к игуменье Митрофании, которая будет просить его вписать тексты в вексельных бланках Медынцевой. Хотя ему известно было, что Медынцева под опекой, но он поехал. Там игуменья просила его вписать тексты в бланки Медынцевой, уверяла, что подпись настоящая, показывала какое-то письмо Медынцевой, говорила, что получила бланки за хлопоты по делу Медынцевой и что он, Красных, должен вписать тексты для пользы общины. Он писал тексты в шести векселях: в четырех по 20 тысяч в каждом, а в двух по 16 тысяч рублей в каждом. Выставив на них бланки, он оставил их у игуменьи Митрофании и уехал. Макарова в комнате не было.

4) Из остальных десяти векселей пять были доставлены столичным съездом мировых судей как принадлежащие к имуществу умершего почетного гражданина Сушкина: два векселя Курским, два векселя Орловским и один вексель Тамбовским окружными судами, куда они были предъявлены к взысканию на Медынцеву поверенными купца Сушкина.

По осмотру торговых книг Сушкина оказалось, что все десять векселей были проданы Сушкину 13 марта 1872 года Ушаковым, и за них выданы книжки на получение по ним из складов Сушкина разных товаров.

По векселям Медынцевой, перешедшим к Сушкину, существует в деле заявление Медынцевой опекунам. Из него видно, что 2 марта 1872 года Сушкин спрашивал опекунское управление о том, выданы ли Медынцевой векселя на 151 тысячу рублей, которые ему предлагают купить. Опекунское управление 4 марта 1872 года запросило о том Медынцеву, приложив список векселей. Бумага эта без номера и осталась в опекунском управлении; предоставлена она опекуном Макаровым. Несмотря на это, существует заявление Медынцевой опекунам без числа, но помеченное, как видно, Макаровым, 7 марта 1872 года, в котором он говорит, что, кроме документов на 151 тысячу рублей, она других не выдавала. Это заявление по пропуску между текстом и подписью и значком, между ними сделанным, очевидно писано на бланке Медынцевой.

Лица, на имя которых векселя написаны, показали следующее:

1) Зубной врач Лев Трахтенберг объяснил, что он получил от игуменьи Митрофании три векселя Медынцевой в 6 тысяч, в 18 тысяч и в 15 тысяч рублей. Тексты векселей на имя Трахтенберга на 6 и 18 тысяч написаны, согласно собственному показанию, купцом Махалиным.

2) Петербургская мещанка Осипова, она же рясофорная послушница Серпуховского монастыря Селафиила, умеет только читать, а писать не умеет. Она не помнит, когда, но года два тому назад (т. е. в 1871 г.) Медынцева принесла ей два листа вексельной бумаги, совершенно чистых, и просила ее выставить безоборотный бланк. Осипова отказалась, объяснив, что она не умеет писать; но мать Досифея написала на отдельной бумажке, что следовало написать, а она с этого срисовала.

Манатейная монахиня Досифея подтвердила показание Осиповой.

3) Дочь академика Елизавета Яненко показала, что бланк на векселе Медынцевой ею поставлен по просьбе опекуна Медынцевой Макарова.

4) Дочь коллежского регистратора Ираида Ивановна Харламова, она же рясофорная послушница Магдалина, келейница игуменьи Митрофании, на первом допросе показала, что она никогда не слыхала, чтобы Медынцева в доме доктора когда бы то ни было и кому бы то ни было выдавала векселя. После же допроса, живя в Петербурге на одной квартире с игуменьей, она подала заявление о том, что в мае месяце 1871 года в квартире Трахтенберга подписывала по требованию Трахтенберга и Толбузина какой-то вексель или два при Медынцевой, в отсутствие игуменьи. При предъявлении же ей векселей признала их за те, которые она в то время подписала.

Купец Богданов показал, что бланки на векселях он выставлял по просьбе игуменьи Митрофании.

Екатерина Михайловна Петропавловская, она же рясофорная послушница Феодосия, сначала показала, что бланк на векселе ее, но она денежных дел с Медынцевой не имела, выставила же бланк, может быть, по просьбе опекунов или Медынцевой, но когда и по просьбе кого — не помнит. Затем она при вторичном допросе объяснила, что будут допрошена при депутате со стороны духовного ведомства, боялась показать правду, ибо депутат все передавал игуменье, но она пошла в монастырь не для того, чтобы лгать, а потому заявляет, что бланк ею выставлен по приказанию игуменьи Митрофании, которая и Медынцевой тоже приказала подписать вексель.

5) Купцы Перепелов и Грязнов объяснили, что Медынцеву они совсем не знают и дел с нею не имели, а векселя ее им выданы игуменьей Митрофанией. При векселях дано было игуменьей и удостоверение, в котором было написано, что Медынцева просит не предъявлять этого векселя в опеку, и подписано Медынцевой, а затем удостоверено, что Медынцева подписала это в здравом уме; на удостоверении подпись игуменьи Митрофании и печать общины.

Все эти векселя писаны задним числом — временем, предшествующим учреждению опеки, что доказывается, кроме показаний свидетелей, и тем, что Медынцева до учреждения опеки не имела долгов, и у нее существовал совершенно свободный капитал. Об этом свидетельствуют первые опекуны Медынцевой, ее муж Василий Медынцев, прис. пов. Бениславский и сообщение Московского сиротского суда, уведомившего, что состояние Медынцевой заключается в недвижимой собственности, оцененной в 283 тысячи 930 рублей и приносящей дохода 21 тысячу 450 рублей, а равно в капитале облигациями кредитного общества на 16 тысяч 800 рублей, наличными деньгами с лишком в 1 тысячу рублей, в драгоценных вещах на сумму свыше 20 тысяч рублей и в векселе Карзинкина на 30 тысяч рублей, так что состояние ее превышало в то время сумму 358 тысяч рублей.

Таким образом, ясно, что векселя Медынцевой появились только в 1871 году, когда она жила у игуменьи Митрофании.

Эксперты, сличавшие тексты векселей с почерком игуменьи, признали, что тексты на векселях на имя Осиповой, Харламовой, Перепелова и Грязнова писаны игуменьей Митрофанией.

В обманном взятии векселей у Медынцевой, кроме игуменьи, принимал также участие и опекун Медынцевой Макаров.

То обстоятельство, что игуменья Митрофания не только воспользовалась указанными выше документами, но и искала возможность погасить их состоянием Медынцевой, доказывается следующими данными:

Когда Сенат в марте 1871 года отказал Медынцевой в снятии опеки, игуменья в то время, когда уже документы на Медынцеву существовали, задумала устроить выдел недвижимого имущества сыну Медынцевой Николаю Медынцеву, за что Николай Медынцев обязывался, кроме дома в Москве в 120 тысяч рублей, уплатить общине еще 50 тысяч рублей наличными деньгами.

При этом выделе в распоряжение игуменьи не только переходило имущество на 170 тысяч рублей, но в руках ее оставалась Медынцева, освобожденная от опеки, с движимостью на сумму свыше 65 тысяч рублей. Выдел этот не состоялся, ибо сиротский суд признал такое желание Медынцевой бесцельным и в удовлетворении его отказал.

После такого отказа принята иная мера. Медынцева уезжает из Москвы в Серпухов и там совершает 17 марта 1872 года новое духовное завещание у Серпуховского нотариуса. В этом завещании Медынцева завещает своему сыну все свое недвижимое имущество, кроме дома, который передается общине. Движимое имущество отдается на благотворительные цели в распоряжение игуменьи.

Сопоставляя это духовное завещание с ценностью всего состояния Медынцевой и суммою, на которую выпущено ее векселей, оказывается, что Николаю Медынцеву придется употребить все имущество матери на уплату ее долгов, да прибавить еще свыше 50 тысяч руб. из собственных его средств.

Игуменья Митрофания в неоднократных своих заявлениях говорит, что завещание это написано по ее совету и приводит его как доказательство доброжелательства своего к Медынцевым. Завещание это хранится и представляется к делу игуменьей.

Затем в июне 1872 года Медынцева уехала в свой дом и таким образом освободилась от влияния на нее игуменьи Митрофании. Тогда игуменья 13 июня 1872 года взяла расписку с Медынцевой в том, что она, Медынцева, живя у нее, никаких векселей не подписывала и не выдавала. Затем, по показанию Толбузина и Иванова, игуменья Митрофания и опекун Макаров начали хлопотать, чтобы Медынцева признала все выпущенные от ее имени векселя. Наконец, как утверждает Медынцева, путем обмана Макаров добивается подписи на заявлении, и подпись эта свидетельствуется нотариусом Подковщиковым.

Кроме обстоятельств, только что изложенных, предварительным следствием обнаружены еще данные, обличающие обвиняемых в совершении ими и других преступных деяний. Обстоятельства эти касаются расписок от имени Медынцевой Толбузину, Трахтенбергу, счета портнихи Игнатовой и присвоения игуменьей Митрофанией вещей Медынцевой.

Допрошенная в качестве обвиняемой игуменья Серпуховского Владычного монастыря и начальница Владычне-Покровской общины сестер милосердия Митрофания, постоянно противореча себе, дала в сущности следующие объяснения:

При первоначальном допросе игуменья Митрофания показала, что ни одного векселя от имени Медынцевой или с ее бланком в руках своих не имела, векселей не выманивала и не понуждала Медынцеву выдавать векселя другим лицам. Медынцеву держала она при себе и всюду возила с собой, чтобы отклонить ее от всего дурного и водворить мир в ее семье. У Трахтенберга в мае 1871 года подписывать векселя не заставляла, а слышала от Медынцевой и послушницы Магдалины (Харламовой), что Толбузин и Трахтенберг взяли с Медынцевой векселей на 50 тысяч рублей будто бы для Ковалькова. Затем, отказываясь от первоначального заявления, игуменья Митрофания созналась, что, выкупив у Трахтенберга векселей Медынцевой на 36 тысяч рублей в феврале 1872 г., она отдала, за неимением денег, два векселя на 16 тысяч рублей Лохину и из них один снова выкупила. Деньги Ковалькову, 9 тысяч рублей, по требованию Трахтенберга на дело Медынцевой посылала, но с Медынцевой векселей не требовала, а посылала из своих, дисконтировавши свои векселя. Далее игуменья снова, в противоречие с предыдущим показанием, признает, что векселя Медынцевой находились у Трахтенберга в обеспечение ее, игуменьи, долга. Игуменья признает, что бланки Махалина и Богданова поставлены по ее, игуменьи, просьбе, и что текст на векселях Петропавловской, Грязнова и Харламовой в 10 тысяч рублей писав ею; но все векселя, кроме одного, ею выкуплены и отданы лично Макарову для передачи Медынцевой, которую в это время к ней, игуменье, не пускали. Это было в июне 1872 г. От этого последнего заявления, данного в Петербурге, игуменья Митрофания отказалась, объяснив, что векселя были возвращены Макарову через какую-то монахиню. Показание Красных о том, что текст векселей от имени Медынцевой написан у нее, признала игуменья правильным и объяснила это желанием своим и Макарова выдать векселей на 10 тысяч рублей сыну Медынцевой. Все свои действия по дисконту подложных векселей Медынцевой игуменья Митрофания объясняет тем, что Медынцева состоит ей должной 33 тысячи рублей. Желая доказать, что не она, а Макаров и Трахтенберг выманили подписи Медынцевой, игуменья ссылалась на то, что векселя Медынцевой Трахтенбергу даны были ею без всякой подписи по делам ее родственниц Смирновых, а Трахтенберг заставил подписать их Медынцеву, как говорила ей Магдалина; вексель же на имя Петропавловской она отдала по тем же делам Макарову и более его не видела. Бланков ей с Медынцевой брать было не для чего, ибо Медынцева все подписывала, что было нужно, прочитав предварительно, что она подписывала.

Затем, отказываясь от сделки с Сушкиным и говоря, что векселя проданы ему Макаровым, игуменья Митрофания отвергает все возводимые на нее обвинения.

Харламова при допросе не подтвердила заявление игуменьи, но побывав в квартире этой последней, подала заявление следователю, но не о том, что Медынцева что-то подписывала, а о том, что ее, Харламову, Толбузин и Трахтенберг заставили подписывать какой-то вексель или два, Медынцева же только говорила: «Бог с ними, с деньгами, все заплачу, все отдам, только снимите опеку».

Не менее неудачна была ссылка игуменьи на монахиню, через которую были возвращены будто бы векселя Медынцевой и Макарову. Хотя эта манатейная монахиня Досифея после возвращения игуменьи Митрофании в Москву и показала, что векселя Макарову были возвращены через нее, но при этом добавила, что когда, при каких обстоятельствах она получила две расписки Макарова в получении им этих векселей, в одно ли или в разное время она их получила, был ли кто при этом, ничего не помнит.

Живущая в общине жена губернского секретаря София Коврайская, о которой игуменья Страстного монастыря Валерия в одном из своих писем к игуменье Митрофании, говоря о преданности к последней Коврайской, утверждает, что ручается за нее головой, подтвердила, что вексель на имя Петропавловской находился будто бы у Макарова еще не подписанным и им игуменье возвращен не был.

Ковальков утверждает, что все сношения по делу Медынцевой он имел прямо и непосредственно с игуменьей, чему могут служить доказательством письма Ковалькова к игуменье, представленные к делу ею самой.

Таким образом, на основании всего вышеизложенного, игуменья Митрофания уличается в том: 1) что выманивала у Медынцевой, путем обмана и пользуясь положением Медынцевой, бланковые надписи и векселя и обратила их в свою пользу; 2) что, выманив бланки, дала им, против желания Медынцевой, назначение, обратив их в векселя и написав векселя эти задними числами; 3) что при содействии Трахтенберга и опекуна Макарова путем обмана получила суммы свыше 300 рублей из опекунского управления Медынцевой и 4) что присвоила себе отданные ей на хранение вещи Медынцевой. В тех же преступлениях уличается и купец Макаров; а зубной врач Трахтенберг, серпуховской купец Махалин и временно сапожковский купец Красных — в содействии первым двум при совершении ими вышеуказанных преступных деяний.

По делу Лебедева. 25 января 1873 года, около 6 часов вечера, в Петербурге в конторе купца Чебарова петербургский купец 2-й гильдии Круглов и могилевский мещанин Бейлин обратились к приказчику Чебарова Осипову с предложением принять к учету 4 векселя, из коих 3 на сумму 14 тысяч рублей были выданы петербургским 1-й гильдии купцом Лебедевым на имя почетного гражданина Даниельсона и купца Макарова с бланковыми надписями последних и один вексель от имени Даниельсона на имя архангельского 1-й гильдии купца Попова с его бланковой надписью на сумму 8 тысяч руб. серебром. Все 4 векселя писаны в Москве в июне и октябре 1872 года.

Осипов, как видно из его показания, не согласился принять вексель к учету без своего хозяина, которого не было в конторе. Тогда Круглов и Бейлин пошли в трактир дожидаться Чебарова, куда отправился и Чебаров по приезде в контору. На следующий день утром Лебедев, которому предъявлены были к платежу векселя, объявил, что векселя подложные.

Спрошенная в качестве обвиняемой игуменья Митрофания не признала себя виновной в подлоге векселей Лебедева и объяснила, что, задумав устройство Московской Покровской общины сестер милосердия, она старалась привлекать жертвователей преимущественно из среды богатого купечества посредством исходатайствования наград. При этом, желая обеспечить поступление обещанных жертвователями денег, она брала с них векселя на имя разных преданных ей лиц, по большей части служащих в общине, как, например, Макарова, Даниельсона, купца Махалина и других. Ввиду недостаточности поступавших таким образом сумм она стала брать у своих «благодетелей» вексельные бланки, т. е. чистые листы вексельной бумаги, на которых находились только подпись или бланковая надпись. Когда наступала нужда в деньгах, бланки обращались в векселя. Векселя Лебедева принадлежат к подобным же безденежным векселям. Лебедев выдал ей в разное время тысяч на 50 вексельных бланков, а может быть, и более, которыми она пользовалась по мере надобности и выкупала при наступлении сроков, а по некоторым платил сам Лебедев. В данном случае Лебедев дал ей 4 бланка, на которых можно было написать векселей всего на 18 тысяч 888 рублей. Лебедев вручил ей эти бланки при монахинях Зинаиде и Досифее в марте или апреле 1871 года в Петербурге в квартире доктора Трахтенберга, у которого она жила. В января 1873 года, имея нужду в деньгах, она собственноручно вписала тексты в бланки и составила таким образом один вексель на имя Макарова, два векселя на имя Даниельсона и один на имя Коврайской. Из них последний уже оплачен, а остальные были ею переданы для учета Фриденсону вместе с удостоверением. Что Лебедев выдавал ей бланки, может подтвердить купец Махалин. Лебедев выдает векселя не одним только лесоторговцам. Доказательством тому может служить вексель, учтенный Либерманом, а также вексель, выданный Сангурским Лебедеву с бланковой надписью последнего.

Между тем из дела видно, что вексель, учтенный Либерманом по просьбе Трахтенберга, был писан не от Лебедева на имя Дубровина, а наоборот. Вексель этот находится при деле.

Далее игуменья Митрофания показала, что Макаров поставил свой бланк в помещении общины, в комнате ее, игуменьи, и в присутствии Махалина, а Даниельсон в той же общине или в Страстном монастыре, где она часто бывала. Когда ставились эти бланки, она не помнит: может быть, одновременно с написанием текстов, может быть, позже или ранее того. Макаров никогда не отказывался ставить свой бланк и даже после Лебедевских векселей поставил его на разных векселях, но на каких именно,— она не помнит.

В официальной книге, выданной из консистории, записаны последние векселя Лебедева; но здесь рукою игуменьи Митрофании переправлены цифры и сделаны пояснительные приписки, которые, по-видимому, появились уже впоследствии, так как приписаны другими чернилами.

Вследствие этого Святейший Правительствующий Синод предписал консистории возбудить против игуменьи Митрофании дело по обвинению ее в подчистках и подлогах в книгах общины и монастыря.

Лебедев признал безусловно подложным бланк свой на чистом листе вексельной бумаги, как и все другие без исключения.

Векселя Лебедева, о которых производится настоящее дело, 4 раза были подвергнуты через экспертов сличению с образцами несомненного почерка Лебедева и Макарова.

Эксперты нашли, что подписи Лебедева на векселях не имеют никакого сходства с его несомненными подписями, и что бланковая подпись Макарова на векселе Лебедева также не имеет сходства с его несомненным почерком. Только один эксперт, г. Верре, нашел, что нет никакого различия между несомненным почерком Макарова и заподозренным.

Таким образом, вышеизложенными обстоятельствами дела игуменья Митрофания уличается в подлоге векселей от имени купца Лебедева и бланковой надписи от имени купца Макарова.

По делу Солодовникова. 13 августа 1873 года потомственный почетный гражданин Василий Герасимович Солодовников в жалобе на имя прокурора Московского окружного суда заявил, что в управу благочиния и коммерческий суд за последнее время стали поступать к взысканию векселя покойного брата его, мануфактур-советника Михаила Солодовникова, выданные на имя серпуховского 2-й гильдии купца Алексея Платоновича Махалина, тогда как покойный никогда никаких дел с последним не имел, и поэтому просил о производстве следствия о подлоге означенных векселей со стороны Махалина.

Затем, в ноябре того же года, из Московской судебной палаты к прокурору суда поступило для производства следствия гражданское дело по иску, предъявленному к наследникам того же Солодовникова от имени начальницы Покровской общины сестер милосердия игуменьи Митрофании по расписке в 480 тысяч рублей с неустойкою в 100 тысяч рублей вследствие заявления ответчиками прямого обвинения игуменьи Митрофании в подлоге означенного документа.

По истребовании из управы благочиния, коммерческого суда и от частных лиц векселей Солодовникова на имя Махалина таковых собрано к делу 62 векселя, писанные от 18 и 22 октября 1870 г. в Москве, всего на сумму 303 тысячи рублей, причем при некоторых из этих векселей были представлены и удостоверения, выданные игуменьей Митрофанией на бланке и за печатью общины в том, что эти векселя действительно подписаны собственноручно покойным Солодовниковым и что игуменья в случае отказа со стороны наследников платить по этим векселям обязуется оные взять назад. Независимо от этих удостоверений 27 августа московским мещанином Башиловым представлено собственноручное удостоверение покойного Солодовникова к векселям, выданным на имя Махалина на 130 тысяч рублей.

Спрошенный в качестве обвиняемого серпуховской 2-й гильдии купец Махалин показал, что с покойным мануфактур-советником Солодовниковым он познакомился в 1869 г. через игуменью Митрофанию; сам лично он с Солодовникова никаких векселей не получал. С игуменьей Митрофанией он знаком давно и состоит арендатором мыльного завода, принадлежащего Серпуховскому Владычному монастырю. На предъявленных ему 62 векселях Махалин признал безоборотный бланк за свой и объяснил, что векселя эти; действительно подписаны покойным Солодовниковым, руку которого он будто бы хорошо знает, а кем писаны тексты этих векселей, ему неизвестно. Происхождение означенных векселей Махалин объяснил так: 7, 8 или 9 января 1871 года игуменья Митрофания призвала его к себе в Покровскую общину и, показав ему пачку векселей штук в 100, совершенно готовых, т. е. с текстами и подписями, велела поставить на них безоборотные бланки, что он тут же, не выходя из комнаты, и исполнил. При этом игуменья показывала ему несколько удостоверений, писанных рукою Солодовникова, а впоследствии говорила, что всех векселей у нее на сумму около 400 тысяч рублей. В продаже векселей Солодовникова, писанных на его имя, он не участвовал и ни одного векселя у него в руках не было. Раз только, в половине июля 1872 г., игуменья Митрофания позвала его в канцелярию Покровской общины и велела написать расписку на имя находившегося тут же московского мещанина Башилова в продаже ему векселей и получении денег. Он написал расписку под диктовку Башилова и хотел было начать считать деньги, которые последний вынул, но игуменья сказала не надо, а потому он встал и ушел; ни векселей, ни удостоверений Башилову он не передавал.

Между тем московский мещанин Башилов показал, что он купил векселей Солодовникова — 52 тысячи рублей у Махалина, а не у игуменьи Митрофании, которая при продаже их только присутствовала, но в переговоры не вмешивалась. Векселя он сторговал у Махалина по 75 коп. за рубль, но отдал только по 50 коп., а остальные обязался уплатить лишь по получении платежа по векселям с наследников Солодовникова.

С другой стороны, купцы Кузнецов, Грязнов, Перепелов, Торопов, Сушкин, Шмелькин, телеграфист Алексеев и другие показали, что они в первой половине 1872 года приобретали векселя Солодовникова непосредственно от игуменьи Митрофании, причем она выдавала от себя удостоверения в подлинности подписи векселедателя.

Затем свидетели Эпштейн, Россиянский, Фриденсон, Павел и Митрофан Ждановы показали, что они приобретали в начале 1872 года от игуменьи Митрофании векселя Солодовникова через посредство Фриденсона по 50, 60 и 70 копеек за рубль.

При продаже векселей всем этим свидетелям были предъявлены удостоверения Солодовникова на имя Махалина о действительности тех векселей.

Главный приказчик покойного Солодовникова и его племянник, ныне купец Иван Григорьевич Простаков, бывший в течение 30 лет самым приближенным и доверенным лицом покойного, показал, что векселя на имя Махалина Солодовниковым выдаваемы не были и что подпись покойного, ему хорошо знакомая, не имеет никакого сходства с той, какая имеется на предъявленных ему векселях.

На основании изложенных обстоятельств была привлечена к следствию в качестве обвиняемой начальница общины игуменья Митрофания, которая, не признавая себя виновною в подлоге имеющихся при деле векселей, заявила, что таковые составляют лишь часть сделанного покойным Солодовниковым пожертвования в пользу Покровской общины сестер милосердия и Серпуховского монастыря. По ее словам, с Солодовниковым она была давно знакома, потому что он жертвовал ей на Покровскую, Петербургскую и Московскую общины, а также и на монастырь. Отношения ее с покойным сделались особенно близкими в декабре 1870 года. После обыска, сделанного судебным следователем Реутским, Солодовников испугался и, боясь ареста по делу о скопцах, в половине декабря 1870 г. прислал к ней в Петербург своего приказчика Простакова с письмом, в котором просил заступничества и ходатайства пред Ее Императорским Величеством о защите и покровительстве. Исполнить просьбу Солодовникова лично ей было нельзя, а потому по совету доктора Трахтенберга она вошла в сношения с адвокатами Горденом и Серебряным, Эти последние потребовали прежде всего денег, и она выдала им из своих общинских денег через Трахтенберга 25 тысяч рублей, а Солодовникову дала об этом знать через Простакова. Солодовников тотчас же прислал 75 тысяч рублей процентными бумагами с Махалиным, которые также были переданы Серебряному; но последний потребовал еще 100 тысяч рублей и дополнительных 7 или 8 тысяч рублей, которые он потерял на курсе от продажи бумаг. Эти 7 или 8 тысяч рублей, а также 100 тысяч рублей вексельными бланками были доставлены Солодовниковым через Простакова и переданы также Серебряному. После этого она уехала перед Рождеством в Серпухов, а Серебряный явился в Москву и получил с Солодовникова деньги по векселям. Кроме того, в Москву приезжал Трахтенберг и также получил от Солодовникова векселей тысяч на 30. Затем о дальнейшей деятельности этих поверенных она не знает; но только ходатайство их не привело ни к какому результату, ибо 7 января Солодовников был арестован.

По поводу изложенного показания были допрошены Махалин, Серебряный, Трахтенберг и Простаков.

Из них Махалин подтвердил показание игуменьи Митрофании, что он действительно во второй половине декабря перед Рождеством возил в Петербург 75 тысяч рублей в запечатанном пакете.

Напротив того, присяжный стряпчий Петербургского коммерческого суда Серебряный показал, что в Петербурге в декабре 1870 г. к нему никто с предложением ходатайствовать за Солодовникова не обращался, а виделся он с Солодовниковым один раз в Москве на Рождество. Свидание их происходило в гостинице Шевалье. За ходатайство по делу Солодовникова он не брался и никаких денег, векселей или вексельных бланков, а также платежа по ним с последнего не получал.

Зубной врач Трахтенберг показал, что на Рождество 1870 г. он был у игуменьи Митрофании в Москве, в общине, и встретился у нее с каким-то стариком, которого она отрекомендовала мануфактур-советником Солодовниковым, желающим сделать пожертвование на общину, и просила позволения написать на его имя векселя. Он согласился, но потребовал, чтобы векселя были нотариальные, ибо однажды игуменья дала ему векселя, подписанные графиней Поццо, оказавшейся впоследствии монахиней. Солодовников тогда же уехал и через несколько времени привез нотариальные векселя на его, Трахтенберга, имя, кажется, на 30 тысяч рублей, на которых через день или два он поставил по просьбе игуменьи Митрофании свои бланки и передал их игуменье.

Наконец, Иван Григорьевич Простаков, приказчик Солодовникова, показал, что около 15 декабря он действительно ездил по поручению покойного к игуменье в Петербург с запиской просить за хозяина. Игуменья прочла записку и сказала: «Приходи завтра». На другой день она сказала, что нужны деньги и потребовала 100 тысяч рублей. Он телеграфировал в Москву, и Солодовников прислал 100 тысяч рублей облигациями кредитного общества с Махалиным. Потом игуменья сказала, что этих денег мало и нужно еще 150 тысяч рублей. Он поехал в Москву и привез от Солодовникова бланковых векселей: семь по 20 тысяч и один в 10 тысяч рублей, которые игуменья велела отдать Серебряному, что он и исполнил. Кроме того, по требованию игуменьи были доставлены в Петербург 9 тысяч рублей добавочных за потерю на курсе при продаже облигаций. Эти добавочные, которых требовали будто бы поверенные, игуменья получила от него на железной дороге, садясь в вагон, и увезла в Москву. Далее Простаков говорил, что Серебряный действительно являлся перед Новым годом в Москву и получил с Солодовникова деньги по всем бланковым векселям. Простакову также известно, что Солодовниковым были выданы в Москве Трахтенбергу нотариальные векселя на 35 тысяч рублей, но по какому поводу — он не знает.

Против показания Простакова о добавочных деньгах игуменья Митрофания возражала, что она выдала эти деньги поверенным в Петербурге из своих средств, а потому, получив добавочные от Простакова, она, естественно, увезла их с собою. Против показания Трахтенберга игуменья Митрофания возражала тем, что Трахтенберг подкуплен присяжным поверенным Плевако за 25 тысяч рублей, о чем он сам ей рассказывал.

Спрошенные по ссылке игуменьи Митрофании свидетельницы Коврайская и рясофорные послушницы Магдалина и Селафиила показали, что во время посещения игуменьи в гостинице Трахтенбергом они находились в другой комнате; но при этом замечательно то обстоятельство, что Магдалина и Коврайская слышали весь разговор игуменьи с Трахтенбергом, а Селафиила ничего не слыхала и узнала об этом разговоре, когда Трахтенберг уехал от самой игуменьи.

Со стороны Василия Солодовникова представлены к делу два оплаченных нотариальных векселя покойного на имя Трахтенберга в 10 тысяч рублей каждый, из которых видно, что они были выданы 28 декабря 1870 г. и переданы Трахтенбергом другому лицу по бланковой надписи.

Поверенный игуменьи полковник Врубель представил 29 октября 1873 г. будто бы собственноручные письма Солодовникова; письма эти признаются наследниками Солодовникова за подложные.

Переходя затем собственно к пожертвованиям покойного Солодовникова, игуменья Митрофания на допросе показала, что Солодовников ей жертвовал в разное время и деньгами, и фабричными товарами, и разными припасами. По ее указанию были истребованы от поверенного ее, полковника Врубеля, от 29 октября 1873 года, разные письма и расписки, относящиеся до пожертвований Солодовникова, начиная с 1866 года по июнь 1870 года.

Подлинность всех этих документов, не касаясь вопроса о том, делал или не делал означенные пожертвования Солодовников, также заподозрена.

О дальнейших пожертвованиях покойного Солодовникова игуменья Митрофания рассказывает так: Солодовников летом 1870 года пожелал оказать ей помощь при постройках общины и потому 20 июня 1870 года выдал расписку в 225 тысяч рублей, по которой обязался выдавать ей эти деньги в течение двух лет, и вслед затем утвердил своею подписью смету работ на 220 тысяч 198 рублей, так что эта смета относится к означенной расписке. По этой расписке Солодовников, по словам игуменьи, заплатил при жизни своей 25 тысяч рублей в разное время, но отметок на расписке не делал. Затем, побывав в сентябре в Серпуховском монастыре, Солодовников пожелал пожертвовать на постройку церкви и монастырской ограды 35 тысяч рублей и выдал ей расписку от 30 сентября 1870 года, по которой 2 октября уплатил 3 тысячи рублей, о чем и сделана на обороте расписки отметка, а впоследствии отдал еще 2 тысячи рублей. Таким образом, по этой расписке уплачено всего 5 тысяч рублей. После того Солодовников пожелал прибавить к пожертвованию на монастырь еще 15 тысяч рублей и написал взамен первой расписки новую на 50 тысяч рублей, а старую расписку оставил у нее, Митрофании. Далее Солодовников в дополнение к пожертвованию на постройки общины, сделанному летом, пожелал также обеспечить ее содержание, а потому 4 января 1871 года выдал расписку игуменье на 200 тысяч рублей, на которые она могла бы купить для общины недвижимое имение. Одновременно с выдачею этой расписки Солодовников пожелал, чтобы постройки общины были расширены и произведены более изящно, и на это определил сумму в 200 тысяч рублей в векселях от 27, 28 и 29 декабря, 2 и 3 января. Остальные затем векселя на сумму 200 тысяч рублей, по объяснению игуменьи Митрофании, были даны Солодовниковым для обеспечения построек общинских по расписке в 225 тысяч рублей, выданной летом, и по монастырской расписке в 50 тысяч рублей, причем излишек векселей на сумму 10 тысяч рублей должен был обеспечить проценты на случай взыскания по этим документам. Между тем она, игуменья Митрофания, пожелала иметь одну общую расписку на пожертвование от Солодовникова, и потому он выдал ей 5 января 1871 года расписку в 480 тысяч рублей, которой, таким образом, покрываются и заменяются монастырская расписка в 50 тысяч рублей, расписка на 200 тысяч рублей, выданная на содержание общины, и векселя на 200 тысяч рублей, определенные на улучшение построек, а излишек в 30 тысяч рублей определен Солодовниковым на бедных; сверх того, к этой расписке Солодовниковым присоединена неустойка в 100 тысяч рублей на покрытие убытков от несвоевременной уплаты денег его наследниками. Таким образом, расписка в 225 тысяч рублей не вошла в общую расписку в 480 тысяч рублей, и все пожертвование Солодовникова определяется в 705 тысяч рублей, а с неустойкой — в 805 тысяч рублей. Сроки уплаты по всем этим распискам и векселям Солодовников определил не менее как через год, и все свое пожертвование пожелал сохранить в тайне до наступления сроков. Затем он согласился, чтоб из всего этого пожертвования было доведено до сведения Ее Императорского Величества лишь о пожертвовании на 400 тысяч рублей, а остальное он желал сохранить совсем в тайне; для сего Солодовников подписал 5 января 1871 года всеподаннейшее прошение и передал его игуменье, обязав, впрочем, представить это прошение Ее Величеству не ранее, как через год от написания, что она и исполнила 12 февраля 1872 года. Все векселя Солодовникова были писаны от 18 и 22 декабря 1870 года, по желанию покойного, для того, чтоб он не смешивал их с векселями, выданными им Трахтенбергу и Серебряному. Векселя эти Солодовников привозил ей не разом, а по частям. Все эти векселя выданы Солодовниковым на имя Махалина с тем, чтобы он поставил на них безоборотные бланки. Кроме векселей Солодовников выдал еще на ее имя особые удостоверения к этим векселям в их действительности и верности подписи. Эти удостоверения: от 27 декабря на 79 тысяч рублей, от 28 декабря на 42 тысячи рублей, от 29 декабря на 79 тысяч рублей и общее удостоверение от 30 декабря на 460 тысяч рублей. Независимо от сего Солодовников выдавал особые удостоверения в верности подписи; таковы удостоверения на имя Махалина от 30 декабря на 30 тысяч рублей (6 векселей), от того же числа на 200 тысяч рублей (48 векселей), от 4 января на 100 тысяч рублей (26 векселей) и от 5 января на 130 тысяч рублей (20 векселей).

Все векселя, расписки, обязательства, удостоверения, свидетельства, письма, секретные и несекретные, были собраны к делу в разное время в количестве 121 документа и подвергнуты экспертизе.

В первый раз, 1 ноября 1873 года, были сличаемы 49 векселей, а во второй раз, 17 декабря,— остальные векселя, письма и документы.

Оба раза эксперты пришли к единогласному заключению о несомненной их подложности и заявили, что все эти документы и векселя представляют весьма грубую подделку под руку покойного Солодовникова.

Правильность заключения экспертов подтверждается следующими обстоятельствами:

Солодовников умер в Пречистенском частном доме 3 октября 1871 года.

Игуменья Митрофания представила к делу два письма, будто бы писанные Солодовниковым 19 и 27 декабря 1870 года, в которых он сообщает, что она в течение всего времени, пока его дело не кончится, может платить его векселями без стеснения. Между тем все время, пока Солодовников был жив, игуменья Митрофания не выпустила ни одного векселя в обращение, а, по ее собственному показанию, в первый раз заложила их купцу Рытову на 95 тысяч рублей только в ноябре 1871 года, т. е. уже после смерти Солодовникова. Но и этот залог ничем не доказан.

Затем купец Махалин сказал, что кем писаны тексты на векселях Солодовникова, ему совершенно неизвестно, и почерк ему не знаком. Точно также игуменья Митрофания на первом допросе 10 октября 1873 года показала, что Солодовников привозил ей векселя совершенно готовые, с написанным текстом и подписанные, а кто писал эти тексты, ей неизвестно. Это показание игуменьи Митрофании было совершенно согласно с представленными ее поверенными другими документами от имени покойного.

Между тем на допросе 21 ноября 1873 года игуменья Митрофания созналась в том, что тексты на всех векселях, выданных ей будто бы Солодовниковым, писаны ею собственноручно, и показала, что Солодовников привозил ей не векселя, а только подписанные им бланки векселей. При этом игуменья Митрофания объяснила подробно, когда и по скольку вексельных бланков привозил ей Солодовников. Тексты она вписывала в векселя в присутствии Солодовникова. Таким образом, это последнее показание представляется совершенно согласным с экспертизой 1 ноября, удостоверяющей, что тексты на векселях писаны несомненно рукою игуменьи Митрофании, и доказывает, с одной стороны, лживость первого показания обвиняемой, а также показания Махалина о том, что ему совершенно неизвестна рука, которою писаны тексты, хотя он не менее четырех лет состоит лицом, весьма приближенным к игуменье Митрофании, а с другой стороны — правильность заключения экспертов о подложности подписи Солодовникова.

Кроме того, игуменья Митрофания в показаниях своих впала в другие противоречия: так, 10 октября она говорила, что векселя и документы Солодовников привозил ей сам и только один раз прислал пакет с приказчиком; а в показании от 21 ноября она уже утверждает, что часть векселей ею получена через монахиню Досифею. Показания игуменьи Митрофании находятся также в противоречии и с письмом от 19 декабря, будто бы писанным Солодовниковым. Из этого письма видно, что покойный 18 декабря написал для игуменьи сперва векселей на 79 тысяч рублей, а потом, в тот же день вечером, на 26 тысяч рублей, т. е. всего на сумму 105 тысяч рублей. Между тем 27 декабря Солодовников, по ее словам, привез ей бланковых векселей только на 79 тысяч рублей и затем на другой день еще на 42 тысячи рублей.

Подложность векселей и удостоверений, независимо от экспертизы и путаницы в количестве и сумме, на которую векселя выданы, доказывается еще и содержанием означенных документов. Так, в удостоверении на имя Махалина от 30 декабря сказано, что Солодовников выдал Махалину на 30 тысяч рублей векселей в уплату за полученные с него на эту сумму деньги, которые он, Солодовников, употребил по своим делам. Между тем и Махалин, и игуменья Митрофания согласны в том, что эти векселя пожертвованы, и Махалин никаких денег Солодовникову не платил.

Далее, на допросе 21 ноября игуменья Митрофания после предъявления ей экспертизы заявила, что Солодовников ей говорил, что он сделал на векселях на имя Махалина какую-то особенность в подписи, по которой он эти векселя сейчас же отличит от фирмских векселей. Между тем, из осмотра торговых книг Солодовникова и допроса представителей торговых домов Кнопа, Милютиных и Мазуриных обнаружено, что Солодовников в течение последних 30 лет фирмских векселей никому не выдавал и вел всю торговлю на наличные деньги.

По предъявлении этих данных предварительного следствия игуменье Митрофании она заявила, что, может быть, Солодовников называл фирмскими векселями векселя Серебряного и Трахтенберга. Но это возражение также оказывается несостоятельным, ибо сама игуменья Митрофания представила к делу письмо Солодовникова, свидетельствующее, что он еще в декабре 1870 года расплатился с Серебряным по векселям последнего и потому в январе 1871 года не мог назвать фирмскими векселями оплаченные векселя Серебряного.

Наконец, экспертиза 17 декабря заметила на векселях Солодовникова еще ту особенность, что цвет чернил оказывается одинаковым как в текстах, так и на подписях, чего не должно было бы случиться, если бы Солодовников, как утверждает игуменья Митрофания, привозил ей подписанные дома бланки.

Против этого замечания игуменья Митрофания возразила, что это совпадение произошло оттого, что Солодовников по ее просьбе и вследствие ее предусмотрительности, привозя ей бланки, каждый раз привозил и свои чернила в пузырьке, в доказательство же справедливости своих слов игуменья Митрофания сослалась на монахиню Досифею. Спрошенная судебным следователем монахиня Досифея показала, что действительно 2 января 1870 года Солодовников, передавая ей пакет с бланковыми векселями на 200 тысяч рублей, передал ей и пузырек с чернилами для передачи игуменье Митрофании.

Переходя затем к распискам Солодовникова, а именно: к монастырским от 30 сентября 1870 года на 35 тысяч рублей и 5 января 1871 г. на 50 тысяч рублей, к расписке от 4 января 1871 года на 200 тысяч рублей на покупку имения и к расписке в 480 тысяч рублей с неустойкой в 100 тысяч рублей — оказывается, что экспертиза, признавшая их подложными, должна быть также признана правильною.

Игуменья Митрофания утверждает, что расписка в 480 тысяч рублей есть общая, заменившая собою расписки на 200 тысяч рублей, на 50 тысяч рублей и векселя на 200 тысяч рублей, а также содержит в себе прибавку 30 тысяч рублей на бедных. Между тем тою же игуменьей Митрофанией представлена через ее поверенного еще одна расписка, будто бы Солодовникова, от 4 января на 430 тысяч рублей, в которой сказано, что она заменяет собою расписку на покупку имения и определяет 200 тысяч рублей на постройки и 30 тысяч на непредвиденные расходы.

Таким образом, из сопоставления всех этих расписок оказывается, что покойный Солодовников после выдачи монастырской расписки на 35 тысяч рублей пожелал облагодетельствовать и общину, а потому 4 января написал расписку на 200 тысяч рублей, которая и была впоследствии представлена Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице при всеподданнейшем прошении от его имени. Затем, в тот же день, 4 января, Солодовников нашел, что этого пожертвования мало и взамен этой расписки написал другую, в 430 тысяч рублей. Но на этом Солодовников не остановился. Наградив щедро общину, он пожелал облагодетельствовать и монастырь игуменьи Митрофании, и вот 5 января Солодовников пишет расписку, заменяющую прежнюю монастырскую в 35 тысяч рублей, прибавляет пожертвование, как сказано в самой расписке, на 15 тысяч рублей, и у него выходит сумма 50 тысяч рублей. Между тем, сама игуменья Митрофания признает, что по монастырской расписке в 35 тысяч рублей Солодовниковым самим уплачено осенью 1870 года 5 тысяч рублей. Таким образом, почему в расписке от 5 января с прибавкою 15 тысяч рублей сумма составилась в 50 тысяч рублей, решительно неизвестно, и ни в одном из представленных к делу писем, свидетельств, удостоверений и т. п. документов покойного разъяснения этого нет.

По написании этой последней расписки, казалось бы, и монастырь, и община обеспечены: монастырь имеет свою расписку в 50 тысяч рублей, община свою в 430 тысяч рублей. Но оказывается, что Солодовников этим не удовлетворился и в тот же день, 5 января, опять пишет расписку, и на этот раз самую общую, в которую входят и монастырские и общинские, именно расписку в 480 тысяч рублей с неустойкой в 100 тысяч рублей, т. е. прибавляет к такому большому пожертвованию еще значительный капитал на случай, если после его смерти наследники не пожелают добровольно платить по этим документам. Далее, заменив этой последней распиской все остальные. Солодовников тем не менее передает все расписки без исключения игуменье Митрофании.

Таким образом, из этого сопоставления способа выдачи расписок несомненно вытекает убеждение в отсутствии здравого смысла в действиях жертвователя.

Бессмысленным является и другое распоряжение, сделанное будто бы покойным Солодовниковым. Почти во всех письмах и расписках, представленных игуменьей Митрофанией, упоминается, что покойный желает сохранить тайну своего пожертвования, и притом в течение только одного года. Тайна эта объясняется только ненавистью к нему его невестки Анны Герасимовны Солодовниковой и жадностью к деньгам его брата, Василия Герасимовича Солодовникова. Впрочем, разъясняет игуменья Митрофания, Солодовников по ее просьбе часть своего пожертвования решился огласить перед Ее Величеством Государыней Императрицей, именно на сумму 400 тысяч рублей, написал и подписал прошение и доверил его подать ей, игуменье Митрофании.

Из представленного игуменьей чернового прошения, действительно, видно, что Солодовников просил Ее Величество принять его пожертвование в 400 тысяч рублей; но тут же прибавляет, что это решение должно быть подано через год от написания оного.

Означенное прошение, по сознанию игуменьи Митрофании, было переписано набело ею собственноручно и Солодовниковым только подписано; а из письма секретаря Ее Величества, имеющегося при деле, видно, что оно представлено игуменьей Митрофанией 12 февраля 1872 года, т. е. через четыре месяца после смерти Солодовникова.

Замечательно также и то обстоятельство, что в феврале 1872 года, почти одновременно с представлением прошения Государыне Императрице, игуменья Митрофания вела переговоры через разных лиц с поверенным Солодовникова прис. пов. Плевако об условиях мировой сделки и в это время передала Солодовникову нотариальные копии со многих расписок; но копий с расписок в 430 тысяч рублей и 480 тысяч рублей не передавала, как будто этих последних наследникам Солодовникова при обсуждении условий мировой сделки иметь в виду надобности не предстояло.

Независимо от изложенного, подлог пожертвования Солодовникова доказывается также и тем, что игуменья Митрофания ни об одном пожертвовании последнего на монастырь и на общину своевременно не донесла ни консистории, ни митрополиту московскому.

Против этого игуменья Митрофания возражала тем, что расписка монастырская на 35 тысяч рублей ею своевременно записана в книге прихода неокладных сумм монастыря, что в той же книге записано и получение по той же расписке 5 тысяч рублей.

Вследствие такого возражения судебным следователем была осмотрена означенная книга; но в ней оказался подлог, не оговоренный при ревизии книг в Московской духовной консистории 29 января 1871 года. Расписка в 35 тысяч рублей оказалась, действительно, записанною 30 сентября, в день ее выдачи; но запись эта сделана в конце страницы чернилами, более черными, нежели все остальные как на этой, так и на последующих страницах, и против этой записи не выставлен номер по порядку, хотя другие записи значатся записанными последовательно под номерами. Затем, записано получение 5 октября пожертвования на построение храма от московского купца Солодовиикова 5 тысяч рублей в счет расписки в 35 тысяч рублей, но в этой записи фамилия Солодовникова написана по подчищенному, как видно, вместо другого имени, и слова «в счет расписки в 35 тысяч рублей» приписаны более черными чернилами.

Переходя, наконец, к расписке в 225 тысяч рублей, выданной будто бы 20 июня 1870 года на постройки общины, оказывается, что в описи документов, составленной будто бы покойным Солодовниковым 6 января 1871 года, взятой к делу 4 сентября, эта расписка значится в одном экземпляре, который и был представлен к следствию полковником Врубелем 29 октября 1873 года. Между тем впоследствии нашелся другой экземпляр ее, совершенно тождественный первому, который оказался представленным в окружной суд другим поверенным игуменьи Митрофании, прис. пов. Архиповым. Появление этого второго экземпляра расписки покойного Солодовникова со стороны игуменьи Митрофании тотчас же было разъяснено.

24 ноября полковник Врубель представил расписку Солодовникова с надписью «секретно, вечер», в которой Солодовников упоминает, что расписка в 225 тысяч рублей выдана в двух экземплярах, а игуменья Митрофания на допросе 18 декабря 1873 года объяснила, что означенная расписка выдана Солодовниковым в двух экземплярах по ее просьбе, один экземпляр предназначался для взыскания, а другой для того, чтобы в одной из зал общины поставить портрет покойного и в рамку врезать эту расписку на память потомству о таком щедром пожертвователе.

Ввиду этого обстоятельства и с целью доказать справедливость своих слов игуменья Митрофания решилась на новый подлог.

20 декабря в Сущевском частном доме, где содержалась в это время игуменья Митрофания, был перехвачен сверток бумаг, в котором оказались: 1) конверт незапечатанный с надписью «в Московскую духовную консисторию от игуменьи Митрофании» с припискою «передать в случае моей смерти или отсутствия; отдано на хранение монахине Зинаиде 2 апреля 1872 г.»; 2) самое донесение в консисторию, подписанное игуменьей Митрофанией от 2 апреля 1872 года, в котором она доносит на случай смерти, что у нее было не 100 векселей Солодовникова, а 99, ибо один вексель в 4 тысячи рублей покойный уплатил при жизни, и что расписка в 225 тысяч рублей у нее в двух экземплярах, из которых второй выдан для того, чтобы врезать его в рамку; и 3) записка на имя игуменьи Страстного монастыря Валерии, в которой говорится следующее: «Милый друг, это должно быть подано Зинаидой немедленно в консисторию, а консистория чтобы немедленно послала копию к следователю, это необходимо, никого не слушай, а делай,— после вчерашнего допроса следователя это необходимо, он по неопытности все высказал, на чем основывают обвинение,— то это нужно и нужно непременно числа 20, и пусть Зинаида сама отдаст Розанову и попросит. Запечатать черной печатью. Сделайте сейчас; если ее спросят, когда получила, пусть скажет 2 апреля, за три месяца до освящения общины, берегла у себя собственно, знал о том отец Владимир (Скороходов) и дьякон, от нее, не от меня». На допросе по этому предмету игуменья Митрофания объяснила, что это не подлог, ибо написано ее рукой, а только задним числом, и что она в записке на имя игуменьи Валерии, священника и дьякона общинских на ложные показания не подговаривала, но просила, чтобы они подтвердили правду; что же касается до монахини Зинаиды, то она должна была сказать, что пакет она получила 2 апреля 1872 года, потому что иначе представить его было нельзя.

По заключении следствия игуменья Митрофания при особом заявлении представила свое духовное завещание, никем не засвидетельствованное и без подписи свидетелей, писанное собственноручно 3 декабря 1867 года с приписками 30 июня 1870 года, 10 января и 2 ноября 1871 года, 2 апреля и 14 сентября 1872 года и 26 декабря 1873 года. Все эти приписки писаны чернилами разного цвета, то есть бледными, темнее, еще темнее и черными. Содержание духовного завещания не имеет отношения к делу; но все приписки написаны именно в те числа, которые относятся к разным моментам появления подложных документов по делу Солодовникова, а цвет чернил, которыми написано завещание и приписки на нем, объясняется тем, что у игуменьи, когда она содержалась под стражей, были отобраны три пузырька: с чернилами, с йодом и св. теплотой, доставленной ей с просфорой из Страстного монастыря. Опыт доказал, что цвет теплоты, если ею писать, наиболее подходит к цвету чернил, которыми писано духовное завещание.

Все эти обстоятельства приводят к убеждению, что и духовное завещание написано задним числом в полицейском доме.

Не признавая себя виновною в подлоге, игуменья Митрофания ссылалась на свидетелей священника Владимира Скороходова, дьякона Сперанского, монахинь Зинаиду и Досифею, рясофорных послушниц Магдалину и Селафилу, жену губернского секретаря Коврайскую, игуменью Страстного монастыря Валерию, купца Торопова и телеграфиста Алексеева, которые и были допрошены, но показания их существенного значения не имеют.

Во время содержания игуменьи Митрофании под стражею при Сущевской части была перехвачена ее тайная переписка с игуменьей Валерией.

В их письмах и записках встречаются следующие места:

Игуменья Митрофания пишет игуменье Валерии: «Скажи Зинаиде — Лебедев прислал 500 аршин дорожки, ее о том спросят».

Далее «Кто учил персики и ананасы варить (т. е. Торопов), скажи ему, в марте получил расчет часть деньгами, часть распиской на 17 тысяч рублей, потом еще давал и в апреле получил общую квитанцию; немедленно повидайся, передай».

Записка по поводу перехваченного донесения в консисторию:

«Умоляю насчет бумаги, она необходима. Он (т. е. следователь) именно молод и проговорился как дитя и фанфарон, а меня великомученица Анастасия и ангел-хранитель вразумили: этим все разъяснится и утвердится. Он мне вчера прямо сказал, что они мне не верят, что все теперь придумали, 1) свидетели подставные, 2) не верят шнуровой книге, что она и судом отвергается. В этой бумаге будет отпор всем их доводам. Ее Зинаида должна непременно представить, а донесение задним числом, чтоб не могло быть подозрения. Устрой ради Бога. Об этом можешь сказать одному Врубелю, а можешь и без него, еще лучше, т. е. не говори, что это сегодня сделано, а посоветоваться не худо. Он Розанова (секретаря консистории) научит, как написать».

Далее в этой же записке говорится:

«Если Фриденсон приехал, скажи ему, что Епштейн будет спрошен опять о векселях, т. е. Тимофей Епштейн, то чтоб он не проговорился о времени получения».

В другом письме, от 10 декабря, игуменья Митрофания пишет: «Спрашивал, не брала ли я пакета из ризницы от отца Владимира; я ответила ему, что не брала».

В письме, писанном карандашом, 7 декабря игуменья говорит: «Зинаиде скажи, что я показала, что пакет лежал в Воскресенской ризнице...» Далее прописывается все показание и кончается словами: «...а то, если позовут ее, то то же самое подтвердила бы. А еще Торопова призови, скажи ему, что я показала, что он мне возвратил векселя на 38 тысяч рублей при расчете с ним в марте; если спросят, чтобы подтвердил».

В записке, найденной на дне коробки, также от 7 декабря, игуменья Митрофания пишет: «Прошу, напиши мне про векселя Утенина, что же мне сказать, если спросят».

Со своей стороны игуменья Валерия в письме от 10 декабря отвечает: «Надеюсь, что ты все получила исправно». Далее говорится о торжестве злобы над невинностью, ожиданиях приказания освободить игуменью Митрофанию и прибавляется: «Насчет Магдалины не беспокойся, она здесь и готова к ответу. Отца дьякона и Алексеева уже спрашивали, и они отвечали, как следует». В конце письма говорится: «Сейчас узнала, что Красных не так показал, и Плевако говорит, что за то тебя и посадили; что именно он сказал — не знаю, но узнавши — сообщу. Вот тебе и еще подлость Попова: он узнал, что Красных не так показал, а тебя обманул и убаюкал».

На основании всего вышеизложенного обвиняются:

Начальница Московской Епархиальной Владычне-Покровской общины сестер милосердия и Серпуховского Владычного монастыря игуменья Митрофания в совершении преступных деяний.

Московский 2-й гильдии купец Павел Васильевич Макаров в совершении преступных деяний.

Серпуховской 2-й гильдии купец Алексей Платонович Махалин в соучастии с игуменьей Митрофанией в совершении преступных деяний.

Зубной врач Лев Данилович Трахтенберг, временно сапожковский купец Яков Григорьевич Красных в соучастии с игуменьей Митрофанией в совершении преступных деяний.

Все они подлежат суду Московского окружного суда с участием присяжных заседателей.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! На вашу долю выпало произнести приговор по беспримерному делу в летописи уголовного суда. Судебное следствие в течение 11 дней развивало перед вами все мельчайшие подробности по этому делу. Обвинение думает, что обстоятельства дела вполне разъяснены и совершенно точно расследованы. Вам остается собрать в вашей памяти все мелкие подробности в одно целое и произнести ваш приговор.

На мне лежит задача облегчить для вас этот труд и разъяснить те обстоятельства дела, которыми обвинение желает воспользоваться. Вы сопоставите мои доводы с теми, которые представит вам защита, и тогда перед вами возникнет ясный образ настоящего дела, представляющего интерес как в общественном, так и в юридическом отношении. Оно возникло в Петербурге 25 января 1873 года — день, в который еврей Бейлин был задержан в конторе Чебарова с подложными векселями Лебедева. К простому и несложному делу о векселях Лебедева присоединились дела Медынцевой и Солодовникова, и следствие разрослось до той степени, до тех размеров, которые составили настоящий процесс, потребовавший одиннадцатидневного судебного следствия. Связью для всех этих дел в одно целое послужило имя игуменьи Серпуховского Владычного монастыря Митрофании.

Имя это возбудило всеобщий интерес: все слои общества следили с неослабным вниманием как за ходом предварительного следствия, так и за тем, что происходило здесь на суде. И действительно, дело это представляет громадный интерес: оно крупными чертами рисует многие темные стороны нравов нашего общества.

В продолжение судебного следствия много говорилось о благотворительности, об общине сестер милосердия — учреждении, которое должно вызывать сочувствие каждого. Члены общины сестер милосердия должны быть проникнуты любовью к ближним, стремлением подать помощь страждущим. Во всех странах образованного мира общины сестер милосердия пользуются глубокой симпатией, самым сильным сочувствием всех граждан. И вот на этой-то почве милосердия и любви к ближнему возникло уголовное дело, переполненное обманами, мошенничествами, подлогами. Факт беспримерный и многознаменательный. Дело благотворения, помощи и любви к ближнему только тогда пользуется сочувствием, когда оно построено на добровольных пожертвованиях, т. е. тогда, когда благотворитель жертвует сознательно, из желания помочь своему ближнему. Когда же это благотворение вымогается путями незаконными, путем обмана или насилия, тогда и само благотворение теряет свое назначение, а дело, для которого оно требуется, перестает пользоваться доверием общества.

Какой же путь, какие меры избраны игуменьей Митрофанией для того, чтобы собрать капитал на устройство Покровской общины?

Не говоря о том, что в этом процессе, как мы увидим далее, обвиняемая старается только укрыться под покровом общины сестер милосердия, мы не можем не прийти к тому убеждению, что путь, избранный для собирания капиталов на это учреждение,— путь неправильный, возмущающий общественную совесть. Вам читали те формальные письменные договоры, которые заключала игуменья со своими жертвователями, договоры, исполнить которые было не в ее власти и которые почти никогда не осуществлялись. Этот незаконный торг крестами, определенный капитал, который должен был принести каждый, чтобы получить звание благотворителя,— все это вносит характеристичную черту в это дело, указывает на те нравы, которые еще присущи некоторым слоям нашего общества. Обратимся к другим чертам этого дела, к тому, что рисует наше современное общество. Мы видим двух лиц, двух присяжных стряпчих, из которых один обирает человека, попавшегося под стражу, а другой требует известную сумму денег на подкупы лиц по делу в Сенате. Мы видим, с какою ловкостью добываются свидетельские показания, очевидно ложные, направленные к тому, чтобы путем незаконным спасти обвиняемую. Я в свое время укажу на этих лиц; теперь же следует обратить внимание на то, какая пестрая толпа свидетелей прошла перед вами, начиная с монашествующих лиц и кончая мелкими факторами, дисконтерами и евреями. Над этой толпой царит фигура женщины, ярче всех обрисованной, в монашеском одеянии, заправляющей всем; она окружена таким штатом, такой толпой клевретов (приверженцев.— Ред.), которые при малейшем ее знаке бросаются и совершают все, что укажет эта женщина. Вот в какой среде совершены преступления, вменяемые обвиняемым!

Вы слышали из дела Медынцевой, что семья уважаемого в Москве купца Медынцева разрывается вследствие несчастных обстоятельств. Жена Медынцева под влиянием спиртных напитков теряет почти рассудок, теряет волю! Положение семьи тяжело, но сама семья еще существует и разрывается только потому, что в дела семьи во время ее несчастья впутываются лица посторонние; жена выгоняет мужа из дому и сама со всеми своими слабостями переходит под влияние других лиц. Переходя из рук в руки, она едва не делается жертвою гнусного их преступления, причиной разорения всей своей семьи. Игуменья Митрофания вторглась в эту семью со всеми своими помощниками, и результатом этого вторжения явилось полнейшее разорение семьи. Состояние Медынцевых спасено единственно вмешательством судебной власти.

В Москве существовал скопец Солодовников, представитель одной из гнусных ересей. Закон преследует и карает представителей и руководителей ереси. Солодовникова арестовывают, и вот на этого скопца обращает свои взоры игуменья православного монастыря, и растерявшийся, испуганный скопец обобран деньгами и документами.

Игуменья Митрофания совершает целый ряд преступлений, несмотря на свой сан и свое положение. С первого взгляда можно подумать, что она представляется единичным явлением, не имеющим никакой связи с той обстановкой, среди которой она действует. Это было бы так, если бы игуменья, совершивши эти деяния, которые ей вменяются в вину, явилась перед правосудием одна и отдала бы отчет в своих преступлениях. Но едва возбудилось преследование, как возникает прямое, непосредственное противодействие тем лицам, которые должны были изобличать это преступление, так что благодаря этому противодействию им приходилось бороться с такими трудностями, которые не встречаются почти ни в одном уголовном деле. В этом противодействии правосудию, в этом желании затемнить истину принимают участие всевозможные слои общества. Правда, правосудию удалось разобрать это дело, но оно пришло к этому путем долгого и утомительного труда.

Итак, весь интерес настоящего дела по отношению к лицам обвиняемым сосредоточивается на личности игуменьи Митрофании. Игуменья Серпуховского Владычного монастыря, в миру баронесса Розен, удалилась от света в монастырь, но ненадолго; она опять явилась в миру на деятельность общественную, но уже в сане игуменьи; ее прежние связи и положение, а вследствие этого и ее влияние на лиц, ее окружающих, дали ей возможность прибегнуть к таким мерам для сокрытия истины, которые могли бы поставить правосудие на ложный путь.

Игуменья Митрофания принадлежала прежде к высшему сословию. Можно было думать, что она обладает тем образованием и воспитанием, теми понятиями о чести и добродетели, которые помешают ей стать на путь преступления. Как видим, это предположение не оправдалось, и ее прежнее положение и влияние вызвало ряд противодействий предварительному следствию. При самом возникновении дела не замедлил предстать и первый факт, первое событие, с которым встретилось правосудие: оно столкнулось с вопросом о депутате, обязанном будто бы присутствовать при следствии. Депутат был допущен. Вы слышали на суде прямое заявление свидетельницы монахини, лица, подчиненного игуменье, что она не смела дать правдивых показаний, так как при следствии присутствовал депутат, и игуменье были известны их показания. Игуменья Митрофания была подвергнута аресту рядом со Страстным монастырем. Оттуда, вы слышали, на судебном следствии появился целый ряд документов подложных, свидетелей, показывающих неправду; подложные документы и свидетели являлись не сразу, но постепенно, по мере объяснений и показаний обвиняемой. Свидетели со стороны игуменьи показали, что арест был строгий, что игуменья не могла иметь сношений ни с кем; но вы слышали, в конце концов, показание самой игуменьи, которая заявила, что у нее бывали обвиняемый Красных и свидетели Журавлев, Скороходов и другие.

Вы обратили внимание на то, что документы подложные появлялись постепенно, во все время предварительного следствия. Свидетели, на которых ссылалась игуменья Митрофания, вспоминали и передавали такие факты, которые нужны игуменье Митрофании, и в то же время забывали все то, что относилось до фактов, говорящих против игуменьи. Игуменье нужно было представить документы, которые могли бы возбудить доверие,— и вот являются документы из ризницы на имя митрополита; хранение их в ризнице подтвердили свидетели. Они приносятся к судебному следователю двумя архимандритами, требующими возвращения конверта. Эти документы несомненно подложны; они были вам предъявлены, и вы сами наглядно могли прийти к этому убеждению.

Припомните, что все эти документы относятся к делу Солодовникова, а равно и обстоятельства, при которых они появились.

Для составления документов, относящихся к делу Солодовникова, нужно было иметь некоторые сведения, чтобы придать этим документам характер истинных документов; а так как игуменья старалась подтвердить эти документы ссылкой на состояние Солодовникова, и вот через консисторию добывается опись из места, где она хранилась, и служит материалом для составления подложного документа. Вы помните отношения секретаря консистории Розанова к игуменье и ее записку о нем к игуменье Валерии. Казалось бы, что такому образу действий положен предел примером Святейшего Синода, который не только потребовал от игуменьи Митрофании объяснения по опеке Медынцевой, но и препроводил все документы, уличающие игуменью, к следствию. Святейший Синод имел в виду, что игуменья Митрофания является в деле Медынцевой лицом, участвовавшим в злоупотреблениях в опеке. Святейший Синод передает в консисторию сообщение Правительствующего Сената, который требовал возбуждения против игуменьи дела. Но даже и в таком деле, в котором Правительствующий Сенат признал существование преступных деяний со стороны игуменьи Митрофании, консистория говорит, что не видит улик для возбуждения этого дела. Это заключение консистории так характеристично, что я должен на нем остановиться; оно служит выражением тех противодействий, с которыми пришлось встречаться правосудию во все время производства дела. Все заключение консистории основано на законе отжившем, на второй части 15-го тома. Но и на основании этого закона игуменья Митрофания изобличается в совершении преступлений. Что же сделала консистория? Привела ли она какие-либо доказательства, что игуменья не виновата? Консистория довольствуется тем, что по делам Лебедева и Медынцевой требует предания суду не игуменьи, а самих Лебедева и Медынцевой. По делу Солодовникова из всех обстоятельств дела она выбирает одного свидетеля Михайлова и ссылается только на него. Даже при самом судебном следствии явилось стремление предъявить какой-то новый документ, неизвестно откуда проистекающий, чтобы этим документом подорвать экспертизу. Вы, господа присяжные заседатели, слышали, что дело продолжается уже с лишком год, что собраны все данные, которые могли быть собраны; все документы, которые игуменья Митрофания желала предъявить, были прочтены, и ни разу не было ей отказано в этом. Несмотря на это, защита добивалась, чтобы здесь на суде был прочтен документ, неизвестно откуда полученный, чтоб вызваны были такие лица, приглашать которых на суд обвиняемая имела полную возможность заблаговременно. Лица эти и их отношения к делу были хорошо известны игуменье — она на них уже ссылалась. Результат экспертизы был известен на предварительном следствии. К чему принимаются все эти меры? Нам рисуют игуменью Митрофанию женщиной с самыми высокими нравственными качествами, говорят, что она невинна. Зачем же нужны подложные свидетели и документы? Она сильна своей невинностью. Она везде, и на предварительном, и на судебном следствии, имеет возможность доказать свою невинность. Разве появление подложных доказательств не указывает на то, что игуменья Митрофания изобличает себя в совершении преступления? Если она невиновна, то не лучше ли было оставить самому правосудию опровергнуть обвинение, идти законным путем и действовать прямо и честно? Игуменья желала выставить какие-то преступные деяния, какое-то желание судебной власти заставить ее говорить неправду. Но если нижние чины судебной власти — люди нечестные, то над ними есть суд, прокурор палаты, министр юстиции! Есть же люди честные в судебном мире, или игуменья Митрофания полагает, что она одна может носить это название?

На первых порах предварительного следствия является вопрос о депутате. Разрешение этого вопроса приостанавливает производство следствия и дает время подготовить свидетелей и документы. В этом направлении обнаруживается энергичная деятельность. Перед вами прошла толпа свидетелей с сомнительными показаниями. Вам предъявлена масса подложных документов. Кроме того, на суде обнаружилось замечательное явление: многие из свидетелей, дававших на предварительном следствии показания, на суде изменяли их, и источник этого изменения совершенно ясен. Рядом с подготовкой свидетельских показаний происходит деятельная фабрикация подложных документов, появляются векселя, расписки и так называемые оправдательные документы, масса писем Солодовникова; все это подвергается экспертизе и оказывается подложным, и по таким признакам, которые не подлежат сомнению. Что оставалось делать органам правосудия?

На первых порах к игуменье относились снисходительно, с некоторою осторожностью и вниманием к личности обвиняемой; ее подвергли только домашнему аресту; старались, чтоб она ни с кем не имела сношений; но и тут не могли добиться желаемого. Рядом с этим органы правосудия встречаются со Страстным монастырем и его деятельностью.

Предъявление подложных документов и собственное показание обвиняемой показали, что сношения игуменьи Митрофании с миром происходят с целью преступною. Что оставалось делать, как не взять игуменью Митрофанию под стражу? И действительно, она заключена в Сущевский частный дом. Вы видите, что игуменья Митрофания предстала на ваш суд, находясь под стражей; значит, и суд, и палата не нашли возможным оставить ее на свободе. По заключении игуменьи Митрофании под стражу дело ее принимает другой характер и иной оборот. С того момента, когда она заключена под стражу, прекращается фабрикация подложных документов, и только изредка поверенный игуменьи полковник Врубель представляет такого рода документ, как вырезанная откуда-то расписка Толбузина. Впрочем, эти документы, очевидно, принадлежат к тому времени, о котором сама игуменья Митрофания пишет к игуменье Валерии, как о «хорошем времени». И вот в отплату за свой арест игуменья Митрофания рассказывает на суде о тех истязаниях, которым она подвергалась в Сущевской части. Я не стал бы говорить об этой неправде, если бы она касалась только меня лично, но здесь идет речь о лицах, мне подчиненных, и я обязан сказать по этому поводу несколько слов. Игуменья Митрофания говорит, что она была заключена в темную комнату, что в пищу ей давали один калач, разорванный на куски, что все притеснения происходили от лица, непосредственно мне подчиненного. Рядом с этим она заявляет, что ее посещали и брат, и сестры, и лица официальные и никто не был поражен ее обстановкой; подсудимая ни разу не нашла нужным принести на это жалобу. Она говорит, что кроме калача ей ничего не давали, а вместе с этим пишет игуменье Валерии, что ее содержат хорошо и учит пересылать ей записки и в рыбе, и в конфетах, и в белье, и в платье. Если эти предметы не доставлялись, то каким образом могла бы игуменья Валерия присылать ей записки, а записки пересылались и были предъявлены вам на суде. Эта неправда имеет одну цель: игуменья старается запятнать тех лиц, деятельность которых обличила ее и заставила явиться перед вами в качестве обвиняемой.

Лица, проводившие предварительное следствие, могут с доброй совестью сказать, что они исполнили свой долг честно. Предварительное следствие привело к самым положительным результатам; без предварительного следствия Медынцева была бы обобрана, ее семья не имела бы состояния. Предварительное следствие доказало вам и подложность документов Солодовникова. Оно сопоставило эти документы с другими, заставив обвиняемую представить и те оправдательные документы, на которые она опиралась и которые, тем не менее, изобличают игуменью Митрофанию в подлоге. Лебедев гарантирован от ущерба, который ему могли нанести действия игуменьи Митрофании.

По поводу этого вопроса, по поводу того, что частные лица, на которых было сделано нападение, гарантированы от дурных последствий, не следует забывать, что это есть результат действия судебной власти, облегчившей ваш труд при разрешении гражданской стороны дела. Не следует также задумываться над тем, избавляются ли люди, совершившие такого рода преступления, от ответственности? Игуменья Митрофания со своими сообщниками, совершив ряд преступлений и нападений на частных лиц, подлежит вашему суду, и если обвинение будет признано доказанным, должна отвечать перед законом. Мы должны разъяснить еще один вопрос — по поводу материального ущерба, нанесенного совершенным преступлением. Вы слышали, что многие лица в вознаграждение за произведенные ими работы и за выданные деньги получили подложные документы Солодовникова и Медынцевой. Эти лица не должны нести ущерба. Игуменья Митрофания была начальницей учреждения, находящегося в ведении епархиального начальства; оно должно было наблюдать за действиями игуменьи Митрофании и за ее постройками. Подрядчики должны получить вознаграждение, и это вознаграждение неминуемо падет на суммы епархиального ведомства, и таким образом, игуменья Митрофания явится лицом, которое обобрало епархиальное начальство. Она лишит епархию тех сумм, которые были бы употреблены на великие дела милосердия, составлявшие главную черту деятельности нашего духовенства.

Переходя теперь к самому делу, я должен обратить ваше внимание на ту внутреннюю связь, которая существует между всеми тремя делами: Лебедева, Солодовникова и Медынцевой, между тремя делами, совершенно раздельными по внешнему своему виду.

В 1870 году игуменья Митрофания приступает к постройке общины сестер милосердия. С этим временем совпадает появление Медынцевой у игуменьи Митрофании и ряд преступных действий, направляемых на Медынцеву. Нападение является сначала на мелкие предметы и суммы, находящиеся у Медынцевой. Сюда относятся исчезновение шубы и муфты Медынцевой, счет портнихи и расписка на имя Трахтенберга, с половины 1871 года появляются векселя Медынцевой и сумма их возрастает до 303 тысяч рублей; начинаются хлопоты о снятии опеки, так как только этим путем можно было заставить Медынцеву расплатиться по векселям. Правительствующий Сенат отказал в снятии опеки.

Дело с этой стороны проиграно; тогда обращаются к другому средству, к выделу имущества сыну. В производстве этого дела отказывает сиротский суд. Второе покушение в том же направлении не удается. По-видимому, деньгами Медынцевой делается невозможным воспользоваться. Тогда появляются и дисконтируются векселя Солодовникова тоже на 303 тысячи рублей; сумма эта впоследствии возрастает до 460 тысяч рублей. В январе 1873 года игуменья Митрофания проигрывает в гражданском суде иск, предъявленный к наследникам Солодовникова. Таким образом, игуменья Митрофания лишается и этого способа погасить векселя. Тогда совершается нападение на состояние Лебедева: в 1873 году появляются векселя Лебедева, но эта попытка остановлена в самом начале, и уже властью судебной.

Такова взаимная связь между всеми тремя делами. Прежде чем я перейду к изложению обстоятельств каждого отдельного дела, я должен указать, каким образом буду пользоваться доказательствами: первое место среди доказательств занимают показания лиц пострадавших — Лебедева и Медынцевой. К показаниям лиц пострадавших, как лиц заинтересованных в исходе процесса, надо относиться осторожно. Для того, чтобы правильно оценить показание отдельного лица, надо обратить внимание на самое лицо, на его нравственные качества, на то доверие, которое оно внушает, и на то, насколько мы увидим подтверждение его слов в других по делу доказательствах. Этим последним средством я и буду пользоваться.

За пострадавшими лицами идет показание свидетелей. Целая масса свидетелей, которая явилась на суд, носит на себе различный характер, дозволяющий разделить свидетелей на различные группы. Прежде всего я остановлюсь на показании отставного корнета Толбузина, о котором шла речь почти во все время судебного следствия. Из всех допросов свидетелей и допроса самого Толбузина я вывел заключение, что защита смотрит на Толбузина, как на самого важного из свидетелей обвинения — это большая ошибка. Я должен сказать, что для обвинительной власти его показание не имеет никакой цены. Он явился для того только, чтобы вы сами, гг. присяжные заседатели, оценили его личность и его показания. Если бы его на суде не было, то защита ссылалась бы на него, говоря, что он обобрал Медынцеву, а теперь этот довод пал безвозвратно. Толбузин важен для обвинительной власти тем, что он был поверенный игуменьи Митрофании, действовал по ее указаниям. Она сама вручила ему Медынцеву и она же через него действовала на Медынцеву тогда, когда Медынцева уходила от ее влияния, и заставляла Медынцеву совершать те деяния, от которых могло окончательно пострадать состояние Медынцевых. Мне придется неоднократно упоминать об этом лице, и я всякий раз буду указывать на документы, подтверждающие его показание, и никогда не сошлюсь только на его показание. Затем свидетели распадаются: с одной стороны — на монашествующих, духовенство, служителей общины, то есть на лиц, которые или прямым или косвенным образом зависят от игуменьи Митрофании; с другой стороны — на мелких торговцев, дисконтеров, евреев, промышляющих различными услугами,— лиц, действующих по указанию игуменьи Митрофании и в своем личном интересе; и наконец, на лиц, не имеющих лично в деле никакого участия. Если мы сличим показания двух первых групп с показаниями, данными ими на предварительном следствии, то заметим такие черты, которые указывают на значение этих свидетелей; они являются на суд для того только, чтобы подтвердить показания и объяснения игуменьи Митрофании; таковы, например: монахини Харламова, Зинаида, Досифея, Фриденсон и проч. Они указывают на такие обстоятельства, которые заявлены игуменьей Митрофанией. Они говорят даже о мельчайших подробностях, относящихся к этим обстоятельствам, но как только дело коснется чего-либо существенного, но говорящего не в пользу игуменьи Митрофании, то они как бы мгновенно забывают все, ничего не помнят и ничего не могут сказать. Являются лица, через руки которых прошли подложные документы, и свидетельствуют о таких обстоятельствах, которые вполне опровергаются обстоятельствами дела. Оно и понятно: монахини, которые являются на суде,— лица, непосредственно подчиненные игуменье Митрофании; они не могут не бояться того, что гнет над ними игуменьи Митрофании еще не уничтожен, что за всякое неловкое показание они могут весьма чувствительно пострадать. Насколько верно это предположение, видно из показания Петропавловской, которая заявила, что первое ее показание было ложно, но несмотря на ее подчинение игуменье, она не может говорить неправды, не хочет быть лжесвидетельницей. Только одна такая свидетельница и нашлась среди монахинь, выставленных игуменьей. Служащие в общине также давали перед вами показания, и характерным из них является показание Даниельсона. Вы слышали, как он легко сбивается в своих показаниях и не может вынести перекрестного допроса. Перечислять всех свидетелей я считаю лишним. Каковы показания этих свидетелей и как распоряжается ими игуменья Митрофания, видно из следующего обстоятельства. Вы помните материал по делу Медынцевой, вы помните, что игуменья Митрофания ссылалась на то, что бланки на векселях Медынцевой поставлены не по ее, игуменьи, требованию, что векселя ей даны самой Медынцевой. И вот монахини Осипова и Харламова показывают, что подписи на векселях явились по желанию самой Медынцевой. Обстоятельство это опровергнуто судебным следствием с такой ясностью, что даже сама игуменья Митрофания должна была отказаться поддерживать свое первоначальное показание. Она на суде заявила, что бланки поставлены послушницами по ее, игуменьи Митрофании, требованию. Показание это не могло быть известно монахиням: они не знали, что игуменья отказалась от своего первоначального показания, а потому, подтвердив первое показание своей начальницы, стали в совершенное противоречие с ее последним показанием. Самым точным, самым осязательным доказательством по настоящему делу представляются письменные документы — записки и письма. Вот этим-то доказательством и воспользуется обвинение. Главным образом на этих документах будут основаны все доводы обвинения. Затем остаются показания обвиняемых. Человеку, подлежащему суду, свойственно говорить неправду с целью оправдаться, и к показаниям обвиняемых относятся обыкновенно с недоверием; мы будем прибегать к этим показаниям, но только тогда, когда они подкрепляются другими обстоятельствами. Следить за показаниями игуменьи Митрофании было невозможно; они противоречат друг другу на каждом шагу. Едва игуменья Митрофания дает одно объяснение, как через пять минут дает другое, и совершенно противоположное первому. Связать их в одно целое и стройное мы не можем.

Прежде всего нам надо определить, какое положение должна была занимать игуменья Митрофания как начальница общины. Игуменья Митрофания постоянно ссылается на то, что ее положение было исключительное, что она являлась лицом, действующим вне закона, что она была уполномочена действовать по делам общины совершенно самостоятельно. Это неправда. Исключительное положение, о котором говорит игуменья Митрофания, если и существовало, то создано было ей самой. Вся самостоятельность ее сводится к тому, что на ее деятельность не обращали внимания те, кто обязан был следить за ней. Для того, чтобы доказать, что она была полноправной распорядительницей делами общины, что для нее контроль консистории не существовал, она представила целый ряд документов, и мы можем определить, насколько это справедливо. Указом 21 апреля 1870 года было повелено учредить, по примеру Псковской общины, Московскую общину сестер милосердия. На каких основаниях была учреждена Псковская община — мы видим из представленного письма секретаря Ее Императорского Величества, в котором определяется, как должна была действовать игуменья Митрофания. Письмо говорит: «Учредить под сенью и ведением епархиального начальства общину сестер милосердия». Первое, что должна была сделать игуменья Митрофания, это снестись с епархиальным начальством и спросить его содействия и согласия. Далее было сказано: «руководствоваться Уставом Петербургской общины и обо всех пожертвованиях доводить до сведения Ее Императорского Величества». Что говорит Устав Петербургской общины? Он говорит только о способах собирания пожертвований и средствах общины, но не касается ни прав начальницы общины, ни отчетности по делам общины. Следовательно, и те, и другие должны быть подчинены общим правилам, установленным в законе. В уставе консистории говорится, что она должна иметь подробные сведения об имуществе учреждений, состоящих в ведении епархиального начальства, что отчеты в суммах ежегодно должны быть представляемы в консисторию. О всяком пожертвовании свыше ста рублей доводится до сведения епархиального начальства. Всякие значительные затраты совершаются с разрешения епархиального начальства; постройки могут производиться на сумму не свыше 1 тысячи 500 рублей, но под наблюдением благочинного, а свыше этой суммы испрашивается разрешение епархиального начальства и Св. Синода. В чем же заключается исключительное положение, в котором находилась будто бы игуменья Митрофания? Свидетельство консистории, ею представленное, говорит, что о пожертвованиях она не должна доносить Министерству Внутренних дел, но зато свидетельствует о том, что она обязана была доносить консистории. Сама игуменья Митрофания в своих объяснениях митрополиту по делу Медынцевой говорит, что она подчинена строгой ответственности. Она и доносила о пожертвованиях, кроме тех, которые добыты путем преступления. Стало быть, ссылка игуменьи Митрофании на ее исключительное положение есть чистая выдумка. Но если бы даже она и находилась в исключительном положении, то разве это положение предоставило игуменье Митрофании право делать подлоги и путем обмана обирать своих ближних?

Отстранив первые доводы игуменьи, перехожу к изложению обстоятельств дела о подлоге векселей купца Лебедева. 25 января 1873 года в Петербурге в банкирскую контору Чебарова явился мещанин Бейлин с четырьмя векселями, из коих три на сумму 14 тысяч рублей были будто бы выданы петербургским первой гильдии купцом Лебедевым на имя Даниельсона и купца Макарова с бланковыми надписями последних. К этим векселям были приложены удостоверения игуменьи Митрофании о верности подписи на векселях. Мы в первый раз встречаемся с такими удостоверениями. Они постоянно встречаются по векселям Медынцевой и Солодовникова. Вы принадлежите сами к торговому сословию и знаете торговые обороты. Я могу сослаться на вас: даются ли когда такие удостоверения — удостоверения, говорящие, что подписи не подложны? Для чего это, если подписи действительно не подложны? Когда представляется вексель, то он учитывается без всяких удостоверений, но в этом случае удостоверение представляется действительно необходимым и приносит пользу игуменье Митрофании, устраняя те справки, которые могли бы быть наведены у лица, выдавшего будто бы вексель.

Из показаний Чебарова видно, что Бейлин, представив векселя, сказал, что векселя эти будут оплачены ранее срока и что по ним платить будет игуменья Митрофания. Очевидно, что человеку коммерческому это объяснение и приложение к векселям удостоверения давали некоторое понятие о том, что тут что-то такое кроется, что векселя представляются не обыкновенные, что под ними скрываются какие-то обстоятельства, которые надо разъяснить. Чебаров обращается к одному из знакомых Лебедева, Захарьеву, и спрашивает, выданы ли векселя Лебедевым. Хотя Фриденсон отвергает это обстоятельство — он говорит, что об уплате по этим векселям игуменьей Митрофанией он никому не говорил,— но вы помните, что Чебаров и Бейлин подтверждают это; да и солгать они не могли, так как придумать подобное объяснение невозможно. Едва Захарьев увидал векселя, как заподозрил их подлинность. Захарьев говорит вам, что самые обстоятельства, при которых векселя были представлены, указывали на то, что документы не могли исходить от Лебедева. И действительно, когда он на другой день сообщил Лебедеву, что в контору Чебарова представлены его векселя из Москвы, то Лебедев решительно ответил, что таких векселей не выдавал, что они существовать не могут. Лебедев повторил то же самое и на другой день, когда рассмотрел векселя в конторе Чебарова.

Вы видите, как просто, вполне законно возникло это дело. Лебедев, ни минуты не колеблясь, заявил, что векселя не его, и требовал уголовного преследования. Консистория видит в этом какой-то извет. Игуменья Митрофания говорит, что Лебедев, выдавая эти векселя, уже имел в виду отказаться от своей подписи. Между тем, по показанию Чебарова, Лебедев даже удивился, откуда появились эти документы; он тщательно рассмотрел векселя, прежде чем заявить о подлоге. С самого первого взгляда явным представляется, что векселя должны быть подложные. Документы выданы лицам, которых Лебедев никогда не видал и дел с ними не имел. Не странно ли то обстоятельство, что Лебедева знают за человека богатого, ведущего большую торговлю, за человека, который если дает векселя, то учитывает их сам с известными скидками, а между тем обращаются не к нему, а в контору, с которой Лебедев дел не имеет. На суде был поднят вопрос о том, почему векселя были представлены к дисконту не в Москве, а в Петербурге. Говорят, что обстоятельство это отстраняет всякое подозрение в подложности документов. Учесть векселя Лебедева в Москве было невозможно, где Лебедева не знают; наоборот, в Петербурге, где Лебедева все знают за человека богатого, векселя могли быть учтены без всяких справок. Лебедев утверждает, что ни векселей, ни бланков не выдавал. Вы видели и слышали самого Лебедева, можете оценить правдивость его показаний и объяснений. Лебедев, его характер, положение его дел были весьма ясно очерчены целым рядом свидетельских показаний. Из них мы можем составить себе понятие, какой репутацией пользуется Лебедев среди купеческого сословия Петербурга. Все свидетели утверждают, что Лебедев очень богат; осмотром его торговых книг доказано, что в обороте у него находится постоянно капитал свыше полумиллиона; все говорят, что Лебедев ведет тихую, скромную жизнь, что он несколько скуп, мало имеет знакомых, большую часть времени проводит в кругу своей семьи и в своем доме.

Нам указали на какие-то противоречия, которые существуют будто бы в свидетельских показаниях. Игуменья Митрофания поставила вам на вид показание Ананьева, который говорит о том случае, когда Лебедев за поставленный товар не требовал уплаты. Это показание доказывает только правдивость остальных показаний, утверждающих, что Лебедев в деньгах не нуждается. Все единогласно утверждают, что Лебедев человек вполне честный и никогда не позволит себе отказаться от своей подписи. Иначе и быть не может. Торговый человек, раз отказавшийся от своей подписи, подрывает свой кредит; кроме того, чтобы отказаться от своей подписи, надо быть человеком нравственно глубоко испорченным, чтобы заведомо ложно обвинять других в подлоге на суде, надо не иметь понятия ни о чести, ни о добродетели. Все, что мы знаем о Лебедеве, свидетельствует о других качествах: все говорят о его честности, прямоте, да и другие факты этого дела характеризуют Лебедева с этой же стороны. Чебаров, имеющий банкирскую контору, знал Лебедева по его репутации за честного человека. Лебедева здесь выставляют как человека, который в своих пожертвованиях руководствовался предвзятой целью получить орден или медаль, а между тем факты и обстоятельства дела, не касающиеся игуменьи Митрофании, свидетельствуют о другом; только игуменья Митрофания говорит о Лебедеве, как о человеке честолюбивом, жаждущем наград и почестей. Вы слышали о других громадных пожертвованиях Лебедева на значительные суммы. Вы знаете, что Лебедев не только не искал награды, но требовал, чтобы имя жертвователя оставалось неизвестным. Можем ли мы не поверить такому человеку, можем ли мы отрицать правдивость его показаний? Что Лебедев имеет огромное состояние, совершенно свободно распоряжается своими средствами — это факт, безусловно доказанный. Свидетельскими показаниями безусловно доказывается и то, что Лебедев не любит выдавать векселя, а если и выдает, то не иначе как по лесной торговле, в незначительном количестве и на короткие сроки, да и зачем ему жертвовать векселями, когда у него в банке хранятся значительные суммы на текущем счету. Если бы он не мог пожертвовать сразу так много, то стал бы жертвовать по частям. Мы знаем, что игуменья Митрофания заключала договоры и не на 14 тысяч рублей с обещанием доставить награды. Игуменья Митрофания говорит, что Лебедев, желая получить награду, дал бланки для того, чтобы она могла вносить текст и делать обороты, что пожертвования он делал не в первый раз, что существовали пожертвования гораздо раньше. Действительно, Лебедев был членом Петербургской общины. Игуменья Митрофания говорит о значительных пожертвованиях на эту общину. Свидетели Мартынов, Васильев и другие, тоже члены этой общины, говорят, что пожертвование векселями в общину не могло быть принято. Из всех пожертвований Лебедева на Петербургскую общину в отчете, представленном суду самой игуменьей, записано только пожертвование в 60 рублей на яйца и отмечено участие Лебедева в постройках. А это последнее подтверждает вполне объяснение Лебедева о том, что он жертвовал, но не деньгами, а материалами. Объясняя появление векселей от имени Лебедева, игуменья Митрофания говорит, что Лебедев давал ей для оборота бланки на значительные суммы. Это обстоятельство не доказано ничем. Ссылались на векселя Сангурского и Дубровина как на документы, написанные на выданных Лебедевым бланках, но и эти векселя, уже оплаченные, оказались сомнительными: так, игуменья Митрофания говорит, что Лебедев никогда векселей не давал, а только свои бланки; Сангурский же утверждает, что когда он писал тексты, то бланка Лебедева еще не было. Очевидно, что подпись Лебедева впоследствии подделана. Что касается до векселя Дубровина, то по поводу этого векселя не могли определить, подложен он или нет, потому что вексель представлен с оторванным бланком. Лебедев говорит, что когда ему был представлен вексель, то он его отдал с протестом Дубровину, а последний говорит, что не помнит, был ли оторван бланк или нет, хотя рассказывает подробно все другие обстоятельства. Вспомните, при каких обстоятельствах Лебедев произвел уплату. Лебедев говорит, что появление этого векселя было для него совершенной неожиданностью; но к нему явился Дубровин и сказал, что игуменья Митрофания просит его уплатить по этому векселю. Лебедев, узнавши, что в этом деле принимает участие игуменья Митрофания, лицо так высоко поставленное, пользующееся таким авторитетом, имея при том в виду незначительные суммы, решился уплатить по векселю, не признавая его своим, но заставил нотариуса протестовать вексель к Дубровину. Такой способ уплаты показывает, что Лебедев не желал с первого же раза начинать процесс с игуменьей Митрофанией и поступил неосновательно, дав игуменье повод думать, что он будет платить и по другим таким же векселям. В награду за уступчивость Лебедева появились его подложные векселя уже на сумму 14 тысяч. Игуменья Митрофания рассказывает, что Лебедев выдал ей свои бланки на 18 тысяч рублей в тот день, когда он приезжал с нею прощаться. Сделал он это в присутствии монахинь Зинаиды и Досифеи. Это те свидетельницы, которым так сильно доверяет консистория и на основании показаний которых она требует предания суду Лебедева. Лебедев, со своей стороны, утверждает, что он приезжал прощаться с игуменьей Митрофанией во время сдачи общины, когда игуменья была в квартире Трахтенберга, и тогда никакого разговора о пожертвовании и векселях не было. То же самое подтверждает и свидетель Брусницын.

Нам говорят, что община сдана 18 марта, а мы знаем из показаний по делу Медынцевой, что сдача общины проходила еще в мае 1871 года, когда Досифеи в Петербурге не было. Странные показания монахинь Досифеи и Зинаиды вы, конечно, помните и их уже оценили.

В доказательство того, что Лебедев говорит неправду, игуменья Митрофания ссылается на предложения, сделанные будто бы Лебедевым,— окончить дело миром. А между тем мы имеем доказательство того, что примирения искал не Лебедев, а сама игуменья Митрофания. Вы помните две записки игуменьи Митрофании к Лебедеву. Едва она приехала в Петербург, как пригласила к себе Лебедева, причем Лебедев указывал игуменье на слухи о том, что его векселя есть еще у Семенова. Вслед за этим является записка игуменьи Митрофании к Лебедеву, в которой она говорит, что все уладилось с Семеновым и что дело можно кончить. Ее собственноручные документы доказывают, что она искала примирения. Игуменья Митрофания утверждает, что Горден, поверенный Лебедева, требовал 6 тысяч рублей для окончания дела и что она не хотела деньгами откупаться от несправедливого обвинения. А между тем сама же выдавала расписку на имя Лебедева в 14 тысяч рублей от имени общины, расписку, которую Лебедев не принял. Игуменья Митрофания говорит о том, что она получила бланки в 1871 году, представила же их к дисконту в 1873 году. Объясняя появление этих бланков, игуменья Митрофания утверждает, что взяла их, потому что нуждалась в деньгах. В таком случае совершенно непонятно, почему бланки эти лежали без употребления два года. Обвиняемая объясняет далее, что в то время, когда были выданы бланки, она имела другие источники дохода. Эти источники — векселя Медынцевой и Солодовникова, подложные или выманенные путем обмана. Зачем же она прибегала к преступлениям, когда имела бланки Лебедева? В 1872 году, сдавая общину, она занимала деньги у Трахтенберга, чтобы расплатиться с подрядчиками и пополнить недостающие суммы общины, а у нее лежат без употребления бланки Лебедева. Очевидно, что бланков Лебедева у нее не было, и показания как игуменьи Митрофании, так и монахинь Досифеи и Зинаиды ложны; что касается показаний Досифеи и Зинаиды, то они действительно так характеристичны, что вы их, вероятно, не забыли. Вы помните, конечно, их рассказ о выдаче Лебедевым бланков. Монахиня Досифея после этого показания не посмела уже снова явиться в суд. Кроме обстоятельств, мною изложенных, кроме доказательств существования подлога, мною приведенных, имеются и другого рода доказательства. Наружный вид векселей приводит к убеждению в их подложности. Перед вами даны были показания экспертов, признавших подписи Лебедева безусловно подложными. Только эксперты Михайлов и Ельшевский заявили иное мнение. Мнение это ничем не мотивировано: Ельшевский ушел из суда и объяснений нам не дал, а Михайлов — эксперт, вызванный защитой и оставшийся один при отдельном мнении,— в словесных объяснениях ничем не подкрепил своих выводов. Все остальные эксперты дали возможность вам самим прийти к заключению, действительно ли подложны подписи Лебедева. Вы обратите, конечно, внимание на подпись Лебедева. Вам были указаны отдельные буквы, не имеющие никакого сходства с подписью Лебедева. Вы, конечно, заметили, что на подложных документах фамилия «Лебедев» написана совершенно другой рукой, чем предыдущие слова. Затем вы могли убедиться, что Лебедев свою подпись подписывает всегда всю совершенно ровно, а на подложных векселях слова «Дмитрий Николаев» написаны и иным почерком, и гораздо мельче всей остальной подписи. В этих именно словах представляется, по крайней мере, мне существенное сходство с рукой игуменьи Митрофании. Подпись Лебедева, таким образом, на подложных документах не имеет никакого сходства с его подписью на несомненных документах. Но кроме экспертизы через учителей чистописания, мы имеем в нашем распоряжении другую экспертизу, еще более важную — это показания лиц, хорошо знающих руку Лебедева. Все лица, которые знали Лебедева, которые имели с ним дела и знали его подпись, все без исключения единогласно утверждают, что подпись его на векселях игуменьи подложна. Они со своей стороны обращали ваше внимание на ту же часть подписи, а именно на слово «Лебедев». Таким образом, лица, которые хорошо знали Лебедева, не сомневаются в том, что подпись поддельная. Это имеет для обвинения особенно серьезное значение. Кроме подписи Лебедева, заподозрена бланковая подпись Макарова. Макаров утверждает, что он такого бланка никогда не выставлял. В этом отношении экспертиза не дала категорического заключения. Вы сами могли убедиться, сличая подписи Макарова, подложный ли бланк или нет. Я лично пришел к заключению, что она подложна, но я предоставляю этот вопрос разрешению вашей совести.

Таким образом, все мною изложенное приводит к полному убеждению в подложности векселей от имени Лебедева. Дело ясно и не возбуждает никакого сомнения. Кто же виновен в совершении подлога? Эксперты говорили о некотором сходстве с почерком игуменьи Митрофании. И действительно, для меня подпись Лебедева представляет сходство с ее почерком. Я уже имел случай сказать вам об этом. Вы не могли не обратить внимания на то, что игуменья Митрофания обладает способностью писать различными почерками. Вам не могли не броситься в глаза тексты на векселях Лебедева, Медынцевой, ее записи. С первого взгляда трудно сказать, что это писано одним и тем же лицом. Игуменья Митрофания, следовательно, представляется таким лицом, которое могло совершить этот подлог. Но кроме нее никто не мог его совершить. Никто не имел интереса подделывать векселя от имени Лебедева, кроме игуменьи Митрофании; никому они не были нужны. Бланки сами по себе не имеют значения. Они обращаются в векселя только после написания текстов, а тексты, по сознанию самой игуменьи Митрофании, писаны ею. Таким образом, совокупность обстоятельств дела исключает всякую возможность сомнения в том, что векселя Лебедева подложны и что виновною в совершении подлога является сама игуменья Митрофания.

Мне предстоит теперь перейти к изложению обстоятельств дела о злоупотреблениях по опеке Медынцевой. Дело это замечательно уже тем, что оно дает вам возможность весьма точно и рельефно обрисовать характер как самой игуменьи Митрофании, так и ее сообщников. Это самое характеристичное из всех трех дел.

Заключение консистории и показание обвиняемой вынуждают меня прежде всего остановиться на том, каким образом возникло это дело. Игуменья Митрофания, а за ней и консистория утверждают, что дело о злоупотреблениях по опеке Медынцевой возникло путем незаконным, что Медынцева, состоя под опекой, не имела права возбуждать преследования. Мы увидим сейчас, что мнение это не заслуживает никакого внимания.

30 марта 1873 года сиротский суд уведомил прокурора окружного суда, что опекун над Медынцевой Макаров вынудил путем обмана у Медынцевой сознание векселей, которых она никогда не выдавала, и таким образом вовлек ее в сделку, для нее невыгодную. Когда приступлено было к следствию, Медынцева заявила от себя, что векселя были выманены у нее путем обмана не Макаровым, а игуменьей Митрофанией.

Таким образом, не Медынцева возбудила это дело, а оно возникло законным путем. Консистории не трудно было в этом убедиться, ибо первая бумага в деле есть сообщение сиротского суда.

Для того, чтобы понять дело Медынцевой в его надлежащем виде, следует обратить внимание на ту обстановку, в которой находилась Медынцева во время совершения над ней преступных деяний, вменяемых в вину игуменье Митрофании. Медынцева с 1870 года находилась под опекой, учрежденной над нею по требованию ее мужа. На судебном следствии неоднократно возбуждался вопрос, насколько опека над Медынцевой была учреждена правильно. Вопрос этот решается указом Сената, прочитанным перед вами.

Муж Медынцевой — лицо, в Москве достаточно известное. В силу вмешательства посторонних лиц он был удален из дома своей жены, которую оставил в весьма печальном в нравственном отношении положении. Медынцев вынужден был заявить генерал-губернатору, что жена его находится в такой обстановке и подчинилась влиянию таких лиц, которых он признал для нее вредными; что поведение его жены предосудительно, что она, злоупотребляя спиртными напитками, пришла в такое состояние, при котором легко заставить ее расточить все семейное состояние. По поводу заявления Медынцева произведено было полицейское дознание, которое и подтвердило справедливость его заявления. Но этим московский генерал-губернатор не удовольствовался: он обратился к купеческому сословию и просил его, удостоверившись в положении Медынцевой, сообщить свое по сему предмету заключение. Нельзя не признать, что администрация действовала с крайней и благоразумной осторожностью. Купеческое сословие, исследовавши положение Медынцевой, заявило генерал-губернатору о настоятельной необходимости учредить опеку над личностью и имуществом Медынцевой. Только после такого отзыва со стороны купечества была учреждена опека над Медынцевой по распоряжению генерал-губернатора.

Какая же была цель этого учреждения? Предотвратить расточительность со стороны Медынцевой и поставить ее в такое положение, чтобы состояние ее не было расхищено. Состояние, с формальной стороны, конечно, принадлежит ей, но в купеческом мире, в торговых оборотах возможно ли провести резкую черту между состоянием личным и семейным?

Посмотрим теперь, в какой обстановке находит дознание Медынцеву?

Медынцева жила в своей семье с мужем. Она неумеренно предается спиртным напиткам; около нее находится прислуга, которая предается той же страсти с ней вместе. Муж противодействует этому положению вещей. В это семейное дело вмешиваются посторонние лица, к делу, впрочем, не причастные. Мужа Медынцевой удаляют из дома, а с Медынцевой берут духовное завещание, по которому все торговлей и оборотами нажитое состояние должное перейти на цели, чуждые Медынцевой,— в московский университет. Очевидно, что женщина в том положении, в котором находилась Медынцева, женщина, почти потерявшая рассудок и всякую энергию воли, должна была вызвать какие-нибудь меры со стороны подлежащей власти, дабы обеспечить семью, да и саму Медынцеву от потери своего состояния. Опека учреждена, и вот в каком виде застает опека состояние Медынцевой? Состояние это находилось в самом блестящем положении. Недвижимая собственность и денежный капитал представляли ценность в 350 тысяч рублей. Доход исчислялся в 20 тысяч рублей в год; долгов на Медынцевой никаких не было; наоборот, были люди, которые должны были Медынцевой значительную сумму денег.

Первым делом опекунов было устранить лиц, которые имели дурное влияние на Медынцеву; к числу таких принадлежали лакей Михаил Ефимов и кучер Устин. Это удаление лиц, близких Медынцевой, без сомнения, должно было вызвать в ней ожесточение; к тому же она была ограничена в своих действиях; ее свобода была стеснена и страсть к вину подавлена. В это самое время последовало знакомство Медынцевой с игуменьей Владычного монастыря Митрофанией. При каких условиях произошло это знакомство? Я должен коснуться этого вопроса и показать, какою именно личностью является перед нами Медынцева.

Ее хорошо охарактеризовал один из первых опекунов Медынцевой, Бениславский — человек, пользующийся наилучшей репутацией среди почтенного сословия присяжных поверенных. Показания его заслуживают вашего полного доверия. Они свидетельствуют о печальной обстановке Медынцевой. Он утверждает, что каждый мало-мальски развитый человек несомненно должен был прийти к убеждению в настоятельной необходимости опеки. И это вполне верно. Вспомните, сколько лиц имели самое решительное влияние на Медынцеву: сначала князь Урусов, затем Ефимов, после него Ловягин, игуменья Митрофания и, наконец, Толбузин. Вы обратили, конечно, внимание на те главные черты характера Медынцевой, которые послужили основанием, или которые дали возможность совершать относительно Медынцевой преступные деяния, в которых обвиняются подсудимые.

Из показаний Медынцевой видно, как легко было игуменье войти в доверие к ней, играть роль благодетельницы и легко пользоваться своим положением, злоупотребляя доверчивостью Медынцевой. Показания Медынцевой, по моему мнению, правдивы; я укажу на те данные, которые это подтверждают. Медынцева говорит нам, что она познакомилась с игуменьей Митрофанией при следующих обстоятельствах. После учреждения опеки, будучи стесненной опекунами, которые будто бы не давали ей средств к существованию, она жаловалась раз монахине, пришедшей к ней за подаянием, на свое тяжелое положение; от этой-то монахини она впервые услыхала, что есть в Москве влиятельное лицо, игуменья Митрофания, и что Медынцевой лучше всего испросить ее покровительства. Медынцева исполнила совет монахини, но застала игуменью Митрофанию когда та садилась в карету, а потому и не была принята игуменьей. Главное же знакомство с игуменьей Митрофанией произошло не через монахиню, а при посредстве квартального надзирателя Ловягина. Ловягин говорил на предварительном следствии, что познакомил Медынцеву с игуменьей Митрофанией по просьбе и желанию последней. На суде он изменил это показание. В сущности, это все равно: познакомилась ли Медынцева с игуменьей через Ловягина вследствие желания самой игуменьи или нет. Дело не изменит благодаря этому своего характера. Для нас важен тот факт, что Медынцева познакомилась с игуменьей ранее своего приезда в Серпухов.

Затем Медынцева говорит, что игуменья Митрофания требовала с нее денег для ходатайства о снятии опеки. Ловягин показал на предварительном следствии, что эти требования, постоянно возрастая, дошли до требования духовного завещания на все имущество Медынцевой. И от этого показания отказался Ловягин на суде, но обстоятельство, о котором он прежде свидетельствовал, подтверждается документами. Едва только Медынцева переехала к игуменье Митрофании, как в январе 1871 года появляется нотариальное духовное завещание, которым все имущество Медынцевой завещается в пользу общины и монастыря. Что разговоры о пожертвованиях существовали и прежде, т. е. ранее переезда в Серпухов и ранее духовной, это снова оказывается документом. Игуменья Митрофания ссылалась не раз на прошение, поданное ей Медынцевой при переезде ее в Серпухов; в этом прошении — оно было вам прочтено — заключается заявление такого рода: «вам известно уже мое желание принести в дар все свое состояние монастырю и общине». Значит, когда Медынцева переехала в монастырь, игуменье уже было известно желание Медынцевой передать все ее состояние общине и монастырю; значит, разговор предшествовал переезду ее в монастырь; а такое желание, по самому характеру Медынцевой, не могло проистекать от нее самой. Когда Медынцева познакомилась с игуменьей Митрофанией, то последняя дала совет Медынцевой уехать из Москвы и поселиться в Серпухове. Ефимов утверждает, что игуменья запретила им говорить в Серпухове, что они приехали туда по ее совету, а велела сказать, что Медынцева приехала искать покровительства игуменьи Митрофании. Для того чтобы объяснить появление Медынцевой в Серпухове, была выдумана история о побоях, нанесенных будто бы Медынцевой прислугой, приставленной к ней опекунами. Что Медынцева приехала в монастырь не иначе, как с согласия игуменьи Митрофании, это доказано письмом игуменьи Митрофании, из которого видно, что игуменья держит Медынцеву в Серпухове до тех пор, пока считает это полезным. Она пишет, что пока не будут утверждены опекуны, до тех пор Медынцева не может переехать в Москву и жить в своем доме.

Явилась Медынцева, и только что поселилась у игуменьи, как начинается подготовка дела для представления в Сенат прошения о снятии опеки. Эта подготовка так характеристична, что я позволю себе остановить на ней ваше особенное внимание. Вот почему понадобилось заявление Медынцевой о побоях — надо было показать, что опекуны жестоко обращаются с Медынцевой, что она бежит из дому от жестокого с ней обращения. Прошение Медынцевой к игуменье, очевидно, составленное не Медынцевой, нужно было только для официального сообщения генерал-губернатору и митрополиту московскому о положении Медынцевой. В этих сообщениях игуменья говорит про Медынцеву, что она и умна, и трезва, что против нее направлена самая гнусная интрига со стороны мужа, который не только тиранит свою жену, но и насильно ее спаивает. Заявивши генерал-губернатору и владыке, игуменья начинает собирать доказательства, позорящие мужа Медынцевой и подтверждающие вымышленную на него клевету. Тут являются всевозможные свидетельства и о побоях, и о трезвости поведения Медынцевой, и о здоровом состоянии ее умственных способностей. Но игуменья не сообразила одного: Медынцева отдана была под опеку не потому, что она сошла с ума, а потому что под влиянием спиртных напитков ее ум пострадал настолько, что она не может вполне отвечать за свои поступки и в силу этого попала под влияние дурных людей. Каким образом собирались все эти свидетельства, мы имеем на это письменное доказательство — письмо монахини Алексии на имя игуменьи Митрофании от 1 октября 1871 года такого содержания: «Бог невидимо помог нам написать свидетельство... Селиванов подписал его, не видавши даже ее, т. е. Медынцеву». Добытые таким путем документы игуменья представляет на рассмотрение Сената. Сенат поручает генерал-губернатору вновь произвести дознание и представить его в первый департамент Правительствующего Сената, и, как вы уже слышали, дознание вполне опровергает клевету игуменьи на мужа Медынцевой, а генерал-губернатор доносит Сенату о неблаговидности вмешательства игуменьи в семейные дела Медынцевой. Рассмотрев это дознание. Правительствующий Сенат указом 18 марта 1871 года дал знать, что опека учреждена правильно, жалоба Медынцевой признана неосновательной, а преступные действия игуменьи Митрофании переданы на рассмотрение Св. Синода.

Св. Синод, со своей стороны, потребовал объяснений от игуменьи Митрофании. В ноябре 1871 года игуменья Митрофания представила свое объяснение; оно было вам прочитано. В нем она осыпала бранью мужа Медынцевой и всех тех лиц, которые по долгу чести и службы должны были ей противодействовать. Все они получают далеко не лестную аттестацию от игуменьи Митрофании. Что же такое это объяснение, как не систематическая ложь!

В этом объяснении игуменья Митрофания пишет, что она заявляла опекунам и приставу Яузской части о местопребывании Медынцевой. Вам, гг. присяжные заседатели, были представлены по этому поводу два документа: записка Медынцевой к Макарову из Серпухова, где она просит все содержание свое передавать игуменье Митрофании. Записка эта от 13 сентября — Медынцева, значит, живет в Серпухове; в то же время от 14 сентября 1871 года было подано самой игуменьей заявление приставу Яузской части о том, что Медынцева живет в Москве в здании общины; вот какие верные сведения дает игуменья Митрофания полиции о месте жительства Медынцевой.

Знали ли опекуны о месте жительства Медынцевой? В этом отношении мы имеем собственноручное письмо игуменьи Митрофании к Медынцевой такого содержания: «Ради Бога, поезжайте с матерью Досифеей в Тулу, а оттуда в Хатанку, теперь дело ваше идет хорошо, надо только вам скрыться от опекунов. Теперь их царство кончается, надо докончить и непременно от них скрыться». Вот каким образом извещали опекунов о месте жительства Медынцевой.

Далее игуменья Митрофания говорит, что Ефимов никогда у нее не жил и никуда с игуменьей не ездил. Вам известно отношение игуменьи Митрофании в волостное правление, в котором она говорит, что Ефимов находится у нее в услужении, сопровождает ее во всех поездках, а потому она не может его от себя отпустить. Игуменья говорит, что опекуны выбраны не ею, а самой Медынцевой; между тем еще 23 октября игуменья Митрофания писала Медынцевой: «Подпишите эти бумаги, когда эти опекуны будут назначены, то и в Москву вернуться можете, и жить будете в своем доме». В том же рапорте игуменья Митрофания утверждает, что Ефимов с 29 августа у нее не живет, а теми же отношениями доказывается, что именно в это самое время Ефимов жил у игуменьи. Что касается до заявления об отъезде Медынцевой в Киев, то вы знаете, что этого никогда не было.

Вот как игуменья Митрофания относится к своему непосредственному начальству, какую ложь доносит ему, а консистория и в этом не находит данных к обвинению игуменьи. Но что же делалось в это время с Медынцевой и с ее делами? Я должен просить вас вспомнить следующее: перед вами производилось исследование по различным предметам, относящимся к различному времени. Медынцева переехала к игуменье Митрофании 28 октября 1870 года, а весь ряд преступных действий, который послужил предметом настоящего дела, окончился духовным завещанием 17 марта 1872 года. Обращаю ваше внимание на то, что все обстоятельства, которые относятся ко времени, предшествующему октябрю 1870 года, и следующие за мартом 1872 года, за исключением вымогательства сознания векселей, не имеют с настоящим делом, с теми документами, путем которых покушались обобрать Медынцеву, ничего общего.

Необходимо помнить это потому, что во время судебного следствия не раз поднимался вопрос о влиянии на Медынцеву Толбузина. Влияние это если и существовало, то после переезда Медынцевой от игуменьи, т. е. после марта 1872 года. В этом отношении замечательно то, что Медынцева, живя у игуменьи и находясь под ее влиянием, совершала акты, выдавала документы в ущерб ее состоянию. После же 17 марта 1872 года, когда, говорят, Медынцева подпала под влияние Толбузина, ни одного документа совершено не было и, следовательно, если она и находилась под влиянием Толбузина, то от этого вреда для Медынцевой не последовало.

Первым действием игуменьи по переезде к ней Медынцевой явилась смена опекунов. Пока опекунами были муж Медынцевой и Бениславский, обобрать Медынцеву было нельзя. Лица эти сумели бы защитить Медынцеву. И вот под влиянием игуменьи Митрофании Медынцева выбирает себе опекуна Макарова — человека тогда очень близкого к игуменье Митрофании. Он имел дела непосредственно с нею, давал ей бланки, векселя, получал заемные письма. Я уже имел честь указать на то письмо, где говорится, что опекуны были выбраны игуменьей. Игуменья Митрофания только тогда позволяет Медынцевой вернуться в Москву, когда опекуны, выбранные игуменьей, будут назначены. Макаров утверждает, что быть опекуном предложила ему игуменья. И могла ли Медынцева в своем положении делать какой-нибудь выбор? Она могла действовать только по указаниям игуменьи. Медынцева рассказывает, что во время своего проживания у игуменьи Митрофании она находилась под ее влиянием, что ее удаляли от близких людей, что за ней постоянно следили, что она находилась в монастыре как бы под арестом, что без согласия игуменьи Митрофании она ничего не делала и когда Медынцева не соглашалась подписать какой-нибудь бумаги, то игуменья Митрофания заставляла, кричала на нее, утверждая, что Медынцева поручена ей, игуменье Митрофании, Государыней Императрицей и что если хочет, чтобы сняли опеку, то должна слушаться ее, игуменьи Митрофании; а избавиться от опеки было единственным желанием Медынцевой. Понятно, что имя Государыни Императрицы производило сильное влияние на Медынцеву, которая не могла себе представить, чтоб можно было злоупотреблять таким великим, святым для каждого русского именем. Как Медынцева выражалась, она состояла при игуменье Митрофании, была под ее непосредственным влиянием и руководством. Медынцева смотрела на игуменью Митрофанию, по ее собственному выражению, как на особу «торжественную», близкую ко Двору. Эта обстановка подчиняла Медынцеву влиянию и давлению игуменьи Митрофании, что малейшее сопротивление считала и теперь считает своеволием. Рассказ этот крайне прост и так наивен, что заподозрить его в искусственности нет никакой возможности.

Во время судебного следствия добивались разъяснить, была ли Медынцева под арестом в полном смысле этого слова. Обвинение никогда этого не утверждало. Вопрос сводится только к тому, пользовалась ли Медынцева полной свободой хотя бы в том отношении, что оставалась ли она когда-нибудь без наблюдения лиц, близких игуменье? Можно сослаться в этом случае на показания Ефимова, да и сама игуменья говорит, что она возила Медынцеву всюду за собой для того, чтобы водворить мир в ее семье. Допускались ли к Медынцевой близкие ей люди? На суде было заявлено, что запрещения приезжать к Медынцевой не было, что Толбузин у нее бывал. Но ведь это относится к тому времени, когда он был человеком, близким к игуменье, был поверенным игуменьи Митрофании, которая посылала его и доверяла ему значительные суммы. Но сын допускался ли к матери? Его допустили к ней лишь тогда, когда он выдал денежный документ игуменье Митрофании и подписал договор о выделе. Игуменья Митрофания уверяла сына, что мать в Киеве на богомолье, а между тем из писем мы знаем, что Медынцева находилась в Серпухове, где жила по приказанию игуменьи Митрофании и не смела вернуться без ее повеления. Когда ее скрывали от опекунов в Туле и Хатавках, одну ли ее отправили туда? Нет, с ней ездила мать Досифея. Получала ли Медынцева содержание, определенное ей опекой, пока жила у игуменьи Митрофании? Из письма Медынцевой к Макарову мы видим, что она выдаваемые опекой ей на расходы деньги просила отдавать игуменье, а игуменья, утверждая, что Медынцева не получала содержания, объясняет, что все ее содержание игуменьей Митрофанией отдавалось опекунам в подарок. Объяснение по меньшей мере странное! В благодарность за получение содержания из опеки игуменья Митрофания одевает Медынцеву, сама заказывает ей платье, причем, уплатив портнихе 130 рублей, получает из опеки по подложному счету 1 тысячу 500 рублей и выдает Медынцевой по 2 рубля на расходы во время путешествия.

Мы видели и знаем нравственное состояние Медынцевой. Бениславский разъяснил нам, что Медынцева в то время, когда она переехала к игуменье, находилась в таком же состоянии, как и теперь. Разве игуменья Митрофания не могла видеть, что эта женщина по совести не может быть предоставлена самой себе? Она знала, что гибель Медынцевой коренится в ее обстановке, в людях, ее окружающих, что первым делом опекунов было удалить от нее лиц, имеющих на нее дурное влияние, а игуменья Митрофания возвращает к Медынцевой и Ефимова, и Устина, которые приучили Медынцеву к злоупотреблению спиртными напитками, и настойчиво поощряет эту обстановку, несмотря на указ Сената.

Такого ли образа действий надо было ожидать от начальницы монастыря, от лица, посвятившего себя служению Богу и своим ближним, лица, которое дало обет отстраняться от всего мирского и лучшими своими качествами считать послушание, смирение и любовь к ближнему.

Господа присяжные заседатели, вы не можете не согласиться, что при этой обстановке, при этих условиях жизни Медынцева не могла не подпасть под влияние игуменьи Митрофании. Медынцева заявила, что она, живя в общине, никаких бумаг без согласия игуменьи Митрофании не подписывала; подавала же все бумаги игуменья сама. Поступать иначе, по мнению Медынцевой, значило бы сопротивляться воле матушки-игуменьи, действовать самовольно. Заявление это было подтверждено показаниями Ефимова, но и помимо этого показания мы имеем несомненное доказательство в документах тому, что бумаги от имени Медынцевой выдавались без ее ведома и на ее бланках: заявление приставу 14 сентября подано в Москве в отсутствие Медынцевой; сознание векселей по Сушкинской сделке, очевидно, появилось без ведома Медынцевой и на ее бланке, о чем скажу далее; расписки Трахтенбергу, все векселя и счет портнихи — все это составлено без ее ведома, на ее бланках. Вы лично осмотрели эти документы и могли, значит, сами убедиться в правильности моего вывода.

Приучив Медынцеву подписывать бланки, игуменья приготовила тот путь, посредством которого семейство Медынцевой едва не было обобрано.

К делу удалось собрать 16 векселей от имени Медынцевой на 237 тысяч рублей. Кроме этих документов существуют еще векселя на 20 тысяч рублей от имени крестьянина Карпова с бланком Медынцевой и не достает векселей на имя Красных на 36 тысяч рублей. Я прошу вас запомнить тот факт, что среди этих векселей, за исключением векселя Яненко, нет ни одного, который не прошел бы через руки игуменьи Митрофании. Векселя эти написаны на имя подрядчиков общины, монахинь, на имена Красных и Трахтенберга; все это люди близкие игуменье Митрофании, неизвестные почти Медынцевой и не имевшие с ней никаких дел. Ко всем документам приложены удостоверения от игуменьи Митрофании, а к двум из них удостоверения опекуна Макарова. По показанию Красных, Осиновой, Петропавловской векселя от имени Медынцевой были написаны на бланках Медынцевой. Да и наружный вид векселей доказывает несомненно, в чем вы сами убедились, что во всех почти векселях тексты подогнаны к подписи, или, иначе сказать, векселя писались на бланках. Каким же образом могли появиться эти документы на свете? Были ли они даны добровольно Медынцевой? Медынцева утверждает, что она только раз сознательно подписала по требованию игуменьи Митрофании векселей на 50 тысяч рублей, в конце мая 1871 года в Страстном монастыре. Появление остальных бланков Медынцева объясняет так: в начале мая месяца в квартире Трахтенберга игуменья под предлогом снятия опеки заставила ее подписать много бумаг, но каких — она не знает, ибо была в это время очень больна, а без подписи бумаг ее не отпускали домой в Москву. Медынцева полагает, что вместо этих бумаг взяты с нее вексельные бланки. Ефимов вполне подтверждает показание Медынцевой. Замечательно также и то, что Медынцева неоднократно и многим лицам — сыну, Иванову, Глобо-Михаленко — всегда одинаковым образом повторяла этот рассказ, не впадая никогда в противоречие — обстоятельство, доказывающее правдивость объяснения Медынцевой! Затем, рассказ Медынцевой находит себе полное подтверждение в показаниях Толбузина и Трахтенберга. По словам первого, немедленно по отъезде Медынцевой игуменья говорила, что взяла с Медынцевой векселей на 56 тысяч рублей и дала Толбузину и Трахтенбергу в награду за их труды вексель в 6 тысяч рублей. И действительно, такой вексель существует, находится при деле, от Трахтенберга поступил к самой игуменье, а от последней к подрядчику Лохину. Происхождение этого векселя объяснено Трахтенбергом одинаково с Толбузиным. Сама игуменья Митрофания, а за ней свидетельница послушница Харламова не только не отвергают, но вполне признают тот факт, что в это время были у Медынцевой выманены векселя, но будто бы не игуменьей, а Толбузиным и Трахтенбергом. Мы увидим далее, что это последнее объяснение совершенно ложно. Согласно собственному объяснению Медынцевой, в мае месяце, по возвращении игуменьи Митрофании из Петербурга в Москву, с Медынцевой были взяты игуменьей векселя на 50 тысяч рублей для уплаты будто бы Ковалькову за хлопоты по опеке. Игуменья признает только тот факт, что ей надо было заплатить Ковалькову по делу Медынцевой 10 тысяч рублей, но отвергает то, что будто бы она взяла с Медынцевой векселя. Заметим, что Ковальков, если бы и требовал деньги, то не более 10 тысяч рублей, но Трахтенберг объяснил, что Ковальков никогда денег по делу Медынцевой не требовал, Ковалькову деньги были даны взаймы Трахтенбергом. Требовал он, Трахтенберг, деньги с игуменьи, потому что игуменья была ему должна, а так как игуменья денег не имела, то он, чтобы заставить ее заплатить деньги, угрожал игуменье дурным исходом Медынцевского дела. Мы можем проверить объяснение этого посредством документов. Из писем Ковалькова к игуменье видно, что он хлопотал не по одному делу Медынцевой, а также и по другому, какого-то С. Чем же доказано, что деньги посылались именно по делу Медынцевой? Ничем. Напротив того, тон второго письма Ковалькова, которым он с негодованием отказывается от хлопот по делу Медынцевой, доказывает, что вряд ли Ковальков получил деньги за хлопоты. Так люди подкупленные не пишут. С Ковалькова был взят вексель на имя Трахтенберга. Вексель этот по предъявленному вам счету считался собственностью не Медынцевой, а игуменьи. После расчета игуменьи с Трахтенбергом, 14 февраля 1872 года, чему безусловным доказательством служит предъявленная вам расписка, вексель этот поступил в собственность Трахтенберга и в уплату по долгу ему игуменьи. Что деньги Ковалькову были даны взаймы, а не по делу Медынцевой, прямым доказательством служит протест этого векселя у нотариуса Поль. Таким образом, если векселя с Медынцевой на 50 тысяч рублей были взяты по поводу уплаты денег Ковалькову, то они взяты путем обмана. А что Медынцева говорит правду, то, кроме свидетельского показания Ефимова, это доказывается следующими соображениями.

Из всех документов нет ни одного, который бы появился в обращении ранее июня 1871 года, но зато в июне месяце, немедленно после событий, только что мною указанных, появляются векселя на имя Перепелова, Грязнова, Шестова, Трахтенберга и других. Все они употреблены по делам только одной игуменьи. Если счесть, на какую сумму выпущено таких векселей в это только время, то окажется, что сумма их весьма близка к показаниям Толбузина и Медынцевой. Свидетели эти говорят, что векселей взято в мае месяце на 100 тысяч рублей, а векселей появилось в обращении единовременно на 87 тысяч рублей. Не менее замечательно и то, что игуменья Митрофания, договорившись с мужем Медынцевой о выделе сына 12 июля, требует от него векселей на ту же почти сумму — 85 тысяч рублей. Таким образом была выпущена в обращение первая серия векселей Медынцевой. Но, как вы видите, не все еще бланки Медынцевой были исчерпаны. Впоследствии, при продаже векселей Сушкину, явились еще новые векселя Медынцевой, на сумму 64 тысячи рублей, и все они, по сознанию Красных, Осиновой и Петропавловской, писаны на бланках Медынцевой.

Каким образом объясняет игуменья Митрофания появление этих векселей? Вы слышали, что на первом допросе игуменья Митрофания отказалась от всякого участия как в вымогательстве векселей, так и в извлечении из них пользы. Уличенная свидетельскими показаниями, а равно и текстами векселей, ею самою написанными, игуменья ничего не могла более сделать, как сознаться. Но она избирает другой путь. Тогда явилась необходимость доказать, откуда эти векселя. И вот являются рассказы такого рода, что часть векселей выманили Трахтенберг и Толбузин; потом игуменья Митрофания говорит, что дала вексель Махалину, чтоб он нашел благодетеля, который бы мог дисконтировать. Выставляются неизбежные свидетели, которые знают все, что служит в оправдание игуменьи Митрофании, и забывают все, что клонится к ее обвинению, является Харламова, на предварительном следствии показавшая что она никогда ничего не слыхала. Игуменья Митрофания, не отказываясь от того, что употребляла векселя на свои дела, оговаривает в вымогательстве бланков, с одной стороны, Трахтенберга и Толбузина, а с другой — Макарова. Она утверждает, что Трахтенбергу был дан один вексель по делам родственниц игуменьи Смирновых без подписи, а Трахтенберг заставил подписать его Медынцеву и Харламову. Точно так же и по тем же делам был дан вексель на имя Петропавловской Макарову, который, со своей стороны, заставил Медынцеву подписать этот вексель. Узнав о поступках Макарова и Трахтенберга, игуменья выкупила векселя и возвратила их для уничтожения тому жё Макарову. Для доказательства такой очевидной лжи были выставлены все те же свидетели: Харламова, Даниельсон, Коврайская и присоединена к ним Арсеньева. Но Даниельсон, Арсеньева и Коврайская свидетельствуют со слов самой игуменьи, а показание г-жи Арсеньевой так характеристично, что проливает яркий свет на источник этого показания, причем не надо забывать, что эта свидетельница — племянница обвиняемой. По показанию Харламовой, она, а не Медынцева выставила будто бы бланки на совершенно чистой бумаге в квартире Трахтенберга, но это объяснение дано ею в отдельном заявлении на имя следователя, после того как на допросе Харламова дала категорическое показание о том, что она о векселях Медынцевой никогда ничего не слыхала и не знает. Для опровержения этой неправды достаточно припомнить, что векселей на имя Трахтенберга и Харламовой не один, а пять; что тексты векселей писаны Махалиным и игуменьей, что если и верить Харламовой, то она подписывала не векселя, а чистую вексельную бумагу; что извлекали из векселей пользу не Трахтенберг и Толбузин, а одна игуменья Митрофания. С другой стороны, сама Петропавловская категорически опровергает показания игуменьи, утверждая, что она выставила безоборотный свой бланк по требованию игуменьи и на вексельной бумаге, на которой, как ей помнится, была уже подпись Медынцевой. Векселя, выданные Макарову по делам Смирновых, не скрыты ими и были предъявлены ко взысканию Гальберштамом и оплачены деньгами, занятыми у свидетеля Ушакова, которому игуменья передала за это подложный вексель Солодовникова.

Наконец, для того, чтобы доказать свою ложь, перенести обвинение со своей головы на Макарова, игуменья прибегает к возмутительному поступку. Вы не забыли двух расписок, представленных к делу монахиней Досифеей от имени Макарова в том, что он получил векселя Медынцевой для уничтожения. Эти расписки единогласно всеми экспертами и даже Михайловым признаны подложными. Подлог совершен не из корыстной уже цели, а для обвинения другого лица, для подкрепления оговора. Вы не забудете этого гнусного поступка, когда будете обсуждать вопрос о виновности игуменьи.

Кто же составлял векселя от имени Медынцевой, у кого были ее бланки? По показанию Медынцевой и Ефимова, бланки были взяты игуменьей, и никто другой никогда и ничего подписывать Медынцеву не заставлял. Все документы появились ранее марта 1872 года, а в это время Медынцеву скрывали от опекунов, и она находилась единственно под влиянием игуменьи. Кроме последней, никто и не мог получить бланки от Медынцевой. Свидетелю Иванову опекун Гатцук говорил, что бланки находятся у игуменьи и Макарова. Свидетелям судебному следователю Глобо-Михаленко и Игнатову сама игуменья говорила, что у нее есть бланки Медынцевой. По показанию Красных, он вписывал тексты в бланковые векселя Медынцевой, и ему игуменья говорила, что она получила бланки за хлопоты по снятию опеки с Медынцевой. Один из бланков, на котором написан вексель Яненко, находился в руках Макарова, как утверждала на предварительном следствии сама Яненко. Бланки, значит, были в распоряжении игуменьи и отчасти Макарова. Затем, по показанию Лохина, Перепелова, Грязнова, Богданова и многих других, бланки на векселях выставлялись по требованию игуменьи, тексты векселей писаны или самой игуменьей, или по ее требованию Махалиным и Красных, и один только вексель Яненко составлен по требованию Макарова. Очевидно, что все векселя, за исключением одного, составлены игуменьей и прошли через ее руки. Остались только векселя от имени Карпова на имя Медынцевой, с бланком Медынцевой. Относительно этих документов существуют указания Башилова и Василинина, из которых видно, что и эти векселя исходили от игуменьи; так, по крайней мере, говорит Башилов. Векселя эти замечательны. Они выданы от имени крестьянина Боровского уезда деревни Климовки Ивана Федоровича Карпова. По справке, вам предъявленной, оказалось, что в Боровском уезде нет такой деревни, а есть деревни Климкино и Климовское, но ни в той, ни в другой крестьянина Карпова нет, а если и есть в деревне Климовской крестьянин Иван Федоров, то он служит пастухом в Наро-Фоминском. Не пастух же занимал у Медынцевой 10 тысяч рублей! Вот каким образом составлялись векселя Медынцевой.

Далее не менее важен вопрос о том, кто производил сделки с векселями, кто извлекал из них пользу.

Документы от имени Медынцевой находились в руках следующих лиц: Трахтенберга, Шестова, Перепелова, Грязнова, Лохина, Сушкина и Тицнер. Нам предстоит рассмотреть эти сделки. Трахтенберг показал, что у него в руках были три векселя от имени Медынцевой: на 18 тысяч рублей, 15 тысяч рублей и 6 тысяч рублей, что они находились у него в обеспечение той суммы, которую была ему должна игуменья Митрофания, что он не придавал этим документам никакого значения, как исходящим от лица, которое состоит под опекой. Игуменья Митрофания отрицает этот факт. Мы видели уже, что заявление игуменьи по поводу появления этих векселей ложно. Показание же Трахтенберга подтверждается документами. Что игуменья была должна Трахтенбергу, доказано распиской 14 февраля 1872 года. В счете Трахтенберга, по которому игуменья произвела уплату, векселя Медынцевой считаются собственностью игуменьи, и она платит за их протест. 14 февраля 1872 года после уплаты Трахтенбергу 11 тысяч 500 рублей и передачи векселя Ковалькову в 10 тысяч рублей документы Медынцевой возвращаются Трахтенбергом игуменье. Очевидно, что они были у Трахтенберга как обеспечение долга игуменьи, или, иначе сказать, были употреблены самою игуменьей на дела. Что касается до сделок с подрядчиками Перепеловым, Грязновым, Лохиным и Шестовым, то сама игуменья признает, что векселя эти были обращены на одни ее дела. Отметим только два факта. Все векселя этих лиц в конце февраля 1872 года собрались снова в руках игуменьи Митрофании. В опровержение этого существенно важного факта и совершен был подлог Макаровских расписок. Вексель, выкупленный у Лохина, не только не уничтожается, но на нем вместо платежной надписи делается передаточная надпись на имя Толбузина, а этот выставляет свой бланк, то есть вексель подготавливается к дальнейшим оборотам, к дальнейшему дисконту, и делается это по указанию и требованию игуменьи, у которой вексель и остается.

Таким образом, в феврале 1872 года все выпущенные в обращение векселя Медынцевой, за исключением двух, собираются снова в руках игуменьи Митрофании, и 13 марта того же года совершается самая крупная сделка — продажа всех векселей, кроме Красных, почетному гражданину Сушкину на сумму 145 тысяч рублей. В эту сделку входят, кроме указанных ранее векселей, еще вексель Яненко и не бывшие в обращении векселя Осиновой, Харламовой и Петропавловской.

Кто же заключал эту сделку? Свидетель Ушаков говорит, что векселя Сушкину были переданы им. Он получил их от Порохонцева, доверенного лица игуменьи, который просил его передать векселя Сушкину от имени игуменьи Митрофании и получить с Сушкина вместо денег книжки на забор товара. Когда Ушаков передал векселя Сушкину, то Сушкин заявил ему, что не достает векселя Трахтенберга на 6 тысяч рублей, и взял с Ушакова расписку в его доставлении. Сделка, очевидно, была заключена ранее, и Сушкину уже известно было, какие документы должны быть ему доставлены. Ушаков расписался на счете по доверенности игуменьи Митрофании. Недостающий вексель Трахтенберга был впоследствии заменен самою игуменьей подложным векселем Солодовникова. Приказчик умершего Сушкина подтвердил, что векселя были доставлены и приняты от имени игуменьи и Ушаков не соглашался принять счета на себя. Свидетелям Иванову и Гатцуку, уговаривавшим Сушкина не принимать векселей Медынцевой, сам Сушкин говорил, что векселя он принял, так как они переданы ему игуменьей. Товар по книжкам Сушкина, как вы изволили слышать, получался тремя лицами: Фриденсоном, Хином и Ушаковым. По книжкам первыми двумя товар принимался 15 марта, немедленно по выдаче книжек. И Фриденсон и Хин получили книжки от игуменьи Митрофании, причем Хин расписывался в книжках по поручению ее. Вы слышали также, что из вырученных таким образом денег игуменьей было получено свыше 100 тысяч рублей, и только 8 или 9 тысяч рублей было получено Ушаковым, который деньги эти передал Порохонцеву и Макарову.

Если мы посмотрим на эту сделку, как на совершенную игуменьей в складчину с Макаровым, так что каждый дал для продажи Сушкину векселя Медынцевой, то увидим, что и раздел вырученных денег был произведен совершенно пропорционально вкладам каждого участника. В числе векселей на 141 тысячу рублей был один вексель Яненко на 10 тысяч рублей — вексель Макаровский — и Макаров из вырученных денег получил около 8 тысяч рублей, а остальное получила игуменья. Каждый из участников сделки, со своей стороны, принимал меры добыть от Медынцевой документы, подтверждающие правильность именно тех векселей, которые были проданы Сушкину. Игуменья Митрофания заставляет Медынцеву совершить духовное завещание в Серпухове 17 марта, то есть через три дня после Сушкинской сделки, и в нем подтвердить, что векселя Медынцевой, о которых заявлено опекунам, подлежат непременной уплате. Игуменья не может отказаться от участия в составлении этой духовной. Она сама постоянно выставляет эту духовную, как свою великую заслугу перед семьей Медынцевых. Мы увидим, так ли это. Со своей стороны, Макаров обставил Сушкинскую сделку различными доказательствами. Сушкин 4 марта спросил опекунское управление о том, действительны ли векселя Медынцевой. Из дела опеки вы видели, что существует запрос Медынцевой о векселях, но бумага эта без номера и осталась в руках Макарова, то есть не была отправлена к Медынцевой; тем не менее существует ответ Медынцевой о признании этих векселей, ответ, самым очевидным образом писанный на бланке Медынцевой. Текст заявления не был пригнан к подписи, а потому между текстом и подписью сделаны разные росчерки. Вспомните, что никто на судебном следствии не возражал против этого замечания. Таким образом, Сушкинская сделка совершена общими усилиями игуменьи и Макарова, причем на долю первой выпала громадная часть барыша.

Что касается до сделки с Тицнер, то мы знаем, что этой последней были проданы векселя на имя Красных с безоборотными его бланками. Я уже не раз имел случай указать вам на то, что векселя эти были составлены Красных в квартире игуменьи и по ее требованию. Появление этих векселей игуменья объясняет ее желанием обеспечить общину деньгами в случае выдела имущества Медынцевой ее сыну. Вы слышали из показаний всех лиц, принявших участие в выделе, что никогда такого условия не существовало, и сам Красных удостоверяет, что игуменья ему говорила об этих векселях, как о векселях, данных ей за хлопоты по делу о снятии опеки. Продажа векселей г-же Тицнер была совершена посредством расписки, выданной Красных на имя Тицнер. Красных утверждает, что расписка эта взята у него Макаровым. Ясно, таким образом, что участие игуменьи в составлении векселей доказано, а если верить Красных, то доказано и участие Макарова в сбыте этих векселей.

Таковы все сделки с векселями Медынцевой. Мы знаем теперь, что все они совершены игуменьей и две из них при участии Макарова.

Выпустив векселя Медынцевой в обращение, игуменья Митрофания и опекун Макаров, естественно, должны были принять меры к тому, чтоб обеспечить по ним уплату. И действительно, с июня 1871 года начинаются хлопоты игуменьи Митрофании о том, чтобы векселя были уплачены из состояния самой Медынцевой. Впоследствии к игуменье Митрофании присоединяется и Макаров, который, со своей стороны, принимает меры к уплате по векселям из опекунского управления. Следует заметить, что все эти меры и хлопоты не ставятся в вину игуменье Митрофании, а выставляются как улики к ее обвинению. Все эти меры, как они ни безнравственны, не составляют самостоятельного преступления, а потому я и не буду долго на них останавливаться.

Вы уже знаете, что после отказа Сената в снятии опеки игуменья Митрофания вступила в переговоры с мужем Медынцевой о выделе недвижимого имущества Медынцевой ее сыну. Составлен был 12 июня 1871 года проект договора, подписанный одною Медынцевой. Первым и главным условием договора было снятие опеки с Медынцевой, после чего она обязывалась передать имущество по купчим крепостям сыну. В сущности, смысл договора такой: снимите опеку, а после мы вам ничего не дадим. Муж Медынцевой категорически от этого отказался. После этого начинаются переговоры с сыном Медынцевой по тому же предмету. Замечательно, что сыну ни слова не говорят о снятии опеки, а Медынцеву уверяют, что выдел делается только с этой целью. Условием выдела полагается выдача сыном долговых обязательств на имя Махалина на 50 тысяч рублей и пожертвование в общину дома, оцененного в 120 тысяч рублей. Переговоры ведутся самой игуменьей, и сына не допускают до свидания с матерью до тех пор, пока он не выдал требуемые с него документы. После долгих переговоров выдел этот не удался, так как сиротский суд отказал в выделе по его бесцельности. Несмотря на такой отказ суда, игуменья Митрофания, и уже через Толбузина, как свидетельствуют о том письма, представленные игуменьей, продолжает вести переговоры о выделе, но уже с опекунами, предлагая им за выдел получить обязательства, выданные сыном Медынцевой на имя Махалина, иначе сказать, подкупая опекунов. Вы слышали из этих же писем, что план весь был разрушен опекуном Гатцуком, которого подкупить не удалось.

Пока шли переговоры о выделе и немедленно по совершении сделки с Сушкиным, игуменья возлагает всю уплату по векселям на состояние Медынцевой путем духовного завещания, совершенного Медынцевой в Серпухове 17 марта 1872 года. Значение этого духовного завещания было уже мною объяснено. Им Медынцева, оставляя все состояние своему сыну, завещает ему уплатить Махалину 50 тысяч рублей, пожертвовать дом в 120 тысяч рублей общине и, кроме того, уплатить по всем документам, от ее имени выданным.

Посмотрим теперь, в чью пользу совершался выдел и написано духовное завещание. В случае выдела игуменья приобретала собственность в 170 тысяч рублей и при ней оставалась Медынцева с движимостью на сумму свыше 65 тысяч рублей. Иначе сказать, в непосредственное распоряжение игуменьи поступала вся сумма, необходимая для уплаты по векселям. В случае смерти Медынцевой игуменья также приобретала собственность в 170 тысяч рублей, а сын Медынцевой обязывался сверх того уплатить по документам своей матери капитал в 303 тысячи рублей. Состояние Медынцевой оценивается в 350 тысяч рублей, следовательно, Медынцева своим завещанием обязывала сына из его, лично ему принадлежащего состояния, заплатить по векселям капитал свыше 100 тысяч рублей. Вот какое благодеяние желала оказать Медынцевым игуменья Митрофания!

Между тем выдел не состоялся. Сроки платежей наступают; в опекунском управлении находится сознание векселей со стороны Медынцевой, но это сознание, подозрительное по своему внешнему виду, не заключает в себе всех выпущенных в обращение векселей. В него не включены векселя Красных и Карпова. Тогда Макаров принимает на себя добыть от Медынцевой новое сознание векселей и засвидетельствовать на этом новом сознании надпись Медынцевой порядком нотариальным. Вы слышали, что предварительно к игуменье вызываются депешами и записками, вам предъявленными, и Толбузин, и Иванов. Их подкупают, их уговаривают добыть признание векселей от Медынцевой. Они отказываются. Тогда Макаров является с нотариусом Подковщиковым в квартиру Медынцевой, которая уже не жила у игуменьи, и сознание векселей добывается.

Но Медынцева ушла уже из-под влияния игуменьи, и факт этот безнаказанным не остается. О выданной Макарову бумаге узнает Гатцук, доносит сиротскому суду, и дело Медынцевой переходит в руки судебной власти. Виновные не могут уже избежать ответственности.

Мне остается коснуться еще трех обвинений, направленных против игуменьи Митрофании. К опекунскому отчету за 1871 год приложены два замечательных документа: расписка на имя Трахтенберга в 5 тысяч рублей за купленные будто бы у него бриллианты и счет портнихи Игнатовой на 1 тысячу 501 рубль 25 коп. По поводу расписки Трахтенберга все единогласно утверждают, что Медынцева бриллиантов не покупала. Трахтенберг сам заявил, что признает себя виновным в том, что по убеждению игуменьи Митрофании позволил себе выдать Махалину доверенность на получение не принадлежащих ему денег. Махалин объясняет, что он делал на расписке только надписи, но денег не получал. Игуменья Митрофания, со своей стороны, и на предварительном следствии, и на суде утверждает, что расписка эта составлена заведомо ложно по совету Макарова для вознаграждения игуменьи за сделанные ею расходы по снятию опеки. Итак, путем этой расписки из опекунского управления мошенническим образом были получены деньги — об этом никто не спорит; объяснение игуменьи о том, что деньги по расписке получены за расходы по снятию опеки, неверно. Вы помните, что первый в этом отношении расход состоял, по уверению игуменьи, в уплате денег по письму Гордена. Письмо это последовало в апреле 1871 года, а доверенность на имя Махалина на получение денег по расписке выдана в феврале того же года, т. е. гораздо ранее первого расхода по делам Медынцевой.

Совершенно такой же характер имеет и счет портнихи Игнатовой, причем все участники этого дела утверждают, что счет вымышлен, и Игнатова по нему получила не 1 тысячу 501 рубль, а всего 130 рублей.

Наконец, и присвоение игуменьей отданных ей на хранение шубы и муфты должно быть признано доказанным. Как ни ничтожны сравнительно эти вещи, они были игуменьей присвоены, и этот факт весьма характеристичен; он доказывает, что все, что ни попадало в руки игуменьи, назад уже не возвращалось. Игуменья с насмешкой отозвалась на суде об этом обвинении. Она говорит, что сама своих семь муфт она подарила. Тем не менее восьмую, и притом чужую, она продала; вот чем это доказывается.

Медынцева, Ефимов, Толбузин и сама игуменья согласны, что муфта и шуба были взяты игуменьей на хранение. Когда Медынцева переехала в свой дом, она посылала Иванова вытребовать вещи от игуменьи и жаловалась всем, ее окружающим, что игуменья вещей не возвращает. Иванову игуменья заявила, что муфта и шуба заложены и Макаров их выкупит. Иванов об этом говорил Гатцуку. Против таких показаний свидетелей, как вы заметили, игуменья, конечно, не возражала. Шуба и муфта были найдены судебным следователем, и оказалось, что они проданы в 1871 году Ратнеру за 380 рублей. Продала эти вещи послушница Селафиила, уезжающая за границу всякий раз, когда она нужна к допросу, а в сущности проживающая в Серпуховском монастыре. Продала она их, по ее словам, с согласия Медынцевой, но по приказанию игуменьи. Уличенная этими обстоятельствами игуменья Митрофания созналась в продаже шубы и муфты, но объяснила, что деньги отданы Толбузину на приписку Михаила Ефимова, лакея Медынцевой, в мещане. Поверенный игуменьи поторопился представить и расписку Толбузина, откуда-то вырезанную, кончающуюся двумя точками и не совпадающую по сумме с количеством денег, вырученных за проданные вещи. Кроме того, вы убедились из документов, что Ефимов приписан в мещане в 1872 году, а в 1871 году Толбузин и Самыгин хлопотали по делу Ефимова, но не о приписке его, а хлопотали по поручению игуменьи Митрофании о ссылке Ефимова в Сибирь на поселение. Таким образом, присвоение и растрата вещей игуменьей Митрофанией стоит вне всякого сомнения.

Я окончил изложение обстоятельств дела о злоупотреблениях по опеке Медынцевой. Позвольте мне сделать несколько общих выводов. Дело это, бесспорно, доказало следующее: игуменья Митрофания, пользуясь положением Медынцевой, выставляя себя особой всемогущей, подчинила своему влиянию Медынцеву. Обольщая ее надеждой снять опеку, сообщая по сему предмету ложные сведения, она выманивала у Медынцевой долговые документы на все ее состояние и употребила эти документы на свои дела; путем обмана, путем мошенничества получила из опекунского управления Медынцевой значительные суммы и, наконец, присвоила и растратила вещи, отданные ей Медынцевой на сохранение. Будучи уличена во всех этих преступных действиях, она, не отвергая фактов, ранее мною изложенных, стремится всю вину сложить на своих сообщников и для доказательства своего оговора совершает подлоги, подделывает расписки от имени Макарова.

В своем месте и по каждому обстоятельству отдельно я указывал вам на то, кто были сообщники игуменьи. Вы уже знаете, что по сделке Сушкина, по двум векселям, отданным подрядчикам, по вымогательству сознания векселей — опекун Макаров есть прямой сообщник игуменьи. Без него игуменья не могла многого сделать, вот почему он и был выбран в опекуны. В прямую вину Макарову должен быть поставлен и вексель Яненко. Красных и Махалин виновны тем, что писали тексты на векселях Медынцевой, зная, что она по ним ничего не должна. Трахтенберг и Махалин виновны в прямом содействии игуменье в мошенническом получении денег из опекунского управления по расписке на брильянты, а последний и по счету портнихи Игнатовой.

Нас могут спросить теперь, как совместить этот ряд преступных деяний, совершенных игуменьей, с теми высокими нравственными чертами ее характера, которые старались выставить в течение всего судебного следствия? Вы слышали содержание ее формулярного списка; консистория в своем заключении вместо разбора обстоятельств дела указывает главных образок на те награды, которыми удостоена была игуменья Митрофания во время ее служебной деятельности. Этот формулярный список, действительно, составлен очень полно. В него внесены даже такие обстоятельства, которые ничего общего со служебной деятельностью не имеют: получение за выставку по отделу шелководства золотой медали и выбор игуменьи Митрофании почетным членом общества. В этом же списке перечислены и ее личные пожертвования. С формальной стороны ее аттестуют как особу с прекрасными нравственными качествами и «к послушанию способную». Путем свидетельских показаний желали указать вам на устройство ею монастыря, т. е. ее собственного дома, да притом еще и на монастырские деньги, на пожертвование всего ее состояния на дела благотворения. Какие же это пожертвования? Из формулярного списка мы знаем только о двух: игуменья пожертвовала что-то на переселение крестьян с монастырской земли и на развитие шелководства. Других нет, а список уже, конечно, по тону, в котором он написан, не преминул бы упомянуть о том. Если состояние все отдано бедным, зачем же игуменья составляла свое духовное завещание, и оно касается не маленького капитала? Откуда же это состояние взялось? Может быть, укажут на отчет Петербургской общины? Но вы уже знаете, как сдавалась община и что значит указание игуменьи на ее пожертвование. Неужели игуменью не поблагодарили бы, если бы пожертвование в 12 тысяч было бы ею сделано?

Нет, господа присяжные заседатели, этот прием употреблен только для того, чтобы возбудить в вас сострадание к подсудимой. Но он вынуждает нас остановиться на чертах характера игуменьи для того, чтобы доказать вам, что игуменья представляется таким лицом, которое могло совершить те преступления, о которых идет речь. Я не приведу ни одной черты, не сделаю ни одного вывода, который не был бы основан на факте, вполне доказанном.

Первая черта ее характера рисуется ее письмами и документами, ею самой составленными. Все они переполнены указаниями на ее высокое положение, на ее громадные связи; на каждом шагу говорится о ее высоких нравственных качествах, о тех христианских свойствах ее души, которые побуждают ее творить добро. Самовосхваление, самообожание доведено в них до крайних пределов. Самообожание это доводит игуменью до того, что она считает себя вне закона, вне всякой ответственности и высокомерно заявляет о том суду. Как подчиняется закону, правилам церкви и своему начальству это лицо, способное к послушанию? Закон воспрещает монахиням производить какую бы то ни было торговлю, кроме рукоделия, а она торгует векселями, лесом, сукном, мясом, оружием — одним словом, сознательно не подчиняется закону. Консистория вручает ей денежные книги — она их переправляя, подчищает и вносит в них ложные сведения. Перед своим непосредственным начальством она систематически лжет и ставит свое начальство в самое неловкое положение. Закон и церковь обязывают ее печься о нравственном состоянии своих сестер, быть примером монахиням, ей подчиненным, а она приучает своих послушниц к вексельным оборотам, учит их выставлять на подложных документах их бланки, приводит своих монахинь на суд и учит их лжесвидетельству, учит пренебрегать присягою, установленною законом и произносимою перед Св. Крестом и Евангелием. Вот как эта женщина способна к послушанию!..

Игуменья Митрофания — женщина, посвятившая себя служению Богу и церкви. Как же обращается она с предметами священными в своих письмах? Вот чему она поучает: св. Анастасия и Ангел-Хранитель, говорит она, научат ее подать в консисторию рапорт задним числом. Бог невидимо помогает им добывать ложные свидетельства; вы слышали, какой материал был употреблен для написания с Сущевской части подложного духовного завещания. И это монахиня! Что делает игуменья Митрофания как частный человек? Она кичится на суде тем, что пишет анонимные письма с целью унизить одного человека в глазах другого — таково ее показание по делу Лебедева. Она держит около себя женщину, погибшую от злоупотребления спиртными напитками, и из корыстных целей восстановляет около этой женщины ту обстановку, среди которой она погибла, поощряет эту обстановку и покровительствует дурным склонностям Медынцевой. Рядом с этим она клевещет, кидает грязью в мужа этой женщины, который всеми законными мерами желает спасти от окончательной гибели свою жену и свое семейное достояние. Она не пускает сына к матери до тех пор, пока не вымогает от него денежных документов. Она, игуменья православного монастыря, покровительствует в лице главного коновода гнусной ереси Солодовникова самую ересь; она желает противодействовать всем мерам правосудия, направленным против Солодовникова, и рядом с этим, пользуясь испугом Солодовникова, обирает его и содействует к получению Серебряным документов. Вы знаете, что векселя переданы Серебряному при содействии игуменьи. Кто из них получил деньги, привезенные Махалиным, это осталось тайной игуменьи и Серебряного. Дополнительную же за размен бумаг сумму получила игуменья. В бумагах, ею написанных, в показаниях, данных на суде, нет пощады никому, кто осмелился стать преградой на ее преступном пути. Она клевещет, старается заклеймить каждого позором и. возвеличить только себя. Простаков обокрал своего хозяина; Медынцев истязал и спаивал свою жену, члены Петербургской общины — люди корыстолюбивые. В ее рапорте митрополиту нет пощады тому лицу, которого уважает вся Москва, которое занимает один из высоких постов, нашему генерал-губернатору. Все чины полиции и лица купечества, производившие дознание,— люди нечестные; судебные следователи и прокурорский надзор ее истязают, вымогают показания, а судебная палата тому покровительствует, эксперты подкуплены и даже здесь весь суд над ней глумится. Какая постоянная заведомая ложь! Какое стремление оклеветать всех, кто не за нее! Трогательным тоном хотела заявить игуменья Митрофания на суде о ее презрении к высшим слоям нашего общества. Русское дворянство, говорила она, только обещает помощь бедным, но ничего никогда не дает. Она, по ее словам, предпочитает хижину «мужичка» и дом купца. Там, в этих хижинах, любила она пить чай с огородниками. Какая клевета на высшее в государстве сословие. Всякое сословие, гг. присяжные заседатели, почтенно, достойно уважения. Это сознает и чувствует каждый. Но сколько неправды, лицемерия в заявлении игуменьи? Посмотрите, как любит она мужичков и купцов, что она для них делает. Кичась и хвастаясь своими связями именно в высших слоях общества, она первым своим долгом при вступлении в сан игуменьи считает переселить, перенести столь любимые ею хижины мужичков с монастырской земли на другую. Среди вас, гг. присяжные заседатели, есть крестьяне; они знают, что такое для крестьянина переселение; они знают, что такое переселение крестьянина ничем вознаградить нельзя. Игуменья любит мужичков, с чувством: говорит она о том поте и крови, которые проливали они на постройках общины и тем добывали себе насущный кусок хлеба. Что же делают они теперь? Теряют свое время, теряют свой труд, проливают свой пот в коридорах суда, отыскивая путем суда заработанный ими насущный кусок хлеба. Они не получили расчета от игуменьи, она снабдила их заведомо подложными документами. Что сделала она для купцов; чем отблагодарила она их — своих благодетелей? Едва прикоснется рука игуменьи Митрофании к делам этих купцов, и торговля их, кредит, благосостояние — все подорвано: у Богданова опись и продажа имущества: его спасла снисходительность присяжного поверенного Соловьева. Ермолов — банкрот; Медынцева — обобрана; Солодовниковы — борются против подложных документов; Лебедев — подвергается той же участи и должен слушать клевету, расточаемую ему щедрою рукою; Махалин, Красных — на скамье обвиняемых.

Нет, господа присяжные заседатели, не это любимая среда игуменьи. Вся ее деятельность проходит среди Макаровых, Либерманов, Эпштейнов, Фриденсонов... вот ее мир, вот ее возлюбленное общество. И что же! Вращаясь среди подобных людей, среди подобной обстановки, она с необычайною дерзостью осмеливается называть и ссылаться на такие имена, перед которыми благоговеет вся Россия, которые составляют славу и гордость России — имена Особ Царствующего Дома. Вы своим приговором положите конец такой небывалой дерзости.

Путем преступлений добыла игуменья деньги. Хранит ли она их, употребляет ли всецело на дела благотворения? Мы знаем, что деньги эти, по собственным словам игуменьи, расточаются на дела Смирновых, на незаконное снятие опеки, они раздаются в долги; на них живет игуменья привольно, не стесняя себя; тратит по четыре тысячи на разъезды и экипажи; путешествует с целым штатом монахинь и своих сподвижников; и в конце концов не может сама дать точного ответа. Вы слышали из обвинительного акта — расчета вам представить не хотели, а мне помешали,— какие суммы были собраны и куда употреблены. Вы припомните, что община стоила 536 тысяч 258 рублей, долгу на ней 301 тысяча 108 рублей, значит, на общину употреблено 235 тысяч рублей наличных денег. Собрано пожертвований 275 тысяч рублей, да к этому следует присоединить суммы, вырученные от продажи документов Солодовникова и Медынцевой, хотя бы вполовину их стоимости, и мы увидим громадную сумму до 300 тысяч рублей, неизвестно куда употребленную. Еще одна, последняя черта нарисует нам нравственный образ игуменьи. Черта эта поистине возмутительна. Это подлог, совершенный игуменьей, подлог уже не с целью наживы, а с целью выбраться самой из-под суда, сложить всю вину на другое лицо — подлог Макаровских расписок. Вот что говорят нам факты о нравственных качествах обвиняемой.

С какою целью совершено преступление игуменьей? Оно совершено ради честолюбия, ради самовластия, ради привольной жизни в миру вместо монашеской кельи, ради корыстных целей. Я не могу подыскать ничего, могущего влиять на смягчение участи обвиняемой, но это дело защиты. Но неужели здесь на суде найдет себе место такая мысль, что всякие средства хороши, лишь бы они вели к хорошей цели. И цель-то здесь корыстная, и средства отвратительны. Да разве возможно обирать своего ближнего, пускать его по миру ради того, чтобы на чужой счет оказать благотворение другому? Разве можно воспитывать сирот, облегчать положение страждущих на воровские деньги, на деньги, добытые преступлением? Нет, такой повод не найдет отголоска в вашем сердце, вы с негодованием от него отвернетесь; вы подумаете о том, что бы сказали вы, если бы в вашу семью прокралась под видом благотворения такая личность, как обвиняемая, и пустила бы по миру вас и ваших детей. Вы бы сказали: это преступление возмутительно; против прямого нападения разбойника на большой дороге у нас есть физическая сила, револьвер, а против такого преступления нет защиты; карайте такую личность путем закона, защитите нас от таких гнусных нападений. А ведь к этому нападению, гнусному самому по себе, присоединяется еще обстоятельство не менее тяжкое. Все преступные деяния совершены под покровом монашеской мантии, той мантии, которая всегда была уважаема русским народом, той мантии, которая всегда была и будет выражением высоких принципов смирения, послушания и любви, той мантии, которая среди русского народа отворяет носящему ее двери каждого честного дома.

Обсудите же со всех сторон это дело, господа присяжные заседатели, карайте преступление, где бы оно ни скрывалось. Виновность лиц, преданных суду, ясна и вполне доказана. Вы убедитесь в этом еще сильнее, выслушав доводы обвинения по делу, составляющему венец творения игуменьи Митрофании, по делу о векселях Солодовникова.

Господа судьи, господа присяжные! Вы вчера выслушали представителей обвинительной власти о преступлениях, совершенных игуменьей Митрофанией. Теперь вам предстоит выслушать, как говорилось в старину, «тех разбитых людей вон», тех людей, чьих имуществ касались ее преступления. В числе этих людей находится и купец Лебедев, представителем которого я являюсь перед вами. Дело Лебедева по количеству материального вреда исчезает перед двумя такими колоссами, каковы дела Медынцевой и Солодовникова. Но здесь важно не количество вреда; вы должны отнестись к этому делу с таким же вниманием, как и к двум другим, может быть, даже с большим, так как по своим последствиям оно представляется еще более страшным, чем дела Медынцевой и Солодовникова.

Прежде чем рассмотреть обстоятельства этого дела, мне необходимо обратиться к тем явлениям, которые, не принадлежа к существу дела, тем не менее способны заслонить его существо, отуманить ваш разум и привести вас к неверным выводам. Эти явления следующие. Во-первых, то заключение консистории, которое было представлено вам перед началом прений. Из этого заключения игуменья Митрофания не только представляется невиновною, но даже требуется предание суду самого Лебедева. Я должен поэтому разъяснить вам, в каком смысле и значении вы должны принять это заключение. Может быть, вам показалось, в особенности по некоторым выражениям и приемам предшествовавших мне ораторов, что здесь происходит борьба между духовною и светскою властью. Нет, такой борьбы здесь не происходит, да у нас и никогда не происходило. У нас всегда строго отделялось Божье от кесарева. Духовная власть имеет свою независимую область, у нее ключи от рая и ада; но в общих преступлениях духовные лица подчиняются светскому суду, земной каре, потому, между прочим, что духовная власть не может изрекать земной кары. Даже и в тех случаях, когда члены духовенства призывались в качестве судей в процессах о великих государственных преступлениях, они отказывались подписывать приговоры об уголовных наказаниях, представляя, что это противно их сану. Вы не должны принимать это заключение консистории в смысле печалования духовенства за подсудимую. В старину действительно существовал обычай, на основании которого высшее духовенство печаловалось перед царем за излюбленных лиц, подпавших светскому суду, просило о помиловании их, и светский суд уступал. Но такое печалование давно прекратилось. Величайший из наших государей Петр Великий, который был проникнут христианскою идеей правосудия, отменил это печалование. Однажды, когда по повелению Петра был посажен в застенок знатный боярин, засекший несколько своих крестьян, трупы которых были выставлены возле Успенского собора, патриарх явился в застенок с образом Божьей Матери, говоря, что Пречистая пришла освободить того, кто много жертвовал в храм Ея. Государь сказал ему громовые слова: «Монах, знай, что я чту Бога и Пречистую Матерь Его, может быть, больше твоего, но я знаю те обязанности, которые наложил на меня Бог относительно моего народа,— творить правосудие. Возьми святый образ и поставь его на его место». Вы, господа присяжные, обличены здесь монархом верховною властью творить правосудие; и вы должны были бы ответить на печалование, если бы оно предъявилось, словами Петра Великого. Вот то, что я хотел сказать об отзыве консистории, утвержденном двумя архиереями, дабы он не мог смутить вашей совести. Это не решение духовного суда, которое предваряло бы и стесняло светский суд, это не печалование — это просто мнение начальства о действиях подчиненной. Разбирать его по существу мы не будем. Мнение консистории выведено на основании старого устава. По этому уставу судьи решали вопрос о виновности и невиновности не на основании внутреннего убеждения, а по наличности наперед установленных улик и доказательств. Были два свидетеля, показывающие в пользу подсудимого,— и нельзя его осудить. Вы судите не так, вы помните вашу присягу, обязывающую вас подать голос по убеждению совести, ничем не стесняемому, вы можете не дать веры 20 свидетелям и поверить одному, если видите; что он говорит правду. Может быть, консистория и могла прийти к неправильному выводу, основываясь на формальностях старого, уже отмененного закона. Во всяком случае, нельзя особенно претендовать на консисторию: она не слышала живых свидетельских показаний и прений; что она взглянула снисходительно, это тем более естественно, что самый характер духовной власти и, наконец, та цель, для которой установлено представление мнения о подсудимом духовном лице, условливает более снисхождение, чем строгость.

Перехожу к другому явлению, которое может смутить вашу совесть: это та цель, которую здесь выставляла игуменья Митрофания как руководившую ее действиями, цель, имевшая предметом попечение о бедных и сиротах. Я не буду оспаривать, что такова действительно была цель игуменьи Митрофании, так как из дела не выяснилось, чтоб она вела роскошную жизнь, что она имела намерение употребить добытые преступлением деньги на свои нужды и прихоти. Что она ездила в карете, останавливалась в хороших гостиницах, это вовсе не доказательство роскоши, а только соблюдение приличия, к которому обязывал ее сан и на удовлетворение которого она имела достаточно средств в своей законной части монастырских доходов. Но допустив эту цель, можно ли сказать, можно ли развивать перед вами положение, что благая цель оправдывает подлог? Действительно, было время, когда ученье об оправдании средств целью смутило умы сатанинскою прелестью своей. Но оно давно осуждено нравственностью: оно противно всем христианским началам. Допущение этого учения произведет полную анархию в обществе. Всякий станет объяснять цель своих преступлений желанием блага народу, делаясь при том судьей того, что нужно считать благим и добрым. Ведь и Нечаев, о котором упоминалось перед вами, также, по его словам, совершал свои злодеяния ради блага народного. Такое учение буквально противоречит Евангелию, потому что признать его — значит признать правильность распятия Иисуса Христа; первосвященники требовали этого распятия, выставляя опасность со стороны римлян для еврейского народа. «Пусть лучше один человек погибнет,— говорили они,— нежели весь народ».

Да, наконец, господа присяжные, если игуменья Митрофания не имела в виду корысти, пользования роскошью, то действительно ли, что только благие цели руководили ею? Не всегда люди действуют преступно под влиянием исключительно корысти, а очень часто из гордости, честолюбия. Разве величайшие злодеи, заливавшие мир кровью, всегда действовали из корысти, из жажды роскоши и наслаждений? Между ними были и такие, которые спали жестко, ели один хлеб, ненавидели роскошь. Создание обширных заведений с садами, мастерскими, шелководством и другими затеями — разве не могло это быть делом гордости и честолюбия? Еще вопрос: не совершила ли игуменья Митрофания преступлений из крайности? Могут сказать, что она взяла много сирот на воспитание, поселила сестер милосердия, ей нечем было их содержать, кормить, и она в крайности прибегла к подлогу. Такой аргумент вовсе не годится. Кто не знает, что нигде благотворительность так не развита, как у нас в России? Еще недавно, когда голод постиг Самарскую губернию, сколько денег посыпалось от частных лиц, сословий, обществ, притом без лотерей, обещаний награды медалями и орденами! В доказательство того, что к учреждениям, которыми заведовала игуменья Митрофания, общество отозвалось сочувственно, когда ведение его сделалось безукоризненным, служит показание г. Мартынова, казначея Петербургской общины. Он сказал здесь, что игуменья Митрофания сдала общину в скудном виде, а теперь она в цветущем состоянии. У нас много людей, желающих делать добро, только не смущайте их, не прибегайте к таким средствам, которых не одобряет общественная совесть. Общество распространения христианства на Кавказе жалуется на плохое положение своих дел. Причина заключается в том, что оно раздает членам звезды и кресты какого-то ордена св. Нины по установленной таксе и тем оттолкнуло от себя людей, истинно сочувствующих его цели.

Перехожу к обстоятельствам дела. Дело идет о подлоге. 23 января 1873 года были представлены от имени игуменьи Митрофании в Петербурге для дисконта три векселя на сумму 14 тысяч рублей за подписью купца Дмитрия Николаевича Лебедева. Лебедев заявил, что векселя подложные, что он их не подписывал, что он никогда не давал игуменье Митрофании ни векселей, ни бланков. Игуменья Митрофания говорит, что он ей в виде пожертвования дал бланки, которые подписал в ее присутствии, для дисконтирования, и теперь отрекается от своей подписи.

Прежде чем разбирать фактическую сторону дела, нужно представить себе этих двух лиц, взаимно друг друга обвиняющих, что за лицо игуменья Митрофания и кто этот Лебедев, кому из них мы должны более верить? Что за лицо игуменья Митрофания? Вам уже говорили, что она дочь знаменитого генерала, баронесса, бывшая фрейлина Высочайшего Двора; она вращалась в. высших кругах общества; последнего нельзя отрицать; Лебедев познакомился с нею в великокняжеском дворце; она говорила здесь, что предпочла впоследствии бывать в домах купцов и хижинах крестьян,— надобно полагать после того, как в высших сферах стали догадываться о не совсем чистой ее деятельности. Надев рясу монахини, сделавшись игуменьей, она не потеряла прежних связей и влияний; монашеская ряса только прикрыла ее страсти. Вы видели, гг. присяжные, ее ум, ее находчивость во время десятидневного заседания; вы видели, что ее врасплох застать невозможно; она скользит между рук; вы видели, как трудно ее заставить сказать что-нибудь положительное, как, сказав что-нибудь, она оставляет за собой место для отступления; вы могли убедиться в твердости ее характера, в способности не конфузиться перед самыми вопиющими доказательствами преступления. Посмотрим теперь, какою обрисовалась эта женщина в деле Лебедева. Я избираю для этого систему самую неотразимую и притом бесплодную для игуменьи Митрофании; я буду изображать ее по тем фактам, которые она сама признала. Начнем с ее знакомства с Лебедевым. «Я познакомилась,— говорит она,— с Лебедевым по следующему случаю: Лебедева назначили на общественную службу, от купеческого общества. Он человек, который любит только свои выгоды, а не любит трудиться для общества,— в противоположность игуменье Митрофании, которая вся состоит из пожертвований на общую пользу. Он приехал ко мне, когда остановилась во дворце Великой княгини Александры Петровны, записался в члены общины и просил исходатайствовать освобождение от общественной службы, о чем было весьма неприятное для него дело в Сенате. Я исходатайствовала». Она хвалится этим, она желает унизить Лебедева, выставляя его эгоизм! Но как же она, монахиня, берется ходатайствовать за такое дурное дело, каково уклонение от общественной службы! Притом оказывается ее показание несправедливым. Лебедев говорит, что он был освобожден Сенатом, представив свидетельство медицинского департамента о глазной болезни. Пойдем далее. Каким образом появились векселя? Игуменья Митрофания говорит, что ей нужны были деньги; Лебедев дал ей вексельных бланков на 17 тысяч рублей; из них она могла представить к дисконту на 14 тысяч рублей с обязательством выкупить в срок, на 3 тысячи рублей оставить вполне в свою пользу. За это она должна была представить Лебедева к награде орденом; если Лебедев получит орден, то все бланки остаются в ее пользу, если не получит, то имеет право только на дисконт 14 тысяч рублей. Она писала текст векселей на имя знакомых купцов Макарова и Даниельсона, потому что на свое имя, как монахиня, она не могла принимать векселей, это запрещено законом. Но если это запрещено законом, то зачем же вы нарушаете закон? Притом этот закон основан на церковных правилах, на постановлениях соборов. Как легко и свободно она говорит о нарушении закона! Она берется представить Лебедева к награде орденом. У нас существует закон, по которому лица, сделавшие значительные пожертвования на общую пользу, могут быть награждены медалями и орденами, но заметьте — только тогда, когда пожертвования будут сделаны. Но можно ли подумать, чтобы закон допускал условные сделки, обязывающие сделать пожертвование в случае получения ордена? А у игуменьи Митрофании устроена настоящая лавочка для продажи медалей и орденов; у нее, как мы видели, была установлена такса на разные ордена и степени: столько-то за орден Анны 3-й степени, столько-то за вторую степень, а если с короной, то такая-то прибавка. Если б этим занималось светское лицо, то это было бы в высшей степени предосудительно, так как такими действиями и злоупотреблениями компрометируется достоинство правительства. Но когда этим занимается монахиня, это втрое хуже. Какие обеты дает монахиня, чему она должна научать других? Смирению, деланию втайне добра, для Бога, пренебрежению всякого внешнего величия. А она распаляет дурные страсти к приобретению внешних отличий не заслугами, даже не пожертвованиями, а покупкой! Являясь перед нами в монашеской рясе, она должна и нести особую ответственность за подобные деяния. От такой лавочки недалеко до лавочки с темным товаром.

Что она делает, когда Лебедев заявил о подлоге векселей? Она не отрицает, что вела с ним переговоры; мало того, она здесь пред вами с большим апломбом рассказала, что предлагала Лебедеву взамен векселей выдать расписку о поставке им будто бы на 14 тысяч рублей материалов и припасов для Московской общины и написала эту расписку. Что же это такое! Да это мошенничество, подлог! Начальник какого-либо учреждения, выдающий квитанцию в несуществовавшей поставке, совершает прямой подлог. По этой расписке община должна платить деньги, а при ее несостоятельности этот не существовавший долг будет в ущерб другим действительным кредиторам; в вашей среде несколько купцов; они знают, какое значение при конкурсе имеют разные расписки в поставке материалов и припасов. Если бы Лебедев оказал слабость, уступил ей из желания избежать хлопотливого дела о подлоге с самовольным противником, тогда бы она забрала его в руки; из страха, что она обнаружит подложность квитанции о поставке, он должен был бы делать все, что ей угодно, и в конце концов сидел бы здесь на скамье подсудимых среди той свиты, которую она привела. Если сама игуменья Митрофания сознается, что ее подлог ничего не значит при написании расписки, то что же невероятного в составлении ею подложных векселей для дисконта? Упомянем еще об одном обстоятельстве, с виду маловажном. Вы помните, что Лебедев здесь заявил об анонимном письме, в котором его предупреждали о недобросовестности его поверенного Гордена. Игуменья Митрофания поспешила заявить, что это письмо было написано по ее поручению. Анонимные письма при невинных интригах позволительны между молодыми людьми и девицами. Но прилично ли игуменье писать анонимные письма, и притом такие, в которых кто-либо порочится. Разве она не могла честно и прямо предупредить Лебедева, если действительно желала охранить его интересы? Это только показывает на обширность ее канцелярии — бумаги деловые, сомнительные, анонимные письма, а потом и подложные. Вот вам, господа присяжные, портрет игуменьи Митрофании, нарисованный не мною, а ею самою и ее показаниями: ходатайство о дурных делах, обход закона, торговля орденами, анонимные письма и предложение о составлении фальшивой квитанции!

Теперь посмотрим, что за человек купец Лебедев, интересы и честь которого я защищаю на основании свидетельских показаний его собратий по торговле, знающих его много лет, и других свидетелей и, наконец, того, что вы: могли сами заметить. Он человек богатый, его торговые обороты простираются ежегодно на сумму свыше 500 тысяч рублей; следовательно, его ежегодный: доход надобно считать по меньшей мере в 40 или 50 тысяч. Он живет в Петербурге, но в глухом предместье, на Выборгской стороне, живет просто, как жили его деды, он не знает ни театров, ни клубов, ни трактиров. Свидетель Захарьев, ведущий с ним лесную торговлю, говорит, что он только и знает, что свой лесной двор да лесную биржу; изредка случится с ним поговорить за чашкой чаю. Жизнь его в уединенной местности должна быть хорошо известна его собратьям по торговым делам. Все они единогласно говорят не только о его богатстве, но и о его честности, ничего худого о нем не слыхали. Векселей он не выдает, обороты он производит на наличные; изредка случится ему дать краткосрочный вексель по лесной торговле, и векселя его принимались в Государственном банке и Обществе взаимного кредита к учету из 7 % годовых. Вы помните, что игуменья Митрофания заметила вам о противоречии в показаниях свидетелей: один-де свидетель говорит, что Лебедев скуп, а другой, что насилу мог отыскать Лебедева, чтобы заставить получить должные деньги. Но игуменья ошибается: здесь нет противоречия. Ей, конечно, не приходилось, чтобы ее отыскивали для вручения должных денег. Человек может быть скупым в том смысле, что не любит излишних трат, и нисколько не заботиться о скорейшем получении долга, в уплате которого он уверен. Что Лебедев не скряга, а человек добрый, способный к пожертвованиям, притом чистым, у нас неопровержимые доказательства. Вам было прочитано удостоверение священника церкви в Земледельческом институте Африкана Быстроумова о том, что Лебедев сделал исправлений в церкви на 3 тысячи рублей и не только не домогался награды, а напротив того, просил даже не сообщать начальству. Другой случай еще красноречивее. Рижский архиепископ Филарет производил сбор на устройство православных церквей в прибалтийских губерниях, где церкви нередко помещаются в сараях и овинах. Преосвященный не прибегал ни к каким обещаниям наград и заманиваниям — Лебедев пожертвовал на этот священный предмет 7 тысяч рублей, и притом как пожертвовал? Он передал деньги Фаворскому с просьбой не оглашать его имени. Для Петербургской общины сестер милосердия Лебедев, по свидетельству ее казначея, пожертвовал сверх членских взносов материалов на 9 тысяч рублей. Все говорят, что Лебедев никогда не искал ни медалей, ни орденов. Недавно он получил разом два ордена Св. Станислава. Это только доказывает, что он еще сделал добрые дела в Кронштадте, откуда пришли ордена, вовсе не думая о получении последних. Вы, конечно, господа присяжные, запомнили подробное показание о личности Лебедева, данное купцом Мартыновым, казначеем Петербургской общины; вы, конечно, не забыли этого свидетеля, прямота которого видна из самой наружности его. Когда я спросил его, возможно ли, чтобы Лебедев отказался от своей подписи на векселях, он замахал руками, как человек, которого спрашивают о неестественном предположении. Вот какого рода человек Лебедев: богат, честен, делает добро втайне, не ищет не только наград, но и известности, тих, прост в жизни.

Кому из этих двух лиц мы должны верить? Кажется, не может быть сомнения. Это подтверждает и рассказ самой игуменьи Митрофании о выдаче бланков и об обстоятельствах, при которых совершилось заявление о подлоге. Выслушаем внимательно игуменью.

Она говорит, что Лебедев выдал бланков на 17 тысяч рублей, из этого числа на 3 тысячи рублей вполне пожертвовал, а на 14 тысяч рублей условно, если получит орден, но во всяком случае предоставил ей право дисконтировать. Расписки с нее он никакой не взял, доверил ей слепо. Спрашивается: почему же он не дал 3 тысячи рублей деньгами? Он, человек богатый, у которого, по показаниям свидетелей, всегда на текущем счету до 50 тысяч рублей. Невероятно. Зачем он будет давать ей свои векселя для дисконта, когда этим он может компрометировать свою торговую репутацию? Лебедев заявил, что он даже не знал до сих пор, что можно давать вексельные бланки. В показании его звучала истина; оно тем более заслуживает веры, что закон положительно воспрещает обороты вексельными бланками, а если по обычаю такой оборот и существует, то, конечно, он практикуется не такими купцами, как Лебедев, который производит торговлю на наличные. Но всего важнее следующее обстоятельство. Игуменья говорит, что Лебедев выдал ей вексельные бланки в марте 1871 года. Но позвольте, игуменья представила на 480 тысяч рублей векселей от имени Солодовникова, писанных от декабря 1870 года. Следственно, в марте 1871 года она имела в кармане почти на полмиллиона векселей таких крепких, каковы Солодовниковские... Зачем же ей понадобилось выпрашивать у Лебедева только для дисконта на 14 тысяч рублей векселей?! Очевидно, что если бы ее показание о получении бланков от Лебедева было справедливо, то выходит, что она тогда не имела в руках векселей Солодовникова, а представленные ею — фальшивые. Но мы, сверх того, видели и еще более увидим, что и Лебедевские векселя также фальшивые.

Лебедев заявляет, что подпись на векселях подложная. Игуменья Митрофания немедленно приезжает в Петербург. Что же, она кричит о поступке Лебедева, возмущается такою неправдой? Нет, она приглашает его к себе, ведет переговоры, предлагает расписку в 14 тысяч рублей о доставке будто бы материалов и припасов с тем, чтобы Лебедев выручил из рук полиции векселя и отдал бы ей для уничтожения. Я рассматривал уже эту расписку с точки зрения нравственного характера игуменьи Митрофании. Посмотрим на нее с другой стороны. Если векселя действительные, то чего бояться игуменье Митрофании, зачем выдавать Лебедеву квитанцию, зачем лишать общину того, что ей было пожертвовано? Игуменья Митрофания объясняет это тем, что она не захотела больше иметь пожертвований от Лебедева, увидав, что это за человек. Она, которая платила деньги тем, которые находили ей пожертвователей, она отказывается от жертвы людей нечистых! Это пирамидально!

Еще одно важное обстоятельство. До Лебедева дошли слухи, что, сверх трех векселей, предложенных к учету в конторе Чебарова, у купца Семенова находятся также векселя от его имени на значительную сумму, 50 или 100 тысяч рублей, доставленные также игуменьей Митрофанией. Он показал нам, что спрашивал об этом игуменью, и она обещала ему успокоить его. Вслед за этим он получает от нее записку, в которой между прочим значится: «приезжайте ко мне завтра; Семенов был у меня, я с ним покончила; хочу вас успокоить». Она объяснила эту записку тем, что спешила успокоить Лебедева; Семенов ей сказал, что никаких векселей от имени Лебедева нет. Но что значат слова «я с ним покончила»? Что такое она могла покончить с Семеновым, что могло интересовать Лебедева? Очевидно, что она взяла у Семенова другие фальшивые векселя Лебедева, которые потом исчезли. Эта записка и объяснение игуменьи Митрофании показывают, с одной стороны, ее лживость и способность к изворотам, а с другой стороны, что выпущена была целая масса фальшивых векселей от имени Лебедева, исчезнувшая после его заявления о подлоге.

Материальным доказательством подлога векселей служат показания сведущих людей, которым были предъявлены для сличения подписи в заподозренных векселях с несомненными подписями Лебедева.

В числе экспертов были и граверы, лица, изучающие и производящие малейшие штрихи, не заметные простому глазу. Эксперты и в Петербурге, и здесь в Москве объявили, что хотя подписи на векселях с первого взгляда и представляют сходство с подписями Лебедева на несомненных документах, но при ближайшем рассмотрении оказываются подложными. Вы сами сличали эти подписи и можете судить, насколько правильно заключение экспертов. Замечу, что если экспертиза почерка может иногда не внушать полного доверия, то, во всяком случае, не в настоящем деле. Мы видели, например, что игуменья заявила, что может писать различно. Почерк такого лица не может иметь постоянного характера. Но Лебедев не пишет до двух часов ночи, подобно игуменье; он не пишет докладных записок по судебным делам, все его сочинения ограничиваются подписью на счетах и других торговых документах: «С.-Петербургский I гильдии купец Дмитрий Николаевич Лебедев». Тогда подпись приобретает устой, неизменность; однообразно пишутся буквы, штрихи, росчерки. Все это как зарубленное раз навсегда. Каким бы пером, в каком бы положении он ни писал, подпись его всегда будет иметь один и тот же характер. У нас, сверх того, была и другая экспертиза — лиц, знающих Лебедева, ведущих с ним торговые дела. Они единогласно объявили подпись на заподозренных векселях подложною, так что под такие векселя денег бы не дали.

Но самым важным доказательством подлога я считаю доказательство моральное, психическое. Игуменья Митрофания говорит, что Лебедев подписал бланки векселей при ней самой, в квартире Трахтенберга. Следственно, если вы признаете векселя не подложными, то вместе с тем вы признаете Лебедева лжецом, клеветником, лживым доносчиком. Как, этот богач отказывается от своей подписи, обвиняет в подлоге женщину, монахиню? Какая гнусность! Мало того. Если верить игуменье Митрофании, то выходит, что Лебедев, выдавая ей вексельные бланки в 1871 году, тогда уже задумал отречься от подписи, чтобы без хлопот получить орден, и тогда он изменил свой почерк. Сколько здесь адски обдуманного; какую ненависть и презрение должен был бы внушать Лебедев, если бы утверждения игуменьи Митрофании были справедливы, если бы подписи не были признаны подложными! Да как он, злодей, навострился изменять руку еще в 1871 году, что обманул и петербургских, и московских экспертов; и те и другие признали подписи на векселях несходными с его несомненными!!

Господа присяжные, я вас предупреждал, что дело Лебедева самое страшное из всех трех, в которых судится игуменья Митрофания. В самом деле, если вы признаете векселя М. Солодовникова не подложными, брат его, гражданский истец, потерпит материально, но он не опозорен; он заявил о подлоге, имея известные доказательства, не своих векселей, а векселей брата; если документы от имени Медынцевой будут признаны правильными, она будет разорена, но не опозорена. Но если векселя от имени Лебедева будут признаны не подложными, тогда он покроется позором, он — преступник, задумавший адскую махинацию, чтобы погубить невинную женщину; я не знаю ничего хуже такого возмутительного деяния.

Итак, господа присяжные, вопрос ставится в упор; надобно вам выбрать одно из двух положений: или то, что Лебедев, человек богатый, честный, тихий, делающий втайне добро, жертвующий тысячи с просьбой не оглашать его имени, не ищущий никаких отличий, задумал погубить игуменью Митрофанию и для этой цели, еще до 1871 года научившись изменять свой почерк, подписал ей вексельные бланки для получения ордена (которого не искал в других случаях), изменил почерк так ловко, что не побоялся отречься от векселей и вызвал против себя сильного противника; обманул экспертов в Петербурге и Москве, обманул обвинительную власть. Вам предстоит признать или это положение, или другое: что игуменья Митрофания, занимавшаяся, по ее собственным словам, делами непристойными, в особенности для монахини, женщина, предлагавшая, по ее словам, Лебедеву фальшивую расписку о несуществовавшей поставке, уличенная по этому делу во всевозможной лжи; что она, помня, как ей раз сошел с рук вексель в 2 тысячи рублей от имени Дубровина с фальшивым бланком Лебедева, благодаря тому, что она уплатила деньги, затрудняясь в получении денег по векселям Солодовникова — составила подложные векселя от имени Лебедева с целью воспользоваться только учетом их, а потом по наступлении срока выручить их, рассчитывая при этом, что Лебедев и не узнает о дисконте его векселей, а если и узнает, то такой тихий и робкий человек не захочет подымать бури, что она всегда успеет его убаюкать выдачей расписки, запугать связями и положением.

Господа, могу ли я сомневаться, которое из этих двух положений вы признаете правильным?

Я не хотел останавливаться на одном доказательстве, приведенном игуменьей Митрофанией, так оно слабо, неестественно. Я говорю о показаниях двух монахинь, Досифеи и Зинаиды, показавших, что они видели, как Лебедев подписывал вексельные бланки на квартире Трахтенберга. Что это за показание! Они входят по очереди в кабинет, кланяются в ноги игуменье, отвечают на ее вопросы, потом уходят — и в эти несколько минут, в этом положении, когда письменный стол у них сбоку, они видят, что Лебедев пишет векселя, и видят даже, сколько векселей. Нельзя, впрочем, к ним строго относиться; мне жаль этих бедных женщин. Они находятся под таким влиянием игуменьи Митрофании, что беспрекословно подписываются на бумагах, не зная их содержания, выдают на себя долговые документы. Кто знает, какими суеверными путями,— может быть, видениями, вроде тех, о которых она говорит в одной из перехваченных записок,— она могла убедить их, что они видели то, чего они не видели. Не знаю, следили ли вы, гг. присяжные, за выражением лица игуменьи Митрофании при допросе монахинь. Я не спускал с нее глаз в это время; я ясно видел, как нижняя губа ее шевелилась, как бы повторяя про себя показания монахинь; как она делала головой едва заметные знаки одобрения на их показания. Я произвел перед вами опыт над искренностью показаний монахинь. Я спросил у Харламовой, есть ли у нее денежный капитал или недвижимое имение. Вы видели, как она в течение нескольких минут маялась, не решаясь дать прямого ответа, и посматривала на игуменью. Все это потому, что к этому вопросу она не была подготовлена, она боялась стать вразрез с показанием игуменьи.

Вот, господа присяжные, все обстоятельства дела Лебедева. Я старался изложить их вам как можно проще. Я уверен, что вы пришли к убеждению в том, что векселя от имени Лебедева подложны и что в этом подлоге виновна игуменья Митрофания. Судьи праведные! Не дайте Лебедева, человека невинного, в обиду и на позор. Об этом деле много говорили до начала судебного заседания; многое из этого невольно должно остаться в вашей памяти, хотя оно и не должно теперь руководить вами. Люди беспутные громко выражали желание, чтобы Митрофания была осуждена потому только, что она монахиня; люди слабые желали, чтобы она вышла из суда с торжеством, опять потому только, что она монахиня. Но то, чего честные люди должны желать, то, чего они имеют право ожидать от вас, это то, что вы при священнодействии правосудия, отложив всякое иное попечение, скажете правду, не обвиняя человека невинного, каков Лебедев. Господа присяжные! При разборе мрачных дел об игуменье Митрофании выяснилось несколько утешительных фактов для нашей общественной нравственности. Двести тысяч, данных Серебрякову с компанией, не спасли скопца Солодовникова от следствия и заключения под стражу; десятки тысяч и разные протекции не помогли игуменье Митрофании снять опеку с предавшейся пьянству Медынцевой, чтобы забрать ее в свои руки; ничто не спасло и ее саму от следствия и предания суду. Мы верим, что и теперь никакие хитросплетения, ложь, лицемерие и монашеские рясы не помогут ей отуманить ваш разум и совесть; мы верим, что теперь настала минута, когда все злое, что она так долго сеяла, она его и пожнет!

Господа судьи и господа присяжные заседатели! Пришло время свести счеты игуменьи Митрофании по делам с Солодовниковым и Медынцевой, за которых я пришел ходатайствовать на суде. Пришло время решить: клевета врагов или темнота собственных поступков привели игуменью и весь этот штат на скамью подсудимых. Десятидневное доказанное вашими запросами внимание к делу обязывает меня щадить ваше время, и вы позволите мне прямо вступить в середину этого дела, прямо заняться решением существенного вопроса процесса.

Хороши ли документы, написанные от имени Медынцевой, не взяты ли они задними числами, когда она была под опекой, выманены путем обмана и пущены в свет с целью разорить ее?

На этот вопрос нет возражения. Особенность процесса Медынцевой в том и состоит, что подсудимые не отвергают обмана, только стараются свалить зло с одной головы на другую. От хорошей вещи, от честного дела никто не отказывается; хорошую вещь не прочь иметь и тот, кому она не принадлежит. А здесь мы видим не то: всякий чуждается этих векселей. Спрашиваем Трахтенберга: ваши эти векселя?— Нет, нет, это матушка мне их дала. Спрашиваем Красных — а на ваше имя писанные — ваши?— Нет, мне матушка велела написать, я написал и ей отдал. Макаров тоже отмахивается рукой в ее сторону, а игуменья, в свою очередь, валит вину на Макарова, Трахтенберга и Толбузина...

Есть векселя, писанные на подрядчиков общины и на монахинь, но и те в один голос отвечают, что с Медынцевой векселей не брали, дел не имели и что до опеки,— она была им неизвестна.

Казалось бы, при таком порядке вещей следствие должно было остановиться на тех, на чьи имена писаны векселя. Но к чести правосудия, оно не оставалось на внешности, на орудиях преступления; оно проникло вглубь, отыскало действительных виновников, отыскало душу преступления и предложило труды свои вашему вниманию. Следствие доказало вам, что было время, когда Медынцева, отданная под опеку, жила у игуменьи Митрофании и подчинялась ее влиянию. Защита не оспаривает подобной черты характера Медынцевой и в течение этих дней очень часто обращала внимание на то, что и сейчас Медынцева подчиняется слепо влиянию тех, кто ее окружает и кому она верит. Медынцева была такою и тогда, и игуменья имела все средства взять с нее бланки. Но когда они взяты? Обвинение предполагает, что это случилось в квартире Трахтенберга, когда взяты были с нее подписи на продолговатых белых бумажках. Я не стану поддерживать этого положения. Медынцева, с полной откровенностью показывавшая о деле, что она помнит, рассказала, что всегда и везде бесконтрольно подписывала все, что ей приказывала игуменья; но рассказывая, что она помнит, она сочла долгом не утверждать того, что эти белые бумажки были векселя.

Не уловив момента, когда были взяты бланки, обвинение и потерпевшая сторона ничего от этого не теряют. В дальнейшей судьбе векселей, в их пользовании и способе обращения их выясняются люди, кому эти векселя были надобны, и средства, какими они пользовались при этом.

У нас есть факт, что текст векселей в большинстве написан измененною рукой игуменьи, в чем она здесь созналась, хотя и отрицала это на следствии,— факт, что они написаны на имя ее послушниц, на имя ее подрядчиков и ее спутников в делах — Махалина, Трахтенберга. Каким же образом могло случиться, что обманывали Медынцеву Трахтенберг и Толбузин с Макаровым, а на векселях появлялись не отвергаемые ее послушницами безоборотные бланки и собственноручные тексты игуменьи? Игуменья говорит, что тексты и бланки были заранее написаны для дел Смирновых, что эти тексты и бланки исчезли и ими злоупотребили ее бывшие друзья и ближние. Неправдоподобное объяснение! По делу Лебедева игуменья говорила другое, что она, напротив, любительница на случай нужды брать с купцов бланки без текста, а здесь уверяла, что у нее заранее заготовляются на случай надобности тексты без подписей.

Затем, есть или нет правды в объяснениях игуменьи о похищении бланков, но написанные задним числом и выманенные у Медынцевой подписи на векселях в начале 1873 года все собираются в руках игуменьи. Это время сушкинской сделки. Она очень характеристична. В ней мы увидим всех действующих лиц этой обирающей Медынцеву компании и единодушную работу для этой цели.

Из слов Ушакова вы знаете, что на 150 тысяч рублей векселей Медынцевой он свез к Сушкину. Сушкин не изумлялся, не сомневался: от игуменьи он уже знал о товаре, ему предложенном. За векселя он заплатил полтину за рубль, заплатил товаром, который ценил втридорога; и свидетели обвинения, и свидетели защиты единогласно свидетельствуют о чудовищном барыше, о ростовщической жестокости Сушкина, который захотел попользоваться 150 тысячью рублей Медынцевой, заплатив за это много-много по 30 или 35 коп. за рубль. Куда же пошли вырученные деньги? В общину и к Макарову. Из чего состояли векселя? Из векселей руки Митрофании и прибавленного десятого векселя, писанного на имя Яненко, свояченицы Макарова. Эта Яненко признает, что она писала его по просьбе Макарова. Прежде она говорила, что подпись Медынцевой уже была; на суде она отступила от прежнего показания; она сказала, что когда текст был написан, подписи не было. Мы не верим этому; это показание подделывается под объяснение Макарова, на суде утверждавшего, что этот вексель без подписи он вручил игуменье, а та уже добыла подпись Медынцевой. Мне кажется до очевидности ясным, что Макаров был владельцем этого векселя, что он просил Яненко, как она и показала на следствии, вписать текст. Зачем же он попал к нему? Да недаром же Макаров, опекун Медынцевой, помогал игуменье и Сушкину обобрать Медынцеву. Что за бескорыстное служение злу! И вот вексель на имя Яненко и часть денег, уплаченных Ушаковым Макарову и Порохонцеву, обличают Макарова. Нет сомнения, что бланк Медынцевой есть дар, предложенный Макарову за содействие при сбыте векселей опекаемой. И поработал Макаров! В опекунских бумагах мы читаем запрос Сушкина опеке о достоинстве векселей Медынцевой; такой же запрос опекуна Медынцевой и ее покорное признание, что эти векселя действительны и писаны в 1869 и 1870 годах до опеки. А ведь о том, что эти векселя дурны и эта подписка Медынцевой не верна, никто не спорит. К чему же было лгать себе во вред Медынцевой? Подписка эта могла быть взята или принуждением, или на заранее подписанном бланке, данном Макарову. Но Медынцева не обвиняет Макарова в принуждении и взятии бланков; следовательно, этим материалом его ссудила та личность, которая владела такими бумагами, а личность эта — игуменья, по свидетельству ряда лиц, здесь допрошенных.

Этим работа не кончилась. Домашние подтверждения недостаточны для Сушкина, и Макаров задумал взять с Медынцевой подтверждение нотариальное, чтобы ни время, ни место взятия бумаги не подлежали сомнению. Является к Медынцевой нотариус Подковщиков и берет заявление. Макаров сидит уже у Медынцевой и дает ей совет подписать заявление, обнадеживая ее ничтожностью этой бумаги. Никого другого, кто бы, по-видимому, от игуменьи дожидался этой бумаги, нотариус не видал. Кто же, как не Макаров, брал эту бумагу?

А в это время не дремлет и игуменья. Обеспеченная первым завещанием Медынцевой, совершенным у нотариуса Рукавишникова, в пользу общины, игуменья заменяет это завещание другим. Медынцева едет в Серпухов и при участии священников Владычного монастыря в качестве свидетелей совершает завещание, где специально подтверждает свои до опеки данные долги, долги, которых, по общему сознанию всех, не существует. Не Медынцевой нужна была эта ложь, а тем, кого это касалось. Что завещание есть дело игуменьи, это несомненно; оно у нее и хранилось до сих пор. Что этим завещанием укреплялись интересы Сушкина — ясно; что с этою целью оно писалось — несомненно. Значит, в Серпухове хлопотали о Сушкине и интересовались им.

Получив эти векселя, Сушкин хорошо понимал, что они низкой пробы. Как же поправить дело? Придумано недурно: Сушкин, старожил Москвы, хорошо знающий, что Медынцева живет в Москве, знающий это от ее опекунов, с которыми вел переговоры до покупки векселей, вдруг усылает векселя для взыскания в Курск, Орел и Тамбов. Переезжая из города в город, его услужливый поверенный заявляет, что Сушкину неизвестно местожительство Медынцевой, и вызывает ее через Сенатские Ведомости. Кто из граждан читает эту газету? Никто. Пройдет срок, и вот по закону суды постановят заочное решение, оно войдет в законную силу. Сушкину выдадут исполнительные листы, с которыми уже спорить нельзя, и деньги отдать придется. Но, к счастию, в лице опекуна Гатцука и поверенного Иванова Медынцева встретила защиту. Было доведено до сведения властей о Подковщиковской бумаге и приняты законные меры к уничтожению вредных последствий. Тогда пошла иная работа, направленная к тому, чтоб устранить вредных людей, а вредные люди те, кто мешает обобрать Медынцеву. Вы знаете, что старались сместить Гатцука: именем Медынцевой без ее воли уничтожают в Полицейских Ведомостях доверенность, данную Иванову. «За что же вы лишаете меня полномочия, не я ли спас вас от разорения, задуманного Макаровым?» — спрашивал он доверительницу. Она изумлена. Она этого не делала. Тогда делается в газетах новая публикация, и обнаруживается ложь первой. Что же делает Макаров? Он спешит заявить, что первая публикация была искажена, что типография ошиблась. Публикация эта делается от имени типографии, вроде извещения об опечатке. Но кто не видывал, кто не читывал Полицейские Ведомости? Скажите мне, случалось ли вам встретить редакторские поправки в этой газете? Не запомню такого случая. Поэтому та особая щепетильность, с какою исправляется первая публикация Медынцевой, не есть ли дело Макарова, который увидал, что он нарвался в этом деле?

Я думаю, что дело Сушкина — общее дело игуменьи и Макарова.

Векселя на имя Красных носят тот же след работы игуменьи и Макарова. Красных признался, что игуменья упросила его написать текст, указывая на благо общины; игуменья факта не отвергает. А по передаче этих векселей какой-то г-же Тицнер, по словам того же чистосердечно сознающегося Красных, ведь уж не игуменья, а Макаров потребовал расписки о продаже векселей и получении расчета.

Кроме Тицнер, оказались векселя еще на имя несуществующего лица Карпова. От Карпова они переходят к какому-то Мейергейму. Где этот Мейергейм? Кто он? Этого, как и личности Тицнер, мы не могли узнать. Вообще, кроме Сушкина, характер которого и жадность к наживе мы достаточно изучили и которого смерть освободила от ответственности, прочие владельцы куда-то скрылись, куда-то бежали. Темные люди... Они охотно вступили в темное дело и скрылись от опасности, выдав одну игуменью, рассчитывая, не спасет ли ее сан и положение, не удастся ли ей каким-нибудь способом обмануть правосудие и выйти чистою. А если это свершится? О! Тогда выползут они из своих нор и, осмеивая слабость правосудия, начнут рвать в куски чужое добро, и уже не спрячутся, а гласно будут заявлять свое местожительство, может быть, придадут ему блеск и роскошь на добытые средства.

Но довольно об этом. Темное происхождение и ничтожность добытых обманом векселей явны, явно и участие подсудимых. Оно вызвало со стороны Сиротского суда преследование, к нему присоединилась Медынцева. Началась борьба. И какие же средства для этой борьбы затеяла игуменья?

Игуменья подрывает значение следствия тем, что поданная Медынцевой жалоба писана не ею, а мною, а ею подписана. Да, это так. Но что же из этого? Разве просьбы, подаваемые суду, пишутся теми, кто подписывался? Разве вы, являясь к вашему поверенному или знающему законы человеку, заставляете его под ваш диктант писать нужные бумаги? Вы излагаете ваше желание, просьбу, обстоятельства, а знающий человек или адвокат даст отделку или форму бумаге. И мне странно, что на это обращено внимание ваше не только подсудимыми, но и защитой игуменьи. Разве в вашем портфеле о вашей деятельности нет таких случаев, разве вы стесняете себя способом выражения неразвитых просителей, заявляющих свои справедливые, но неловко выраженные просьбы? Адвокат не писарь; он обязан согласоваться с желанием, а не развитием клиента.

Защита подрывает дело, указывает на нравственные недостатки таких свидетелей, каковы Толбузин и Ефимов, и ставит это в укор обвинению. Да разве они — основа дела, разве на них держится дело и наше требование? С доверием к Толбузину мы не относимся: два года приближенный игуменьи, два года наперсник ее торгово-промышленных тайн, пособник ее в делах Медынцевой, мог ли он остаться добросовестной личностью? Он — улика, живое обличение игуменьи. Он страшен нам, и опека ни минуты не сомневается в его вредном влиянии на Медынцеву. Но на суд нельзя тянуть человека нехорошего, пока не уловят его в делах. А ведь Толбузин именно и стоит в таком положении. Говорят, что ему и Трахтенбергу дан был вексель на 6 тысяч рублей от имени Медынцевой. Но ведь вексель этот нашелся не у него, а у игуменьи, и написан он на имя одного Трахтенберга. Он сознает, что расписку в 6 тысяч рублей игуменья просила его написать на его имя, но мы ее не могли найти. Словом, пока Медынцева была в руках Макарова и игуменьи Митрофании, явилось на сотни тысяч векселей, а теперь, пока не оторваны еще от Медынцевой Ефимов и Толбузин, никаких обязательств не появляется.

А если эти люди, обойдя бдительность теперешней опеки, сумеют воспользоваться Медынцевой, то разве сегодня же закроется суд на Руси? Уйдете вы домой — на ваши места сядут другие; вот эта решетка и скамья подсудимых не уберется; мы не устанем просить тех, кто займет ваши судейские места, о законности и правосудии. Новая опека — опека энергичная. С передачей в руки ее дел Медынцевой судебная власть встретила поддержку и ни малейшего противодействия. Медынцева в первый раз спокойна и довольна ею. Начинать же с Толбузина и Ефимова было бы бестактно. Это маленькие и неопасные злодеи. Преследуя маленьких, мы даем дерзость большим, а справившись с большими, до маленьких дойти всегда успеем. Когда, войдя в кладовую, хозяин выгоняет тайно забравшихся крыс, и мыши разбегутся по норкам. Далее адвокат разобрал показание инокинь и показаниям монахинь Магдалины и Зинаиды противополагал показание монахини Феодосии.

Она сперва дала благоприятное для игуменьи показание, но затем, мучимая совестью, показала следователю, что она боялась депутата от духовного ведомства, оттого и говорила, что вексель Медынцевой она писала по приказанию игуменьи. Ее слова: «Я в монастырь пошла не для того, чтобы лгать», ее слова: «Я под присягой лгать не могу...» Какой укор игуменье, какое обличающее тайну ее обители слово!

От тех показаний, в которых есть все, кроме правды, как разнится свидетельское показание архимандрита Григория! Вот свидетель не из подвластных игуменье Митрофании, свидетель, носящий на себе высокий сан монашества и долг священства. Глядите, как он держит себя на суде. Одно слово его за игуменью могло бы поколебать обвинение, но он дорожит правдой и поэтому ничего полезного не может сказать для обвиняемой. Тою же правдой дорожит и выше его стоящий архипастырь митрополит Иннокентий, письмо которого мы прочли вчера. Каждое слово, каждое выражение его знаменательно. Вы помните, что игуменья, по словам владыки, два раза привозила к нему Медынцеву. «Раз она была одета,— говорит митрополит,— неприлично, крайне бедно, а другой раз прилично». Слышите: не успела еще сшить ей приличного платья, а везет уже к владыке. Зачем такая торопливость? Ответ в том же письме. «Игуменья,— продолжает архипастырь,— сказала, что Медынцева жертвует общине дома», что Медынцева подтвердила. Вот зачем ее привозила игуменья Митрофания. Не успела одеть, а уже берет с нее дом. Заметьте еще, что у владыки это словоохотливая женщина, которая здесь говорила так много о себе, о своей опеке, молчит и только подтверждает чужую речь — речь игуменьи. Слышите ли вы в этом ту деятельность, которую мы и доказываем, что игуменья держала Медынцеву в руках и заставляла ее только подтверждать ее слова, запрещая всякую от себя исходящую беседу, всякое проявление своей личной воли?

Вот когда началось дело с Николаем Медынцевым, когда он ценою дома в 125 тысяч рублей и обязательств на 50 тысяч рублей купил право говорить с матерью, игуменья действует иначе: Николая Медынцева она с собой не везет к владыке, а, по словам письма, только доносит о нем архипастырю. Обвиняемая знала, что он скажет, почему он решился на вынужденную жертву, и что архипастырь не похвалит затей игуменьи. Указав еще на несколько данных по делу против подсудимых, адвокат так заключил свою речь по делу Медынцевой.

Неприглядная картина рисуется перед нашими глазами, когда мы вспомним все, что проделывалось с этою женщиной и кем проделывалось! Игуменья — душа этого дела; темные личности вроде тех, кого она привела с собой на скамью, и тех, чьи имена так часто повторялись на суде — Фриденсоны, Сушкины, Тицнеры, Мейергеймы,— ее друзья и сообщники сомнительных денежных сделок. Инокини — векселедержательницы и бланкоподписательницы, и притом услужливые ее свидетельницы на суде, и какие, к стыду своему, свидетельницы! Верь после этого внешности! Путник, идущий мимо высоких стен Владычного монастыря, вверенного нравственному руководительству этой женщины, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идет мимо дома Божьего, а в этом доме утренний звон подымал настоятельницу и ее слуг не на молитву, а на темные дела! Вместо храма — биржа, вместо молящегося люда — аферисты и скупщики поддельных документов, вместо молитвы — упражнение в составлении вексельных текстов, вместо подвигов добра — приготовление к ложным показаниям — вот что скрывалось за стенами. Стены монастырские в наших древних обителях скрывают от монаха мирские соблазны, а у игуменьи Митрофании не то. Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру было не видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители!

Игуменья говорит: «Не для себя, для Бога я делала все это!» Я не знаю, для чего совершали это ограбление, но Богу таких жертв не надо. Каинова жертва не может быть Ему приятна; лепта добровольного приношения вдовицы Ему лучше золота фарисейского. Ей это известно лучше нас, так пусть же не прикрывается она этим, пусть кощунством не обморачивает умы. Пусть ее дела во всей наготе своей свидетельствуют на нее и на друзей ее!

Солодовниковское дело, этот венец дел игуменьи, по выражению обвинительной власти, имеет ту особенность, что подсудимой не на кого сбрасывать вины. Люди Медынцевского кружка давно оказались ненадежными, дерзость преступления могла смутить преданных ей инокинь; пришлось все совершить одной, доверив лишь часть тайны Махалину. Если же сбрасывать вины не на кого, то осталось одно средство — отрицать преступление, отрицать до крайности, с невозможной, раздражающей смелостью, отбиваться средствами отчаянной схватки, которые сами по себе обличают подсудимую в том, в чем ее обвиняет прокуратура и за что преследуем мы. Вы слышали, что чудовищная масса векселей на 460 тысяч рублей, ряд расписок на 35 тысяч рублей, на 50 тысяч рублей, на 200 тысяч рублей, две по 250 тысяч рублей и, наконец, расписка на 580 тысяч рублей — вот творение ее рук. Сумма, далеко превышающая все состояние Солодовникова,— вот приписываемая ему жертва. Сотни писем и записок, будто бы им писанных, писанных, когда он еще был жив, и направленных на то, чтобы подорвать настоящее дело,— вот средства ее борьбы.

Мы усомнились в этой жертве и начали борьбу. Что же сказало следствие в нашу защиту?

Обзор документов, сделанный вами и экспертизой, показал, что мы имеем дело с подлогом. Вы слышали слово экспертов: никогда еще на суде не раздавалась такая энергическая, такая богато мотивированная речь сведущих людей по этого рода делу. Потратив несколько дней напролет на самое тщательное изучение рукописей настоящего дела, доказав своими ответами по делу Лебедева и по вопросу о сличении почерков игуменьи на разных векселях осторожность, они резко и решительно высказались о подлоге документов Солодовникова и его писем. Литограф Бекан взялся на суде публично изложить ход мысли экспертов и указать на материалы, которые дали основание их мнению. Он чертил вам буквы, как их пишет Солодовников и как они написаны в подложных бумагах, и вызывал защиту указать отступления или исключения. Она не нашла их. Он открыл вам, что под подражанием руке Солодовникова, старческой, дряблой, но весьма оригинальной, скрывается рука, пишущая прекрасно, владеющая почти искусством каллиграфа. То же сказали и другие эксперты. Они сказали и доказали вам, что кроме неумения писать, Солодовников не знал и правописания, и привели рельефные примеры на словах «генварь», «дикабрь», которые написаны правильно лишь в документах игуменьи. Они указали вам, что Солодовников писал свое отчество всегда «Грасимович», сливая оригинально букву «е» и букву «р» в одну букву, а на подложных документах везде написано «Герасимович». Эти указания весьма важны. В самом деле, отчего Солодовников, всегда пишущий одним почерком, только для игуменьи переменил его, отчего, всегда пишущий неправильно, только для игуменьи Солодовников пишет и отчество свое и название месяцев безупречно в грамматическом отношении? Ответ один — оттого, что не Солодовникова, а чужая рука, умеющая писать, как каллиграф, знающая грамматику, потрудилась за него.

Хорошо пишущий может еще иногда писать дурно, но чтобы Солодовников, до 70 лет писавший дурно, связно, так что трудно читать, вдруг бы с 18 декабря 1870 года по 5 января 1871 года стал писать каллиграфически — это невозможно и прямо изобличает подделку. Точно так же вдруг появившаяся грамматическая правильность в названии месяцев, правильность, исключительно замеченная в документах игуменьи и не повторяющаяся в современных подделке бесспорных документах, может быть объяснена лишь преступным происхождением документов. А характеристическая манера писать «Грасимович» вместо «Герасимович» разве не улика? Правда, защита обращала ваше внимание на то, что подделыватель не станет настолько свободно отступать от оригинала. Но защита забыла, что единственный бесспорный документ — расписка в 6 тысяч рублей,— бывший в руках игуменьи и подписанный именем, отчеством и фамилией, был ею подан ко взысканию еще в 1871 году, при жизни Солодовникова, когда о подделке она еще и мысли не имела,— оттуда он, оплаченный тогда же, перешел к нам, и у игуменьи не было подписанного отчеством оригинала. У нее оставались письма Солодовникова, которые ей и служили оригиналами, а в письмах отчеством не подписываются; вот почему ей слово «Герасимович» пришлось воспроизводить по отдельным буквам и оно изобличило ее.

На экспертизу, конечно, будут нападки, будут говорить, что за наука чистописание! Но, господа, не всегда научные сведения необходимы для суда; бывают предметы и вопросы, где спорный вопрос есть вопрос ремесленный, где хороший мастер — лучший эксперт дела. Едва ли портной не лучше всех решит вопрос о прочности шитья; едва ли мастер фабрики не лучше всех укажет достоинства и недостатки изделий, которые он производит. Чистописание — не наука, письмо — не премудрость, но все же никому, как лицам, занимающимся обучением письму, исправлением почерка, лицам, постоянно воспроизводящим в качестве граверов и литографов чужие письмена, так не знаком навык видеть малейшие особенности почерка и находить сходство и несходство в сравниваемых рукописях. Бекан — эксперт, вызванный самой защитой,— сверх того доказал, что может сделать любовь к делу и добросовестное исполнение обязанности; он показал, что не сразу, не с первого впечатления, а по сличению и сравнению всех особенностей давая заключение о деле, экспертиза письма может иметь убеждающее значение в процессе. Сама защита почувствовала силу этой экспертизы и прибегла к решительному испытанию ее: с разрешения суда она предлагала г. Бекану несколько действительных и фальшивых писем Солодовникова с тем, чтобы он различил их, и вы помните, с каким торжеством вышел из этой борьбы эксперт. На такую экспертизу можно положиться. Со знанием она соединила и нравственное достоинство: энергические, прекрасно мотивированные ответы ее говорили ясно, что мы имеем дело с людьми, убежденными в правоте своего мнения. От единогласной экспертизы отделился только один Михайлов. Один он твердил, что везде и во всем он видел полное сходство. Почему, невольно задавали мы вопрос, вы держитесь особого мнения? Но ответа не получили. Его письменное мнение лишено было всякой попытки на определенность, его ответы вы сами помните. Когда же после Бекана предложили и ему объяснить ход его мыслей, то он для объяснения своего мнения представил предположения о том, что Солодовникову кто-то указывал, как писать отчество, когда он писал векселя игуменьи, что расписки он списывал с какого-то оригинала, словом, ряд таких выводов, которые не решалась поддерживать даже сама обвиняемая. Я не верю этому эксперту, да и вы не поверите. Экспертиза требует двух качеств: знания дела и добросовестности. Без знания невозможно ее производить, без нравственных качеств невозможно ручаться за соответствие ответа эксперта с тем, что он видел на самом деле. Обоими ли этими свойствами обладает Михайлов, вам это подскажет сама совесть.

Но довольно об экспертизе: и без нее, если б ее вовсе не было, подлог был бы очевиден. Припомните, что тексты на Солодовниковских векселях, подобно тому как и на Медынцевских документах, писаны Митрофанией. Это она признает. Но было время, когда она отступалась от этого, так что понадобилась экспертиза, которая и узнала руку. Рука изменена, иначе бы отказываться было нельзя, изменена настолько, что даже Михайлов дал о сходстве ее нерешительный ответ. А зачем сделано это изменение почерка и затем отказ от своей руки? Цель очевидна: игуменья знала, что векселя эти нечисты, что они — плод преступления, вот почему она и заметала след и отказывалась от своей работы. Невинный человек, какое бы преступление ни совершилось в местности, в доме, где он провел время, так не делает, он не боится сказать правды, а лицо, которое знает за собой дурное, старается всеми силами уничтожить следы своей работы и своего пребывания в заподозренной местности. Так поступила и игуменья. Выдает ее и другой образ действий: вспомните сбыт векселей. В 1872 году наступают сроки векселям. Ей нужны деньги. Не проще ли было дать знать наследникам, что у нее груды векселей, сотни тысяч пожертвований? Но она скрывает от них и продает их тайно. Не проще ли было в любом банке дисконтировать? Фирма Солодовникова прочна, вера в нее не поколеблена: банки из-за 1 копейки в месяц учли бы векселя. Но и этого не делается, а по 60 коп., по 50 коп., даже по 40 коп. за рубль сбываются эти векселя темным личностям под строгим секретом. Хороший товар, господа присяжные, не так сбывают. На хороший товар есть и хороший покупатель, неси лишь на базар свое сокровище. Но если товар краденый, воровской, низкопробный, тогда беда с ним показаться на бирже. Такой товар сбывают из-под полы, в темных закоулках, темным, промышляющим покупкою краденого людям. И не то ли мы видим? Кому сбыты векселя? Какие-то могилевские и минские евреи; какие-то Израильсоны, Фриденсоны, Моясы, Мейеры, Эпштейны, Россиянские выползли из своих нор, скупили и ждут минуты запустить свои жадные до чужого руки в чужое добро. Уж по одному этому видна доброкачественность векселей. Эти люди напоминают мне червей: их не видать на свежем куске мяса, на свежем, только что созрелом плоде. Но они кишат на всем разлагающемся и гнилом. Как по чутью бегут они на нечистое дело; но их нет там, где идет честная и открытая сделка, а такой сделки не могло выйти из кельи игуменьи Митрофании.

Изобличает игуменью и сумма векселей, и вид их. Когда пошли поразившие своею неожиданностью слухи о векселях Солодовникова, мой веритель приобрел вексель в 2 тысячи рублей. Домашняя экспертиза утвердила нас в мысли о подлоге. Но враг казался сильным, надо было собирать данные. Пока шла эта подготовительная работа, печать огласила слухи. Тогда игуменья печатно, совершенно ясно заявляет, что у нее векселей только на 200 тысяч рублей. Ни о каких других векселях, ни о каких обязательствах нет и помину. Между тем проходит месяц, и сумма векселей растет до 460 тысяч рублей, являются сверх того расписки. Не ясно ли после той статьи, которую здесь читали, что все документы, кроме 200 тысяч рублей, сфабрикованы уже после? Но если она была способна к подделке после статьи, то разве до статьи она была не способна на то же? Изучив векселя, вы заметили, что они делятся на две группы: векселя черные и векселя, писанные рыжими чернилами. Последние имеют ту особенность, что писаны все в фамилии Солодовникова с начала строки, а первые имеют особенность ту, что фамилия Солодовникова начинается и с начала, и с середины, и с конца строки. Вот эти-то черные векселя и суть векселя второй группы, позднейшие; они появились тогда, когда, по обозрению образчиков первой группы в моем доме, было сказано ее посланному (Толбузину), что форма подписи Солодовникова сомнительна и изобличает сколку с одного векселя. Цвет чернил текста совпадает с цветом чернил подписи. Игуменья здесь дала объяснение странное до смешного: она рассказала, что Солодовников привозил ей пузырек чернил и такой же прислал с Досифеей. Я не стану оспаривать то, чему невозможно поверить, но лучше вам напомню, что весь этот рассказ и свидетельство Досифеи явились уже тогда, как экспертиза предварительного следствия изобличила руку игуменьи в тексте и сходство чернил текста и подписи. Сознавшись в писании текста, игуменья утверждала, что Солодовников привозил ей бланки, подписанные дома, а она у себя вписывала текст, но сходство чернил изобличило единовременность текста и подписи. Надо было выйти из затруднения, и игуменья придумала историю с пузырьками, а Досифея явилась поддерживать игуменью. Насколько ловко и умно это объяснение и сколько в нем правды — на это мне не нужно обращать вашего внимания. Оно само себя обличает.

Когда завязалась борьба, игуменья начала обнародовать целый ряд подтвердительных документов, написанных покойным Солодовниковым. Особенность их состояла в том, что покойный необыкновенно предусмотрительно оспаривал те возражения, которые после него сделали наследники. Так родилось сомнение, денежные ли это документы? Солодовников из гроба отвечает, что документы его денежны и спору не подлежат. Усомнились, мог ли 18 декабря 1870 года он их выдать; явилось письмо от 19 декабря, где он пишет: «Вчера я написал векселей на 79 тысяч рублей, да вечером на 26 тысяч рублей на Махалина». Сомневались, что 18 числа могли быть выданы векселя Серебряному, а позднее Трахтенбергу; игуменья представила письмо, где Солодовников предупреждает наследников, что Серебряного и Трахтенберга векселя особые от Махалинских. Говорили, что в книгах векселя не записаны; Митрофания вынула письмо Солодовникова, где он просит Махалинские векселя не смешивать с фирмскими. (Между тем фирмских векселей у Солодовникова 30 лет никому не выдавалось, по свидетельству представителей фирм, с кем он вел дела, допрошенных на суде.) Поднялся решительный спор о подлоге; она выдвинула ряд писем и подписок, где покойный утверждает, что его подпись действительна. Между тем игуменья сама созналась, что векселя на 200 тысяч рублей привезены ей таким образом, что 27 декабря она получила 79 тысяч рублей, 28 декабря — 42 тысячи рублей, 29 декабря — 79 тысяч рублей, 3 января с Досифеей — 200 тысяч рублей и 5 января — 60 тысяч рублей. Она созналась, что ей привозили бланки, а не векселя. Если же так, то письмо 19 декабря о том, что 18 были написаны векселя на Махалина на 79 тысяч и на 26 тысяч рублей — ложно. Оно писано, очевидно, еще тогда, когда она думала поддерживать объяснение, что векселя были ей вручены готовыми на имя Махалина. А раз она созналась, что ей привезены бланки, то подобного письма М. Солодовников ей писать не мог. Затем, если бы 18 декабря он ей написал на 79 тысяч и на 26 тысяч рублей, то отчего 27 декабря он привез ей лишь на 79 тысяч рублей, а 26 тысяч с добавлением еще 16 тысяч лишь на другой день? Ложными являются и все письма, где Солодовников ей пишет, что векселя на имя Махалина он написал (их прочтено было несколько в виде писем и удостоверений). Если она сама созналась, что векселей он не писал, то отсюда ясно, что этот ряд писем составлен ею в тот период мысли, когда она думала доказывать, что векселя Солодовников привез ей готовыми.

Есть ряд удостоверений (адвокат изложил их вкратце), где Солодовников утверждает, что он по векселям получил деньги с Махалина сполна. Теперь игуменья и Махалин сознают, что Солодовников денег не получал. Очевидно, что этот ряд удостоверений относится к тому периоду мысли игуменьи, когда она предполагала, что спор ограничится гражданским процессом о безденежности.

Удостоверение, что векселя Махалина не фирмские и с ними не должны быть смешиваемы, не могло выйти от Солодовникова. Ему, главе своего торгового дома, лучше всех было известно, что на фирму нет векселей. Ясно, что это удостоверение писал тот, кто боялся спора с этой стороны, но книг торгового дома не знал. Солодовников не мог написать подобного бессмысленного удостоверения. Наконец, количество удостоверений (на 640 тысяч рублей) не совпадало с цифрой векселей. Есть удостоверения (например, Башиловское), данные не только раньше составления векселей, но раньше выдачи бланков. Оно помечено 30 декабря. Между тем векселя, кроме 200 тысяч рублей, на которые уже имеются удостоверения 27, 28 и 29 декабря, даны лишь, по словам игуменьи, 3 января следующего года.

Кроме удостоверений, игуменья дала следствию груды писем по тем же предметам. Глядя на них, изумляешься, неужели у Солодовникова, заплатившего 250 тысяч рублей за хлопоты о своей свободе, боявшегося ареста, вдруг с 27 декабря по 6 января нет другого дела, кроме того, что возить к игуменье векселя, да по два раза с ней о том в один и тот же день переписываться? Особенно интересно письмо от 5 января 1871 года. Оно надписано: «Секретно. 5 января рокового для меня 1871 года».

Прочитав его, адвокат продолжал: 5 января — начало года. В это время Солодовников еще не был арестован. Он еще не знал, что если его арестует следователь, то удержит ли эту меру суд. Ему было еще неизвестно, предадут ли его суду, будет ли он жив или мертв. Поэтому вперед обзывать этот год роковым он не мог. Только тот, кто знал, когда писал это письмо, что 7 января Солодовникова арестовали, что этот арест продолжался до 3 октября, что в это время Солодовникова предали суду, что в этот год он помер, мог заклеймить этот год именем рокового. 5 января Солодовников, не будучи пророком, не мог всего этого знать; представившая это письмо к делу в 1873 году игуменья знала все события 1871 года в жизни Солодовникова и могла обозвать этот год роковым.

Смелость подлогов игуменьи — кажущаяся, внешняя. В самом же деле это грубый и далеко не умный подлог. С механической стороны он легко обнаружен экспертизой; с внутренней, с точки зрения содержания, он сам себя выдает с головой.

Вы видите, что женщина решилась на подлог в 200 тысяч рублей. О нем заговорили. Она огласила сумму векселей, но их подделка кидалась в глаза. Тогда она вздумала пустить новую серию векселей, высшего сорта, вразрез с собственным заявлением о 200 тысячах рублей. Но векселя были слабы; и вот она начинает закреплять их удостоверениями. Пришла ей мысль, что будут оспаривать денежность; она составила удостоверения по этому поводу. Могут возразить торговыми книгами; она их противополагает фирмским документам. Но червь сомнения ее душит, никакие удостоверения саму ее не могут убедить в подлинности ей известного подлога, и она, громоздя удостоверение на удостоверение, создала кучу противоречивых бумаг. Но всего этого мало. Она пишет расписки, вписывает их между строками в старые монастырские книги, в чем здесь наивно сознается, заменяет одну расписку другой, заканчивает дело подлогом в 580 тысяч рублей распиской, о которой в начале 1872 года, когда она переговаривалась с наследниками Солодовникова, не упомянула и с которой копии не прислала (потому что ее в это время еще и составлено не было). Запутавшись в подлогах, она забывает, что в 1871 году был эпизод, изобличающий ее в том, что у нее в этом году не было тех документов, которыми она теперь владеет. Расписка в 6 тысяч рублей, писанная в октябре 1870 года, бесспорна. Она ведь послужила и для экспертизы. Она была в руках игуменьи до июня 1871 года. В это время Солодовников сидел в тюрьме. Брать с него, как брала она вкупе с Серебряным, ей не приходилось; Петербургская юстиция указала ей, что ее дело молиться, а не хлопотать по делам скопцов. Иссяк источник дохода, касса Солодовникова закрылась, и он потерял в ее глазах всякую цену. Хоть шерсти клок с дурной овцы, подумала она и стала взыскивать 6 тысяч рублей по расписке 1870 года. Вы слышали, как она искала: в суд подала, встревожила старика. Я вас спрашиваю теперь: если бы настоящие документы были действительны, то ведь в июне 1871 года они были бы уже у нее. В июне 1871 года Солодовников был для нее жертвователем почти миллиона! Имея миллион векселями и обязательствами от щедрого вкладчика, неужели решилась бы она его беспокоить из-за 6 тысяч рублей, сердить старика и портить дело? Конечно, нет. И я утверждаю, что вымогательством уплаты 6 тысяч рублей по расписке ясно доказывается, что в это время ей щадить его было незачем, что расписка в 6 тысяч рублей была единственная расписка Солодовникова, последний клок шерсти, И игуменья не церемонилась. После разбора каждой расписки в отдельности, г. Плевако перешел к фактам предварительного и судебного следствия.

Появление документов, оправдывающих игуменью каждый раз тотчас после обнаруживавшейся при следствии улики, заявления и дополнительные показания монахинь, вспоминавших забытое только тогда, когда это было нужно для игуменьи, странная находка документов в столе у дьякона Сперанского, рассказ игуменьи о подкупе экспертов, о подкупе Трахтенберга, о подкупе кучера, которого, однако, не побоялась прогнать с места, напоминают те же средства защиты, с какими вы, гг. присяжные, ознакомились в деле Медынцевой.

Секретная переписка из Сущева, в которой игуменья Валерия доносит Митрофании о том, что делается по следствию, а Митрофания просит Торопова подтвердить ее показание, Зинаиде передает целую программу лживых фактов, Эпштейна просит не проговориться о времени получения векселя, о Блюменфельде беспокоится — благополучно ли у него обошелся обыск — рисует нам характер подсудимой и ее друзей. Им ничего не стоит тормозить правосудие; они за добродетель считают скрывать след преступления, за подвиг — ложь на суде. Вся эта переписка указывает, что правды нет в поступках игуменьи и средства, свойственные защите невинности, ей не годятся. Искренность и правдивость показаний ей опасна, она прибегает к обману и подстрекательству на лжесвидетельство. Самым грандиозным образчиком средств защиты игуменьи служит знаменитое донесение в консисторию о пожертвовании. Известно, что оно перехвачено в декабре 1873 года, и из письма игуменье Валерии видно, что писано накануне, между тем оно помечено вторым апреля 1872 года, то есть сделан подлог в рапорте по начальству. Цель его была очевидна: доказать, будто бы в 1872 году уже существовали все те документы, которые она приготовила в позднейшее время. На успех этого подлога игуменья рассчитывала вполне. Зинаиде было приказано солгать о времени вручения ей донесения, а на Розанова (секретаря консистории) возлагалась твердая надежда, что он знает свое дело. И весь этот подлог, эта тонкая работа, сопровождался самым циничным кощунством: Митрофания писала Валерии, что ангел-хранитель и Св. Анастасия вразумили ее на это дело.

Когда донесение попало не туда, куда следовало, и игуменья созналась, что оно писано задним числом, она задумала поправить дело оглашением своего завещания. Это завещание носит следы времени и места своего происхождения. Оно не подписано свидетелями, а между тем заключает в себе распоряжения об имуществе. Игуменья, женщина деловая, не могла не знать, что завещание без свидетелей ничтожно. Если б она действительно писала его в 1871—72 годах, то, будучи на свободе, конечно, скрепила бы его свидетелями и дала бы ему силу. Но ничего этого нет. Ясно, что она писала его там, где свидетелей достать было нельзя, то есть в Сущевском частном доме, куда к ней никого не допускали. Это соображение подтверждается и содержанием завещания. Точно у нее вся жизнь и была только рядом отношений к Солодовникову — ведь все завещание есть докладная, лучшая защитительная записка против данных предварительного следствия. О других важных событиях ни слова, о Медынцевской опеке тоже. Затем в завещании помещен рассказ о Рытовских векселях — факт, опровергнутый судебным следствием. Таким образом, характер завещания определяется вполне: это фабрикация позднейшего времени, написанная для того, чтобы доказать, что векселя и расписки Солодовникова действительно получены в те дни, как это утверждается ею на следствии. Затем конец завещания — восхваление своей личности, своих добродетелей и уверение в своей невинности — прямо рассчитаны на то, что, будучи предъявлено следователю, завещание это прочтется на суде и увлечет слушателей и судей. Вот почему игуменья сама заявила, что она требует, чтобы завещание было прочитано.

Из приемов, которые употребляла игуменья на судебном следствии, заслуживает внимания сцена между игуменьей Валерией и подсудимой. На суде Валерия заявила, что она может подтвердить действительность векселей Солодовникова, но ее сдерживает честное слово, взятое Митрофанией. Та ее торжественно на суде освобождает от честного слова. Тогда Валерия сказала, что при жизни Солодовникова она уже видела документы его, но Митрофанией взят был с нее обет молчать о жертве.

Показание, по-видимому, сильное, но отчего же игуменья Валерия не сказала этого судебному следователю, когда от него зависела честь ее подруги? Честное слово связывало уста? Но ведь и тогда Митрофания могла ее разрешить. Мало того: если слово было взято в 1871 году, потому что жертва была тайная, то ведь в 1873 году тайна миновала, все документы были оглашены — чего же было не сказать следователю о том, что знала Валерия? Из этой нелепости один вывод: Валерия говорит неправду; весь этот грустный эпизод сочинен недавно и сшит такими живыми нитками, что совестно даже и возражать на него.

Все, что я изложил вам, достаточно для признания подлога. Но это не все, что можно сказать против подсудимой. На сотни речей, на целые годы бесед достанет материалов, приготовленных этой женщиной в свое обличение. Позвольте же надеяться, что вы признаете подлог и не дадите семейству, тридцать лет отличавшемуся образцовой коммерческой честностью, разориться, не дадите возможности сообщникам игуменьи, накупившим у нее ее изделия, разжиться неправедно на чужой счет.

Наружные знаки благочестия да не увлекут вас. Давно и искусно злоупотребляла ими эта женщина. Вы уже знаете, что, отыскивая темными и бесчеловечными средствами деньги на свое мнимое служение человечеству, она перед теми, чье имя и внимание ей было нужно, разыгрывала роль добродетельной и смиренной отшельницы. Тартюфы бывают и в женском платье. Но, к счастью, ее скоро разгадали и когда-то принятая как гостья во дворце Ее Величества Александры Петровны, она скоро оказалась недостойной этого места. Свергнутая по заслугам, она продолжала своими поступками отвращать от себя людей, ей когда-то близких. Даже Трахтенберг просил ее освободить его от своего посещения, и где-то в гостинице она должна была приютиться во время своих петербургских афер. И после этого она смеет говорить, что жизнь ее всецело посвящена Богу, что без нее погибнут сироты и бедные, находящиеся на руках ее. Неужели эти фальшиво звучащие фразы найдут отголосок в вашей душе, неужели вы решитесь из сострадания к мнимой добродетели не только признать ее невиновной, но и дозволительными средства ее? Этого благочестия, которое примиряет с людьми и многое прощает им, здесь мы не видали. Овечья шкура на волке не должна ослеплять вас. Я не верю, чтобы люди серьезно думали о Боге и добре, совершая грабительства и подлоги. Не может дочь утешить свою мать, если ценой разврата она достанет ей какой-либо дар; не может Церковь одобрить благотворение верующего, милосердие на чужой счет, путем грабежа и мошенничества; так пусть не прикрываются они под ее защитой и не зовут христианским милосердием ужасающего душу ряда преступлений! Не увлечь ей вас и учением о снисходительности к средствам, когда благая цель достигается ими. Наша Церковь, наша восточная Церковь гнушалась этого правила. Не ошиблись послы Владимира предпочесть ее католичеству. Из этого последнего родилось и охватило мир иезуитство, все оправдывающее во имя цели, опозорившее себя и ту Церковь, из которой оно развилось. Человечество проклинает его, а она, игуменья, пересаживала это ядовитое дерево на нашу почву. Не давайте пустить ему корни: вредное плодовито, вырвите его, чище вырвите на первых порах и спасите честь Церкви, к которой прививает она этот яд, и честь русского правосудия. Не умиляйтесь судьбою сирот и храмов ее обители; на Руси благотворение не оскудело; здесь и там у нас воздвигнуты сотни школ и заведений, равно как вся Русь переполнена храмами и христианскими общинами. Но какие же из этих зданий воздвигнуты на обманы, насилия и подлоги?

Подсудимая скажет вам: «Да, я многого не знала, что оно противозаконно. Я женщина». Верим вам, что многое, что написано в книгах закона, вам неведомо. За это я не решусь осудить вас. Но ведь в этом же законе есть и такие правила, которые давным-давно приняты человечеством как основы нравственного и правового порядка. С вершины дымящегося Синая сказано: «не укради», вы не могли не знать этого, а что вы творите? Вы обираете до нищеты прибегнувших к вашей помощи. С вершина Синая сказано: «не лжесвидетельствуй», а вы посылаете вверивших вам свое спасение инокинь говорить неправду и губите их совесть и доброе имя. Оттуда же запрещено «всуе призывать имя Бога», а вы, призывая Его благословение на ваши подлоги и обманы, дерзаете обмануть правосудие и вместо себя свалить вину на неповинных. Нет, этого не удастся вам: правосудие молодо и сильно, и чутка совесть судей... Пусть строит защита оплот против нас; ей придется защищать полное противоречий и неправды показание подсудимых; ей придется его ставить в основание своего здания, придется пользоваться как материалом показаниями таких личностей, как Ироида, Магдалина, Валерия, Фриденсоны и т. п... жалкий материал... Хрупкое здание!.. От первого вопроса вашего испытующего ума оно пошатнется, от первого прикосновения судейской совести падет во прах; в вашей памяти ничего не останется от их усилий и, если вы захотите разрешить дело по правде, вы правдой удовлетворите все наши требования...

За речью прис. повер. Плевако следовали речи поверенного малолетнего племянника Солодовникова прис. повер. Громницкого и поверенного госпожи Тицнер прис. повер. Алексеева, после чего слово было предоставлено первому защитнику подсудимой игуменьи прис. повер. Шайкевичу. Защитник громко протестует против той страстности и той горячности, как говорит он, с которыми велись прения по этому делу, причем такое отношение к делу и к обвиняемой имело место, по его мнению, не только со стороны представителей гражданских истцов, но и со стороны прокурора. Затем он перешел к характеристике обвиняемой и ее деятельности. Вкратце содержание его речи таково: игуменья Митрофания — общественный деятель, прошлое которого говорит за нее: она — дочь бывшего наместника Кавказского края, выросла в добром, благочестивом семействе. Будучи фрейлиной двора Ее Величества, она предпочла этому положению и светской жизни жизнь инокини и добровольно удалилась в монастырь. Она всегда отличалась глубокою страстью к благотворению: так, будучи еще неотделенной дочерью, она пожертвовала на добрые дела свои фрейлинские деньги и свой шифр. Полученные ею от матери 100 тысяч рублей и все то, что перешло к ней от ее тетки графини Зубовой, Митрофания употребила в разное время на дела благотворения. 12-летнее пребывание игуменьи Митрофании в Серпуховском монастыре было для этого последнего светлым временем; материальная и духовная жизнь монастыря воскресла. Когда в Петербурге возникла община сестер милосердия, игуменья Митрофания была вызвана туда для ее переустройства. Трудами игуменьи Митрофании возникает и Московская Владычне-Покровская община сестер милосердия. Учреждая общины, игуменья Митрофания разрабатывала и уставы для них и здесь впала в ошибку, включив в них пункты, в которых говорится, что начальница изыскивает средства к существованию общин. Эта ошибка и привела ее на скамью подсудимых. Выдаваемые игуменьей Митрофанией векселя не есть пожертвование в точном смысле слова, а лишь помощь, которую некоторые добровольно ей оказывали, давая на вексельной бумаге свои имена; игуменья Митрофания пользовалась такою помощью как орудием кредита. Многие купцы выдавали ей свои векселя, но ни один не заплатил по ним ни копейки. Игуменье ставят в вину то, что она торговала орденами и крестами, но такой порядок не ею установлен. Обвинение игуменьи Митрофании в подделке Лебедевских векселей — клевета. Лебедев — человек, не заслуживающий большого доверия, так как его показания на предварительном следствии оказываются неверными: раньше он говорил, что игуменье Митрофании он никогда никаких векселей или бланков не выдавал, между тем по Дубровинскому векселю, выданному Лебедевым Митрофании, он сам же учинил и платеж. Объяснения же Лебедева, что он сделал это из уважения к игуменье Митрофании, неправдоподобны: нельзя допустить предположения, чтобы купец, дорожащий своею подписью, молчал и не обращал внимания на то, что по городу ходят фальшивые векселя его. Начиная дело о подложности векселей, Лебедев действует очень нерешительно; наоборот, игуменья Митрофания поступает с его векселями вполне открыто: она посылает Фриденсона дисконтировать векселя Лебедева в постоянное его место жительства, чего не сделала бы, если бы векселя были фальшивыми. Должно предположить, что Лебедев возбудил извет о подлоге из страха, так как до него дошли слухи, что его векселей имеется на 150 тысяч рублей. Экспертиза по делу Лебедева — самая сбивчивая и нерешительная, да и вообще, она — доказательство крайне шаткое. Что касается будто бы подделки подписи Макарова, то этого делать игуменье Митрофании не было цели, во-первых, потому что и сам Макаров никогда не отказывал в своей подписи, а во-вторых, его имя в торговом мире ничего не значит, кредитом он не пользовался и не пользуется.

По делу Солодовникова многие доводы кажутся защитнику почти неопровержимыми, но с другой стороны, пожертвование М. Г. Солодовниковым крупной суммы в пользу общины находит себе подтверждение в семейном положении М. Г. Солодовникова и в его личности вообще: с одной стороны, ненависть к невестке, ее детям и нелюбовь к больному брату, а с другой — склонность к благотворению и уважение к игуменье Митрофании, которая старалась выручить его из беды, делают факт пожертвования им солидной суммы в пользу общины весьма вероятным, особенно если принято во внимание, что он роздал свыше 300 тысяч рублей разным поверенным на ходатайство по его делу. Несмотря на то, что заподозренных в подлинности документов очень много, действительное значение для настоящего дела имеют лишь векселя и одна расписка в 480 тысяч рублей, по которой начат был иск в окружном суде. Все прочие расписки, по которым игуменья Митрофания еще раньше возникновения этого дела отказалась от всякого требования, равно как и письма, никакого значения иметь в этом деле не могут, ибо они представлены не как документы, на которых основывается какое-либо гражданское требование, а как судебное доказательство, но игуменья не судится за представление подложных доказательств по делу; она обвиняется в подделке документов денежных — расписки и векселей. За распиской гражданский суд никакого значения не признал и в иске по ней отказал. Хотя дело перешло в судебную палату, но и она может посмотреть на нее, как окружной суд. Да если бы палата и иначе взглянула на эту расписку, то уголовное преследование преждевременно, так как необходимо разрешить судом гражданским креюдициальный вопрос о значении расписки. Что же касается векселей Солодовникова, то безвалютность их вполне доказана. Такова материальная сторона дела, и если в нем есть пострадавшие, то не гражданские истцы, а те, кто давал игуменье Митрофании деньги под эти векселя, и они знают, что игуменья Митрофания перед ними в долгу не останется.

В заключение защитник обращает внимание на благотворительную, полезную деятельность подсудимой и просит оправдательного приговора.

После речи прис. повер. Шайкевича слово дано второму защитнику игуменьи Митрофании прис. повер. Щелкану. Он занялся разбором дела Медынцевой. Указав на злоупотребления, каким подвергалась Медынцева со стороны учрежденного над нею опекунского управления, защитник обратился к отношениям игуменьи Митрофании к семейству Медынцевой, причем доказывал, что Медынцева, над которой была учреждена опека за расточительность, была отдана наемной прислуге, жила очень плохо и не имела даже приличного платья. Игуменья Митрофания сближения с нею не искала, а Медынцева сама через квартального надзирателя Ловягина, не бескорыстно принимавшего участие в ее делах, искала знакомства и защиты игуменьи Митрофании, которая и приняла в ней участие из сострадания к ее ужасному положению. Духовное завещание Медынцевой, в котором она отказывает свое имущество не сыну, а общине, составлено без всякого воздействия игуменьи Митрофании: Медынцева была раздражена против своей семьи еще много раньше своего знакомства с игуменьей Митрофанией, и еще в то время составлено завещание, в котором все свое имение она отказывала Московскому университету. Но университет — учреждение, цель и деятельность которого недоступны пониманию Медынцевой; поэтому вполне вероятно, что, поселившись в общине и ознакомившись с ее благотворительной деятельностью, она изменила свои намерения и решила отдать свое имущество общине.

Переходя затем к обвинению игуменьи Митрофании во взятии с Медынцевой вексельных бланков, защитник указывает на то, что это обвинение построено исключительно на показаниях Толбузина и Трахтенберга; но как тот, так и другой предстали на суде в невыгодном свете, почему показаниям их доверять нельзя, а можно основательно утверждать, что векселя с Медынцевой были взяты обманом Трахтенбергом при участии Толбузина. Игуменьей Митрофанией взято с Медынцевой векселей лишь на 50 тысяч рублей с тем, чтобы достать под них денег для отсылки в Петербург Трахтенбергу, хлопотавшему по делу Медынцевой, что и было сделано. Эти векселя взяты без всякого обмана со стороны игуменьи Митрофании. В сделке с Сушкиным защитник видит вину Сушкина, а склонял Медынцеву признать подложные векселя своими опекун ее Макаров, который составил и два счета на несуществовавшие расходы для получения по ним денег из опекунского управления. Опровергая затем обвинение игуменьи Митрофании в присвоении шубы и муфты Медынцевой, защитник доказывал, что вещи эти проданы по требованию самой Медынцевой за 380 рублей, когда нужно было уплатить Толбузину за поездку его в Рязань по делу Ефимова.

В заключение защитник выразил уверенность в том, что присяжные заседатели не припишут игуменье Митрофании тех действий в отношении Медынцевой, которые были совершены другими лицами, и притом такими, которые стояли во главе учрежденного над нею опекунского управления.

При открытии заседания на следующий день, 18 октября, говорил первым защитник Макарова присяжный поверенный Харитонов, а после него — защитник Махалина присяжный поверенный Пржевальский, обратившийся к присяжным заседателям со следующей речью:

Господа присяжные заседатели! Вместе с игуменьей Владычного Серпуховского монастыря Митрофанией, в миру баронессой Розен, по настоящему делу предан суду временно-серпуховской 2 гильдии купец Алексей Платонович Махалин, защиту которого я принял на себя. Эти два лица, столь различные между собой по происхождению, общественному положению и деятельности, в настоящее время одинаково ждут вашего приговора. Несмотря на такую разницу между ними, по мнению представителей обвинения, их соединила вместе одна и та же злая цель, во имя которой они совершают ряд преступлений. Если верить словам обвинения, то по настоящему делу мы видим пред собою такую массу подлогов и обманов, что самое смелое воображение отказывается верить подобной дерзости преступления: нам считают подложные документы десятками, нам говорят о сотнях тысяч рублей, приобретенных путем обмана и подлогов. И среди такой обстановки нам указывают на робкую, лишенную всякой энергии и самостоятельности личность купца Махалина, которого называют соучастником игуменьи Митрофании в том длинном ряде преступлений, которые ей приписываются. Происходившее перед вами, гг. присяжные, судебное следствие дало достаточный материал для определения значения и деятельности каждого из лиц, участвующих в настоящем процессе. Вы помните, что имя подсудимого Махалина упоминается по двум делам: Медынцевой и Солодовникова; но вы, вероятно, не забыли также и те обстоятельства, при которых имя это упоминается: Махалин провожает Медынцеву, Махалин берет билеты на железной дороге, Махалин отвозит приглашения, Махалин по приказу пишет векселя, Махалин по приказу ставит бланки на векселях и т. п.,— одним словом, если брать мерилом для оценки человеческой деятельности не одно только безмолвное, покорное исполнение чужих приказаний, то, как видите, Махалину вместе с другим подсудимым, Красных, в настоящем процессе должен быть отведен едва ли не самый скромный уголок.

Начало знакомства Махалина с игуменьей Митрофанией было чисто случайное. В 1869 году он берет в аренду у Серпуховского монастыря принадлежащий монастырю мыловаренный завод, и с этих-то пор начинаются отношения его к игуменьи Митрофании, которая вовлекла его незаметно в тот род деятельности, в каком является он в настоящем процессе. Он попал к игуменье Митрофании в самый разгар ее деятельности: оканчивались работы по Серпуховскому монастырю, начиналось устройство общин сестер милосердия, Петербургской и Псковской, полагалось основание общине Московской. Здесь я позволю себе, гг. присяжные, обратиться к этой стороне деятельности игуменьи Митрофании, в которой принял участие и подсудимый Махалин. Что бы ни говорили противники наши, как бы ни старалось обвинение чернить имя игуменьи Митрофании, но к этой стороне ее деятельности нельзя не отнестись с глубоким уважением; здесь она стоит выше всякого упрека, вне всякого порицания. Явившись игуменьей в Серпуховской монастырь, она тотчас же начинает его переделку и перестройку, заводит в нем мастерские, учреждает школу, больницу. Та почтенная монахиня, которая 43 года провела в этом монастыре и истину слов которой едва ли кто-либо может заподозрить, говорила здесь на суде, что с поступлением Митрофании игуменьей в Серпуховской монастырь он стал неузнаваем в сравнении с тем, что был прежде. Если русский человек, проходя мимо этого монастыря, осеняет себя крестом, как говорил нам один из представителей интересов гражданского истца, он осеняет себя недаром; не биржа в этом монастыре, как говорили нам, в нем — дом Божий; в нем школа, где учатся дети; в нем больница, в которой бедный люд получает бесплатно медицинскую помощь. Останутся ли те же стены общины или придется их строить выше, как указывал тот же поверенный гражданского истца, но за этими стенами жили и живут собранные игуменьей Митрофанией бедные дети, бесприютные сироты; там подается и готовится к подаянию помощь страждущему человечеству. И все это дело рук игуменьи Митрофании, над всем этим работает неутомимая труженица — игуменья Митрофания. Но не одно только суровое чувство долга связывает ее в этой работе с ее подчиненными; нет, ее деятельность проникнута любовью, и, в свою очередь, она пользуется неподдельною любовью тех, которые ее окружают. Припомните, например, рассказ священника Скороходова о том, как прощались с игуменьей Митрофанией в Петербургской общине, когда, по словам этого свидетеля, «проливались потоки слез». Нам говорили здесь о том что деятельность игуменьи носит светский характер, что деятельность эта не соответствует строгому уставу монашеской жизни, но при этом забывали об одном: монастырь XIX столетия — не тот монастырь, что был прежде. Было такое время, когда люди, проникнутые сознанием ничтожества всего земного, бросали семьи, общество, бежали в пустыни и там в подвигах умерщвления плоти искали спасения своей души. Наше время совсем иное: теперь монах, чтобы не быть тунеядцем, должен идти в мир; монастырь, чтобы не стать бесплодным учреждением, должен принимать участие в общественной деятельности. И игуменья Митрофания поняла это: она заводит монастырскую школу, мастерские, больницу, под сенью монастырского покрова устраивает общины сестер милосердия; в этом велика ее заслуга! Недаром великий иерарх русский митрополит Филарет ценил такую ее деятельность, недаром же он почтил ее особенным своим вниманием! Здесь, гг. присяжные, поверенный гражданского истца говорил вам, что игуменья преступила те заповеди, которые Господь даровал своему народу с вершин дымящегося Синая; но не забудьте, что тот же Господь простил даже разбойника и даровал ему Царство небесное. Пусть же те дела добра, которые совершила игуменья Митрофания, будут перед вами лучшими ходатаями за нее, и за них многое должно быть прощено...

Я сказал вам, господа присяжные, что подсудимый Махалин очутился именно среди этой деятельности игуменьи Митрофании, на которую я вам только что указывал. Невольно вовлеченный в такого рода деятельность, он доверился игуменье вполне и безусловно. Да и как было не верить? Уже с одной внешней стороны высокий сан игуменьи, знатность происхождения, близость ко Двору — все это не могло не влиять обаятельно на такого простого человека, каков Махалин; с другой стороны, самый род деятельности, для которой требовали его услуг, не мог также, конечно, не оставаться без влияния на него. Ему указывали на женщину, говоря, что она лишена своего состояния, поругана своим мужем, изгнана из своего дома, и просили помочь этой несчастной женщине; он видел перед собой общины для призрения сирот, попечения для больных и раненых, и для таких благих целей просили его ничтожных услуг, в которых он не видел ничего противозаконного. Если другие жертвовали на такое дело капиталы, десятки тысяч рублей, то Махалин считал себя в нравственном смысле не вправе отказать в такой незначительной услуге, как, например, написание векселя на его имя или выставление им своего бланка. Ослепленный величием сана и общественного положения, подавленный энергией и массой деятельности игуменьи, Махалин видел во всех своих услугах только одну благую цель и доверился игуменье Митрофании безусловно. Рассматривая обстоятельства настоящего дела, невольно поражаешься этой безусловной его верою, доходящею иногда почти до самоотвержения, его преданностью, которая не знала границ. Никогда никакие планы не выходили из головы Махалина; вся деятельность его состояла в исполнении только того, что ему приказывали, но никогда не возникло у него даже малейшей тени подозрения в том, чтоб игуменья могла требовать от него чего-либо противозаконного. Представляя в таких чертах личность Махалина и его деятельность, я далек от преувеличения: за меня говорят факты, имеющиеся в деле. Каково же было разочарование Махалина, когда ему вдруг объявили, что все, им сделанное по просьбе игуменьи, есть ряд обманов и подлогов, что оказанные им услуги суть преступления; когда те лица, по просьбе которых и для которых он думал делать добро, явились его же обвинителями! Началось следствие. Махалин был призван к допросу, взят под стражу, предан суду, и вот теперь, убитый горем, измученный физически и нравственно, он ждет вашего приговора. Как-то странно даже видеть, гг. присяжные, на скамье подсудимых человека, обвиняемого в участии в целом ряде тяжелых преступлений, о котором в течение всего процесса на суде никто не сказал ни одного дурного слова! А между тем обвинительная власть приписывает ему преступное участие в деле Медынцевой и в деле Солодовникова. По первому из этих дел его обвиняют в написании текстов на двух векселях, взятых обманным будто бы образом у Медынцевой; сверх того, он обвиняется также в получении денег по вымышленному обязательству Медынцевой на имя доктора Трахтенберга и по счету портнихи Игнатовой. Приступая к разбору этих объяснений, я прежде всего остановлю ваше внимание, гг. присяжные, на показании, данном по этому делу самим лицом потерпевшим — Медынцевой. Когда идет речь о причинении кому-либо имущественного вреда путем обмана, то здесь, конечно, нельзя не придавать большого значения показанию лица потерпевшего о том, кого считает оно виновником нанесенного ему ущерба. Вот почему в качестве защитника Махалина я на суде обратился к Медынцевой с вопросом, считает ли она, чтобы подсудимый Махалин хотел себе когда-либо присвоить ее состояние, на что получил с ее стороны отрицательный ответ. Продолжая затем далее свои показания, Медынцева на мой вопрос о том, имеет ли она какую-либо претензию по настоящему делу к Махалину, отвечала категорически на своем оригинальном языке: «никакой безысключительно». Уж одно такое заявление могло бы избавить, конечно, защиту от представления дальнейших доказательств в пользу подсудимого; но, желая убедить вас еще более в его невиновности, я считаю своим долгом в кратких чертах рассмотреть те данные, на которые указал вам обвинитель, как на доказательства к обвинению Махалина. По первому из обвинений вы вспомните, что сама Медынцева утверждает, что в мае 1871 года в квартире доктора Трахтенберга, где, по ее словам, она подписала те «экземпляры», в которых обвинительная власть видит вексельные бланки и бланки для других документов, Махалина не было, что подтверждают и другие свидетели; сама Медынцева об этих подписях в то время, по ее словам, ни Махалину, ни кому-либо другому не говорила. Махалин, со своей стороны, объясняет, что тексты векселей, под которыми оказались подписи Медынцевой, были им написаны ранее, именно в декабре 1869 года, по просьбе игуменьи для ее родственниц Смирновых, и по случаю оказавшейся ненадобности остались у игуменьи Митрофании. Она сама подтверждает этот факт, и в деле нет никаких дальнейших доказательств, которые опровергали бы показания Махалина. Таким образом, в этом факте не видно положительно никакого преступления. Равно также бланки Махалина на векселях, писанных на имя других лиц, где значатся бланки Медынцевой, поставлены им после бланковых надписей тех лиц, на имя коих векселя были писаны, и нет никакого основания предполагать, что Махалин знал об обманном взятии этих векселей, тем более, что даже та Харламова, на имя которой написаны два векселя, суду не предана. Если обвинение не представляет вам никаких доказательств виновности, то, конечно, вы не можете обвинять человека, потому что всегда всякий предполагается невиновным, пока противное не будет доказано. Что касается затем до расписки в сумме 5 тысяч рублей за купленные будто бы у доктора Трахтенберга драгоценности, то вы, конечно, не забыли, что на расписке этой имеется дважды подпись Медынцевой: под самим текстом расписки и еще внизу страницы, где Медынцева признает долг ее подлежащим уплате. Сверх того, Медынцева подписывает удостоверение опекунам также с признанием этого долга; Трахтенберг дает Махалину доверенность, в которой просит его получить с Медынцевой деньги по расписке. При таких условиях действует Махалин, притом ему весьма легко могло быть известно, что у Медынцевой было описано много бриллиантов, и ничего не было странного, если у Трахтенберга оказались расписки ее о покупке драгоценностей. Махалин видел перед собой тот несомненный факт, что Медынцева признает долг. Хотя Медынцева здесь на суде и отвергла существование этой покупки и долга, но я имею сильное основание сомневаться в том чистосердечии показания Медынцевой, о котором вам уже говорили много. Медынцева, как признает сам ее поверенный, женщина такого свойства, что постоянно находится под чьим-либо влиянием, да это мы видим и из всего дела. И вот благодаря именно тому или другому влиянию она действует так или иначе. Ей сказали, чтоб она говорила, что не подписывала ни одной бумаги иначе, как по приказанию игуменьи Митрофании,— она так и говорит; ей сказали, чтоб она не признавала никаких денежных обязательств,— она так и делает. Доказательством несправедливости ее показаний в этом отношении служат факты, относящиеся к счету портнихи Анастасии Игнатовой, о котором речь будет впереди. Во всяком случае, Махалин утверждает, что он, расписавшись три раза в получении денег по расписке Трахтенберга, ни разу ни единой копейки не получал. Зная, каково участие Махалина в деле Медынцевой и каково его положение было вообще, едва ли мы можем сомневаться в справедливости его показаний в этом случае; тем более, что даже свидетель Толбузин, менее всего расположенный показывать в пользу защиты, и тот говорит, что о получении Махалиным таких сумм, как 5 тысяч рублей из опекунского управления Медынцевой, он никогда не слыхивал.

Сказанное мною по поводу расписки доктора Трахтенберга еще с большей силой может быть отнесено к счету портнихи Игнатовой. И здесь-то, господа присяжные, видна та неправдивость показаний Медынцевой, о которой я упомянул выше. Это единственный случай по делу, когда при подписании Медынцевой документа присутствует лицо, расположенное в пользу Медынцевой, так как Игнатова — племянница того Михаила Ефимова, с которым Медынцева находится в самых близких отношениях, и ее, конечно, никак нельзя заподозрить в желании дать показание не в пользу Медынцевой. Между тем свидетельница эта положительно утверждает в прочтенном за неявкой по болезни на суд показании ее, что сама Медынцева при ней подписала счет на сумму 1 тысячу 500 рублей и просила подписать ее, Игнатову, указывая на свое бедное положение. Если бы при этом было какое-либо выманивание или принуждение Медынцевой с чьей-либо стороны, то, конечно, Игнатова не преминула бы рассказать об этом. Нельзя не обратить при этом внимания также и на то, что счет Игнатовой подписан дважды Медынцевой, и ее собственной рукой написано несколько строк о признании этого счета вполне верным; а между тем в настоящее время Медынцева отвергает его. Вот почему, гг. присяжные, при обсуждении вопроса об обмане или при обсуждении такой личности, как Медынцева, вы должны провести строгую границу между советом и принуждением. Личность эта, как вы видите, легко подчиняется совету каждого, имеющего над ней влияние; но между советом и принуждением или обманом огромная разница, и немыслимо обвинять кого-либо за дачу совета, которому по собственному согласию последовало известное лицо, быть может, иногда даже и не в свою пользу. Махалин, по словам той же Игнатовой, по просьбе Медынцевой расписывается в получении денег по счету, и мне кажется, что в этом случае скорее следовало бы, если обвинять, то Игнатову, удостоверившую правильность счета, а не Махалина, подписавшего получение по нем денег и не получившего на самом деле, так же, как и по расписке Трахтенберга, ни копейки. Таким образом, беспристрастное рассмотрение фактов, относящихся по делу Медынцевой к подсудимому Махалину, мне кажется, должно привести нас к тому убеждению, что в этом деле со стороны Махалина не совершено никаких преступных деяний, за которые он мог бы подлежать наказанию. В заключение, гг. присяжные, я считаю нужным еще раз напомнить вам заявление самой Медынцевой на суде, что к Махалину она никакой претензии по настоящему делу не имеет, и полагаю, что заявление это служит еще лучшим доказательством его невиновности.

Не менее шаткие и недостаточные улики против Махалина приводятся обвинительной властью и по делу Солодовникова. Если из свидетельских показаний на суде не выяснились личные отношения покойного Солодовникова к подсудимому, так как из приказчиков Солодовникова один только Простаков показал, что видел Махалина раза два у Михаила Герасимовича Солодовникова, а остальные отказались даже от простого знакомства с ним, то мы, с другой стороны, в деле имеем несомненные доказательства того, что Махалин находился в самых лучших отношениях к покойному Солодовникову и пользовался его доверием. Так, мы знаем, что Солодовников открыл Махалину кредит у своего мясника Лощенова по покупке сала для Серпуховского мыловаренного завода, который был на аренде у Махалина. Мы видим также самое убедительное доказательство доверия Солодовникова к подсудимому Махалину в таком факте, как вручение ему на 75 тысяч рублей облигаций, чтоб отвезти их в Петербург адвокату Серебряному за ходатайство по скопческому делу. Согласитесь сами, что нужно считать человека очень честным и иметь к нему большое доверие, чтобы поручить ему такую сумму, и притом еще без всякой расписки. Само собой разумеется, что Махалину, как человеку, бывшему при постройке общины и знавшему, насколько Солодовников был заинтересован этим учреждением, слышавшему от игуменьи и от самого Солодовникова о значительных пожертвованиях последнего, не показалось ничего странного, когда он был позван игуменьей для того, чтобы поставить бланки на данных Солодовниковым на его имя, Махалина, векселях. В самом деле, если Солодовников дает Серебряному с лишком 200 тысяч рублей, то почему же было ввиду преклонной старости не сделать ему пожертвования для общины, в судьбе которой он принимал живейшее участие, когда больше некому было оставлять состояние, так как брат больной и богатый человек, а невестку он, как известно, не любил? Последнее Махалину было, конечно, известно, и сделанное пожертвование нисколько не могло казаться ему удивительным, тем более, что Махалин даже и не знал в то время всей цифры пожертвования. Внешний вид векселей равным образом не мог возбуждать в нем подозрения. В обвинительном акте ставилось Махалину в вину то обстоятельство, что при следствии он показал, что почерк руки, которым написаны тексты векселей, ему неизвестен, тогда как они писаны, по собственному ее признанию, игуменьей Митрофанией. Но вы, господа присяжные, слышали, что почерк, которым написаны тексты векселей Солодовникова, настолько не похож на обыкновенный почерк письма игуменьи Митрофании, что даже часть экспертов показали, что они не могут положительно сказать, чтобы тексты были писаны рукою игуменьи, и сам обвинитель признал на суде подобное несходство. Можно ли после этого ставить в вину Махалину, что он, знавший, конечно, только обыкновенный почерк игуменьи, не признал в текстах векселей Солодовникова ее руки? Точно также и относительно подписей Солодовникова на векселях эксперты, выразившие мнение, что подписи эти сделаны не Солодовниковым, высказали, что подделка весьма искусна, сделана рукой опытной, и только внимательное рассмотрение привело их к убеждению в подложности подписей. Но Махалин не каллиграф, он не мог исследовать ни почерка, ни букву за буквой, и в его глазах подписи Солодовникова не представляли никаких сомнений в подлинности. Насколько сказанное мною справедливо, вы, гг. присяжные, можете судить сами, так как вы лично обозревали векселя. Кроме того, отсутствие какой-либо корыстной цели не возбуждало, конечно, в Махалине чувства более строгого, критического отношения к векселям. Если б ему предстояло что-нибудь получать по ним или ответствовать каким-либо образом самому, то, естественно, он отнесся бы к ним внимательнее. Но игуменья просила его только сделать безоборотные бланковые надписи на векселях, которые его ставили по вексельному праву вне всякой ответственности за платеж, и более ничего. Прибавьте к этому то доверие, которое Махалин питал к игуменье Митрофании, и вы, гг. присяжные, поймете всю правдоподобность его рассказа о том, что у него не явилось ни малейшего сомнения в подлинности векселей, что он посмотрел два-три векселя, а затем на остальных делал бланковые надписи, даже не читая самого текста векселей.

Затем по делу является вполне доказанным, что Махалин из этих векселей лично для себя не извлек никакой пользы. Единственный эпизод, где при продаже векселей Солодовникова упоминается имя Махалина, есть сделка с Башиловым, на которую обвинительный акт указывает как на преступное получение Махалиным денег по подложным векселям. Башилов был спрошен на суде и здесь он объяснил, что, покупая векселя, он был убежден, что продажа их совершается для игуменьи. Махалин утверждает даже, что все его участие в этой сделке ограничилось лишь написанием расписок Башилову по просьбе игуменьи. Как бы то ни было, верить ли показанию Махалина, что он не брал вовсе денег от Башилова, или показанию Башилова, что он передавал игуменье деньги через Махалина, во всяком случае, мы имеем перед собою тот несомненный факт, что вся сумма, полученная с Башилова, поступила к игуменье Митрофании, а у Махалина не осталось ничего. Я говорю о расписках, представленных к делу Башиловым, на которых имеются собственноручные надписи игуменьи Митрофании с приложением печати в том, что всю сумму, за которую проданы были векселя, она, игуменья, от Махалина получила сполна. Никто, конечно, гг. присяжные, не станет делать подлог для того только, чтобы сделать его, никто не совершает подобного преступления из одного удовольствия совершить его. Тот, кто сознательно делает подлог, бесспорно имеет в виду воспользоваться плодами своего преступления. А между тем мы видим, что Махалин по векселям Солодовникова никогда ничего для себя не получал, и это-то отсутствие всякой корыстной цели служит неопровержимым доказательством его невиновности по делу Солодовникова. Смешно даже сказать, что человек, ставящий бланки на векселях на 480 тысяч рублей, участвующий в обманах Медынцевой, по словам обвинения, на десятки тысяч рублей, по собственному его показанию, получает по обоим делам всего 40 рублей от Солодовникова на дорогу, так что если б он, везя 75 тысяч рублей, захотел дозволить себе роскошь проехать в первом классе курьерского поезда из Москвы в Петербург и обратно, то ему пришлось бы приплатить еще за проезд свои деньги. Таковы все доказанные обвинением выгоды, которые Махалин получил для себя от дел Медынцевой и Солодовникова! Что же, спрашивается, привело его на скамью подсудимых? Я полагаю, господа присяжные, что привлечение Махалина к суду объясняется прежде всего свойством настоящего процесса, обусловленного положением и деятельностью лица, стоящего во главе подсудимых по делу игуменьи Митрофании. Подобно тому, как падение какого-либо огромного здания влечет за собой обыкновенно массу мелких обломков, так и падение какой-либо высоко стоящей выдающейся личности увлекает за собою всегда других незначительных лиц, стоявших близ нее. Обширная и разнообразная деятельность не может не затрагивать массы мелких интересов лиц второстепенных, и здесь уже не всегда бывает возможно строго разобрать и отделить деятельность каждого из них. Вот почему эти лица обыкновенно остаются не одними только простыми зрителями падения. Не существует ни одного большого уголовного процесса, где бы не было такого рода подсудимых, которые по большей части выходят из суда оправданными, потому что они и попадают на скамью подсудимых именно благодаря лишь близости к другим лицам, более высоко стоящим. Так было и в настоящем деле. За преданием суду игуменьи Митрофании последовало предание суду Махалина, и этот маленький человек должен был разделить участь той, подле которой его поставила несчастная судьба. К этому присоединилось еще, господа присяжные, и личное качество Махалина, которое я назову благородством и которое, быть может, иные назовут недогадливостью. Когда разнесся слух, что игуменья Митрофания арестована и против нее возбуждено уголовное преследование, тотчас же явился ряд личностей, которые поспешили забежать вперед и предложить свои услуги против нее. История падения игуменьи Митрофании, признаюсь, во многом напоминает мне известный рассказ об умирающем льве, которого все звери боялись при его жизни, но, прослышав о приближающейся кончине его, даже осел, и тот счел себя вправе явиться, чтобы лягнуть уже бессильного в то время льва. Тут, гг. присяжные, было широкое поле для такого рода деятельности! К тому же многим приходилось спасать самих себя, и в этом случае вопрос о разборчивости в средствах казался для них излишним. И эти лица достигли своей цели: они получили свою награду, они купили свою свободу ценой предательства или клеветы. Но не таков Махалин. Он так честен, что не захотел быть доносчиком и достаточно уважал себя для того, чтобы не унизиться клеветою. Он не хотел освобождать себя, явясь в роли, в какой явился здесь перед нами на суде один из свидетелей, вызванных со стороны обвинения. Этот свидетель, гг. присяжные, который, как вы помните, для вида писал себе задним числом расписку от имени Медынцевой в 6 тысяч рублей, для вида ставил бланк на вексель Медынцевой, для вида сам себе определил вознаграждение в 15 тысяч рублей по делу Медынцевой, для вида ездил устраивать ссылку лакея Медынцевой в Сибирь на поселение, и для вида асе в одно и то же время являлся с советами к игуменье Митрофании против Медынцевой и к Медынцевой против игуменьи. Это тот свидетель, который, как вы слышали, пришел в одной изношенной одежде к игуменье Митрофании, приютившей его и давшей ему средства к жизни, и который не имел настолько чувства, не скажу благодарности, но даже простого приличия, что имел дерзость явиться здесь на суде и публично свидетельствовать против своей благодетельницы! Это тот, наконец, свидетель, слыша показания которого, вам, вероятно, самим уже приходил в голову вопрос: почему же не он сидит на скамье подсудимых, а Махалин?.. Я уверен, гг. присяжные, что вы отметили уже деятельность Махалина по настоящему делу и дали надлежащую оценку его нравственной личности. Неужели в самом деле можно ставить в вину человеку то, что человек этот, не одаренный ни силой воли, ни особенною силой ума, подчинился влиянию другого, энергичного и сильного умом человека и, преклоняясь перед ним, доверился ему вполне и безусловно? Неужели можно карать человека за то, что он слишком много верил и слишком мало думал? Какова бы ни была судьба игуменьи Митрофании, но я полагаю, что едва ли у кого-либо найдется слово осуждения против Махалина. Такого рода люди не несут с собою смелых замыслов ума; но то глубокое чувство, которым обыкновенно бывает отмечена их жизнь, невольно ставит все наши симпатии на их сторону. Обращаясь к вам, гг. присяжные, с просьбой о признании Махалина невиновным, я пользуюсь не одним только формальным правом защиты просить об оправдании подсудимого; нет, эта просьба моя исходит из убеждения в полнейшей невиновности Махалина в тех преступлениях, в которых его обвиняют по настоящему делу. И если, господа присяжные, ваша совесть, та совесть, во имя которой вы призваны произнести ваш приговор по настоящему делу, помимо внешних признаков невиновности, даст хотя какую-нибудь цену чувству глубокой преданности и тому высокому благородству, о которых я говорил вам, то я остаюсь в твердой уверенности, что просьба моя не останется напрасною и что ваш приговор о Махалине будет его полное оправдание.

После речи присяжного поверенного г. Пржевальского, речи защитника Трахтенберга присяжного поверенного г. Кейкуатова, защитника Красных г. Френкеля, возражений обвинителя и защиты, слова подсудимых и резюме председателя присяжным заседателям был вручен вопросный лист, в коем на их разрешение было поставлено 270 вопросов. После 4-часового совещания присяжные заседатели вынесли вердикт, которым признали игуменью Митрофанию виновною в составлении подложных документов от имени Лебедева, бланковой надписи Макарова, подложных документов М. Г. Солодовникова, а также в том, что она обманным образом выманивала у Медынцевой ее бланки на вексельной бумаге, которые и употребила в обеспечение выгодных для ее, игуменьи Митрофании, сделок, в составлении неправильного счета на имя портнихи Игнатовой в 1 тысячу 501 рубль 25 коп., в продаже принадлежавших Медынцевой шубы и муфты и в присвоении вырученных за них денег.

В заключение ответов присяжные заседатели признали игуменью Митрофанию заслуживающей снисхождения по всем пунктам.

Остальные подсудимые признаны невиновными. На основании этого вердикта присяжных заседателей суд постановил:

игуменью Серпуховского Владычного монастыря Митрофанию, лишив всех лично и по состоянию ей присвоенных прав и преимуществ, сослать в Енисейскую губернию с запрещением выезда в течение 3 лет из места ссылки и в течение 11 лет в другие губернии; остальных подсудимых считать по суду оправданными. Кроме того, суд удовлетворил ходатайство гражданских истцов об уничтожении посредством надписей признанных подложными документов и об удовлетворении истицы Тицнер из имущества игуменьи Митрофании в сумме 76 тысяч рублей, по стоимости приобретенных Тицнер векселей Медынцевой.

Процесс над потомственным почетным гражданином, коммерции советником, купцом первой гильдии, владельцем 4 каменных домов и 65 лавок в Петербурге и Москве.

Газеты около трех недель печатали стенографические отчеты судебных заседаний и отклики на них. В суд было вызвано 118 свидетелей и экспертов разных специальностей — химиков, механиков, архитекторов, бухгалтеров, подрядчиков, хлебных торговцев. Наибольшую пикантность, по выражению одной из газет, представляло оглашение формулярного списка Овсянникова, в котором, наряду с перечнем различных его пожертвований и жалованных ему медалей «За полезное», «За усердие» и т. п., перечислялись многочисленные судимости.

Этот процесс А. Ф. Кони назвал настоящим торжеством нового суда. Немецкая сатирическая печать не хотела верить, чтобы двенадцатикратный (zwölffache) миллионер Овсянников мог быть арестован, а если бы это и случилось, то выражала уверенность, что на днях станет известным, что одиннадцатикратный (elffache) миллионер Овсянников выпущен на свободу.

Суду преданы по обвинению в умышленном поджоге мельницы, на которой жили люди и хранились запасы казенной муки, коммерции советник, с.-петербургский первой гильдии купец Степан Тарасович Овсянников, 70 лет, ржевский 2 гильдии купец Андрей Петрович Левтеев, 48 лет, и ржевский мещанин Дмитрий Артемьевич Рудометов, 41 года.

Председательствовал председатель суда А. А. Лопухин, обвинял товарищ прокурора суда В. И. Жуковский, поверенным гражданских истцов страховых обществ «Якоря» и «Варшавского» выступил присяжный поверенный В. Д. Спасович, гражданский истец коммерции советник В. А. Кокорев поддерживал свои интересы лично, защищали подсудимых: Овсянникова — присяжный поверенный П. А. Потехин, Левтеева — присяжный поверенный В. Н. Языков, Рудометова — присяжный поверенный г. Соколовский.

Сущность обвинения, изложенного в определении С.-Петербургской судебной палаты, заключается в следующем:

2 февраля 1875 г. на углу Измайловского проспекта и Обводного канала сгорела обширная мельница коммерции советника Василия Александровича Кокорева, арендуемая поставщиком военного министерства коммерции советником Степаном Тарасовичем Овсянниковым и застрахованная в страховых обществах «Якорь» и «Варшавском» в сумме 700 тысяч рублей серебром. Пожар начался около 5 часов пополуночи и быстро распространился по всему зданию, которое сгорело, за исключением наружных стен, кочегарни и небольшого магазинного отделения. Вместе с тем сгорели, по показанию его, Овсянникова, и его управляющего А. П. Левтеева, 13 тысяч 955 кулей муки, принадлежавших военному ведомству и сложенных в магазинном отделении мельницы. Первоначально местною полицией не было усмотрено признаков поджога мельницы и в составленном протоколе высказано предположение, что пожар мог произойти по неосторожности рабочих. При поверке полицейского дознания выяснился, однако, ряд важных обстоятельств, указывающих на умышленный поджог. Таким образом было обнаружено, что пожар начался в помещениях мельницы, запертых и удаленных от жилья квартир, что за два дня до пожара на мельнице были прекращены работы, причем машина и топка котлов остановлены, а также прекращено снабжение здания газом, что накануне пожара была выпущена вода из труб и бака, устроенных как для отопления мельницы паром, так и на случай пожара, что прекращение работ последовало без видимой причины двумя месяцами раньше предполагавшегося срока, что одновременно с этим распущены почти все работники, что последние поденщики, нанятые для чистки здания, ушли за 12 часов до начала пожара и после них мельница была со всех сторон заперта, что пожар произошел за два дня до срока страхования и накануне обещанной Овсянниковым уплаты премии; наконец, что, как положительно выяснено многими свидетелями, пожар начался одновременно в различных местах, весьма удаленных одно от другого. Вместе с тем оказалось, что выпуск воды и распущение рабочих, способствовавшие успеху поджога, последовали по приказанию управляющего Овсянникова, Левтеева, и что количество сгоревшего на мельнице хлеба, заявленное Овсянниковым и Левтеевым, было значительно преувеличено. Независимо от сего было обнаружено, что пожар мельницы приносил значительные выгоды арендатору ее, Овсянникову. Сгоревшая мельница была построена коммерции советником Фейгиным согласно контракту, заключенному им с военным министерством 30 июня 1867 года. По силе этого контракта Фейгину была предоставлена на 9-летний срок поставка провианта и фуража для войск с.-петербургского военного округа и некоторых других местностей, продовольствуемых из с.-петербургских магазинов с тем, чтобы хлеб доставлялся в зерне и перемалывался под надзором интендантства на особой мельнице, которую Фейгин обязывался выстроить на свой счет. Таким образом предполагалось улучшить довольствие войск и устранить злоупотребления, постоянно повторявшиеся при прежней системе краткосрочных подрядов и поставки провианта мукою помола низовых губерний. По истечении контрактного срока казна была вправе приобрести мельницу в собственность покупкою. Для постройки была уступлена Фейгину за незначительную цену казенная земля. Постройка мельницы стоила Фейгину более 900 тысяч рублей и была окончена в 1871 г. В техническом отношении мельница эта вполне образцовая. В пожарном отношении она была обеспечена устройством по всему зданию отопления паром труб, с многими пожарными кранами и рукавами, а также бака на чердаке, вмещавшего в себе 6 тысяч ведер воды. Кроме того, для большего обеспечения от огня вода в мельницу была проведена как из городского невского водопровода, так и из Обводного канала, откуда накачивалась в бак посредством особой паровой гонки. По заключению экспертов, запас воды на мельнице был так велик, что при исправном содержании труб и бака можно было залить всякое помещение мельницы. Равным образом мельница с избытком удовлетворяла потребностям интендантства и могла перемолоть в случае надобности до 3 тонн четвертей в сутки.

В мае 1872 года вследствие расстройства дел Фейгина долгосрочный подряд был передан им с разрешения военного министерства Кокореву и Овсянникову, которые приняли на себя все обязательства Фейгина в отношении казны. Вместе с тем Фейгин передал Овсянникову и Кокореву в арендное содержание свою паровую мельницу. Кроме того, означенная мельница была заложена Кокореву в сумме 700 тысяч рублей. Затем по особому договору с Овсянниковым Кокорев предоставил исполнение долгосрочного подряда, все расчеты и барыши по оному, а также и заведование мельницею в полное распоряжение Овсянникова, который сделался таким образом хозяином подряда. Из дела видно, что поставка провианта в казну была постоянным занятием Овсянникова с 1847 г. Начав с капитала в 200 тысяч рублей ассигнациями, Овсянников, по собственному объяснению, нажил поставками провианта состояние в несколько миллионов рублей. В 1863 году военным министерством было возбуждено несколько дел по обвинению Овсянникова и его поверенного Левтеева в злоупотреблениях по означенным поставкам, и в декабре 1864 года последовало постановление военного совета, коим было запрещение Овсянникову участие в казенных поставках. Воспрещение это продолжалось до 1867 года, когда Овсянников и Левтеев были освобождены бывшею с.-петербургскою уголовною палатою от всякой по означенным делам ответственности. Затем первый подряд, порученный Овсянникову военным министерством, был подряд Фейгина. Как видно из показаний Кокорева и Фейгина, а равно и из имеющихся в деле документов, Овсянников дорожил получением этого подряда, выкупил векселей Фейгина на 755 тысяч рублей, заменил их своими векселями на ту же сумму, принял на себя все текущие счета и расходы по исполнению подряда интендантства за 1872 год, достигавшие, по расчету Фейгина, до 833 тысяч рублей, и, наконец, выдал Кокореву обязательство уплатить в случае продажи мельницы ниже суммы закладной разницу между этою суммою и продажною ценою в размере, впрочем, не свыше 400 тысяч рублей. В возмещение этих затрат Овсянников получил с казны по сдаче хлеба всего 870 тысяч рублей. При исполнении подряда Овсянников сократил расходы, которые делались до него Фейгиным. Тем не менее перемол муки на паровой мельнице обходился значительно дороже, чем на других мельницах в низовых губерниях. По объяснению Овсянникова, по торговым книгам и документам видно, что перемол каждого куля на паровой мельнице стоил не менее 50—55 коп., между тем как на низовых мельницах перемол ржи обходился по 15—30 коп. за куль. Притом мельница при исполнении подряда интендантства 1872 и 1873 гг. работала всего 4 месяца, в остальное время, по перемолу потребного количества ржи, стояла без дела. В 1874 году мельница также стояла без дела в течение 4 месяцев, с 4 апреля по 23 июля. Вместе с перемолом ржи на мельнице был связан постоянный надзор интендантства за действиями Овсянникова.

В 1873 году интендантством была обнаружена продажа Овсянниковым казенной ржи с судов на реке Неве, вследствие чего за судами Овсянникова был учрежден надзор интендантскими чиновниками; при участии речной полиции и были составлены по сему предмету протоколы. Равным образом в 1874 году для отвращения обмена казенной мельничной муки на собственную худшую муку Овсянникова, сложенную им в казенных магазинах, интендантством мука эта была опечатана, и Овсянникову приказано было ее вывезти и собственной муки в магазинах не складывать. Далее, интендантство, как видно из показания окружного интенданта генерала Скворцова, было недовольно медленностью Овсянникова при перемене забракованных продуктов и неправильными действиями его служащих при сдаче провианта в войска. Со своей стороны, как видно из имеющихся в деле документов, Овсянников заявлял окружному интенданту, что распоряжения интендантства стеснительны для него, не согласны с контрактом и подрывают кредит к его торговой фирме. Так, в письме к интендантству от 7 сентября 1873 года Овсянников по поводу составленных протоколов о продаже с судов его казенной ржи жаловался, что эти меры составляют «тяжкую для него обиду» и «породили во всем купечестве крайне оскорбительное для его чести и торговых дел убеждение, что военное министерство производит тайное расследование над действиями своего агента».

В 1874 году Овсянников обращался к интендантству с ходатайством об утверждении за ним поставки провианта на новгородскую, олонецкую и петербургскую губернии, переданной ему поставщиком военного министерства Малькелем. Интендантство отказало Овсянникову в этом ходатайстве. Из имеющегося в деле отзыва Овсянникова видно, что он протестовал против отказа интендантского управления, указывая, что этот факт компрометирует его, Овсянникова, в торговом мире и «вызывает толки, что ведомство, в котором сосредоточена подрядная деятельность, поколеблено доверием к его, Овсянникова, исправности и благонамеренности».

Подобный же отказ последовал в октябре 1874 года из морского ведомства, где Овсянников ходатайствовал предоставить ему долгосрочную поставку провианта флоту на тех основаниях, какие приняты в контракте Фейгина.

11 августа 1874 года мельница Фейгина была назначена в продажу с публичного торга по оценке полтора миллиона рублей и осталась за Овсянниковым, предложившим на торгах высшую сумму 108 тысяч рублей. Затем из-за мельницы возникла тяжба между Овсянниковым и Кокоревым. По иску Кокорева С.-Петербургский окружной суд уничтожил торги, и мельница была присуждена Кокореву в сумме закладной. Решение суда было обжаловано Овсянниковым, но Судебная палата оставила означенное решение в силе, и 20 декабря 1874 года Кокорев был введен во владение мельницей. Далее, в половине января, поселив на мельнице своего приказчика Кузнецова, Кокорев через своего поверенного Мамонтова приступил к приему мельницы и поверке мельничного имущества. Поверка эта была прервана в самом начале пожаром мельницы. За исключением Кузнецова все остальные служащие, жившие на мельнице, состояли на службе у Овсянникова. Управление мельницею лежало на обязанности Левтеева, на которого с переходом к Овсянникову подряда Фейгина было возложено ближайшее заведование этой операцией в С.-Петербурге. Как видно из дела, Левтеев состоял доверенным Овсянникова по подрядным делам с 1862 года и пользовался полным доверием хозяина. Он получал содержания по 6 тысяч рублей, а в последнее время по 8 тысяч в год кроме разъездных денег; имел даровой экипаж, лошадей и квартиру от Овсянникова в доме его на Калашниковском проспекте. Кроме значительного содержания, как видно из торговых книг Овсянникова, Левтеев был связан денежными делами Овсянникова, ставя свои ответственные бланки на векселях Овсянникова на крупные суммы в несколько сот тысяч рублей. Перед пожаром мельницы Левтеевым, как обнаружено следствием, были сделаны следующие распоряжения: а) прекращен перемол на мельнице, б) распущены мельничные рабочие, в) прекращена топка, г) выпущена вода из всех труб и бака мельницы. Непосредственным последствием прекращения работ было распущение большей части мельничных рабочих, сама мельница заперта и осталась в полном распоряжении немногих главных служащих Овсянникова, которые в ней жили; кроме того, остановка работ давала предлог к прекращению паровой топки и к выпуску воды из бака и труб мельницы. По объяснению всех служащих на мельнице, Левтеев приказал прекратить топку и выпустить воду на том основании, что топить мельницу за прекращением работ дорого и воду следует выпустить для предупреждения замерзания труб и бака. По объяснению машиниста Кильпио и швейцара Семенова, Левтеев приказал выпустить воду еще до прекращения работ на мельнице. За день до пожара Левтеев справлялся, выпущена ли вода, и получил ответ, что это исполнено будет на другой день. Наконец, накануне пожара главный приказчик, Морозов, доложил Левтееву в швейцарской при его приезде, что вода выпущена. В ночь после того, как все означенные распоряжения Левтеева были исполнены, мельница сгорела.

Время, когда начался пожар, выяснено следствием весьма точно. Из дела видно, что 1 февраля до 5 часов вечера несколькими рабочими производилась при остановках перемола чистка мельницы. По уходе рабочих в седьмом часу приказчики Овсянникова обошли мельницу и заперли все выходы. Затем вечером и ночью все служащие спали в своих квартирах, кроме дворника Клопова, дежурившего на улице, и ночного сторожа Рудометова, караулившего во дворе мельницы. На парадном подъезде, который был заперт, как и все другие выходы, спал швейцар Семенов. Ночью, по объяснению Рудометова, Клопова и Семенова, все было благополучно, и никто в мельницу не входил. В 4 часа 30 мин пополуночи Клопов, разговаривавший перед тем на Измайловском проспекте с городовым Легковым, пришел в дворницкую, расположенную в отдельном домике во дворе мельницы. Затем другой дворник, Чернышев, спавший до того в дворницкой, ушел с мельницы в церковь. В это время часы на станции Варшавской железной дороги, расположенной против мельницы, показывали 4 часа 40 минут. Швейцар Семенов, выпустив Чернышева, вновь запер подъезд и заснул. Ни Клопов, ни Чернышев, ни Семенов не заметили никаких признаков пожара. В 5 часов пополуночи дежурные на каланче Нарвской части, Янсенков и Яворский, заметили во дворе мельницы первый дымок и затем, спустя минут десять — свет, после чего на каланче поднята тревога. В то же время огонь на мельнице увидел сторож Варшавской железной дороги Авдеенко. Таким образом, мельница загорелась несомненно около 5 часов пополуночи.

Затем, целым рядом свидетельских показаний удостоверено, что пожар начался одновременно в нескольких местах. Обстоятельство это устраняет само собой предположение о случайном происхождении пожара и доказывает, что мельница была умышленно подожжена с разных концов, причем были выбраны самые удобные для успешного поджога пункты и поджог осуществлен в наиболее удобный для сего момент, в глухое темное время, когда на мельнице все спали, дворники ушли, а на дворе остался один ночной сторож Рудометов. Приготовительные к поджогу распоряжения были сделаны Левтеевым. Затем, вся обстановка поджога указывала, что зажечь мельницу мог кто-либо из служащих, близкий и преданный Левтееву, знакомый с устройством мельницы и имевший возможность пройти незаметно в те помещения мельницы, где начался пожар. По объяснению Рудометова, он первый из служащих заметил огонь при следующих обстоятельствах. Под утро, перед началом пожара, он ходил по всему двору и был на дворике у деревянной трубы веялки. При этом огня, дыма или гари не было. На дворе никого не было видно. Дверь в магазинное отделение от трубы веялки была заперта на замок. Пройдя по двору до Измайловского проспекта, минут через 5 он, Рудометов, пошел обратно и вдруг увидел, что горит внутри трубы веялки. Горела нижняя часть трубы на расстоянии не более сажени. От испуга он весь задрожал и потерял голос, однако немедленно побежал будить приказчиков Овсянникова, затем вернулся на место пожара, но мер к тушению пожара никаких не принял, постоял около горевшей трубы и пошел к себе собирать имущество. В это время приехали пожарные. При дальнейшей поверке этого показания оказалось, между прочим, что Рудометов не принял никаких мер к потушению огня, не кричал и не позвал на помощь дворника, спавшего во дворе, и, возвратясь от приказчиков на двор, он даже не отворил ворот, которые были разломаны пожарными. Кроме сего, из показаний Рудометова оказалось, что он давний знакомый Левтеева, его земляк и также, как Левтеев, старовер. По удостоверению Рудометова, знакомство их началось еще в г. Ржеве; затем Левтеев и Рудометов служили вместе в г. Ржеве у купца Щумятова, а жена Рудометова служила у Левтеева долгое время кухаркою. Левтеев определил Рудометова на службу к Овсянникову на хлебный караван. Наконец, тот же Левтеев доставил Рудометову место ночного сторожа и поселил его с женою на мельнице. Из объяснений Рудометова видно, что он предан Левтееву: по выражению Рудометова, «Левтеев такой человек, которому нет цены». Сопоставляя поведение Рудометова, его неправдоподобные объяснения на месте пожара при его начале и отношения к Левтееву, следует заключить, что никто другой, как Рудометов, зажег мельницу.

Далее, следствием обнаружен ряд обстоятельств, разъяснявших, что поджог мельницы приносил значительные выгоды арендатору ее, коммерции советнику Овсянникову, что объяснения Овсянникова и Левтеева о понесенных первым пожарных убытках несправедливы и, наконец, что поджог нужен был Овсянникову для устранения конкуренции Кокорева по подрядам. Привлеченные ввиду изложенного к следствию в качестве обвиняемых Овсянников, Левтеев и Рудометов в поджоге мельницы Кокорева не сознались.

По показанию Овсянникова, ответственным лицом за все распоряжения по мельнице должен быть управляющий его, Левтеев, который пользовался полным его доверием и отчет в своих распоряжениях давал не лично ему, Овсянникову, а конторе. Притом, по объяснению Овсянникова, он целый год не был ни на мельнице, ни в магазинах и не знал, что там делается. Прекращены работы были с его, Овсянникова, разрешения по случаю достаточного количества намолотой муки, но выпуск воды и прекращение топки — были личные распоряжения Левтеева. Далее, по объяснению Овсянникова, он по старости лет вовсе не рассчитывал на будущий долгосрочный подряд и не взял бы таковой на себя. Наконец, относительно причины пожара Овсянниковым первоначально было указано, что пожар мог произойти вследствие искры, зароненной рабочими в веялке или попавшей из главной дымовой трубы в подземные каналы, сообщавшиеся с зерносушильнею и трубою веялки. В последующих объяснениях Овсянников, напротив, указал, что мельница могла быть подожжена Кокоревым через приказчика Кузнецова с целью получить страховое вознаграждение, превышавшее действительную стоимость мельницы. Объяснение Овсянникова о нежелании вступать в казенные подряды и возможности поджога Кокоревым опровергнуто следствием, равным образом и прочие объяснения Овсянникова относительно происхождения пожара как ввиду несомненных доказательств того, что мельница была зажжена одновременно в нескольких местах, так и по соображению заключения экспертов, признавших воспламенение от дымовой трубы по условиям тяги невозможным, должны считаться опровергнутыми. Наконец, объяснение Овсянникова о том, что он не входил в распоряжения Левтеева по мельнице, опровергнуты Левтеевым: все распоряжения его были лишь исполнением личных приказов Овсянникова, к коему он по заведенному порядку являлся каждый день два раза: утром — для получения приказаний на текущий день, а вечером — для дачи отчета в своих действиях. Левтеев добавил, что в частности прекращение работ последовало именно по приказу Овсянникова, а вода была выпущена по совету машиниста Кильпио. Последнее объяснение опровергнуто показаниями Кильпио и швейцара Семенова. Третий обвиняемый, Рудометов, никаких объяснений в свое оправдание не представил, вполне подтвердив относительно обстоятельств пожара первоначальные свои показания.

Из всех обстоятельств дела Судебная палата усмотрела: 1) что паровая мельница Кокорева загорелась одновременно в трех различных местах, причем доказано, что в каждом пункте горение началось самостоятельно; 2) что, ввиду сего, пожар мельницы произошел несомненно от умышленного поджога; 3) что перед пожаром была выпущена вода из труб и бака мельницы, распущены рабочие и вообще приняты меры, способствовавшие беспрепятственному распространению пламени; 4) что принятие этих мер на мельнице не вызывалось уважительными соображениями, и меры эти могут быть объяснены только в смысле необходимых к поджогу приготовлений; 5) что мельница была со всех сторон заперта, и постороннему человеку было невозможно совершить означенный поджог; 6) что, напротив, выбор времени и пунктов мельницы, наиболее удобных для успеха поджога, указывают, что поджог совершен кем-либо из живущих на ней, хорошо знакомых с ее устройством; 7) что таким лицом представляется ночной сторож Рудометов; 8) что Рудометов в момент, когда загорелась мельница, находился один на самом месте поджога; 9) что Рудометов не поднял своевременно тревоги, не принял мер к тушению огня и дал о начале пожара неправдоподобные объяснения; 10) что Рудометов — вполне близкий и преданный человек управляющему Овсянникова, Левтееву, коим были деланы приготовительные к поджогу распоряжения; 11) что означенные распоряжения не могли быть сделаны без ведома и разрешения Овсянникова; 12) что объяснения Овсянникова и Левтеева об убытках, причиненных первому из них поджогом, опровергнуты следствием; 13) что, напротив, Овсянников получил от поджога мельницы значительные денежные выгоды; 14) что заявление Овсянникова о возможности поджога мельницы Кокоревым для получения страхового вознаграждения совершенно не согласно с обстоятельствами дела; 15) что, напротив, вследствие принятых Овсянниковым мер Кокорев лишался права на означенное вознаграждение и терпел от поджога значительные убытки; и, наконец, 16) что поджог был существенно нужен Овсянникову, чтобы устранить конкуренцию Кокорева в подрядных делах и отомстить за лишение мельницы, которую Кокорев выиграл от него по суду.

На основании всего вышеизложенного Санкт-Петербургская судебная палата определила: 1) коммерции советника, санкт-петербургского 1-й гильдии купца Степана Тарасовича Овсянникова, 70 лет, ржевского 2-й гильдии купца Андрея Петровича Левтеева, 48 лет, и ржевского мещанина Дмитрия Артемьевича Рудометова, 41 года, предать суду по обвинению в том, что с умыслом, по предварительному соглашению, из личных выгод Овсянникова подожгли в ночь на 2 февраля 1875 года застрахованную в 700 тысяч паровую мельницу коммерции советника Кокорева, на которой жили люди и хранилось значительное количество казенной муки; причем поджог был умышлен Овсянниковым и Левтеевым и по уговору их приведен в исполнение Рудометовым.

По распоряжению прокуратуры и поверенного страховых обществ для настоящего процесса была изготовлена гипсовая модель Кокоревской мельницы. Эта модель с согласия сторон была помещена на столе вещественных доказательств.

На судебном следствии подсудимые на обычные вопросы председателя о их виновности ответили отрицательно.

В качестве экспертов вызваны в суд: механики — Крель, Флавицкий, Дьяков; химики — Бутлеров, Глен, Ильин, Лисенко; водопроводчики — Иванов, Тарасов; купцы — Чукашев, Золотарев и бухгалтеры — Зибер, Трахтенберг, из коих оставлены в зале заседаний для присутствования на судебном следствии Бутлеров, Флавицкий, Крель, Дьяков, Зибер и Трахтенберг.

Из вызванных по настоящему делу 123 свидетелей 12 человек не явились.

4 декабря в 12.30 ночи судебное следствие было объявлено законченным, и 5 декабря утром слово было предоставлено обвинителю.

Господа присяжные заседатели! Продовольствие армии всегда представлялось вопросом государственной важности и прежде. С введением всеобщей воинской повинности состав армии постоянно меняется; отслужившие короткий срок рабочие силы возвращаются в народ, и войско снова пополняется из среды же народа. Войсковое продовольствие становится вопросом о продовольствии народном, ибо народ отбывает в войске свои лучшие, полные свежих сил молодые годы, а потому надо беречь эти свежие силы, надо возвращать их еще более окрепшими в народ, потому что Бог знает, над кем более тяготеет бремя трудовой жизни, над воинской или над мирной рабочей народной силой? Необходимо при этом иметь в виду общий всей органической природе закон о началах жизни, который свидетельствует, что условия питания человеческого организма, как наиболее совершенного в природе, весьма щекотливы. Неудовлетворительность в питании, не проявляя никаких осязательных, видимых признаков истощения или разрушения, дает в результате преждевременную смерть организма. А потому плохое, неудовлетворительное содержание армии при всеобщей воинской повинности неминуемо отзывалось бы преждевременною убылью в массе рабочих сил всего народонаселения. Весьма понятны стремления правительства установить наиболее прочный порядок воинского продовольствия; весьма естественно и сочувствие общества к лучшим мероприятиям в этом направлении.

Но наряду со стремлениями правительства, наряду со стремлениями общества в практическое разрешение вопроса привходит еще третий элемент, элемент промышленно-торговый, в лице поставщика-подрядчика. Без участия этого третьего элемента, как бы ни были прекрасны стремления правительства, они не осуществимы на деле, потому что правительство не может принимать на себя сложную торговую операцию по заготовке хлеба для армии. Хотя торговля, как это всем нам известно из учебников политической экономии, содействует общему благу в такой же степени, как наука, как народное образование, как производительный рабочий труд и все лучшие в общественном смысле стремления граждан, но история воинского продовольствия, по крайней мере, у нас представляет весьма резкий пример совершенно противоположного. Путем долгого опыта правительство убедилось в том, что стремления поставщика-подрядчика в основаниях своих весьма редко сообразовались с точкой зрения общественного интереса. Правительство всегда смотрело на существовавшую прежде систему поставки с подряда как на неизбежное зло, как на такое зло, которое поражало порчею самый механизм правительственного контроля в низших его органах. Ни внезапные ревизии, ни начеты, ни уголовные преследования, ни публикуемые в министерских приказах запреты не в силах были воздерживать заподозренного поставщика-подрядчика от тяготения к казенному хлебному делу. С караванами затхлой муки он прокладывал себе путь к казенным подрядам с такою стойкостью, какою далеко не отличался народ, шествовавший во время оно в землю обетованную. Если народ тот на пути своем нередко колебался, впадал в малодушие по неведению тех благ, которых он мог ожидать от земли обетованной, то блага от казенного подряда представлялись слишком реальными поставщику-подрядчику, чтобы он мог колебаться; обетованная земля представлялась в виде миллиона всевозможных облигаций, а дарами этой земли ему нередко удавалось смущать и смотрителя провиантских магазинов.

Путем таких нескончаемых, ни к чему не приводивших препираний с прежде существовавшей системой поставки с подряда в правительственной сфере было выработано предположение об устройстве в наиболее важном пункте образцовой паровой мельницы для изготовления войскам хлеба под непосредственным наблюдением интендантства. Прочность в обеспечении войскового продовольствия обусловливалась долгосрочным контрактом. Поставщик-подрядчик становился представителем вновь возникавшего учреждения коммерческого военного агентства. В звании военного агента он принимал на себя попечение о пополнении хлебных магазинов по требованию интендантства. Хищнический способ протереть в казну куль плохой муки, опираясь на снисходительность приемщика, становился уже неудобным, потому что, хотя бы дурной хлеб и сдан был в войска по неосмотрительности приемщика, военный агент не освобождался от обязанности заменить этот дурной хлеб лучшим. Хищнический способ становился уже и недостойным звания коммерческого военного агента, который призывался в течение 9 лет солидарно с правительством заботиться о снабжении войска лучшим провиантом.

Предположение правительства об устройстве паровой мельницы впервые осуществлено было Фейгиным. Почему осуществлено это было Фейгиным, человеком, стоявшим накануне своего разорения,— объяснить не умею положительно, однако ж известно то, что мельница была устроена со всевозможными усовершенствованиями на европейский образец, с возможной роскошью в техническом отношении. Тогда еще в фундаменте этой на европейский образец устроенной мельницы вложил свой собственный, весьма солидный камень известный хлебный торговец Овсянников. Он внес за Фейгина 500 тысяч рублей залога и поддерживал Фейгина кредитом в хлебном товаре на весьма значительную сумму. Овсянникову тогда прегражден был доступ к подрядам по распоряжению министерства. Он попал в тот список лиц, который, как вы слышали из свидетельских показаний окружного интендантства, был весьма обширен. Только в 1867 году был снят с Овсянникова этот тяжкий запрет, и в 1867 году положено уже было основание делу по устройству паровой мельницы; в июне месяце был заключен контракт Фейгина с казною.

В 1871 году мельница была окончательно устроена. Осуществив блестящим образом ожидания правительства, Фейгин не мог, однако, осуществить своих собственных. Уже в 1869 году мельница была заложена в 300 тысяч рублей; в 1872 году она была перезаложена Кокореву в сумме 700 тысяч рублей. Кокорев входил в дело, по-видимому, для того, чтобы передать его с рук на руки Овсянникову. В мае месяце в весьма короткий промежуток времени последовал целый ряд условий между Фейгиным и Овсянниковым. В марте 1872 года, как я сказал, мельница была заложена в 700 тысяч рублей; 11 мая состоялось условие между Кокоревым и Овсянниковым, который внес за Фейгина в Волжско-Камский банк 750 тысяч рублей по векселям; 17 мая Фейгин передал мельницу в аренду Кокореву и Овсянникову; 19 мая Кокорев выдал полную доверенность Овсянникову на распоряжение по подряду; 20 мая Кокорев передал Овсянникову все свое участие в деле; 20 мая Овсянников обязался в случае продажи мельницы с торгов за сумму, меньшую той, в которой она была заложена, доплатить Кокореву разницу, с тем, однако ж, чтобы разница эта была не свыше 400 тысяч рублей. Никто тогда не сомневался в том, что Фейгин долга по закладной не заплатит; и всего менее сомневался в том сам Фейгин, который, удалившись с мельницы, обратился к начертанию устава Измайловского общества. Так назвал Фейгин упущенный им из рук ключ к казенному подряду, не отчаиваясь, по-видимому, хотя в далеком будущем возвратиться к обладанию подрядом. В мае 1873 года состоялись торги на продажу мельницы. В торгах этих принимало участие всего 7 лиц. Из планет торгового мира был один только Овсянников, и, как подобает планете, явился на торги со своим неизменным спутником Левтеевым, принимавшим в торгах этих участие, конечно, не для самого же себя. Мельница осталась за Овсянниковым в 108 тысяч рублей. Таким образом, Овсянников получил полное право на мельницу. Но затем последовал неожиданный оборот дела. Овсянников не пожелал уплатить Кокореву 400 тысяч рублей разницы, как засвидетельствовал это здесь г. Кокорев, причем мы не слышали со стороны Овсянникова опровержений. Кокорев не пожелал последовать скромному примеру Фейгина, заявил суду о своих правах залогодержателя, и мельница по решению судебной палаты присуждена Кокореву. В декабре месяце 1874 года Кокорев прислал на мельницу поверенного своего Мамонтова, а Мамонтов приставил к мельнице приказчика Кузнецова. Смутные надежды Фейгина, казалось, были гораздо ближе к осуществлению, чем точные расчеты Овсянникова. К тому же времени Овсянников получил отказ в подряде Малкиеля, к тому же времени он получил отказ от морского министерства по ходатайству о предоставлении ему долгосрочного контракта на подряд в морское ведомство. Овсянников, казалось, был выбит с позиции, но 2 февраля 1875 года и сама мельница сгорела.

Вот внешняя история коммерческого военного агентства. Наподобие многих древних историй, она носит на себе отпечаток захвата. История весьма краткая, весьма запутанная, в ней много периодов, а главное — с нею очень много было хлопот для интендантства.

С истреблением мельницы усовершенствованная система продовольствия войска сведена на старый лад; перед интендантством снова восставал призрак караванов с низовою мукой; оно, очевидно, заинтересовано было в возобновлении мельницы. Кокорев, однако ж, не давал никаких утешительных в этом смысле известий; он не подавал голоса, как будто дело это вовсе его не касалось, как будто с делом не было сопряжено общественных и казенных интересов, как будто дело состояло в его лишь частных расчетах с Овсянниковым. Зато Овсянников говорил за себя и за Кокорева. Недели две спустя после пожара Овсянников подал в интендантство заявление. Указав в заявлении, что в близком времени нельзя ожидать расчетов Кокорева со страховым обществом, он объяснил, что если бы Кокорев оставил мельничное дело, как не совместное с его специальностью, то он, Овсянников, готов приобрести покупкою все остатки от сгоревшей мельницы и вновь ее построить со всевозможными усовершенствованиями; но так как постройка мельницы требовала затраты капитала, то вопрос о ее постройке становится в зависимость от предрешения военного министерства относительно будущей деятельности мельницы. Далее Овсянников заявляет, что все меры к доставлению низовой муки самого лучшего качества им уже приняты, но считает при этом как бы своим долгом предупредить, что низовая мука во вкусе, свежести и припеке не может сравниться с тою мукою, которая изготовлялась на паровой мельнице, и что разница, без сомнения, войсками будет замечена. Он указывает далее на то, что хлеб, изготовленный на мельнице, сохраняет гораздо более свежести, чем хлеб из низовой муки, припек от хлеба с паровой мельницы дает до 45 фунтов на куль, а это, по его мнению, составляет весьма важный пункт в солдатском приварке.

Вот эта поистине отеческая заботливость о солдатском приварке и побуждает, по мнению моему, главным образом вникнуть поближе в вопрос: почему же эта прекрасная мельница сгорела? Почему сгорела эта образцовая мельница, снабженная всеми средствами предупреждения от подобных последствий пожара, мельница, находившаяся в распоряжении человека, который так тонко и умно ценит ее общеполезность, который по совместной ему специальности, по свойственному ему благоразумию, конечно, умел принимать все меры к предупреждению гибельных последствий от пожара, так близко угрожающего вообще мельницам при небрежном хозяйстве? В былое время, когда не существовало страхований от огня, поджог имущества от руки самого же хозяина представлялся возможным разве в случае его умопомешательства. Если поджигали, то поджигали имущество чужое из побуждений мести и грабежа. В наше время поджогов чужого имущества почти вовсе не встречается, случаи же поджога имущества собственного не представляются редкостью. Произошло некоторое видоизменение: состав преступления тот же, но обстановка совершенно иная и совершенно иные приемы исследования. Существенная разница в обстановке преступления заключается в том, что поджигатель истребляет имущество, находящееся в его же полном распоряжении. Отсюда весьма благоприятное условие для осуществления преступного намерения. Поджигатель вполне располагает как выбором времени, так выбором и приложением средств поджога к делу; он может даже принять меры к тому, чтобы сокрушительная сила огня истребила и самый след поджога ранее, чем в силу постороннего вмешательства пожар будет потушен. Если при поджоге чужого имущества хозяин истребляемого имущества оказывает возможное содействие к исследованию полезными указаниями относительно условий местности и тех обстоятельств, при которых пожар возник или мог возникнуть, высказывает свое подозрение на то или другое лицо, если факт поджога констатируется до очевидности и никогда почти не представляется спорным на суде, то в поджоге имущества от руки самого же хозяина исследование весьма естественно не может рассчитывать на его содействие. Исследование с большим трудом собирает данные относительно условий местности и тех обстоятельств, при которых возник пожар, с величайшим усилием раскрывает нити, указывающие на виновность самого хозяина. А хозяин смотрит сложа руки на исследование и способен видеть в нем одно лишь пристрастие. Он не остановит исследования от фактической ошибки; он воспользуется ею на суде в подтверждение того, что исследование относилось к нему пристрастно. Факт поджога оспаривается до последней возможности, потому что по самой обстановке пожара виновный хорошо понимает — установление поджога для него было бы крайне опасно. Вот почему в делах о поджоге собственного имущества факт поджога всегда представляется спорным. Ввиду, однако ж, той несомненной истины, без посредства которой мы мыслить не можем, ввиду того, что нет действия без причины, ввиду того, что причина пожара отодвигается подсудимым в область смутных предположений, ничем реально не обусловленных, суд, решив отрицательным путем вопрос о причинах пожара, обращается к исследованию вопроса о том, в какой связи стоит факт истребления имущества с его интересами. Вот какой путь исследования, господа присяжные заседатели, по свойству самой обстановки преступления представляется единственно возможным по настоящему делу.

Я считаю долгом оговориться, что подсудимые Овсянников, Левтеев и Рудометов обвиняются в поджоге чужого имущества. Мельница принадлежала Кокореву, но несомненно, что во время поджога она была в полном распоряжении подсудимого, так что указанные мною условия обстановки к настоящему делу вполне применимы. Отопление паром и освещение газом прекращено было на мельнице за двое суток до пожара. За двое суток прекращена была на мельнице работа по размолу зерна. Допустить предположение, что пожар на мельнице произошел от трения осей в мельничных барабанах, невозможно. Работы были прекращены за двое суток до пожара; накануне пожара на мельнице были только рабочие, которые очищали помещение от мучной пыли. В 4 часа рабочие ушли с мельницы, в 6 или 7 часов мельница была осмотрена приказчиками, а пожар начался в пятом часу утра. Причину этого пожара объяснили неосторожным обращением с огнем, но это объяснение не представляется серьезным. На мельнице, судя по показанию Кузнецова, действительно нарушалось запрещение курить табак. Необходимо при этом принять в соображение, что в самом здании мельницы, во дворе и вокруг ее было постоянное движение с 9 часов вечера до начала пожара. В девятом часу вечера возвратились приказчики; в десятом часу возвратилась жена мельника Зоммера; в десятом часу дня или около того приходил Валдаев и встретил во дворе сторожа Рудометова. В 4 часа ночи дворник с улицы возвращался в дворницкую, проходя через двор мельницы, а другой дворник проходил двором, уходя в церковь. Наконец, на улице стоял городовой, который и поднял тревогу. При этом общем движении трудно допустить, чтобы от зароненной искры в каком-либо из помещений мельницы могло быть не замечено тление; трудно предположить, чтобы никто не заметил дыма или запаха гари, тем более, что мучная пыль, смешанная с воздухом, как показали эксперты, вспыхивает от прикосновения пламени.

Затем, мы поневоле должны остановиться перед одним фактом, перед тем фактом, что пожар в то время, когда пожарная команда прибыла на мельницу, обнаружился в трех различных местах здания. В общежитии так понимается, что пожар, начавшийся с двух мест, указывает на поджог. Однако по особенным условиям устройства здания мельницы приходится обратиться прежде всего к экспертизе. Исследование в этом отношении раскалывается на два направления: явились свидетели, видевшие дым из дымогарной трубы накануне пожара, затем следуют свидетели — нижние чины пожарной команды. Свидетель приказчик Валдаев, войдя в залу заседания, объявил, что, возвращаясь в четвертом часу накануне пожара домой, он увидел дым из дымогарной трубы и очень этому обрадовался, так как в здании мельницы было холодно. Из прочитанной вчера записки Валдаева к жене, записки, прочитанной по просьбе защиты, видно, что Валдаев накануне пожара целый день был в отсутствии. За Валдаевым следует свидетель Фролов, который видел дым из дымогарной трубы уже не в четыре часа, а в час пополудни, причем Фролов объяснил, что не припомнит, при каких обстоятельствах это было, но помнит только, что видел дым вместе со свидетелем Шишлаковым. Свидетель Шишлаков подтвердил это показание, добавив, что он видел дым, сидя на крыше. Этот оригинальный пункт нахождения был почему-то забыт свидетелем Фроловым. Затем один из приказчиков, прогуливаясь по Обводному каналу, также видел дым. Наконец, свидетель Херодинов, которого я также имею основание причислять к администрации коммерческого военного агентства, так как, хотя он и смотритель провиантского магазина, но занимался, собственно, извозом у Овсянникова, свидетель Херодинов тоже видел дым из трубы. Администрация Коммерческого агентства, судя по свидетельству Валдаева, была сильно обеспокоена признаками дыма. Валдаев вечером за чаем говорил своим товарищам, что виден дым из трубы. Затем на мой вопрос, ходил ли кто-нибудь справиться, в каком состоянии находится труба, Валдаев ответил, что никто не ходил; а за показанием Валдаева приказчик Морозов удостоверил, что никакого разговора о дыме из трубы у них не было. Свидетели машинист Кильпио и мельник Зоммер показали, что им тоже ничего о дыме из трубы не было известно. Таким образом, низшие органы Коммерческого военного агентства спокойно засыпают на этой огнедышащей мельнице. Затем, как сон в руку, является экспертиза преподавателя химии Лисенко, который сделал такое умозаключение, что мельница сгорела от огня в подземном канале, от огненного вихря трухи. Вот одно направление исследования. Отчасти сюда же следовало бы присоединить свидетеля Пудова, но он не заметил, откуда собственно шел дым. Если вы примете, гг. присяжные заседатели, это направление исследования, то вы предадите дело воле Божьей, и мы все со спокойною совестью уйдем из суда.

Необходимо, однако ж, исследовать истину разносторонне, так как дело представляет весьма серьезный интерес. Если обойти здание мельницы, то окажется с первого взгляда, что огонь действительно вышел как бы из земли целой массой и пожрал всю внутренность мельницы, не встретя никаких препятствий; а огромное число оконных и дверных пролетов как бы свидетельствует, что огонь и не мог встречать никаких препятствий, что экспертиза г. Лисенко вполне научна. Тем не менее, если присмотреться поближе к следам разрушения в здании мельницы, то оказывается, что местами уцелело дерево, местами обгорел чугун. Наличность уцелевшего дерева свидетельствует непреложно о том, что там, где оно уцелело, огня не было. Обгоревший же чугун свидетельствует нам, что там, где он горел, огонь был весьма силен. Попытка отыскать, где именно, в какой точке начался огонь, установить до некоторой степени направление огня, попытка весьма естественная, потому что человек весьма мало расположен верить чудесному, представляется осуществимою. Если вы затем обратите внимание на те следы разрушения, которые носят на себе кирпичные стены, то убедитесь, что в некоторых местах кирпич остекловился, в некоторых же местах он носит на себе только следы копоти. Эти следы разрушения приводят к тому заключению, что там, где следы сильнее, был и огонь продолжительнее. Там, следовательно, надо искать и начало пожара. По модели, которая стоит перед вами, оказывается, что следы остекловившегося кирпича наиболее заметны на стене зерносушильни в начале подземного канала и в веялочном отделении. Затем, с другой стороны находится обгоревшая лестница, которая не может не обратить на себя внимания, потому что другая лестница, находящаяся между двумя помещениями, совершенно сгоревшими, уцелела и не имеет почти следа повреждений. Откуда бы ни начался пожар, из дымогарной трубы или веялочного отделения, не представляется никакой возможности соединить два совершенно противоположных пункта, в которых огонь первоначально появился: зерносушильню и подвалы магазинного отделения. Капитальная стена, разделявшая магазинное отделение от зерносушильни, не имеет в подвальном этаже никаких пролетов; огонь мог пройти из зерносушильни в магазинное отделение разве только под лестницею. Но под лестницей находятся деревянные двери, и эти двери уцелели. По следам копоти, которые отмечены на модели, видно, что огонь тянуло в зерносушильню. Близ этой лестницы в зерносушильне сохранились деревянные балки, из чего следует заключить, что огонь не мог сообщиться из сушильни в подвальное отделение из-под лестницы. Профессор Бутлеров показал, что мука ни тлеть, ни гореть не может, что пыль от мучной трухи способна вспыхивать, когда она равномерно смешивается с воздухом; затем, профессор Бутлеров сказал после экспертизы Лисенко, что безусловно отвергает, чтобы при бездействии мельницы пыль от трухи могла находиться в таком равномерном смешении с воздухом, чтобы передавать огонь; далее профессор Бутлеров сказал, что пыль от трухи, смешанная с воздухом, при вспыхивании не передает огня тому материалу, к которому она прикасается, хотя бы материал был деревянной конструкции, пыль, вспыхивая, следа копоти на нем не оставляет. Таким образом, допустить соединение огня под лестницею между сушильней и подвалом посредством вспыхивания мучной пыли представляется невозможным.

Остается еще одно сообщение, которое связывает, однако же, непосредственно зерносушильню с магазинным отделением: это подвал магазинного отделения под подмостом в веялочной трубе. Там видно, что, отвлекаясь от основания трубы, огонь шел подвалом и истребил первую дверь; вторая уцелела и носит на себе только следы копоти. Далее, в середине подвала какой-то железный провод конструкции, нелегко воспринимающий огонь, и нет никакого основания предполагать, чтобы огонь отдушиной прошел в подвал магазинного отделения, тем более нет основания, что огонь в подвале к отдушине был второстепенный, был отвлечением от огня в веялочной трубе. Огонь в подвальном отделении магазина найден пожарною командой совершенно в противоположном конце от этой отдушины, и невозможно допустить, чтобы он прошел сюда каким-то зигзагом. Быть может, огонь мог распространяться с того подмоста от веялочной трубы в первом этаже? В том отношении я обращу ваше внимание на тот протокол следователя, в котором указано, что вырытые из горевшей муки в магазинном отделении — мука в магазинном отделении горела еще недели две спустя после пожара,— что вырытые из этой муки балки, обгоревшие снизу и сверху, остались совершенно целы на протяжении, соответствующем первому этажу. Это обстоятельство свидетельствует, что в первом этаже огня не было; оно же, кстати, совершенно осязательно подтверждает заключение профессора Бутлерова относительно того, что мука ни тлеть, ни гореть не может, потому что балки, лежавшие две недели в обгоревшей муке, сохранились неприкосновенными.

Затем, мы имеем свидетелей, которые представляются несколько достовернее свидетелей из администрации коммерческого военного агентства: все эти свидетели видели дым из дымогарной трубы во время прогулки. Свидетели же, на которых я намерен ссылаться, прибыли не для прогулки, а с целью охранять общественную безопасность. Они свидетельствуют о направлении в наличности двух огней — верхнего и нижнего. В веялочном отделении вверху обгорели чугунные стойки, между тем как в материальной кладовой сохранилось внизу дерево. У дверей кладовой стал пожарный, отстаивая эту дверь от огня. Очевидно, что там, где он стоял, огня не было, не было также огня и над ним. Таким образом, из показаний пожарных ясно обнаруживаются два совершенно противоположных конца, в которых начался огонь. Далее, мы имеем ряд свидетельских показаний тех пожарных, которые отстаивали веялочную трубу; эти свидетели удостоверяют, что в зерносушильне было в то время темно. Из показаний брандмейстера Рождественской части, который приехал уже по четвертому сигналу и, следовательно, несколько позже других, видно, что, приехав во двор, он вошел в помещение зерносушильни и пытался подняться по лестнице; значит, лестница была цела; затем, он видел дым, но не говорит, чтобы видел огонь. Я полагаю, что огонь сообщился из веялочной трубы в зерносушильню. И предположение это не противоречит экспертизе инженер-механиков, которые не нашли основания допустить, чтобы тяга была обратная. Вот, гг. присяжные заседатели, что я вам имею сообщить относительно того, каким образом начался пожар. Мне кажется, что если принять во внимание все свидетельские показания пожарной команды, то следует прийти к заключению, что пожар начался в двух совершенно противоположных концах здания, не имеющих между собою никакого сообщения,— что пожар произошел от поджога.

Господа присяжные заседатели! Я передал вам вкратце мои соображения относительно того, каким образом произошел пожар. Я убежден, что факт поджога налицо, и не считаю возможным входить в подробный разбор экспертизы по химии и вентиляции, ибо не специалист, чтобы мог читать вам лекции по этим предметам. Вы выслушали подробно экспертов, в течение нескольких дней с особенным вниманием рассматривали планы и модель мельницы и, вероятно, вполне усвоили себе значение свидетельских показаний пожарной команды. Составилось ли у вас убеждение относительно того, что факт поджога налицо, я не знаю, но полагаю, признаете, что ввиду приведенных мною соображений относительно факта поджога нельзя на основании одних свидетельских показаний администрации коммерческого агентства, предав дело воле Божьей, выйти из суда со спокойной совестью: факт поджога налицо, следовательно предстоит разрешить вопрос, мог ли пожар быть совершен лицом посторонним? Мне кажется, что вопрос этот и решать нечего. Здесь очень много говорилось относительно того, что пыль от трухи беспочвенно может передать огонь из одного конца здания в другой, не истребляя того материала, к которому он соприкасается, но не возникало, однако же, сомнения в том, что человек без почвы под ногами жить не может. Мельница была замкнута со всех сторон, лицу постороннему проникнуть туда с умыслом поджога было бы весьма трудно, тем более, что и тем, которые прибыли на мельницу с весьма благонамеренною целью тушения пожара, пришлось ломать ворота. Поэтому я полагаю, что бесполезно было бы разрешить вопрос о том, мог ли поджог быть совершен посторонним лицом, тем более, что и попытки постороннего поджигателя были бы бесполезны, если вы припомните обстоятельства пожара в 1873 году. Тогда при таких же точно условиях показался огонь в веялочном отделении; в баке была вода, и пожар был потушен служащими. Это обстоятельство, между прочим, подтверждает осязательным образом заключение профессора Бутлерова, который положительно отвергает, чтобы при бездействии мельницы в продолжение двух суток могло существовать в воздухе такое смешение пыли от трухи, при посредстве которого огонь мог бы сообщиться из одного помещения в другое. В 1873 году пожар в веялочном отделении распространился в весьма незначительной степени. Отчего же в 1875 году мельница вся сгорела? В объявлении, поданном от Овсянникова страховому обществу, на вопрос о том, какие существуют на мельнице средства к потушению пожара, отвечено, что на чердаке находится бак в 8 1/2 куб. саж. воды. Далее, на вопрос о том, каким образом мельница охраняется, отвечено — швейцаром, двумя дворниками и сторожем под контролем одного из приказчиков. Если вы эти же самые вопросы поставите судебному следствию, то оно вам ответит, таким образом, совершенно справедливо, что в объявлении страховому обществу обозначено, что на мельнице есть бак в 8 1/2 куб. саж. воды, но в действительности он был без воды, а что устроен он для воды, того не отвергают даже сами подсудимые. На вопрос от защиты подсудимого Овсянникова, воспользовалась ли пожарная команда водою из Обводного канала, пожарные отвечали, что из канала проведена труба, что кроме того, были паровые машины, но я полагаю, что это мало обеспечивало тушение пожара, что было бы в таком случае, конечно, гораздо лучше, если бы Обводный канал проходил под самой мельницей. Затем, на вопрос, можно ли было рассчитывать на скорую помощь, судебное следствие отвечает, что мельницу сторожил Рудометов, «расплошный», как выразился свидетель Еремеев, что над Рудометовым никакого контроля не было, что, напротив, он имел контроль над дворником, которого, впрочем, в минуту пожара налицо не было. На вопрос о том, можно ли было рассчитывать на скорую помощь людей, судебное следствие отвечает, что пожарная команда вынуждена была разломать ворота, и тогда только служащие на мельнице спустились с пятого этажа во двор. Вот эти-то обстоятельства, при которых возник пожар, в связи с теми указаниями на факт поджога, которые мною сделаны, представляют весьма достаточно основания для постановки обвинения в отношении подсудимого Овсянникова. Обвинение может быть обращено только к подсудимому Овсянникову, ибо разрешать вопрос о том, мог ли быть совершен поджог мельницы кем-либо из служащих в своих собственных интересах, было бы совершенно бесполезно.

Несмотря, однако, на очевидное основание к обвинению, оно как бы в самой постановке встречает непроходимые препятствия. Оно встречается, во-первых, с вопросом относительно общественного положения подсудимого, во-вторых, с вопросом о его материальном обеспечении. За этими двумя общими вопросами еще два частных. Возможно ли обвинение, имеющее установить уговор между Овсянниковым — миллионером и сторожем Рудометовым, снискивающим себе средства к пропитанию поденным трудом? Возможно ли обвинение в поджоге чужой мельницы ввиду того, что до сих пор тяжба между Овсянниковым и Кокоревым не разрешена сенатом? В этом отношении обвинение особенно шатко — оно не может даже положительно определить, чья подожжена мельница.

Что касается до общественного положения, то тут надо условиться относительно того, что такое общественное положение. Если под общественным положением следует понимать то же положение человека, которое отмечено в общественном мнении ввиду постоянного стремления человека к общему благу, то такого общественного положения у Овсянникова никогда не было и нет. Достаточным доказательством того служит тот формулярный список, который представлен защитой к делу. Этот список разделен на две половины: с одной стороны, вычислены все пожертвования Овсянникова на общее благо, другая сторона представляет собою скорбный лист судимости, завершающийся подозрением в поджоге. Не буду далее касаться этого вопроса, так как исследование настоящего дела достаточно выяснило вам, каким общественным положением Овсянников может гордиться.

Второй вопрос — материальное обеспечение. Я не имею вовсе в виду обвинять Овсянникова в поджоге мельницы исключительно из побуждения корысти; я имею в виду обвинять его в поджоге не только из побуждений корыстных, но из побуждения честолюбия и тщеславия, из стремления оставить за собою право на предстоящий долгосрочный контракт с казною. Материальное обеспечение, вообще говоря, может быть настолько же причиною преступления, насколько и последствием его. В наклонности человека к обогащению экономисты видят основу цивилизации, но по свойственной человеку слабости наклонность эта переходит иногда в ненавистную алчность. Не много людей могут похвалиться равнодушием к обогащению. Хотя человек создан по образу и подобию Божию, но очень немногим выпадает на долю носить на себе образ Христа. Этот вопрос, мне кажется, тоже надо оставить в стороне.

Третий вопрос — огромное расстояние между миллионером и поденщиком. Я признаю, что это сильное затруднение для прочной постановки обвинения, потому что, действительно, расстояние между людьми имеет несомненное значение в обществе. Примеры истории указывают нам, что в те даже эпохи когда люди вырабатывали принципы всеобщего равенства, они ставили расстояние друг между другом. Я могу вам привести пример из истории Франции. Когда Робеспьер во главе конвента шел на торжество — на поклонение Всевышнему,— он оглядывался назад, на членов конвента, для того, чтобы убедиться, что между ним и членами конвента есть расстояние. Таким образом, человек, который ратовал за равенство прав, в то же время искал расстояние между собою и равными себе. Но этот мировой закон изменяется совершенно в обратную сторону в применении к уголовным делам. На суде мы встречаем множество примеров того, до какой степени поразительно сокращается расстояние между людьми. Я имею перед собою трех представителей защиты и приведу вам, гг. присяжные заседатели, три примера из их же собственной практики, три примера таких процессов, в разрешении которых представители защиты принимали участие. Нам случилось здесь видеть на скамье подсудимых кассира банкирской конторы, растратившего миллион, человека, который ездил в каретах, и человек этот при внезапной ревизии кассы унижался до того, что просил простого артельщика скрыть то обстоятельство, как он, кассир, миллионер, передергивал фонды из обревизованного портфеля в необревизованный. Нам случилось видеть на скамье подсудимых уличных мальчиков, которые укоряли людей с общественным служебным положением в самой противоестественной склонности, в такой слабости, которая открывала этим мальчикам свободный доступ к их кошельку. Нам случилось видеть на скамье подсудимых офицера, который в заговоре со служанкой выманивал деньги у фешенебельной барыни, угрожая ей доносом о подложном духовном завещании, которое она составила в сообществе с нотариусом. Мировой закон представляет совершенно обратное явление в сфере уголовной, и это понятно: дорожка преступления чрезвычайно узка и скользка, и люди, встречающиеся на этой дорожке, идут, опираясь друг на друга. Я вам представлю примеры того, до какой степени расстояние между Овсянниковым и его служащим, кажущееся громадным, сокращается на деле. Возьмите свидетеля Морозова, который вел ложную бухгалтерию и в суде прямо сознался, что вел ее по приказанию Левтеева: он вел эту бухгалтерию, очевидно, в интересах Овсянникова. Я спрашиваю: какое же расстояние между Овсянниковым и приказчиком Морозовым? Если Морозов со временем усовершенствуется в ложной бухгалтерии, если со временем он заправится капиталом, то, быть может, и он будет указывать на расстояние, которое будет отделять его, Морозова, от поденщика, снискивающего себе на улице пропитание. Я приведу еще один пример: припомните то обстоятельство, как Рудометов был захвачен на судне с закрашенным клеймом. Кто давал объяснение по вопросу о том, зачем клеймо было закрашено? Давал это объяснение Овсянников. Я нахожу это объяснение неудовлетворительным. Здесь проводилась та мысль, что Овсянников имел право привозить частный хлеб вместе с судами, нагруженными казенным хлебом. Но раз частный хлеб попал на судно с казенным клеймом, закрашивать клеймо без разрешения чиновника интендантства было не позволительно. Если вы примете в соображение этот пример, то не думаю, чтобы вы признали, что обстановка обвинения в отношении сговора между Овсянниковым и Рудометовым была бы непрочна.

Затем, тяжба, которая ведется и поныне Овсянниковым в Сенате. Здесь были призваны три юриста, которые удостоверили перед вами, что Овсянников действительно верил в благоприятный исход этой тяжбы. Один из этих юристов пользуется почтенным авторитетом. Но в данном случае я был бы более расположен ему верить, если б он не проиграл этого дела в высшей апелляционной инстанции. Другой юрист заслуживал бы более доверия, если бы брал с Овсянникова деньги за статьи, которые писал бы сам, а не за те, которые заказывал другим в интересах всей Российской империи, как это делал он. Здесь высказался третий юрист... Третий вынужден был в своем свидетельском показании доказывать, что он не переходил с одной стороны на другую. Не знаю, в какой степени можно верить всем этим юридическим авторитетам, не буду входить в разбор тех оснований, которые ими указаны. У нас есть достаточно доказательств, что подсудимый Овсянников в благоприятный исход тяжбы не верил и никакого особенного значения ей не придавал. Припомните то заявление Овсянникова, которое он подавал в интендантство, недели две после пожара, предполагая устроить новую мельницу и говоря, что он готов был бы купить остатки сгоревшей мельницы у Кокорева. Я не цивилист, но не встречал до сих пор человека, который, ведя тяжбу, веря в свои права и возлагая свои надежды на почтенных авторитетных юристов, изъявил бы готовность купить до разрешения тяжбы ту самую вещь, которую считает своею собственностью. Это обстоятельство тем более странно, что Овсянников в кассационной жалобе отвергает именно право Кокорева на мельницу, а до жалобы изъявляет намерение покупкою удостоверить, что признает то самое право за Кокоревым. Во всяком случае, гг. присяжные заседатели, я полагаю, что если у Овсянникова и было доверие в благоприятный исход тяжбы, то в весьма слабой степени.

По мнению моему, центр тяжести лежал совсем не в этой тяжбе, а в интересах коммерческих спорных вопросов, разрешенных в пользу империи. Центр тяжести лежал в том, что Овсянников весьма мало интересовался целостью и сохранностью мельницы, и лучшим доказательством того служат распоряжения подсудимого Левтеева относительно выпуска воды из бака. Я не могу понять этих распоряжений иначе, как в смысле приготовления к поджогу. Бак по цели своего устройства должен быть наполнен водою. Здесь рассуждалось много о том, не мог ли бак от замерзания воды лопнуть, но рассуждать об этом совершенно бесполезно, так как в предупреждение замерзания стоило только топить. Рассуждалось также много о том, не было ли в баке течи, но если бы была течь, то надо бы было немедленно бак исправить и опять-таки наполнить водою — этого требовала ответственность по тому обязательству, которое принято было на себя Овсянниковым перед страховым обществом. Таким образом, вопрос, предложенный экспертам относительно того, в каком помещении устроен был бак, в холодном или теплом, представляется совершенно излишним. Я вовсе не имею в виду доказывать, чтобы Левтеев был технически подготовлен к машинному делу, но как человек коммерческий, он не мог не понимать того, что ценную застрахованную мельницу всегда надо ограждать от пожара, что если хозяин принял на себя обязательства перед страховым обществом, то не для того, конечно, чтобы нарушить эти обязательства. Следовательно, поставив себе вопрос, могла ли замерзнуть вода в баке, он должен был себе ответить: надо немедленно бак исправить. На судебном следствии возникал вопрос о том, по распоряжению ли Левтеева выпущена вода из бака? На предварительном следствии машинист Кильпио три раза подтвердил, что вода была выпущена из бака по распоряжению Левтеева, а здесь на перекрестные вопросы отвечал, что по распоряжению Левтеева была выпущена вся вода из здания. Но если б свидетель Кильпио трижды отрекся бы здесь на суде от показания, данного на следствии, то и тогда я ему не поверил бы по следующим основаниям: во-первых, Кильпио очень хорошо понимал, что в трубах, которые шли от бака, замкнуты краны; следовательно, замерзание воды в баке никак не могло иметь влияние на повреждение труб. Во-вторых, Кильпио очень хорошо понимал, что для того, чтобы поддерживать умеренное тепло в воде бака, не надо употреблять сильной топки, достаточно одного парового котла, достаточно охапки щепок и дров до половины печи. Здесь возник вопрос относительно того, как дорого стоит отопление бака. Указывали на то, что на это нужно употребить до 10 сажень в день. Однако же вопрос о дороговизне отопления бака сводится к весьма ничтожному расходу. В-третьих, Кильпио не мог по своей собственной инициативе выпустить воду, потому что в прошедшем году он воды не выпускал; в прошлом году паровой котел отапливался. В-четвертых, Кильпио из чувства самосохранения не мог выпустить воды из бака, потому что жилые помещения отапливались паровыми трубами, а работы на мельнице были прекращены очень рано в морозное время. Кильпио сам жил в здании мельницы, у него есть ребенок; если б он не позаботился о себе, то позаботился бы о ребенке, а он показывает, что освобождавшиеся от парового котла пары могли проходить по трубам жилого помещения и, следовательно, могли воспособлять отоплению. Кильпио не мог, наконец, выпустить сам воды из бака, потому что это распоряжение не сочувственно встречено было всеми служащими. Вы помните показание жены Зоммера о том, как она возвратилась домой из церкви и, не найдя воды, жаловалась на то Морозову. Свидетель Клюков и, кажется, швейцар показали, что люди, жившие на мельнице, запасли себе воду в посудинах. Защита приводила указание на то, что вода черпалась из дарового колодца, что, по мнению защиты, служит к оправданию подсудимых, ибо отопление прекращено за дороговизною. Затем, гг. присяжные заседатели, если вы припомните ряд показаний лиц, проживавших на мельнице, то не можете не обратить внимания на уклончивые ответы по вопросам относительно участия Левтеева в администрации. Когда я спросил Морозова, после того как защитою Рудометова заперты были все входы и выходы от одного помещения мельницы в другое, когда я спросил, была ли отмычка у Левтеева, Морозов отвечал: «Кажется, была». Мало того, когда мельник Зоммер рассказывал, как он по пояс увязал в трухе, накопившейся в подземном канале, и я спросил его, каким образом он это допускал и почему не обратился с просьбою к распорядителю, он объяснил, что обращался к Морозову и, между прочим, упомянул о каком-то антагонизме между ним и Морозовым. Когда я спросил затем, обращался ли он к Левтееву, то он ответил: «Кажется».

Ответы очень деликатные и уклончивые, и вот на этих деликатных и уклончивых ответах я основываю свое убеждение, что вода из бака была выпущена по распоряжению управляющего Левтеева. Я отношу это распоряжение именно к управляющему Левтееву главным образом потому, что выпуск воды из бака стоит в непрерывной цепи причин, последствием которых возник пожар. Зачем вообще прекращено отопление? На мельнице жили рабочие, они рассчитаны не были, и их оставили без воды с запертыми ватер-клозетами, а в здании было холодно.

Между тем у рабочих были дети. Надо было пожалеть, по крайней мере, детей. Вот, между прочим, образчик материального обеспечения! На фабрики идут рабочие с жаровнями, для собственного согревания, с запасами воды в посудинках, с припасами дезинфекции для того, чтобы оберегать детей от заражающего воздуха. Я не могу себе представить, не могу допустить, чтобы эта низкая, грязная эксплуатация рабочего могла быть отнесена к расчетным соображениям Овсянникова или Левтеева... Я объясняю себе это совершенно другим образом: я думаю, что источник этой эксплуатации надо искать в цепи других причин и потому прежде всего обращаюсь к вопросу о том, почему было прекращено отопление? Отопление прекращено потому, что прекращены были на мельнице работы. Почему прекращены были на мельнице работы? На этот вопрос, как мне кажется, представляются четыре ответа. Первый ответ заключается в том, что паровые котлы были неисправны — так доносил и чиновник интендантства Квадри, но когда я спросил его, видел ли он сам эти неисправности, то он ответил отрицательно и на вопрос, откуда о неисправности котлов ему было известно, заявил, что знал о том со слов Левтеева или кого-то другого. Вообще, в администрации коммерческого военного агентства никак не доберешься, где начало, где конец, кто распоряжался, кто исполнял приказания. Эксперт Пель удостоверил, что котлы требовали некоторых исправлений, но таких, которые производятся на фабриках в праздничные дни без всякой остановки работ. Машинист Кильпио показал, что котлы были вообще неисправны, что был разговор о поправке котлов, но что предполагалось сделать эту поправку летом, так что эта причина совершенно устраняется.

Второй ответ: все потребное количество ржи было уже перемолото. Из показаний окружного интенданта, Скворцова видно, что оставалось с лишком 50 тысяч кулей неперемолотой ржи, что Овсянников как контрагент не имел никакого права рассуждать о том, достаточно ли перемолото ржи, потому что он не имел оснований для каких-либо заключений по этому вопросу; он не мог знать тех запросов, с которыми обратится к нему интендантство. Окружной интендант засвидетельствовал, что предстояло еще снабжение финляндского и новгородского округов. Затем, припомните отзыв приказчика Фаленкова, который отказал в поставке 6 тысяч кулей в мае месяце после пожара. Из предъявленного самою защитою документа видно, что окружной интендант обращался к Овсянникову с требованием об одной тысяче кулей муки после пожара, но Овсянников в исполнении требования отказал. Таким образом, вопрос о том, мог ли Овсянников прекратить работу за достаточным перемолом ржи, совершенно устраняется.

Представляется еще третий ответ: Кокорев вступал во владение мельницей. Поверенный его, Мамонтов, требовал, чтобы имущество было приведено в известность по инвентарю, и сдача имущества была отложена до прекращения работ на мельнице, так как Левтеев во время работ был сильно занят. Но эта причина представляется еще менее основательною, потому что Мамонтов не получил даже извещения о прекращении работ. Затем, Овсянников никоим образом не мог из своих личных расчетов, личных к кому-либо отношений прекращать перемол без разрешения интендантства.

Представляется, наконец, как бы возможным просто такой ответ, что Овсянников прекратил работы по каким-либо коммерческим соображениям. В этом отношении я считаю долгом указать на то, что с мельницы в январе месяце продавалось в достаточном количестве оплаченная казною мука в. частные руки. Мельница представлялась торговою лавкою, и никакой купец не закроет лавки, когда торговля идет хорошо.

Итак, господа присяжные заседатели, мы не можем объяснить себе, почему именно прекращены работы, мы не можем себе представить причины этого прекращения. Если бы мы стали искать в отдаленном времени последствия этой причины, то не могли бы вовсе найти ее; она представлялась бы бессмысленною, не имела бы никакой цели, потому что интендантство должно было узнать о прекращении работ и настояло бы на их возобновлении. Быть может, защита укажет на то, что объявление о прекращении работ на мельнице было выставлено гласно в швейцарской за две недели до пожара. Я согласен с тем, что объявление было выставлено, но не могу признать это объявление гласным. Тут есть до некоторой степени гласность, но гласность домашняя. Когда я спрашивал свидетеля Квадри, видел ли он это объявление, то он отвечал, что объявления не видел. Поверить свидетелю Квадри очень трудно, так как он проходил через швейцарскую и объявления, следовательно, не мог не видеть. Господин Квадри вообще не злоупотреблял своим зрением: когда я спросил его, поверял ли он количество муки на мельнице, он упорно настаивал на том, что наблюдал только насчет качества; когда я спросил его, не мог ли он по навыку смотрителя, который в течение нескольких лет усваивает себе способность определять на глазомер, хотя приблизительно определить, как велико количество муки, сложенной в штабелях, оказалось, что он на мельнице отвык даже от глазомера, выработанного практикой. Затем, примите в соображение, что о причинах прекращения работ он донес со слов какого-то конторщика, не удостоверившись в действительности этих причин, что донесение его поступило в интендантство, к сожалению, уже после пожара. Таким образом, хотя объявление было вывешано гласно, но эта гласность как бы замкнута в футляре — гласность домашняя. Объявление это вывешано было, конечно, не без цели. Если бы масса рабочих сошлась на пожаре за своим поденным заработком, между рабочими возникло бы некоторое недовольство, затем любопытство, толки о том, отчего произошел пожар; толки эти могли легко перейти в подозрение и породить стоустную молву. Удалить эти неудобства было действительно полезно. Вот как я объясняю себе объявление, вывешанное на мельнице за две недели до пожара.

Прямой вывод из всего этого тот, что причин явных к прекращению работ мы не находим, что, между тем, обстоятельства, при которых работы были прекращены, сопряжены с эксплуатацией рабочих, следовательно, настоятельность причины очевидна. Причин этих искать в отдаленных последствиях нельзя, последствия должны следовать близко за прекращением работ. Если вы припомните обстоятельства дела, то найдете эти близкие последствия. За прекращением работ возникает пожар. День пожара имел существенное значение, как в интересах Кокорева, так и в интересах подсудимого Овсянникова. 4 февраля следовало возобновить страхование мельницы, следовало заявить о том, что собственником мельницы стал Кокорев. С прекращением работ, если б было о том заявлено Мамонтову, он явился бы к распоряжениям, от него было уже сделано распоряжение до пожара об очистке крыши от снега. Если бы Мамонтов явился на мельницу, то такого распоряжения, как выпуск воды из бака, не могло бы быть допущено.

Интересы Кокорева, связанные с мельницею, и интересы Овсянникова, связанные с тою же мельницею, совершенно противоположны. Кокорев смотрел на мельницу, как на здание, имеющее ценность, как на здание, которое обеспечивало его участие в долговых обязательствах Фейгина. Здесь на суде свидетель Савич объяснил, что Кокорев обеспечивал Волжско-Камскому банку свое участие в долгах Фейгину закладною на мельницу. Истребление мельницы представлялось для Кокорева крайне невыгодным, если б даже он мог рассчитывать на страховую сумму. Кокорев откровенно объяснил здесь на суде, что с передачею подряда в руки Овсянникова паровая мельница в интересах его, Кокорева, представлялась совершенно непроизводительным капиталом. На стороне Овсянникова лежали все выгоды, на стороне Кокорева никаких выгод не было. Если бы даже Кокорев и получил страховую сумму в 700 тысяч рублей, то и тогда на эту сумму он не мог бы возобновить мельницы. Сумма эта обеспечивала банк, а банк, конечно, не имел в виду строить мельницы, ибо это значило бы, что банк принял бы на себя участие в подряде. Операции частных банков весьма часто уклоняются от устава, но никогда еще никому не приходило в голову, чтобы банк мог вступать в подряды по поставке провианта войскам. Кроме того, нужно принять в соображение, что самое право Кокорева на страховую сумму было далеко не обеспечено. Вам, вероятно, небезызвестно, что страхование допускается не только для собственника, но и для лица постороннего, заинтересованного в сохранности имущества. С общественной точки зрения закон требует, однако, чтобы не было допускаемо к страхованию такое лицо, которое в сохранности имущества, по отсутствию каких-либо к имуществу правоотношений, интереса в сохранности его не имеет, потому что иначе страхование сводилось бы к биржевой игре. С другой стороны, страхование как договор должно обеспечивать обоюдно интересы договаривающихся.

В интересах общества необходимо следует узнать, какого рода правоотношение имеет лицо, застраховывающее имущество. Иногда при переходе права собственности от одного лица к другому возникает коллизия прав и интересов. Представьте себе, что где-нибудь в провинции застраховывается имущество, имущество переходит сначала в заклад, затем в собственность другого лица, возникают некоторые недоразумения, вот хоть, например, наподобие тех, какие встречаем мы в настоящем деле. Во владение имуществом входит притом такое лицо, с которым, быть может, страховое общество не желало бы вступать в договор. Вы слышали из свидетельских показаний агентов «Северного общества», что Овсянникову в дальнейшем страховании мельницы было отказано. По каким основаниям, по каким побуждениям, я разбирать не буду, но общество имело право это сделать. С одной стороны, общественная точка зрения требует, чтобы правоотношения страхователя были в точности определены, с другой стороны, требуют того же и интересы страховых обществ, а потому по страховым уставам страхователь обязывается о каждом изменении в правоотношениях заявлять обществу. В настоящем случае страховым обществам не было сделано никакого заявления о переходе мельницы в собственность Кокорева. В заявлении от 8 февраля, дней 6 спустя после пожара, Овсянников пишет в страховое общество таким образом: «Произошел пожар на мельнице, принадлежавшей во время страхования Фейгину и находившейся в залоге у Кокорева, о чем мною объявлено при страховании, а ныне утвержденной за залогодателем Кокоревым». Вы видите из этого заявления, что Овсянников знал о том решении судебной палаты, в силу которого Кокорев признан собственником мельницы. Следовательно, слово «ныне» относится ко времени до пожара. В силу такого нарушения страхового устава страховое общество бесспорно может отказать Кокореву в страховой сумме. Положим, что надо было ожидать такого изменения в правоотношениях, положим, что такого рода отказ был бы некоторого рода придиркой со стороны общества, допустим, что страховое общество, дорожа своим кредитом, не поставило бы никаких препятствий к удовлетворению страхователя, но это зависело бы во всяком случае от соображения страхового общества, сам же по себе вопрос о праве Кокорева на страховую сумму с истреблением мельницы представляется весьма и весьма спорным. Из вопросов защиты я мог заключить, что Кокорев как бы имеет полное право обратиться к Овсянникову с требованием об уплате той страховой суммы, в которой отказало бы ему страховое общество. Перед вами прочитаны были два договора между Фейгиным, Кокоревым и Овсянниковым. В первом договоре сказано, что Овсянников и Кокорев берут на себя обязательство страховать мельницу. Во втором договоре, передавая Овсянникову свое участие в подряде, Кокорев ничего о страховании не говорит. Таким образом, обязательство страховать осталось как на Овсянникове, так и на Кокореве, а потому ошибка и недосмотр падают как на того, так и на другого.

Таким образом, господа присяжные заседатели, если бы Кокорев мог рассчитывать на вознаграждение того ущерба, который понесен им вследствие истребления мельницы, то ему оставалось бы рассчитывать только на совесть Овсянникова. При этом нельзя не остановиться на удостоверении Кокорева, что Овсянников раз уже отступил от своего обязательства: когда ему следовало выдать 400 тысяч рублей, он их выдать отказался. Это обстоятельство я считаю за факт потому, что Овсянников никаких возражений по этому поводу Кокореву не сделал. Если интересы Кокорева обеспечиваются лишь совестью Овсянникова, то шансы Кокорева на соревнование по долгосрочному подряду весьма шатки.

Интересы подсудимого Овсянникова, связанные с мельницей, представляются совершенно в другом виде. Подсудимый Овсянников, очевидно, мельницею не дорожит и никогда не дорожил. Припомните показание поверенного Кокорева, Мамонтова, который указывал на беспорядочное состояние мельницы. Он указывал, что на потолках была течь, что полы были испорчены, что трубы местами перерезаны, что местами подставлялись ведра, что паровые трубы сочились. Кроме того, вы имеете показания Кильпио и Зоммера. По показанию их оказывается, что подземные каналы переполнены были мучною трухою, так что там гораздо было удобнее ходить на лыжах, чем обыкновенным образом, что в основании дымогарной трубы накоплялся уголь в течение полугода, что заслонки от паровых котлов в дымогарной трубе не чинились в течение нескольких лет. На мельнице оказался страшный беспорядок, и это радовало, по-видимому, подсудимого Левтеева. Мало того, что Овсянников мельницею не дорожил, она была ему в убыток. Мельница, как показали некоторые свидетели, устроена была с излишнею роскошью. Расход на мельницу был слишком велик. Мы старались выяснить перед вами осязательным образом цифру этого расхода и воспользовались всеми средствами, какие имели к тому под руками. Расходы на мельнице определены по книгам от 52 до 70 тысяч в год, не включая сюда жалованья Левтееву и погашений капитала в 780 тысяч рублей, уплаченного с января 1873 года по январь 1875 года; к 1 января 1875 года к уплате из 780 тысяч рублей оставалось всего 50 тысяч. Затем, я предъявил вам негласный отчет Овсянникова для того, чтобы судить, до каких размеров простирались расходы на мельнице. Быть может, этого отчета я бы не предъявил вам, если б я не встретил со стороны защиты опровержения относительно того первого протокола экспертов, на который потрачено было так много времени при предварительном следствии, если бы мне не указали на те громадные расходы, которые имел Фейгин на мельнице. Если вы примете в соображение все те цифры, которые я вам указал, то, полагаю, признаете, что стоимость размола на куль была не менее той цифры, которую определял вам Фейгин.

Кроме того, что работать на мельнице было убыточно, кроме того, что мельница была устроена невыгодно в экономическом отношении, мы имеем прямое доказательство того, что работы на этой мельнице и тяготили Овсянникова. Я ссылаюсь на экспертизу, произведенную предварительным следствием. Протокол этой экспертизы был вам прочитан и со стороны защиты не опровергнут. Защита не придает значения этой экспертизе, так как у нас нет главной и кассовой книг, и, следовательно, заключение экспертов как бы не имеет под собою основания. Я очень жалею, что главной и кассовой книг нет, но их так легко было принести на суд и опровергнуть экспертизу. Я нахожу, что главная и кассовая книги не имеют особенного значения для вычисления о том, в каком количестве рожь поступала, как и куда расходовалась. Из сопоставления протокола экспертов с показанием окружного интенданта Скворцова видно, что по операции с 1873 на 1874 год привезено было в Петербург очень много собственной муки с Волги. Это обстоятельство относится к тому времени, когда возникало в интендантстве подозрение по поводу продажи казенного хлеба с судов, когда возникли первые пререкания между Овсянниковым и интендантством, пререкания, окончившиеся тем, что Овсянников на словах, по-видимому, подчинился требованиям интендантства. Вы помните то письмо, в котором Овсянников пишет окружному интендантству, что вполне подчиняется всем распоряжениям относительно ревизии хлеба на прибывающих судах, что он принял на себя подряд единственно потому лишь, что интендант благосклонно к нему относился. Помните также, вероятно, и показание Висконти. Вскоре после того именно письма Висконти захватил Рудометова на выгрузке хлеба из унжака с закрашенным казенным клеймом. Так вот, в то именно время Овсянниковым завезено было в Петербург много муки. Затем, как видно из протокола экспертизы, этой мукой постоянно заменялась казенная рожь. Защита совершенно справедливо заметила, что по официальной отчетности интендантства рожь в магазинах всегда была налицо, но этому нисколько не противоречит и протокол экспертизы, потому что, если рожь заменяется мукою, то до продажи в частные руки она и была всегда налицо.

Из того же протокола экспертизы видно, что в то время, когда, как говорит окружной интендант, наряд был весьма ограниченный, всего в 150 тысяч четвертей ржи, когда рожь была очень дорога и вследствие того истрачено было из казенного запаса на пополнение наряда 40 тысяч четвертей ржи, в то время, как мы видим из протокола экспертизы, Овсянников продавал казенную рожь в частные руки по 8 р. 25 коп. и 8 р. 60 коп. за четверть. Из той же экспертизы видно, что когда Овсянникову приказано было вывезти из магазина излишнюю рожь в количестве 11 тысяч четвертей, то он вместо того вывез ее в количестве 20 тысяч четвертей. Вообще, отношения подсудимого Овсянникова к окружному интендантству были несколько натянутыми. Окружной интендант Скворцов весьма скромно отзывался об Овсянникове, но эта натянутость в отношениях сама собою проглядывает в той официальной переписке, которую вело интендантство с Овсянниковым, как контрагентом. Я не обвиняю Овсянникова в том, что он распоряжался с казною несколько бесцеремонно, но из этого образа действий тем не менее вывожу два заключения: во-первых, ему всегда было выгодно заменять рожь мукою, во-вторых, он должен был прибегать к таким средствам извлечения выгоды, которые интендантством не могли быть одобрены. Я уже сказал, что мельницею Овсянников не дорожил, что мельница не доставляла ему тех прибылей, какие мог бы обещать подряд в 3 миллиона рублей ежегодного оборота. Надеюсь доказать теперь, что Овсянников, кроме того, мельницею тяготился. Эти три несомненные факта приводят, по мнению моему, к заключению, что Овсянников смотрел на мельницу как на средство к долгосрочному контракту, как на ключ к казенным подрядам.

Допустим, что поджога не было. Взвесьте последствия пожара с точки зрения Овсянникова. Случился пожар: на пожаре истреблено до 14 тысяч кулей казенной муки, 100 тысяч рогож, 15 тысяч кулей, 42 тысячи рогожных мешков, так что весь убыток Овсянникова, по показанию его, простирается до 150 тысяч рублей. Если бы интендантство потребовало от Овсянникова поставки того хлеба, который сгорел, то Овсянников имел бы полное право ответить, что ставить хлеб не обязан, потому что вообще по закону страхование грузов по подрядам представляется полному усмотрению казенного ведомства; по контракту же с интендантством хлеб подлежал страхованию в магазинах и на пути, а страхование на мельнице не было выговорено. Казна оплатила уже тот хлеб, который хранился на мельнице; за риск отвечает хозяин; ущерб от сгоревшего хлеба падал на казну. Убытки Овсянникова сводились лишь к тому, что у него сгорело несколько тысяч кулей и мешков, тысяч на 50 по его расчету. Затем, далее убытков никаких не было. Если за истреблением мельницы Овсянников ничего в будущем не ожидал, на долгосрочный контракт не рассчитывал, то ему предстояло в оставшиеся до срока последние 2 года ставить хлеб вместо ржи мукою. Это составляет громадный расчет в интересах Овсянникова. По поводу этих расчетов много было споров. Я приведу вам несколько соображений, в силу которых, мне кажется, нельзя не прийти к заключению, что гораздо выгоднее ставить хлеб в Петербурге мукою. Дело в том, что по сведениям, которые были доставлены нам биржевым комитетом, оказывается, что колебание в разнице цен на рожь и муку весьма незначительно. Оказывается также, что если цены на рожь подвергаются колебаниям вследствие запроса за границу, то цены на муку всегда почти одни и те же; рожь то несколько дороже, то несколько дешевле муки. Рожь привозить гораздо труднее, потому что если она подмокнет, то дает ростки и в продажу не годится. Муку привозить легче; ее, кроме того, можно «сдабривать». Это такое же специальное выражение у подрядчиков, каким было в винном откупе выражение «рассиропливать», т. е. разбавлять водку водою. Подмоченную муку смешивают с хорошей и ставят за хорошую. Кроме того, из переписки Овсянникова с приказчиками вы прямо усматриваете, что до пожара он покупал рожь и муку по одной цене. Если вы примете в соображение, что перемол зерна обходился Овсянникову от 50 до 60 коп. с куля, что после пожара он ставил хлеб мукою с Волги, что за последние два года, по показанию окружного интенданта, предстояло поставить до 400 тысяч кулей муки, то с истреблением мельницы Овсянников выигрывал полтинник на куль, следовательно, 400 тысяч полтинников, или 200 тысяч рублей, а потому, если он и потерял 14 тысяч кулей, то ущерб от пожара вполне вознаграждался. В сущности тут убытка никакого не было, потому что 14 тысяч кулей Овсянников казне пожертвовал, и в этом-то именно пожертвовании я и вижу тот образ мыслей, который объясним лишь в связи с фактом поджога. Когда окружной интендант Скворцов приехал на пожар и увидел там помощника градоначальника, сообщившего ему о поджоге, то Овсянников с пожара исчез. Овсянников рассказывал здесь нам, как он следовал по пятам за генералом Козловым, как с опасностью жизни он пролезал в машинное отделение, причем ему пожарная команда кричала: «Господин, опасно!» Я очень сожалею, что защита не попыталась подтвердить этого факта спросом пожарной команды. Свидетель же Козлов этого факта самоотвержения не подтвердил; он указал только, что к нему обращался кто-то из подсудимых, Овсянников или Левтеев, с просьбою отстоять машинное отделение, но тогда уже, когда ничего, конечно, кроме машинного отделения, не оставалось. Итак, как окружной интендант Скворцов приехал на пожар, Овсянников исчез. А Скворцова интересовал вопрос о том, сколько сгорело муки. Левтеев сказал Скворцову, что она застрахована. Тем не менее весьма понятно было беспокойство генерала Скворцова. Он потребовал справки по страховым квитанциям, но эти квитанции уходят из интендантского управления. Я не могу сказать, чтобы они были украдены; из деликатности я говорю, что они уходят, и это представляется особенно странным, потому что в настоящем деле вообще весьма много чудес. Вода уходит из бака, когда она нужна; вода приходит в котлы, когда она не нужна... Страховые квитанции уходят потому, что собственно в них не значилось страхования в деревянных магазинах, хотя в силу контракта страхование в магазинах было уже для Овсянникова обязательно:

Надо притом принять в соображение отношения Овсянникова к интендантству. Генерал Скворцов относился с некоторым подозрением к деятельности Овсянникова по подрядам. Он подозревал продажу казенной муки с судов; в предупреждение сбыта дурной муки вынужден был накладывать на кули Овсянникова ярлыки с надписью «в войско не отпускать». Генерал Скворцов объяснил, что если бы в магазинах было 300—400 кулей муки излишней, собственной Овсянникова, то не имел бы ничего против этого, но когда мука эта складывалась рядом с казенной, то представлялась опасность, что мука эта низового помола пойдет вместо той, которая перемолота на паровой мельнице. На вопрос, каким образом охранялись магазины, генерал Скворцов объяснил, что они были в ведении Овсянникова, что смотрители не могли целый день быть при магазинах. Наконец, вы сами слышали, как смотрители за магазинами смотрели. Нельзя никаким образом отрицать того, что подозрение окружного интенданта имело свое основание. Таким образом, отношения Овсянникова к интендантству были натянуты, а с пожаром генерал Скворцов должен был неминуемо обнаружить, что Овсянников нарушил и самый существенный пункт контракта, ибо не страховал хлеба в деревянных магазинах. Присоедините к этому еще убыток на 14 тысяч кулей муки, убыток, который падал на счет казны, и вам сделается понятным, почему все эти обстоятельства, вместе взятые, вызвали подсудимого Овсянникова на пожертвование. Пожертвование необходимо было главным образом потому, что он имел в виду надежды на предстоящий с 1876 года долгосрочный подряд, что зависело от усмотрения интенданта. Пожертвование было сделано, и нельзя сказать, чтобы оно было убыточно в таком размере, как представлял это Овсянников. Во-первых, на мельнице 14 тысяч кулей муки и не было ко дню пожара. Судя по показаниям свидетелей, по книге Морозова, по протоколу экспертизы, там было до 8 тысяч кулей. Казна платила 8 р. 31 к. и, конечно, не во столько же мука обходилась Овсянникову. Разницу надо сбросить с убытка. Горелой муки с мельницы продано после пожара до 2 тысяч 567 кулей, и продавалась она по обыкновенной цене. Купец Шушин телеграфировал тогда Овсянникову: «Более горелой муки с маслом не приму». Таким образом, и самое пожертвование раскладывалось на покупателей.

Я должен бы был представить вам расчеты по ущербу от сгоревших рогож, кулей и мешков, но затрудняюсь свести эти расчеты. По книгам Овсянникова цена этому материалу обозначена от 7 до 12 к. Из инструкции интендантства видно, что кулье переходило Овсянникову от казны еще дешевле, а эксперты, чистопольские купцы, вызванные защитой, показали, что цена этому материалу доходила даже до 25 коп. Во всяком случае, гг. присяжные заседатели, убытки от пожара, даже и при пожертвовании 14 тысяч кулей, представляются только кажущимися, если вы признаете правильным тот представленный мною расчет, который указывает на очевидную выгоду от поставки хлеба вместо ржи мукою.

Определив разницу в интересах Кокорева и Овсянникова к мельнице, необходимо определить свойство их взаимных отношений, возникших из спора по поводу мельницы. Защита указывала в своих вопросах на то обстоятельство, что даже после пожара Кокорев был посредником между Овсянниковым и Утиным в покупке дома, что должно как бы свидетельствовать об отсутствии враждебных между ними отношений. Мне казалось бы, что лучшим опровержением такому предположению может служить то, что Кокорев и Овсянников сидят теперь на противоположных друг от друга концах; Овсянников оправдывает себя от обвинения в поджоге, Кокорев же имеет в виду доказывать, что мельница истреблена Овсянниковым. Затем, вообще люди, обладающие большим практическим тактом, и в особенности люди, занятые постоянно крупными финансовыми оборотами, никогда не увлекаются личными отношениями в ущерб дела до внешних проявлений озлобления. Кокорев с улыбкой на устах отбирает у Овсянникова мельницу, Овсянников с улыбкой на устах объявляет Кокореву после пожара, что на мельнице «блины пекли». Незадолго до пожара морское министерство отказало Овсянникову в ходатайстве на подряд. Мельница была отвоевана Кокоревым, а из показания окружного интенданта Скворцова видно, что право собственности на мельницу давало преимущество конкуренции на предстоящий долгосрочный подряд. В 1876 году Овсянникову предстояло удалиться с мельницы, а между тем за 4 года подряда он заплатил 750 тысяч рублей. Вот в каком положении находился Овсянников с переходом мельницы к Кокореву и вот как объясняется то заявление, в котором Овсянников изъявляет интендантству готовность построить новую мельницу. Казалось бы, обвинение должно вам представить в цифрах определение того, что такое этот долгосрочный подряд. Но вам уже известно, до каких размеров простирался ежегодно наряд на поставку ржи, овса, муки. Казна ежегодно платила за поставляемый провиант до 3 миллионов рублей. В бумагах, отобранных при обыске у Овсянникова, есть, между прочим, литературные статьи по поводу того, что такое долгосрочный контракт. Какой-то литератор доказывает, в какой степени подряд этот выгоден для казны и разорителен для подрядчика. Мне кажется, что вопрос разрешается весьма просто. Какой купец откажется от предложения поставлять ежегодно на 3 миллиона товара? Долгосрочный контракт с казною на поставку провианта — это один из тех контрактов, которые принято в коммерческом быту подписывать золотыми перьями.

Овсянников «с материнской колыбели» шел по широкой дороге к хлебному рынку, поддряживаясь крупными интендантскими подрядами. Он действительно пришел к обладанию этим рынком, но в семидесятилетнем возрасте приходилось отказаться от обладания рынком, отказаться от карьеры, от стремлений к казенным подрядам, тогда как стремления эти составляли задачу всей жизни. Это было очень тяжело... И вот каким образом я объясняю себе поджог мельницы.

Позвольте мне, господа присяжные заседатели, представить вам вкратце выводы из всего того, что мною сказано. Я говорю, что свидетели, удостоверяющие о признаках дыма накануне пожара из дымовой трубы, свидетельствуют ложно, что факт поджога налицо, что распоряжения Левтеева относительно выпуска воды из бака представляют собою приготовительные меры к поджогу, что поджог был в интересах Овсянникова, что благодаря лишь поджогу он имел возможность рассчитывать на будущий долгосрочный подряд, потому что трудно было бы ожидать, чтобы кто-либо другой мог конкурировать с Овсянниковым в предложении интендантству устроить новую мельницу. Если пожар тушить было нечем, то тушить его было и некому. Мельница охранялась, как вы можете вывести заключение из судебного следствия, сторожем Рудометовым. Положение сторожа Рудометова в деле крайне щекотливое. Не мне приходится его обвинять, а ему перед вами оправдываться. Он изменил уже одно показание, которое дал на предварительном следствии. Здесь он объясняет, что не был на карауле во дворе, что оставался в квартире. Сначала я не мог себе объяснить причины такого изменения показания, но затем, когда явился свидетель Валдаев, когда оказалось, что труха при сгорании дает сильный запах гари наподобие горящего торфа или леса, то я понял, почему Рудометов должен был уйти со двора в квартиру. Невозможно было бы оставаться во дворе и не заметить в зерносушильне тления трухи, если пожар шел из трубы. Вообще, положение человека, который дает два показания перед судом общественной совести, крайне щекотливо. Одно из показаний непременно должно быть ложно.

Быть может, первое показание дано было под впечатлением испуга на предварительном следствии. Но дело в том, что показание, данное Рудометовым здесь на суде, несомненно ложно, потому что не подтверждается свидетельскими показаниями. Рудометов показывает вам, что разбудил его Кильпио, что он остановил Кильпио и пошел сам будить приказчиков. Свидетель Кильпио это отрицает. Рудометов указывает на то, что Морозов и Валдаев посылали Шишлакова из своей комнаты с извещением к Овсянникову и Левтееву о пожаре, что был разговор о том, есть ли у Шишлакова деньги на извозчика. Все эти лица опровергли показание Рудометова. Рудометов показал, что у него был разговор с швейцаром в десятом часу вечера и что он приглашал швейцара Семенова для обхода мельницы. Но и это показание опровергнуто свидетелем Семеновым. Затем, вы видите, гг. присяжные заседатели, что Рудометов даже не разбудил своей жены. Его жена в беспамятстве сведена была с лестницы дворником. Я допускаю первое впечатление испуга, но полагаю, что за этим первым впечатлением овладевает чувство самосохранения — инстинкт наиболее развитый как в человеке, так и в животных. Следовательно, прежде чем броситься к веялочной трубе, ему предстояло спасти своего ребенка. Между тем он ставит свою жену и ребенка в такое положение, что они сами должны были вытаскивать громоздкие вещи. Я ограничиваюсь этими краткими указаниями на лживость показаний Рудометова и затем предоставляю вам самим разрешить, каково его положение в деле. Если вы признаете, что распоряжения Левтеева клонились к поджогу, если вы признаете, что поджог был в интересах Овсянникова, то придете к заключению, что фактическим виновником в деле поджога мог быть один только Рудометов. К этому заключению я прихожу по соображению тех условий, в которые был поставлен Рудометов на мельнице. Как вы слышали, Рудометова встречают во дворе и на лестнице, но никто не знает, где он сторожил, откуда и куда идет; никто за ним не наблюдал; напротив, он наблюдал за дворниками. Это человек, которому вверяется охранение здания мельницы в продолжение всей ночи, человек, которого служащие рисковали встретить в любом помещении мельницы. Я полагаю, трудно допустить, чтоб кто-нибудь из них рискнул на поджог, не войдя в соглашение с Рудометовым. Если вы примете во внимание отношения, существовавшие между Левтеевым и Рудометовым, вы придете к тому заключению, что из всех служащих на мельнице Левтеев с большим основанием, с большею прочностью мог вверить тайну преступного замысла сторожу Рудометову. Вот все, что я вам скажу относительно положения подсудимого Рудометова в настоящем деле. Ваше дело, господа присяжные заседатели, вывести заключение о свойстве его виновности. В интересах его не было никаких финансовых соображений; он был орудием чужих интересов. Следовательно, и самый вопрос о виновности разрешается на простом сопоставлении свидетельских показаний. Вы заканчиваете вашу сессию, вам приходилось решать дел много не сложных; дело по отношению к Рудометову не представляется сложным.

Я заканчиваю обвинение. Задачи правосудия бывают иногда весьма сложны и трудны. Но если настоящее дело представляется задачею, то, по моему мнению, задачею весьма разрешимою. Во всякой математической задаче представляется обыкновенно ряд внешних условий, из сопоставления которых надо вывести условия внутренние, соединяющие причинною связью все внешние условия, задачею поставленные. Простое механическое сопоставление внешних условий, без соображения с внутренним причинным, никогда не приведет к разрешению задачи. Прошу вас воспользоваться таким приемом анализа. Если вы будете пытаться разрешить те основания, которыми руководствовались Фейгин, Овсянников и Кокорев в сделке, если вы будете пытаться приложить к их расчетам общежитейские взгляды на добрую гражданскую сделку, то труд ваш будет напрасен. Представьте себе всю эту сделку в смысле погони за наживой на счет солдатского пайка — дело совершенно выяснится. Если вы допустите, что ложь в бухгалтерии Морозова объяснима небрежностью, то вы зададите себе вопрос, каким образом небрежность в счетах систематически вела к прибыли в карман Овсянникова? Если вы отнесете распоряжения Левтеева к небрежности, беспорядочности, то вместе с тем натолкнетесь на вопрос, почему по мере того, как на мельнице возрастал мусор, Овсянников увеличивал Левтееву жалованье? Если вы будете пытаться объяснить себе пожар случайностью, вы встретитесь с двумя огнями в двух противоположных концах здания, не имеющих никакого один с другим сообщения. Попробуйте приложить поджог к объяснению причин пожара — все внешние условия сами сложатся в непрерывную цепь причин с последствиями. Я понимаю, что задача ваша гораздо труднее той задачи, которая лежит на сторонах: это такого рода дело, в котором стороны не имеют возможности заявлять о своих правах на доверие к их убеждению.

Вы судите тяжкое преступление. Но когда мы судим об относительной тяжести преступления, то необходимо иметь в виду самое свойство преступного намерения подсудимого. Я нахожу, что настоящее преступление с точки зрения подсудимых Овсянникова и Левтеева не представляется вовсе в такой степени тяжким, каким оно представляется с точки зрения общественного интереса. Что такое поджег подсудимый Овсянников? Он поджег мельницу, но предлагает ее выстроить вновь со всевозможными усовершенствованиями. Защита указывает вам на то, что в мельнице жил брат жены Овсянникова; мне кажется, она с большим правом могла бы указать на то, что брат жены Овсянникова мерзнул от холода вследствие распоряжений Левтеева. Поджог не был сопряжен с посягательством на безопасность людей, проживающих на мельнице. Поджигатель знал, где огонь начнется, откуда и куда огонь пойдет; он знал, что в жилые помещения огонь не проникнет ранее, чем люди не спасутся; имущество же их невелико.

Если преступление это сопряжено с вредом казенному интересу, так как мельница устроена была для солдата, для воспособления его скудному пайку, то эта точка зрения непонятна Овсянникову, и лучшим ручательством того служит приказ военного министерства, в силу которого он был уже отстранен от участия в подрядах. Правительству весьма трудно проводить хорошие стремления через низшие органы и предупреждать их неподкупность. Но оно могло надеяться, что человек, гордящийся своими пожертвованиями, не приложит руки к подкупу. Оно могло надеяться, что коммерческий военный агент будет солидарен с общественными интересами дела.

За мною будут следовать речи гражданских истцов, но главного потерпевшего здесь нет. Он даже и не знает, что его скудный паек может служить средством к эксплуатации для миллионера. Этого потерпевшего вы не забудете!

Гражданский истец Кокорев начал свою речь торжественным обращением к присяжным: «К вам, господа присяжные заседатели, как представителям земской совести, принявшим на себя священную обязанность взвесить и оценить неизведанные побуждения, обращаю мое слово» и заявил, что даже теперь, по окончании следственного процесса, когда выяснились все обстоятельства пожара, он устраняет себя от обвинения. Он имеет в виду лишь свой гражданский иск. Все цифры расчета, выяснившиеся на суде, подтверждены Овсянниковым. Возобновляя в памяти все совершившееся на судебном следствии, по его мнению, нельзя усомниться в том, что пожар мельницы произошел от поджога. Главные причины раскрыты достаточно. Ему, гражданскому истцу, показалось важным показание одного из свидетелей о нахождении маленькой дочери Рудометова в швейцарской, перенесенной туда предварительно чьей-то заботливой рукой. Второе обстоятельство, также довольно подозрительное — это камердинер, будивший Овсянникова, подвергнувшийся во время следствия сумасшествию и ныне находящийся в доме умалишенных,— а также и другие причины приводят его к убеждению, что поджог совершен Овсянниковым.

Защитник Овсянникова присяжный поверенный Потехин предупредил присяжных, что постарается не утомить их «цветистыми фразами, что не поведет их на огнедышащие горы, не будет строить мостов на одних серединных арках, без береговых уставов», а будет говорить об одном лишь деле. «Подсудимых трое,— продолжал он.— Все они обвиняются только в поджоге и ни в чем больше. Прошу вас, гг. присяжные, очистить это дело от всех излишних наростов и утолщений, наложенных обвинителями. Все трое подсудимых связаны между собою крепкой связью. Выделив одного, обвинение падает; не выскочит один подсудимый — все должны остаться; выскочит один — стена разрушится, и они все свободны. Товарищ прокурора обвинял Рудометова так слабо, что казалось, он выпрашивал его». Все дело распадается на две части: достаточно ли удостоверен факт поджога и доказано ли, что поджог совершен именно Овсянниковым. Предоставляя на первый вопрос ответить своим товарищам по защите, защитник в своей речи прежде всего старался разъяснить вопрос, действительно ли Овсянников умыслил поджог? Тут главным образом представляется, имел ли Овсянников выгоду для поджога? Для исчислений всякой выгоды, по мнению защитника, существует два приема: один — a priori прием бюджетный, другой прием исчисления выгод на основании достигнутых результатов. При всяком бюджетном исчислении требуется, чтобы цифра прихода сходилась с цифрою расхода. Обвинение в своих расчетах совершенно упустило из вида расходы, требуемые на превращение ржи в муку. Ведь и на низовьях за перемол надо платить. Второе предположение, будто бы Овсянникову было несравненно выгоднее ставить муку, чем рожь, неверно, так как по документам, представленным обвинением, видно, что цена на муку на приволжских пристанях всегда была выше ржи. Кроме того, выгоду в поставке муки вместо ржи усматривают в возникающей вследствие того упрощенной отчетности. Это неверно. Но главное обвинение сводится к тому, что Овсянников хотел овладеть долгосрочным подрядом. Все это обвинение построено на таком силлогизме: Овсянникову выгоден пожар мельницы — следовательно, он и сжег ее. Но подобная улика имеет такое же значение, как если бы подрядчика, взявшего на себя ремонт по железной дороге, привлекли бы к уголовной ответственности в случае крушения поезда на том-де основании, что ему, подрядчику, придется сделать новые оси, рессоры и т. д. Словом, ему выгодно крушение, ergo — он его и вызвал. Делая такие предположения, можно дойти до абсурда. Соглашаясь с тем, что контракт этот выгоден, защитник напоминает присяжным установленный судебным следствием факт, что долгосрочный подряд без мельницы не мыслим. «Возможно ли допустить, чтобы Овсянников, стремясь к долгосрочному подряду, собственными руками разрушал мельницу и тем парализовал выполнение заветной идеи?» Свидетелям Пелю и Гутману доверять нельзя: факт, что котлы требовали починки, удостоверен. К числу улик относится также пропажа из интендантства страховых квитанций, но каких квитанций, никто не объяснил. Обвинение указывало также, что хлеб не был, вопреки обязательству, застрахованным в деревянных магазинах, но не доказано, были ли вообще продукты в магазинах. Говорят, что, кроме выгоды, поджог мельницы ничего не мог принести, а сгоревшие 15 тысяч кулей муки причисляют к пожертвованиям. Но нельзя, в самом деле, пожертвование считать выгодой. Вообще, определяемые барыши Овсянникова утолщаются, убытки сокращаются донельзя или устраняются вовсе. Впрочем, обвинение назвало экспертизу Зибера плохою. Промах его уже чересчур был очевиден: почтенный эксперт по бухгалтерии ошибся только на 60 тысяч рублей выгод. Защитник, далее, доказывал несостоятельность улик, будто бы Овсянников стремился получить нравственную выгоду от поджога мельницы, что, уничтожая ее, он желал будто бы отомстить Кокореву. Заключая свою речь, защитник выразил присяжным свою уверенность, что у них хватит гражданского мужества очистить настоящее дело от всех наростов. «Прошу вас,— сказал он,— не судите моего клиента как купца, как человека с общественной деятельностью, как семьянина, не за его характер, не за его отношение к семье, а как преступника только по тому вопросу, совершил он поджог или не совершил его?»

Защитник Левтеева присяжный поверенный Языков указав прежде всего, что настоящее дело чуждо существенных улик в поджоге, объяснил, что он взялся за защиту Левтеева, убежденный в его правоте и в том, что представители общественной совести сумеют отрешиться от гнета общественного мнения, зачастую слагающегося под влиянием страстей. Вдаваясь затем в рассмотрение выставленных обвинением улик, защитник доказывал несостоятельность самой главной из них — прекращения работ на мельнице: прекращение работ вовсе не произошло внезапно. Вывешенное объявление далеко не было секретом. Уполномоченный нового владельца г. Мамонтов не мог не знать о предстоявшем прекращении работ, так как он приступал к приему имущества. Работы были приостановлены вследствие необходимости сделать исправления в трубах, и притом Овсянников, считая наряд уже оконченным, отнюдь не был обязан свои распоряжения по мельнице обусловливать специальным разрешением интендантства. Вторая главная улика — это прекращение топки, но оно, по мнению защитника, произошло потому, что отопление здания производилось запасным паром, а при прекращении работ не могло быть топки; следовательно, не было и запасного пара. Разборку машин нетрудно объяснить причиною, вызвавшею прекращение работ. По мнению защитника, мельница — здание с целым резервуаром легко воспламеняющихся веществ. Пожар неизбежно должен был предварительно произойти в подземных каналах и оттуда выбиться наружу в разных пунктах. Защитник просил вспомнить удостоверение экспертов о том, что устройство трубы допускало возможность обратного падения угольков. Предположив существование этого факта, естественно, приходится остановиться на мысли, что труха загорелась во время производства работ на мельнице, при этом выделялся легкий дым, первоначально не выносившийся в трубу. Затем, когда горение продолжалось по каналам, дым стало выносить в трубу, горение перешло в средние каналы, и масса накопившейся трухи должна была воспламениться. Ввиду такого объяснения он категорически отвергал факт поджога, а этим самым признавал несостоятельность обвинения Левтеева в совершении тяжкого преступления.

На разрешение присяжных заседателей судом были поставлены следующие вопросы:

1) Доказано ли, что в ночь с 1 на 2 февраля 1875 года был совершен поджог паровой мельницы, принадлежавшей Кокореву и находившейся на углу Измайловского проспекта и Обводного канала, в то время, когда в ней имели жительство служащие на мельнице и в магазинном отделении находилась ржаная мука, принадлежавшая интендантскому ведомству, отчего мельница эта и сгорела?

2) Если был поджог, то виновен ли подсудимый Овсянников, 73 лет, в том, что, умыслив истребить огнем означенную в первом вопросе мельницу, склонил другое лицо к совершению поджога?

3) Если был поджог, то виновен ли подсудимый Левтеев в том, что, умыслив истребить означенную мельницу, склонил другое лицо к совершению поджога?

4) Если поджог был, то виновен ли подсудимый Рудометов в том, что по убеждению других лиц совершил поджог мельницы?

Вручая присяжным заседателям лист с вопросами, председатель произнес речь, в которой сгруппировал доводы защиты и обвинения.

Присяжные заседатели через час с четвертью вынесли на два первых вопроса ответ «да, виновен» и на два последних вопроса ответ «да, виновен, но заслуживает снисхождения». Подсудимого, коммерции советника, потомственного почетного гражданина С. Т. Овсянникова, как имеющего более 70 лет, лишив всех прав состояния, сослать в Сибирь на поселение в отдаленнейших местах; подсудимого, ржевского 2-й гильдии купца А. П. Левтеева, лишив всех прав состояния, сослать в каторжные работы в крепостях на 9 лет; подсудимого, ржевского мещанина Д. А. Рудометова, лишив всех прав состояния, сослать в каторжные работы в крепостях на 8 лет. Признать страховые общества «Якорь» и «Варшавское» не обязанными платить страховые премии за сгоревшую мельницу, а на удовлетворение иска Кокорева взыскать с Овсянникова 700 тысяч рублей.

Признанный виновным Овсянников был сослан в Сибирь на поселение, но оттуда постоянно ходатайствовал о помиловании и взывал к высокопоставленным влиятельным лицам о поддержке своих ходатайств. Через несколько лет ему было разрешено вернуться в Европейскую Россию, но не в столицу, и он прожил последние годы своей жизни в Царском Селе. Но и в Сибири он умел создать себе исключительное среди ссыльных положение. На эту мысль наводит статья товарища прокурора одного из прикамских окружных судов «Миллионер в ссылке», помещенная в декабрьской книжке «Недели» за 1897 год. В ней подробно описывается ряд отступлений от устава о ссыльных в пользу Овсянникова, с которыми тщетно боролся товарищ прокурора и почин которых принадлежал приказчику или какому-то родственнику ссылаемого, тратившему, по слухам, большие суммы для доставления ему всевозможных облегчений и удобств.

Дело явилось поистине апофеозом второго десятилетия жизни реформированного суда. Оно объединяло тридцать дел, связанных с убийством, подделкой государственных билетов, грабежом, шулерской игрой — словом, от убийства до неуплаты извозчику 40 копеек. А над всеми привлеченными к этому делу лицами — а их было 48 — висело страшное обвинение в составлении «шайки» с целью совершения всевозможных преступлений, а выражаясь современным языком,— в организации мафиозной структуры.

По обвинению в составлении преступного сообщества в целях похищения чужого имущества различными способами: посредством выманивания, подложного составления документов, введения в обман и проч., в принадлежности к этому сообществу, в мошенничестве, подлогах, присвоении и растрате чужого имущества, кражах, в грабеже, умышленном убийстве, в соучастии в этих преступлениях, в оскорблении должностного лица и, наконец, в кощунстве суду преданы: 1. Коллежский регистратор Павел Карлович Шпейер, 2. Дворянин Иван Михайлович Давидовский, 3. Дворянин Александр Алексеевич Протопопов, 4. Губернский секретарь Дмитрий Николаевич Массари, 5. Дворянин Николай Ипполитович Дмитриев-Мамонов, 6. Отставной поручик Дмитрий Алексеевич Засецкий, 7. Дворянин: Николай Петрович Калустов, 8. Дворянин Владимир Иванович Ануфриев, 9. Бывший нотариус Алексей Сергеевич Подковщиков, 10. Почетный гражданин Алексей Сергеевич Мазурин, 11. Московская цеховая Мария Петровна Байкова, 12. Московский купец Дмитрий Иванович Калинин, 13. Почетный гражданин Эрнст Христианович Либерман, 14. Московская мещанка Софья Павловна Соколова, 15. Губернский секретарь Николай Иванович Андреев, 16. Бывший князь, а теперь Ефремовский мещанин Всеволод Алексеевич Долгоруков, 17. Ревельский гражданин Николай Флорианович Адамчевский, 18. Сын коллежского регистратора Василий Ильич Топорков, 19. Старокрымский купец Иван Христианович Эрганьянц, 20. Почетный гражданин Василий Владимирович Пегов, 21. Отставной штаб-ротмистр Святослав Иванович Жардецкий, 22. Рязанский купец Александр Иванович Фирсов, 23. Дворянин Александр Михайлович Поливанов, 24. Бывший дворянин Аркадий Николаевич Верещагин, 25. Бывший дворянин Леонид Константинович Плеханов, 26. Бывший отставной поручик Константин Евгеньевич Голумбиевский, 27. Бывший коллежский советник Александр Тимофеевич Неофитов, 28. Бывший почетный гражданин Валентин Николаевич Щукин, 29. Московская мещанка Александра Евдокимовна Змиева, 30. Лишенный прав Андрей Макарович Сидоров, 31. Московский купец Полиевкт Харлампиевич Чистяков, 32. Лишенный прав Константин Карлович Зильберман, 33. Дворянин Константин Платонович Огонь-Догановский, 34. Жена бывшего почетного гражданина. Александра Казимировна Щукина, 35. Жена коллежского регистратора Екатерина Никифоровна Шпейер, 36. Крестьянин Михаил Иванович Грачев, 37. Россиенский мещанин Овсей Иудинович Мейерович, 38. Дворянин Александр Николаевич Никитин, 39. Отставной поручик Алексей Нилович Дружинин, 40. Бывший унтер-офицер Константин Ануфриевич Понасевич, 41. Поневежский мещанин Исидор Маркович Брещ, 42. Московский купец Александр Николаевич Смирнов, 43. Нахичеванский купеческий сын Сергей Павлович Султан-Шах, 44. Иркутская мещанка Екатерина Евдокимовна Башкирова, 45. Нижегородская мещанка Дарья Никифорова, 46. Дворянин Петр Петрович Калустов, 47. Сын коллежского секретаря Иван Семенович Брюхатов, 48. Ефремовский мещанин Николай Дмитриевич Соболев-Иванов.

В настоящем заседании дело слушалось в отсутствие бежавших подсудимых Шпейера и Сидорова, а также в отсутствие удаленного уже при самом открытии суда купеческого сына Султан-Шаха вследствие возбужденного на суде сомнения относительно состояния его умственных способностей. Суд постановил ввиду болезненного состояния подсудимого дело о Султан-Шахе отделить от дела об остальных подсудимых, предоставив усмотрению судебной палаты распорядиться о произведении над Султан-Шахом предварительного испытания в порядке, установленном судебными уставами. Немедленно собравшаяся судебная палата в заседании разрешила в этом смысле предложенный вопрос и написала указ, который и был получен окружным судом в тот же день к 8 часам вечера. Таким образом, рассмотрение дела о «червонных валетах» состоялось в то же заседание суда.

Председательствовал товарищ председателя С. Я. Орловский. Обвинял товарищ прокурора Н. В. Муравьев. Защищали подсудимых: Давидовского — присяжные поверенные В. М. Томашевский и г. Кутырин, Протопопова — присяжный поверенный г. Пагануцци, Массари — присяжный поверенный Н. В. Баснин, Дмитриева-Мамонова — помощник присяжного поверенного Г. А. Дурново, Засецкого — помощник присяжного поверенного И. С. Курилов, Николая Калустова — А. А. Саблин, Ануфриева — присяжный поверенный Н. В. Юнгфер, Подковщикова — присяжный поверенный Л. Г. Харитонов, Мазурина — присяжный поверенный Ф. Н. Плевако, Байкову — присяжный поверенный М. Т. Головин, Калинина — С. В. Евреинов, Либермана — прис. поверенный В. М. Пржевальский, Соколову — присяжный поверенный Л. А. Куперник, Андреева — присяжный поверенный В. О. Гаркови, Долгорукова — присяжный поверенный А. С. Гольденвейзер, Адамчевского — присяжный поверенный Л. Г. Харитонов, Топоркова — помощник присяжного поверенного г. Гейнце, Эрганьянца — присяжный поверенный А. М. Фальковский, Пегова — помощник присяжного поверенного И. А. Соколов, Жардецкого — присяжный поверенный г. Харлампович, Фирсова — присяжный поверенный А. Н. Попов, Поливанова — присяжный поверенный А. В. Лохвицкий, Верещагина — помощник присяжного поверенного Г. А. Дурново, Плеханова — прис. поверенный А. А. Котлярев, Голумбиевского — кандидат прав г. Зворыкин, Щукина — присяжный поверенный Н. В. Юнгфер, Змиеву — кандидат прав г. Белоярцев, Чистякова — прис. поверенный Н. С. Тростянский, Зильбермана — присяжный поверенный Г. В. Бертгольд, Огонь-Догановского — помощник присяжного поверенного И. С. Курилов, Щукину — помощник присяжного поверенного А. Е. Корш, Екатерину Шпейер — присяжный поверенный В. И. Высоцкий, Грачева — помощник присяжного поверенного А. И. Ильин, Мейеровича — присяжный поверенный С. В. Алексеев, Никитина — присяжный поверенный Вишеславцев, Дружинина — присяжный поверенный Л. В. Крушинский, Понасевича — помощник присяжного поверенного Гейнце, Брещ — присяжный поверенный г. Глаголев, Смирнова — присяжный поверенный Н. С. Тростянский, Башкирову — помощники присяжного поверенного г. Гейнце и И. С. Курилов, Никифорову — присяжный поверенный А. Г. Харитонов, Петра Калустова — помощник присяжного поверенного г. Чернов, Брюхатова — присяжный поверенный г. Воронец, Соболева-Иванова — присяжный поверенный А. А. Спиро. Неофитов защитника иметь не пожелал. Гражданскими истцами было признано 5 лиц, в числе их интересы торгового дома «Г-на Волкова сыновья» поддерживал кандидат прав Д. И. Невядомский.

Общая характеристика всех обвинений, изложенная во введении к обвинительному акту, заключается в следующем: В августе 1871 года в 1-м следственном участке г. Москвы возникло предварительное следствие о получении с потомственного почетного гражданина Клавдия Филипповича Еремеева после приведения его упоительными напитками в состояние беспамятства безденежных обязательств на значительную сумму. Обвинение в этом преступлении пало на дворянина Давидовского и коллежского регистратора Павла Шпейера, а затем и на других лиц. Во время расследования обмана Еремеева начали одно за другим обнаруживаться разные преступления, совершенные как Давидовским и Шпейером, так и многими другими лицами в разнообразнейших сочетаниях соучастия и совокупности деяний. Обстоятельства, раскрытые следствием, с одной стороны, выяснили целый ряд преступлений, направленных преимущественно против чужой собственности, а с другой, указали на несколько групп обвиняемых и существование явных признаков злонамеренных шаек.

Общими отличительными свойствами обнаруженной обширной преступной деятельности обвиняемых в Москве, С.-Петербурге, Туле, Тамбове и Нижнем Новгороде оказались: 1. Принадлежность большей части обвиняемых к высшим в обществе состояниям (из 48 — 36, из коих дворян 28); 2. Совершение некоторых из преступлений обвиняемыми, в числе 8 человек, уже приговоренными судом по прежним делам к лишению прав состояния; 3. Неимение у большинства обвиняемых ни определенных занятий, ни определенных средств к жизни, ни оседлости; 4. Значительность суммы, до которой простираются в общей сложности все составляющие предмет настоящего дела кражи, подлоги и мошенничества, именно до 280 тысяч рублей; 5. Сложность и разнообразие средств и приемов, употребленных для совершения преступлений.

Настоящее дело, обратившее на себя внимание общества не только у нас, но и за границей (заграничная печать отводила немало места отчетам по этому делу), предстало перед судом после семилетнего предварительного следствия. По мере своего развития предварительное следствие обнаружило 56 преступлений и 48 обвиняемых. Преступления эти оказались совершенными в течение 9-летнего периода времени, а именно с 1867 по 1875 год.

Сущность дела, по данным обвин. акта, разделенного на 31 отдел, и судебного следствия, причем допрошено было до 300 свидетелей, сводится к следующему ряду преступлений.

В 1871 г. жил в Москве молодой купец, 21 года, Клавдий Филиппович Еремеев, имевший состояние тысяч в 150, женившийся за несколько месяцев перед тем на молодой девушке. Обладая весьма слабым характером, он попал в приятельский кружок, который, к великому горю жены его Глафиры Васильевны, увлекал его в кутежи, пьянство и разгул, кончавшийся по большой части скандалами. Еремеев стал весьма быстро проматывать свое состояние и, находясь постоянно в состоянии опьянения, доходящего часто до беспамятства, в весьма непродолжительное время выдал на себя долговых обязательств на сумму около 60 тысяч рублей, из коих 25 тысяч рублей могли быть признаны за долги, сделанные им добровольно и в сознательном состоянии. Наконец от пьянства Еремеев заболел белой горячкой (delirium tremens), стал впадать в совершенное беспамятство и, хотя в таком состоянии он и не терял способности двигаться и говорить, но впоследствии помнил о всем, происшедшем с ним в то время, весьма смутно. Болезнь его дошла до таких размеров, что ему пришлось прибегнуть к пользованию врачей. Между тем двое товарищей его, Иван Давидовский и Ануфриев, обратились к одному торговцу лошадьми, отставному поручику Николаю Ардалионовичу Попову с предложением купить у него 8 лошадей под вексель Еремеева в 15 тысяч рублей, причем указали на Мазурина, как на человека, согласного принять этот вексель в дисконт. В то время у Попова на даче жил принадлежавший к тому же кружку некто Павел Карлович Шпейер, который, служа в Московском кредитном обществе, рассказами о том, что Еремеев очень богат и что дом его оценен в 270 тысяч рублей, убедил Попова согласиться на эту сделку и посоветовал ему при этом взять с Еремеева особый договор и доверенность на право получения денег из Кредитного общества по залогу дома. Узнавши о заключении этой сделки, Глафира Васильевна отправилась к своему знакомому Бардину, соседу Попова, и, пригласив к Бардину Попова, стала убеждать его возвратить ей документы ее мужа и разрушить их сделку, причем рассказывала, что ее мужу лошадей вовсе не нужно и что это все проделки окружавших его друзей, которые сами желают воспользоваться этими лошадьми на счет ее мужа. Попов исполнил просьбу Еремеевой и часть документов ее мужа возвратил ей самой, а другую уничтожил. Когда же вскоре после этого Ануфриев явился к нему с новым предложением купить вексельный бланк Еремеева в 20 тысяч рублей, он от этого отказался.

Недели через две после этого Еремеев из дома своего исчез и пропадал более четырех дней. По собственному его рассказу, он отправился к братьям Давидовским, жившим на Тверской, в доме Любимова; сильно напившись, он остался там ночевать, а на другой день совершенно пьяный отправился к генерал-губернатору жаловаться на какого-то Локотникова, который будто бы взял у него для дисконта вексель на 8 тысяч рублей, но оттуда был препровожден в Тверскую часть для вытрезвления. Из части его выручил Иван Давидовский, который увез его в гостиницу «Крым», поместив его в особый номер, где он и пьянствовал вместе с любовницей его Марьей Петровой и Ануфриевым.

Между тем жена Еремеева, беспокоясь о безвестном отсутствии мужа, поехала разыскивать его в номера, где жили Давидовские. Получив ответ, что его там нет, она пригласила с собой поверенного своего мужа Петрова и вместе с ним отправилась немедленно к нотариусу Подковщикову, у которого муж ее обыкновенно совершал свои сделки. Там они застали Шпейера и Мазурина; предполагая, что приятели Еремеева будут брать с него векселя, после их отъезда они обратились к Подковщикову с просьбою не совершать документов от имени Еремеева, так как он постоянно пьян и не сознает своих поступков. Подковщиков отвечал им на это, что акты от имени Еремеева он будет совершать только тогда, когда последний будет трезв, и обещал дать знать им, когда Еремеев к нему приедет. А Еремеева тем временем все поили, возили в Стрельну, и когда он уже очень напился, приехал Шпейер и дал ему подписывать гербовую бумагу, которой он, подписывая, перепортил на 40 рублей; при этом Шпейер дал ему 50 рублей. Наконец Еремеев заснул на диване. Товарищи его тоже перепились и передрались, так что многие из них были выведены, причем один из них, Бабашев, во все горло кричал: «Ах вы, подлецы! Что вы, обделить меня хотите?! Так я же вам покажу, кто я! Все открою, себя не пожалею и вас всех потоплю». В десятом часу вечера Еремеева разбудили, посадили в карету и повезли в контору Подковщикова. Хотя было уже поздно и входная дверь конторы была заперта, его повели через задний вход, и он, совершенно пьяный, на лестнице упал и ушиб себе ноги. Затем его ввели в какую-то комнату, но только не в контору, и сказали: «Подписывай, все готово». Еремеев очень много подписывал, и как показали на суде эксперты, весьма нетвердо; при этом кто-то поддерживал его руку. Между прочим, он запомнил, что подписал вексель в 20 тысяч рублей и что деньги эти ему обещали выслать в Петербург, а пока Шпейер выдал ему 150 рублей. Уходя от Подковщикова, Еремеев опять упал с лестницы; его снова посадили в карету и отвезли в гостиницу «Крым», где опять поили разными винами, а потом отправили вместе с Петром Давидовским в Петербург, где он и провел все время в пьянстве. По приезде оттуда его опять поили, стараясь не отпускать, но наконец Давидовские привезли его к воротам его квартиры, высадили из пролетки и уехали. По возвращении домой Еремеев заболел белой горячкой. Впоследствии оказалось, что Еремеев подписал три векселя в 1 тысячу 500 рублей каждый на имя Бабашева, вексель на имя Мазурина в 20 тысяч рублей и доверенность на его же имя на право получения денег и распоряжения ими, а также договор о способе удовлетворения Мазурина по вышеозначенному векселю. Все эти документы были явлены у нотариуса Подковщикова, который затем на суде показал, что считал себя вправе свидетельствовать их, так как жена Еремеева, предупреждая его о том, чтобы не совершать акты от имени ее мужа, свидетельства о его болезни никакого не представила. Еремеев же кроме вышесказанных 200 рублей, выданных ему Шпейером, никаких денег не получал, и когда поверенный его Петров сделал Мазурину через нотариуса Подковщикова заявление о неполучении его доверителем валюты по выданному им векселю в 20 тысяч рублей, Мазурин отвечал через своего поверенного, что он ни векселя этого, ни каких-либо других документов от Еремеева не получал. На суде же Мазурин показал, что он документы эти уничтожил.

Еремеев вскоре умер, и после него не осталось ничего.

Около того же времени в ту же компанию попало новое лицо, дворянин Тульской губернии Александр Алексеевич Протопопов. Протопопов имел прежде два имения — одно в Орловской, а другое в Тульской губерниях. За продажею этих имений и общим расстройством дел у него никакого состояния не осталось, но при увольнении своем в отставку из Тульского окружного суда в 1868 году, где он служил канцелярским чиновником, он получил аттестат, в котором значилось за ним Орловское имение в 1200 десятин. В августе 1871 года Протопопов приехал из Тулы в Москву, и остановившись в номерах на Тверской, в доме Андреева, нашел там Ивана Давидовского, который познакомил его с проживавшим в тех же номерах Дмитрием Массари. Давидовский, зная крайность, в которой находился Протопопов, мало-помалу приобрел над ним сильное влияние, обещая доставить ему сколько угодно денег и говоря при этом, что для него, как человека в Москве не известного, это будет особенно легко и удобно, так как в Москве много людей, которые поддадутся на обман. Давидовский в присутствии своей любовницы Марьи Петровой указывал Протопопову на возможность продавать и закладывать несуществующее имущество, прибавляя, что ему, Давидовскому, это не в первый раз. Подчинив себе волю Протопопова, заручившись его пассивным согласием и следуя обдуманному плану, он стал выдавать его за богатого человека, рассказывать всем, что у него есть в Тульском уезде винокуренный завод, а также, что он после дяди своего Коноплина получил большое наследство — имение в Козловском уезде Тамбовской губернии и конный завод. Эти ложные сведения о богатстве Протопопова, подкрепленные упомянутыми документами, распространяемые и поддерживаемые Давидовским, а впоследствии Шпейером и отчасти Калининым, послужили главными средствами для введения разных лиц в обман.

С помощью этих средств Давидовский от имени Протопопова делал займы, заставляя его выдавать безденежные векселя и дисконтируя их потом у разных лиц. Так посредством этих уверений в богатстве Протопопова он дисконтировал у купца Пономарева за 800 рублей два безденежных векселя в 4 тысячи рублей каждый, выданных Протопоповым на имя Либермана, причем из полученных от Пономарева денег дал Протопопову только 600 рублей. Кроме того, Давидовский предлагал Пономареву купить спирт из винокуренного завода в Тульском уезде, будто бы принадлежащего Протопопову, который даже дал Пономареву письмо к вымышленному своему компаньону по этому заводу. В действительности же завод этот арендовал у г-жи Ивашкиной купец Благушин. Точно так же Давидовский и Протопопов при помощи Давидовского, Славышенского, Либермана и свидетеля Астафьева дисконтировали у купеческого сына Султан-Шаха векселя Протопопова на имя Славышенского в 300 рублей и на имя Либермана в 2 тысячи рублей. Для дальнейшего совершения такого же рода займов Давидовский посоветовал Протопопову выдать Массари доверенность на управление его имениями, которые и были ложно в ней означены состоящими за Протопоповым. Получив от Протопопова такую доверенность с правом кредитоваться, Массари, хотя и не употреблял ее в дело и займов по ней не производил, однако же, знал о том, что у Протопопова нет никакого имения. Кроме того, Давидовский обещал Протопопову доставить ему в кредит лошадей от хорошего своего знакомого, отставного поручика Попова, для чего и возил Протопопова на дачу к Попову, уверяя последнего в богатстве Протопопова, которого вместе с тем Давидовский побуждал кутить и представлять из себя богатого барина.

Из номеров Андреева Протопопов в октябрь 1871 года по возвращении из Тулы переехал в меблированные комнаты в доме Любимова, куда еще раньше переехал Иван Давидовский. Здесь же через братьев Давидовских Протопопов познакомился с бывшим князем, лишенным особых прав состояния, Всеволодом Долгоруковым. В первых числах ноября Давидовский убедил Протопопова переехать в гостиницу Шеврие, содержимую купцом Вавассером. Там Протопопов, несмотря на совершенное неимение денег, занял большой номер платою 8 рублей в сутки и с тех пор начал, что называется, пускать пыль в глаза. По совету Давидовского он познакомился с Шпейером, который начал ежедневно бывать у него. С этого времени Протопопов находился под влиянием Давидовского и Шпейера и, исполняя в точности все их советы и указания, продолжал изыскивать способы добывания денег. По удостоверению лиц, посещавших в это время Протопопова или имевших с ним дела, а также прислуги, внешняя обстановка, в которой находился Протопопов и состоявшие при нем Шпейер и Давидовский, была роскошная: они ездили в каретах, тратили много денег на кутежи, принимали гостей и вообще старательно поддерживали мнимое положение Протопопова как богатого землевладельца, вследствие временного безденежья и для хлопот по получению наследства ищущего занять денег, а также покупающего за дорогую цену экипажи и лошадей. При этом Протопопов по побуждению Шпейера и Давидовского предавался пьянству; они же руководили всеми его действиями и распоряжались всеми делами и сделками, в которые он входил с разными лицами по их указаниям. Первую роль в таких делах играл Шпейер, который сначала хотел достать Протопопову денег у генерала Пулло, потом у Крадовиля, а затем вместе с Давидовским возобновил переговоры с Поповым о покупке у него Протопоповым лошадей, причем Давидовский и Шпейер говорили Протопопову, что Крадовиль обещался им помогать в деле с Поповым. На дачу к последнему они снова привезли Протопопова, которого Шпейер рекомендовал Попову как родственника своей жены и помещика Тульской, Орловской и Тамбовской губерний. Уверяя Попова в богатстве Протопопова, Шпейер убеждал Попова продать ему в кредит лошадей, которых он вместе с ним и Давидовским смотрели и выбирали на даче Попова. Последний на такую продажу согласился, в особенности когда узнал от Шпейера, что состоятельность Протопопова известна Крадовилю, который даже готов взять в дисконт вексель Протопопова с известным учетом. Справившись у Крадовиля, Попов получил от него самый удовлетворительный ответ о состоятельности Протопопова, причем Крадовиль сказал, что такого рода сведения доставил ему по телеграфу из Тулы некто Занфтлебен. Самой депеши, однако, Крадовиль Попову не показал. Посещая Протопопова в гостинице Шеврие и видя его богатую обстановку, Попов кроме того, узнал, что Шпейер продал Протопопову под векселя свои экипажи и свою сбрую, которые и были ему доставлены, а сбруя Шпейера даже висела у Протопопова в номере. Убедившись в его состоятельности, а также и в том, что продажа ему лошадей может быть выгодною, Попов, при посредстве Шпейера согласился на эту продажу на следующих условиях: отпуская Протопопову пять лошадей за 10 тысяч рублей, он получает от него в задаток вексель в 4 тысячи рублей по запродажной расписке; вексель этот дисконтирует Крадовиль, а остальные 6 тысяч рублей будут уплачены ему Протопоповым в самом непродолжительном времени наличными деньгами; при этом Попов поставил непременным условием, чтобы впредь до окончательного расчета за проданными им лошадьми смотрели и ходили его кучера. Лошади эти были доставлены Протопопову и помещены в гостинице Шеврие вместе с кучером Попова Алексеем Поваровым. На другой день лошади были отведены в дом Голяшкина, в котором проживал Крадовиль, и помещены в особую конюшню с согласия Попова, которому объяснили, что по тесноте конюшни при гостинице Шеврие для лошадей нанята конюшня при доме Голяшкина.

Затем Шпейер уверял Попова, что Протопопов должен через него получить взаймы 2 тысячи рублей наличными деньгами от цыганки Шишкиной и уговорил его 11 ноября 1871 года написать на запродажной расписке, выданной им Протопопову, что расчет им получен сполна. Надпись эта, по словам Шпейера, была Протопопову необходима для кредита. Исполнив эту просьбу Шпейера и Протопопова, Попов имел в виду еще следующие доказательства состоятельности Протопопова: 1) кроме экипажей, купленных у Шпейера, Протопопов через того же Шпейера купил у каретника Носова на 1 тысячу 700 рублей экипажей, которые и были доставлены в гостиницу Шеврие; 2) 12 ноября 1871 года Протопопов выдал Шпейеру полную доверенность на управление имениями его в Орловской и Тульской губерниях, винокуренным заводом в последней, также имением в Козловском уезде, доставшимся ему по наследству от Коноплина, с правом кредитоваться на 20 тысяч рублей и получить будто бы следующую Протопопову выкупную ссуду на сумму более 20 тысяч рублей. Показывая Попову эту доверенность, Шпейер говорил, что он едет принимать в свое заведование дела и имения Протопопова и для этого даже отказывается от места в Московском городском кредитном обществе, которое занимает уже несколько лет; 3) когда Попов, тщетно ожидая от Протопопова уплаты за лошадей, начал сомневаться в его состоятельности и свои сомнения выражать как Протопопову, Шпейеру и Давидовскому, так и другим окружавшим их лицам, то для успокоения его и устранения его подозрений Протопопов при посредстве Шпейера запродал ему 10 тысяч ведер спирту с будто бы принадлежавшего ему винокуренного завода при селе Архангельском Тульского уезда по 63 коп. за ведро, на что и выдал ему запродажную расписку, по которой в задаток зачислена была тысяча рублей из денег, должных Попову за лошадей.

Независимо от вышеозначенной доверенности Шпейер, что было известно Попову, заключил с Протопоповым нотариальное условие, в котором уничтожение последним доверенности, выданной Шпейеру, обеспечивалось неустойкою в 10 тысяч рублей. По записке Шпейера Крадовиль согласился принять в дисконт вексель в 4 тысячи рублей, выданный Протопоповым Попову, но, отзываясь неимением наличных денег и необходимостью взять таковые из банка, выдал Попову в задаток только 500 рублей. Между тем в действительности действия и намерения Протопопова, Шпейера, Давидовского и Крадовиля были другого рода и имели вовсе не то значение, которое ввиду изложенных обстоятельств придавал им Попов. Протопопову Шпейер и Давидовский показали депешу, полученную Крадовилем из Тулы от Занфтлебена и заключавшую в себе неблагоприятные сведения о состоятельности Протопопова. В присутствии последнего Шпейер и Давидовский вычистили резинкой синий карандаш, которым был написан текст депеши, и, послав за синим карандашом, Шпейер написал другой текст такого содержания: «Имения состоят за Протопоповым, завод идет хорошо, верить можно». По словам Шпейера и Давидовского, депеша эта была написана для передачи Крадовилю, который должен был показать ее Попову. Экипажи и сбруя были проданы Шпейером Протопопову только для виду, оставались в гостинице Шеврие около двух дней и прислугою Шпейера были взяты обратно. Экипажи, привезенные от Носова, были вскоре после их доставления Протопопову отвезены к Крадовилю. 9 ноября, в самый день покупки Протопоповым лошадей у Попова, лошади эти, а также экипажи Носова были проданы Протопоповым Крадовилю, причем в продажных расписках, писанных рукою Шпейера и явленных у нотариуса Подковщикова, цена лошадям и экипажам означена была — первым в 5 тысяч рублей, а последним в 1 тысячу 300 рублей. Выдавая эти расписки, Протопопов выражал Шпейеру опасения, что Крадовиль присвоит себе лошадей и экипажи, но Шпейер успокаивал его, говоря, что Крадовиль ничего не сделает без его согласия. При этом в счет уплаты Шпейер привез от Крадовиля и отдал Протопопову 600 рублей, из которых 500 рублей были тотчас же отданы каретнику Носову в счет платы за экипажи. Кучеру Попова Алексею Поварову и конюху его Сорокину, находившимся при лошадях в доме Голяшкина, Крадовиль объявил, что он купил лошадей у Протопопова; Шпейер и Массари уговаривали Поварова не говорить Попову о продаже лошадей Крадовилю. По приказанию Крадовиля его прислуга запирала на ночь в конюшне конюха Попова Сорокина, а также хотела запереть и кучера Поварова, но он этому воспротивился.

Немедленно вслед за объявлением о покупке лошадей и экипажей Крадовиль и Шпейер стали показывать и продавать их разным лицам, которых они приводили. Шпейер говорил, между прочим, что лошадь Жулика он берет себе. Затем кучеру и конюху Попова было отказано, и они были удалены от лошадей, которые вместе с экипажами остались во владении Крадовиля. Он же объявил Попову, что векселя Протопопова на 4 тысячи рублей он в дисконт не возьмет и что у Протопопова никакого состояния нет. При этом он требовал обратно и получил от Попова выданные ему в задаток 500 рублей. Присвоение лошадей и экипажей Крадовилем по вышеозначенным продажным распискам было, по-видимому, неожиданностью для самого Протопопова, который требовал их у него обратно, но получил отказ. После этого отказа Шпейер в присутствии многих лиц сказал, что Крадовиль у него научился мошенничать. Увидев себя обманутым, Попов стал грозить Протопопову, Шпейеру, Давидовскому и другим: лицам их компании немедленно возбудить против них уголовное преследование. Угроза эта, по-видимому, испугала всех, почему и начаты были переговоры с Крадовилем о возврате лошадей. К участию в этих переговорах, имевших целью удовлетворение Попова за лошадей, Попов вместе с Симоновым принудили и Шпейера, причем переговоры происходили при деятельном участии Давидовского, а также в присутствии и с ведома Массари, Либермана, Астафьева и Генкина. По удостоверению свидетеля Симонова, во время означенных переговоров Шпейер вел себя весьма странно и как бы способствовал к возвращению лошадей, в сущности же, держал сторону Крадовиля, который, по-видимому, следовал его указаниям. Переговоры не привели ни к каким результатам, и Крадовиль на все просьбы и требования о возвращении лошадей отвечал решительным отказом. Лошади и экипажи были отобраны у него и возвращены по принадлежности лишь по распоряжению следователя. Вместе с тем Протопопову и другим, участвовавшим в деле лицам, сделалось известным, что Крадовиль, будучи введен Шпейером и Давидовским в убыток по дисконту векселя умершего Томановского, зачел за этот убыток лошадей и экипажи, полученные им от Протопопова. Убедившись в намерении Попова возбудить уголовное преследование против лиц, выманивших у него лошадей, Шпейер, чтобы предупредить его, поспешил подать следователю жалобу на доверителя своего Протопопова, в которой он объяснял, что Протопопов выдал ему доверенность на заведование и управление различными его имениями с правом кредитоваться на сумму не свыше 20 тысяч рублей, старался через его посредство заключать у разных лиц займы и таким образом перебрал у него около тысячи рублей денег, но что по сведениям, которые он, Шпейер, собрал вследствие недоразумений, возникших между Протопоповым, Поповым и другими лицами, оказалось, что Протопопов никакого состояния не имеет и таким образом его, Шпейера, обманул. Но вскоре Шпейер заявил тому же следователю, что он от преследования, возбужденного им против Протопопова, намерен отказаться, так как оно возбуждено им по недоумению. При этом он настоятельно требовал возвращения вышеозначенной им же представленной доверенности, которая, по его словам, должна была быть уничтожена для того, чтобы лишить возможности Попова обвинять его самого, Шпейера, в соучастии с Протопоповым в обмане. Просьба эта была оставлена без последствий. Взятие у Протопопова доверенности с обозначением в ней несуществующих имений было отчасти, как обнаружено следствием, средством всю ответственность за обман возложить на Протопопова, служитель которого Илья Павлов слышал разговор об этой доверенности между Шпейером и Иваном Давидовским. Во время переговоров о возвращении Попову лошадей Протопопов старался об этом, но затем Шпейер, как бы принимая в нем участие, перевез его к себе на квартиру и вместе с Давидовским убеждал его, что с Поповым мириться не следует. При этом Шпейер говорил Протопопову, что чем платить этому барышнику (т. е. Попову) и для этого доставать денег, лучше дать ему 3 тысячи. «Вот Давидовский,— добавил он,— берется за 2 тысячи убить Попова и украсть все настоящее дело». Шпейер и Давидовский говорили, что против них никто показывать не смеет, и многим угрожали, в том числе и Протопопову. Около того же времени Попов после бесплодного уговаривания возвратить ему лошадей в продолжение целой недели действительно возбудил уголовное преследование против Протопопова и Шпейера, после чего бывший помощник присяжного поверенного Симонов, принадлежавший прежде к их компании, перешел на его сторону и помогал судебному следователю разъяснить дело. Между прочим, Попов сам одно время состоял под следствием по делу о «клубе червонных валетов», но потом был освобожден.

Вообще, на основании значения, характера и последовательности действий Протопопова, Шпейера, Давидовского и Крадовиля по покупке лошадей у Попова, можно заключить, что первоначально Протопопов, Шпейер и Давидовский согласились совокупными усилиями ввести Попова в обман и выманить у него лошадей, причем обеспечили себе содействие Крадовиля, к которому лошади должны были поступить под видом продажи; при исполнении же задуманного плана Шпейер, Давидовский и Крадовиль воспользовались личностью Протопопова как орудием для своих целей, а в заключение первые, т. е. Шпейер и Давидовский, были обмануты в своих расчетах Крадовилем, который доставленных ему лошадей зачислил в уплату по старым с ними расчетам.

Между тем Протопопов, разыгрывая роль богатого помещика, не ограничился одним вышеизложенным фактом, но придумал еще следующее. Вследствие публикации, напечатанной в «Ведомостях московской городской полиции» от 26 октября 1871 года о том, что в меблированных комнатах на Тверской в д. Любимова № 4 нужен конторщик с залогом 400 рублей, бывший дворовый человек Батраков явился по означенному адресу и нашел там Протопопова, Долгорукова и Петра Давидовского, которые объяснили ему, что Протопопову, получившему наследство в Тамбовской губернии, нужен конторщик на большое жалованье на его винокуренный завод, находящийся в 12 верстах от Тулы. Батраков 28 октября поступил к нему в конторщики, а в залог отдал ему свой 5‑процентный билет первого внутреннего с выигрышами займа, оцененный в 153 рубля. При этом Батраков заключил с Протопоповым условие, которое писал Петр Давидовский под диктовку Долгорукова. В условии этом серия и номер билета, отданного в залог Батраковым, не были записаны, что уже после было замечено им. В получении билета в виде залога Протопопов выдал Батракову расписку, засвидетельствованную у нотариуса. Того же 28 октября Протопопов билет Батракова тайно от него продал в конторе Марецкого, Батракова же в течение ноября до самого переезда своего на квартиру к Шпейеру продолжал уверять, что на днях отправит его в свое имение, приказывал ему в ожидании отправки жить в номерах дома Любимова и в разное время, вследствие настоятельных требований Батракова, передал ему на содержание 34 рубля. Между прочим, Протопопов посылал его к Массари, как к своему управляющему, для того, чтобы условиться с ним о времени их отъезда в имение Протопопова. Массари, прочитав письмо, присланное Протопоповым с Батраковым, назначил день отъезда, который, однако, и в этот раз не состоялся. Придя однажды к Протопопову в гостиницу Шеврие, Батраков застал у него Массари, который, показывая ему пачку денег, сказал, что Протопопову деньги эти прислали из его деревни. Впоследствии же Батраков узнал, что у Протопопова нет ни имения, ни винокуренного завода, почему на действие его он и принес жалобу.

Около того времени Иван Давидовский, нуждаясь в деньгах, обратился к Шпейеру, который сказал, что, хотя у него есть знакомое лицо, которое, без сомнения, не откажет ему в займе без всякого с его стороны обеспечения, но что он не хочет этим воспользоваться, а потому берется достать деньги только под залог чьего-нибудь векселя. Такой вексель в 6 тысяч рублей был написан не имеющим никакого состояния почетным гражданином Серебряковым.

Лицо, на которое указывает Шпейер, была цыганка Шишкина. Она была неграмотная и имела в Москве дом. Шпейер был с ней в близких отношениях и говорил, что она была от него без ума, так что он мог сделать с ней все, что ему заблагорассудится. Он за ней ухаживал и даже писал ей стихи.

Вексель Серебрякова Шпейер отвез к этой самой Шишкиной, которая, вполне ему доверяя, согласилась принять его за 3 тысячи рублей, из которых 400 рублей были выданы Давидовскому. Затем вскоре он привозил к Шишкиной Протопопова, которого подговаривал сторговать у нее вексель Серебрякова, чтобы уплатить им Попову за лошадей и тем предотвратить его намерение подавать на них жалобу, но Шишкина не хотела его уступить дешевле 3 тысяч рублей, и сделка эта не состоялась. Когда же наступил срок платежа, Шпейер, по его словам, взял этот вексель обратно и заменил его векселем в 4 тысячи рублей от своего имени.

При производстве следствия вексель, написанный Серебряковым и найденный при обыске у Шишкиной, был выдаваем подсудимыми за подложный, что было сделано ими ввиду обещаний освобождения из-под стражи. На суде они говорили, что за Серебрякова его хотел подписать Давидовский с согласия Шпейера, который, однако, при составлении векселя не присутствовал, а когда Давидовский приехал к нему в Городское кредитное общество и вынул из кармана гербовую бумагу, хотел писать вексель, то он остановил его и шутя сказал ему, что он не хочет знать и видеть подлога, а желает получить вексель Серебрякова с засвидетельствованным у нотариуса бланком Дмитриева-Мамонова, что в действительности и было исполнено.

К тому же периоду времени относится знакомство вышеописанного кружка с коллежским асессором Артемьевым.

Артемьев всю свою жизнь провел в далекой провинции, служа в разных губерниях, человек аккуратный, скромный, бережливый, простой и доверчивый. Сколотив себе тысячи три с половиною за все время своей 45-летней службы, Артемьев приехал в Москву и лелеял мысль купить маленькое имение, где бы можно было провести остаток жизни. У Артемьева была сестра, которой он помогал. Однажды в одном трактире Артемьев встретился и разговорился с Засецким.

Засецкий, сын бывшего богатого помещика, средних лет, начал свою житейскую карьеру с лейб-гусаров Павлоградского полка, в которых служил в былое время и Мамонов юнкером. Последнее время специальность Засецкого заключалась в добывании средств путем обманов, для чего он имел приличную квартиру в несколько комнат, хорошо обставленных.

Засецкий показался Артемьеву приличным человеком; Артемьев при первом же знакомстве передал ему между прочим о своем намерении купить маленькое имение. Засецкий вскоре после того приехал к Артемьеву с визитом. Завелось знакомство между ними, и они начали бывать друг у друга. Засецкий познакомил Артемьева с Мамоновым, а после и с Калустовым, также бывшим гусаром, другом Мамонова. Засецкий, приехав в первый раз к Артемьеву, сразу занял у него 80 рублей под вексель. Затем Засецкий начал усиленно уговаривать Артемьева купить у него имение на выгодных условиях. Артемьев поехал, посмотрел имение: оно ему не понравилось, и он отказался. Вскоре приехал Мамонов к Артемьеву и первым делом также занял денег у него на три дня.

Однажды Мамонов привез с собою к Артемьеву план имения и, выдавая его за свое, предлагал купить. Артемьев начал было отказываться, но его так усиленно упрашивал Мамонов, предлагал такую выгодную сделку, что Артемьев наконец согласился, но медлил. С тех пор Мамонов, Засецкий и Калустов до того преследовали Артемьева, что куда бы он ни отправлялся — они всюду следовали за ним. Тем временем Калустов попросил у Артемьева тысячу рублей взаймы. Новые знакомые говорили уже «ты» друг другу. Артемьев наконец выдал задаток. В продолжение этого знакомства Артемьева возили по трактирам, Засецкий давал ему даровые билеты на спектакли любителей, в которых Засецкий принимал участие; часто подпаивали Артемьева. Однажды приехали Мамонов и Калустов к Артемьеву и пригласили его к себе в гости. Эти «свои гости» оказались в квартире Соколовой.

Соколова, еврейка, известная в Москве под кличкою «Золотая ручка», была любовницей Мамонова, который проживал у ней за неимением собственных средств. В квартире Соколовой началось пьянство, Артемьева напоили, а затем вывели его под руки и отвезли домой. При нем был ключ от сундука, в котором хранились его деньги. Артемьев решительно не помнит, каким образом его привезли, как он заснул, помнит только, что ключ от сундука брали на хранение для передачи Соколовой. Проснулся Артемьев на другой день в своей квартире и увидел беспорядок: бутылки на столе, рюмки под столом и т. д.; при этом Артемьев обнаружил, что деньги его, находившиеся в сумке в сундуке, пропали. Отправился он к Мамонову, и заставши там Калустова и Засецкого, рассказал им о случившемся, восклицая: «Если вы надо мной подшутили, отдайте ради Бога!» Они снова напоили его и уложили спать. Только к вечеру успел он заявить полиции о краже. Мамонов и Калустов между тем в трактире «Саратов» разделили между собой 8 билетов, а сумку с остальными бумагами бросили и отправились кутить в «Стрельну», где Мамонов разменял 2 билета. Заехав из «Стрельны» за Соколовой, они отправились ночевать в «Роше-де-Канкаль», где Мамонов разменял оставшиеся у него 2 билета и вырученные деньги передал Соколовой. Калустов же 4 билета, доставшиеся на его долю, продал в конторе Юнкера. Засецкий, устроивший составление новой запродажной записи, и вообще за участие в деле получил от Мамонова и Калустова по 50 рублей. По совету Засецкого также старательно поддерживалось опьяненное состояние Артемьева во все время, до и после совершения кражи.

Лет шесть тому назад приехала в Москву некто г-жа Дубровина с дочерью, и остановилась она в номерах Кайсарова на Тверской, причем случилось так, что она заняла номер, смежный с номером, занимаемым мещанкой Башкировой. Через несколько дней в то время, когда Дубровиной и ее дочери не было дома, а номер их был заперт и ключ был отдан швейцару, неизвестно кем были похищены у нее вещи и разные носильные платья на сумму около 400 рублей. Так как из номера Башкировой была дверь в смежный с ним номер Дубровиной, то подозрение в совершении этой кражи пало на Башкирову, тем более, что около времени, когда были похищены эти вещи, ее видели с узлом выходящею из дома по лестнице, которая обыкновенно была заперта и отпиралась только на ночь. Башкирова в краже этой не созналась и показала, что она действительно несла в то время узел, но что в узле находилась ее бархатная шубка, которую она носила к портнихе для переделки; спустилась же она по другой лестнице, чем обыкновенно, воспользовавшись только случаем, что дверь, выходящая с этой лестницы в переулок, была отперта прислугою гостиницы, выметавшею пол; вообще, ей совершать кражу не было никакой надобности, так как в то время она обладала довольно большими средствами и жила, ни в чем не нуждаясь.

В конце 1871 г. случилось происшествие, которое много способствовало к раскрытию обманов и подлогов, производимых вышеименованными лицами.

В декабре 1871 г. в номерах Кайсарова иркутская мещанка Екатерина Евдокимовна Башкирова выстрелом из револьвера нанесла смертельную рану в голову коллежскому советнику Сергею Федоровичу Славышенскому, вследствие чего он через три дня умер в Екатерининской больнице.

По словам Башкировой, родилась она в Иркутске, до 15 лет проживала в Ситхе, и когда в 1867 г. Ситха была уступлена американцам, семейство Башкировой вернулось в Приморскую область, где Башкирова и поселилась у бабки своей в Николаевске. Строгая бабка часто наказывала ее и однажды за то, что она без ее позволения отослала сестре своей, жившей с матерью в Иркутске, накопленные ею 6 рублей, она отправила ее на жительство на принадлежавшую ей находившуюся в глухом лесу ферму, где она и прожила целых полтора года. Наконец Башкировой наскучила жизнь в лесу настолько, что она решилась уйти тихонько в Николаевск. Здесь она заявила контр-адмиралу Козакевичу, что не может жить у бабушки вследствие истязаний со стороны последней, причем просила отправить ее к матери. Козакевич обязал бабушку подпискою не удерживать Башкирову и выдать ей на проезд денег, но бабка этого не сделала и уехала в Японию. Таким образом, подсудимая осталась в Николаевске одна. Прошло месяца полтора, в течение которых Башкирова жила на квартире у прачки. Будучи в стесненных обстоятельствах, она обратилась, к полковнику Губареву, прося дать ей возможность отправиться на родину, в чем ей, однако, было отказано.

Между прочим, Губарев предложил ей быть в его семействе в качестве прислуги, обязанности которой она и исполняла с мая до октября месяца. Когда открылись в Николаевске дворянские собрания, Губарев предложил ей служить за буфетом за 20 рублей, на что она и согласилась. Будучи 18 лет, она в мае познакомилась в клубе с одним моряком, капитан-лейтенантом. Этот капитан подарил ей билет частной лотереи, на который она и выиграла дом, впоследствии отстроенный капитаном, куда Башкирова и переехала полною хозяйкою. Находясь в близких отношениях с капитаном в течение двух с половиной лет, на подаренные им 6 тысяч рублей Башкирова открыла буфет и приобрела себе состояние в 12 тысяч рублей. Потом она приобрела себе в Николаевске три дома, из которых два продала, а третий остался за нею, когда она уезжала в Москву. Совершенно неожиданно для Башкировой капитан получил предписание отправиться в кругосветное плавание; при расставании она дала слово быть у него в Москве или Петербурге. «Когда уехал любимый мною человек,— рассказывала Башкирова,— я не нашла больше в Николаевске ничего хорошего, а потому и искала покупателя на мое заведение в дворянском собрании. Потом я выехала из Николаевска в Москву через Японию. Фрегат, на котором я ехала, или лучше сказать, парусное судно, разбило бурею близ Нагасаки; ураган тогда свирепствовал в течение 4 суток, и мы не выдержали шторма — нас разбило, но пассажиры успели спастись, лишившись всего имущества. Нужно сказать, что когда я приехала в Японию, то стала лечиться, так как получила ревматизм. Бабушка прислала брата своего ко мне, с которым выслала деньги, белье и платье. Ехать дальше морем я не могла и должна была отправиться сухим путем в Москву».

«Так как из Владивостока нельзя было проехать далее, потому что в то время манзы дрались с русскими,— продолжала Башкирова,— то я остановилась на Каменном Болоте и здесь имела приключение. Прапорщик Воеводский, с которым я случайно познакомилась, сделал мне предложение выйти за него замуж. Оказалось, что Воеводский знает моих родных и видел меня еще ребенком. Я согласилась пристроить себя, несмотря на то, что была еще молода и имела состояние. Батальонный командир Мельвиль отказал Воеводскому в разрешении на брак, так как он не имел еще 28 лет. Мы, однако, решили повенчаться украдкою, но о нашем намерении узнал Мельвиль и арестовал Воеводского на гауптвахте на 6 недель. Потом Мельвиль приходит ко мне и говорит: «Вот видите, я узнал, что вы хотели повенчаться с Воеводским; если вы меня пустите в вашу квартиру, то я могу для вас обоих все сделать». Разговор этот происходил под моим окном. Подобная вещь меня сильно возмутила, я взяла полоскательницу с грязною водою и вылила на Мельвиля, несмотря на то, что он был начальником округа. На другой день я увидела, что к моей квартире приставлен солдат с ружьем, и таким образом Мельвиль запер меня на квартире и не пускал никуда в течение 6 недель, так что я почти не имела ничего есть и пить».

Но Башкировой удалось телеграфировать адмиралу Фуругельму и начальнику штаба Баранову о противозаконном лишении ее свободы, и она просила их освободить ее из-под ареста. При личных объяснениях с Барановым Мельвиль сказал, что посадил Башкирову под арест за то, что она сказала ему дерзость. Баранов был настолько любезен по отношению к Башкировой, что проводил ее на казенный счет до Хабаровки, откуда она отправилась в Благовещенск. Явившись здесь к вице-губернатору, она выпросила у него 200 рублей, представив ему обязательство николаевского казначейства на находившийся там капитал ее. Прибыв в Иркутск, Башкирова познакомилась с неким Занфлебеном, который ей сделал предложение поехать вместе с ним в Москву и там выйти за него замуж. По приезде в Москву Занфлебен предложил ей отправиться в Гамбург, повенчаться там и жить в свое удовольствие, но она на это не согласилась. Живя в Москве, она познакомилась с купцом Ефремовым, который под предлогом жениться на ней обобрал, по ее словам, ее кругом. Когда она почувствовала нужду в деньгах, то стала искать адвоката, который взялся бы произвести взыскание с Ефремова. Тогда-то она и познакомилась со Славышенским, который принял в ней большое участие и обещал сделать для нее по ее делу все, что возможно.

В то же время она через сваху познакомилась с Черепиным, который хотел на ней жениться, но дело разошлось вследствие того, что Черепин требовал от нее вперед 14 тысяч рублей, которые намерен был взять за ней в приданое; кроме того, от этого брака отговаривал ее и Славышенский, который доказывал ей, что Черепин негодяй, постоянно пьянствующий в кабаках. Затем, когда она вскоре стала нуждаться в деньгах для жизни, Славышенский стал ей помогать, и наконец предложил ей вступить с ним в любовную связь. Хотя он был уже пожилых лет, но она, встречая с его стороны чрезвычайно внимательное и деликатное обращение, на это согласилась, так как, кроме того, она на это вынуждена была своим беспомощным положением в Москве вследствие разоренного ее состояния. Славышенский же, который страстно любил ее, обещался на ней впоследствии жениться. Сначала она жила с ним в полном согласии, но вскоре наступили с его стороны тяжелые сцены ревности, которые нередко кончались побоями: так, однажды он ударил ее по голове бутылкой со сливками и нанес ей глубокую рану. Затем сцены эти стали повторяться все чаще и чаще, и он бил ее не раз по щекам и таскал за волосы из-за какой-нибудь плитки шоколада, которою она будто бы угощала других, а не его. Между тем к ней стал очень часто наведываться Иван Давидовский, который насмехался над тем, что она живет со стариком, говорил, что Славышенский ее оберет и бросит или возбудит против нее уголовное преследование, обвиняя ее в краже. При этом Давидовский постоянно просил у нее взаймы два, три рубля. В это же время он ей передал револьвер и несколько раз повторял, что ей следует убить старика.

Незадолго до убийства она для пробы стреляла из револьвера в своем номере, причем горничная ее Никифорова играла на фортепиано, чтобы соседи не услыхали выстрела. Пуля отскочила от стены, и во время составления об убийстве Славышенского полицейского акта Башкирова подняла ее с полу и бросила в ведро с водой. Патрон, найденный под умывальником, был разбит Дарьею Никифоровой утюгом, так как Башкирова хотела знать величину пули.

По осмотру номера Башкировой в капитальной стене оказалось расковыренное круглое отверстие, совершенно непохожее на отверстие, остающееся после гвоздей и костылей. Сделанный для опыта выстрел из вышеупомянутого револьвера оставил в стене такое же отверстие.

Под умывальником найден был пустой медный патрон.

Утром 18 декабря Башкирова прислала за Славышенским свою горничную и против обыкновения приняла его в спальне, лежа на кровати. Между ними начался неприятный разговор о векселе в 300 рублей, который он хотел представить ко взысканию; при этом он все более и более горячился и наконец ударил ее по щеке. Тогда Башкирова схватила револьвер и выстрелила, а затем бросилась на него и стала его душить. Во время свалки он укусил ей палец.

Перед смертью Славышенский выказал озлобление против всех своих друзей и подозревал их в соучастии в желании лишить его жизни, так как он знал разные дурные их проделки, обнаружения которых они сильно опасались. Револьвер, из которого выстрелила в него Башкирова, принадлежал Давидовскому. Башкирову Славышенский познакомил с кружком близких ему лиц, принадлежавших к компании Давидовских, с которыми он сам был знаком по разным судебным и денежным делам. За некоторое время до его смерти вместо прежней близости в отношениях его к этим лицам стала проявляться вражда и злоба вследствие ревности его к Башкировой и разных денежных расчетов, причем он грозил отомстить им всем, в том числе и самой Башкировой, посредством заявлений, которые должны были изобличить их в уголовных преступлениях. За такие угрозы он однажды был даже побит Шпейером и Давидовским в квартире Долгорукова.

Башкирова и горничная ее Дарья Никифорова на первых допросах объяснили, что Славышенский пришел в номер Башкировой по ее приглашению, сел на стул возле кровати, на которой она лежала, и начал с ней разговор о векселе, угрожая производить по нем взыскание. При этом он горячился, бранил Башкирову неприличными словами и наконец ударил ее левой рукой по лицу, а правою выхватил револьвер и, целясь в нее, выстрелил. В самый момент выстрела Никифорова толкнула Славышенского под локоть. Тогда он сел на стул и закачался, а затем бросился бежать из номера. Башкирова побежала за ним, и у них на полу завязалась борьба, которую прекратили лица, прибежавшие в номер на выстрел. Жилец той же гостиницы Бонди услыхал из своего соседнего номера в номере Башкировой мужской крик: «Меня убивают, душат!» Вбежав в номер вместе с коридорным Василием Михайловым, Бонди застал в номере Славышенского, Башкирову и Дарью Никифорову. Первые двое, по удостоверению Михайлова, сидели на полу возле кровати, схватив друг друга за волосы. Поднятый с пола Славышеиский с окровавленной головой ходил по комнате и кричал: «Меня убили, меня убили!» У Башкировой было лицо, по выражению свидетелей, страшное, зверское. На полу Бонди нашел завернутый в ковер револьвер.

Далее Башкирова показала, что к убийству ее подговорил Давидовский, который утверждал, что от Славышенского зависит участь как его самого, так и других лиц, против которых Славышенский хочет возбудить уголовное преследование, что Давидовский принес ей револьвер и дал ей все необходимые для совершения преступления указания. Узнав, что Славышенский собирался прежде сам лишить себя жизни, написал даже о том брату своему, он очень обрадовался и сказал при приходивших вместе неизвестных Башкировой штатском и военном, что это отлично и убийство Славышенского сойдет за самоубийство.

Уговаривая Башкирову не медлить с убийством и сделать все так, как он ей говорил, Давидовский утверждал, что ни он, ни сопровождавшие его штатский и военный не могут этого сделать, так как на них сейчас же падет прямое подозрение в убийстве; если же его совершит Башкирова, то смерть Славышенского может быть, в особенности при помощи упомянутого письма, объяснена самоубийством из ревности и любви к ней. За день до убийства Давидовский приходил к Башкировой, и вновь уговаривая ее поспешить с убийством Славышенского, сообщил ей, что Протопопова уже арестовали при Тверской части и многих еще других арестуют, так как Славышенский многих запутал в уголовное дело. Накануне убийства, 17 декабря, Давидовский опять пришел к Башкировой с такими же убеждениями в сопровождении тех же военного и штатского. В тот же день Башкирова послала Дарью Никифорову выкупить револьвер, заложенный у Кузовлева.

Вышеупомянутые военный и штатский, указанные Башкировою как сообщники Ивана Давидовского, несмотря на все принятые при следствии меры, обнаружены и разысканы не были.

На суде не подтвердились обвинения вышеозначенных штатского и военного, участвовавших будто бы в подстрекательстве к убийству Славышенского, а именно: Верещагин и Голумбиевский на суде показали, что следователь Глобо-Михаленко просил их принять участие в раскрытии этого дела. Так как Верещагин был близко знаком с Давидовскими, то следователь добивался от него, не может ли он назвать и указать тех военного и штатского, при которых, по словам, Башкировой, ее подговаривал к убийству Давидовский. Верещагин, желая добиться свободы, сказал, что они ему хорошо известны, и что если он их встретит, то наверное узнает. Вследствие этого ему было разрешено выезжать из заключения с переодетым городовым, и так как он тогда имел около тысячи рублей денег, то он и стал ездить по ресторанам и гостиницам. По прошествии некоторого времени Глобо-Михаленко потребовал от него, чтобы он разыскал по крайней мере фотографические карточки этих лиц. Так как непредставление таковых было равносильно новому лишению свободы, то он вместе с Голумбиевским заехал в какую-то фотографию и купил две подходящие карточки. Отклеив снимки их, чтобы не было открыто, где они приобретены, и наклеив снимок на новые картонки, они представили их следователю. Но предварительно они имели свидание с Башкировой, находившейся тогда по болезни под домашним арестом, и убедили ее признать только одну из этих карточек. Они учили ее следующим образом: когда ей представят карточку штатского, чтобы она сказала: «Похожа, но не могу положительно утверждать»; когда же ей предъявят карточку военного, то чтобы она вскрикнула: «Да, да! Это он!» Таким образом они рассчитывали получить от следователя новую отсрочку. Так, действительно, и случилось. Вследствие этого они пользовались свободой еще в течение целой недели. Когда, наконец, все деньги были истрачены, они от дальнейших розысков отказались и снова были заключены под арест. В одном из своих сообщений следователю Верещагин искомого военного назвал вымышленным именем Барановского.

Какой-то военный Барановский был найден, но оказалось, что он вместо низкого роста имел росту вершков 14. Голумбиевский, к которому следователь обращался с таким же предложением, передал подробности того, как они обманывали следователя, причем рассказы их совершенно совпадали.

Башкирова на суде виновною себя в предумышленном убийстве Славышенского не признала и показала, что хотя она и стреляла в него из револьвера, но что это было сделано в припадке запальчивости и без всякого намерения убить его.

Однажды квартальный надзиратель Швинд привел к Калинину Ивана Давидовского и просил достать для Давидовского денег. Калинин отправился к московскому купцу Ольденбургу, переговорил с ним, после чего тот согласился на ссуду и выдал часть денег, а в счет остальной суммы предложил хлопок, причем получил от Давидовского векселя, написанные по доверенности его матери и двух сестер его, совершенной в Тульской гражданской палате, между тем как таковой никогда не существовало; таких векселей братья Давидовские выдали на сумму около 12 тысяч рублей. На суде подсудимые Калинин и Массари показали, что такие подложные векселя были написаны Давидовским по желанию самого Ольденбурга, который сделал это с тем, чтобы понудить заплатить по прежним обязательствам. «Ольденбургу,— говорили они,— все равно было, есть доверенность или нет; в последнем случае ему было еще лучше, и когда покойный Римский-Корсаков пришел к нему занимать деньги, он просил его написать вексель по доверенности своей жены; когда же Римский-Корсаков возразил ему, что жена его живет в Париже и доверенности от нее он не имеет, то Ольденбург сказал ему на это: это для меня безразлично, пиши». Ольденбург же заявил, что он, узнав, что Давидовский ничем не владеет и доверенностей никаких не имеет, векселя его уничтожил.

За несколько лет перед тем в Москве жил Андреев, о котором приходилось уже говорить выше. Он имел училище танцевания и музыки, где давал, между прочим, в пользу инвалидов и благотворительных заведений танцевальные вечера, сбор с которых представлял генерал-губернатору. По приезде в Петербург он с разрешения градоначальника занимался некоторое время чтениями в Соляном городке. В то же время в Москве жил и Долгоруков, также известный уже из прежнего изложения. Он занимался в редакции газеты «Народный голос», издаваемой Юркевичем-Литвиновым. Но когда он узнал из бумаг редакции, что Юркевич-Литвинов кроме редактирования газеты занимается еще такими делами, которые у всех людей возбуждают презрение, то отказался от участия в «Народном голосе», о чем напечатал письмо в «Санкт-Петербургских ведомостях». Личность Юркевича-Литвинова характеризуется тем, например, по словам Долгорукова, что он три раза переменял свою веру: сначала был еврейского исповедания, потом католического и, наконец, православного.

В октябре 1867 г. ковенский мещанин Яков Исаевич Аренсон, по ремеслу винокур, пропечатал в «Ведомостях московской городской полиции», что он ищет места на винокуренном заводе. По этой публикации к нему явился Николай Иванович Андреев, назвавшийся главноуправляющим князя Всеволода Алексеевича Долгорукова, живущего в доме Шиловского. Андреев пригласил Аренсона поступить на должность винокура на винокуренный завод князя Долгорукова, Харьковской губернии, называя при этом князя племянником московского генерал-губернатора. Аренсон явился к Всеволоду Долгорукову, который, приняв его в богато убранном кабинете, называя Андреева своим главноуправляющим и рассказывая про свой винокуренный завод, удивил его, Аренсона, знанием винокуренного дела. При этом Андреев перед Долгоруковым, во время объяснений, стоял на вытяжку, руки по швам, и смотрел на князя униженно, так что нельзя было не убедиться в том, что Андреев несомненно был служащим у Долгорукова, который обращался с ним строго; он приказал Андрееву подать ему прошлогоднюю казенную акцизную книгу и в ней стал показывать Аренсону, в каких размерах производится винокурение на его заводе. Книга эта была, по-видимому, настоящая, с подписями акцизных чиновников, казенною печатью за 1866—1867 год, и на ярлыке ее было напечатано о принадлежности ее заводу князя Долгорукова. Кроме этого, Долгоруков показал Аренсону какое-то письмо, говоря, что в нем его управляющий просит поскорее прислать винокура. Во все это время Андреев весьма искусно представлялся услужливым и почтительным главноуправляющим князя. Убежденный в действительности на основании всего виденного и слышанного им, Аренсон условился с Долгоруковым о поступлении к нему на службу на предложенных тем условиях, а также и о внесении залога в 200 рублей, который потребовал от него Долгоруков. Залог этот внес компаньон Аренсона Фердинанд Андерсон. Затем Андреев написал на гербовой бумаге условие Долгорукова с Аренсоном и Андерсоном, но Долгоруков сказал, что он не согласен на некоторые пункты этого условия и велел Андрееву его переписать. Через несколько же дней Долгоруков объявил Аренсону и Андерсону, что нанимал их на винокуренный завод не от себя, а по поручению тетки, от которой он только что получил письмо о том, что ей винокуров уже не нужно, почему он и готов им возвратить залог и заплатить неустойку, но не прежде, как тетка пришлет ему деньги. Вынужденные согласиться на это, Андерсон и Аренсон получили от Долгорукова долговые расписки — первый на 310 рублей, а второй на 120 рублей, обе сроком по 11 ноября 1867 года, когда Долгоруков, по его словам, должен был получить от тетки деньги. В срок этот Долгоруков денег Аренсону и Андерсону не уплатил, стал видимо от них уклоняться; затем и он, и Андреев скрылись. Никакого винокуренного завода у Долгорукова не было, и вся сделка его с Андерсоном и Аренсоном оказалась обманом. Во время следствия Долгоруков показал, что в преступление это он, будучи в крайности и нуждаясь в деньгах для расплаты с кредиторами, был вовлечен Андреевым, который устроил и всю обстановку обмана. Андреев же, наоборот, показал, что, хотя он и находился при найме Долгоруковым винокуров и писал условия его с ними, но сам был введен в заблуждение Долгоруковым, верил в его состоятельность и действительность найма и никакой доли из залога, взятого им у винокуров, не получил.

Живя в Москве, Долгоруков выдавал себя за весьма богатого человека, имеющего большие имения, а также за племянника московского генерал-губернатора. Из имеющихся в деле сведений видно, что приговором Московского окружного суда, состоявшимся 27 февраля 1870 года, князь Всеволод Алексеевич Долгоруков был признан присяжными заседателями виновным в мошенничестве, лишен всех особенных прав состояния и заключен в тюрьму на полтора месяца, и приговор этот был приведен в исполнение. Приписывая себе не принадлежащий ему титул, с помощью этих средств, а также при посредстве окружавших его лиц, а именно, Андреева, Крюгера и Кротонского, попеременно выдававших себя за главноуправляющих, Долгоруков заключал займы, выдавая векселя, по которым платить был не в состоянии, а также выманивал под видом покупки в кредит разное движимое имущество. При этом для уверения лиц, с которыми он вступал в такого рода сделки, в своей состоятельности он заказал и употреблял для переписки печатные бланки с означением на одних «Главная контора князя Всеволода Алексеевича Долгорукова», на других «Контора Всеволода Алексеевича Долгорукова», на третьих «Главный управляющий князя Всеволода Алексеевича Долгорукова». На этих бланках писали разные письма и записки как сам Долгоруков, так и вышепоименованные лица. На тех же бланках писались донесения Долгорукову от мнимой вотчинной его конторы. Бланки были заказаны и употребляемы им для целей, по его выражению, «спекулятивных»: нуждаясь в деньгах, он вынужден был прибегать разными способами к займам денег и вещей. В займах этих помогал ему между другими и Андреев, заведовавший его делами и потому называвший себя его управляющим. Никаких имений или какого-либо другого состояния Долгоруков не имел. Андреев, называясь главноуправляющим князя Долгорукова, особенно деятельно способствовал ему в его делах. При участии и помощи Андреева, как своего управляющего, Долгоруков летом 1867 года успел убедить в своем богатстве отставного поручика Николая Ардалионовича Попова, который и продал ему под векселя лошадей на 4 тысячи 500 рублей. Из числа этих лошадей пара была тотчас же продана Долгоруковым действительному статскому советнику Степанову, ныне умершему. Впоследствии же Попов узнал, что Долгоруков никакого состояния не имеет, племянником московского генерал-губернатора не состоит и скрывается от долгов, почему он векселя, выданные ему Долгоруковым, как ничего не стоящие, частью уничтожил, а два из них, у него сохранившихся, на сумму полторы тысячи рублей каждый представил к следствию. Около того же времени Долгоруков познакомился с дворянкой Анелею Мартыновною Яцевич (впоследствии женой титулярного советника Тоблера) и посредством тех же обманных средств и удостоверений убедил ее дать ему взаймы под векселя денег 3 тысячи рублей, после чего из дома Шиловского скрылся.

В это же приблизительно время познакомился с Долгоруковым молодой человек, ревельский гражданин Н. Ф. Адамчевский, который часто ходил к нему в гости. Князь Долгоруков казался ему человеком весьма богатым: был окружен роскошною обстановкой и, между прочим, держал при себе в услужении карлика, одетого в красную ливрею. Долгоруков сказал Адамчевскому, что он женится на богатой купчихе, и просил его отправиться в магазин Белкина и от его, Долгорукова, имени просить о присылке указанных им меховых вещей. Возвращаясь от него домой в одно из своих посещений, по дороге Адамчевский зашел в магазин и отобрал некоторые вещи в кредит для Долгорукова: не торгуясь, выбрал две бархатные меховые шубки вместе с другими меховыми вещами, всего на 300 рублей, и просил прислать их тотчас же к князю Долгорукову. Принимая его за управляющего племянника Московского генерал-губернатора, князя Всеволода Долгорукова, живущего в доме Шиловского, на Страстном бульваре, и рассчитывая немедленно получить уплату за купленные у него вещи, Белкин послал с ним к Долгорукову приказчика своего Бутина. Последний нашел Долгорукова в большой и богатой квартире, нанимаемой им в доме Шиловского. Выйдя к Бутину, Долгоруков, не осмотрев вещей и не спрашивая даже об их стоимости, сказал, что он оставляет их у себя, а деньги пришлет через два дня, причем подписал и счет, представленный ему Бутиным. Но через два дня, по справкам, наведенным Белкиным и Бутиным, оказалось, что Долгоруков из дома Шиловского скрылся, а генерал Воейков, к которому Белкин обратился с заявлением о случившемся, сказал ему, что Всеволод Долгоруков не племянник генерал-губернатора, а принадлежит к одной мошеннической компании с Неофитовым, Шпейером и другими лицами. Между тем Долгоруков, продолжая выдавать себя за богатого человека и племянника Московского генерал-губернатора, заложил меховые вещи, взятые им у Белкина. На следствии Долгоруков, не отрицая факта безденежного получения им из магазина Белкина меховых вещей через Адамчевского, показал, что получить эти вещи предложил ему комиссионер Адамчевский, которому он за это уделил одну из полученных шубок. Что говорил Адамчевский Белкину о нем, Долгорукове, ему неизвестно. Меховые же дамские вещи ему были нужны для подарка одной женщине.

На суде Адамчевский показал, что, исполняя такую просьбу Долгорукова, он, Адамчевский, управляющим его не назывался, в связях и богатстве его Белкина не уверял, шубки от Долгорукова не получал и о том, заплатил ли он за меховые вещи, не знает. Участвовать же в этом обмане он не имел никакой надобности, так как в то время имел наличных денег 12 тысяч рублей и теперь имеет несколько десятков тысяч, так что, если бы Белкин обратился к нему, то он без затруднения заплатил бы эти 300 рублей, чем сидеть теперь из-за них на скамье подсудимых. Он случайно привлечен к следствию в качестве обвиняемого судебным следователем, считавшим его, Адамчевского, таким же негодяем, как Шпейер и прочие.

В сентябре 1870 года в С.-Петербурге случилось подобное же происшествие. В оружейный магазин Дриссена явился неизвестный ему человек и объяснил, что он управляющий князя Всеволода Алексеевича Долгорукова, имеющего свой дом на Английской набережной, а в Колокольном переулке, в доме № 7, контору. По словам неизвестного, князь Долгоруков скоро женится и желает украсить свой кабинет самым лучшим оружием, которое он прислал его выбрать у Дриссена. Отобрав у последнего разного оружия на 1 тысячу 250 рублей, неизвестный просил прислать его в контору князя Долгорукова. На другой день Дриссен вместе с приказчиком своим Стоком отобранное оружие отвезли по указанному им адресу в контору князя Долгорукова. Здесь их встретил неизвестный, назвавший себя управляющим, а затем вышел и сам Долгоруков. Возвратив Дриссену одно ружье, он оставил у себя остальное оружие, всего на 1 тысячу 50 рублей. При этом, представляя из себя, по выражению свидетеля Дриссена, большого барина, он перешел в другую комнату и там громко спросил у кого-то, прислали ли ему из деревни 4 тысячи рублей. Получив такой же громкий ответ, что деньги будут присланы через несколько дней, он объявил Дриссену, что оружие оставляет у себя, а деньги уплатит на днях. Дриссен, не подозревая обмана, на это согласился. По наведенным же им справкам оказалось, что на Английской набережной дома князя Всеволода Долгорукова вовсе нет, а в Колокольном переулке не только нет конторы Долгорукова, но и сам он не проживает и не был прописан в доме № 7, а только временно пребывал у проживавших в этом доме г-жи Капгер, барона Вакхе и отставного подпоручика Шах-Назарова. Не получая от скрывшегося Долгорукова денег за оружие, Дриссен заявил о случившемся в местном участке. Взятое же у него оружие оказалось впоследствии отнесенным в пустую квартиру знакомого Долгорукова Платонова, откуда оно было представлено в участок и за исключением двух револьверов, стоящих 220 рублей 50 коп., возвращено Дриссену. На эту сумму Долгоруков, разысканный полицией, выдал Дриссену вексель, по которому тот уплаты не получил. Вакхе, Шах-Назаров и Капгер остались при следствии не разысканными.

Долгоруков, не отвергая факта взятия им безденежно оружия у Дриссена, показал, что он сделал это по предложению неизвестного ему комиссионера с целью полученное в кредит оружие выгодно продать. В своем поступке по отношению к Дриссену он, Долгоруков, не видит ничего противозаконного; по его мнению, поступок этот есть простой заем, к которому прибегала и прибегает вся молодежь, как имущая, так и неимущая, в том числе и он, Долгоруков.

В 1871 году в квартире жены дворянина Андреева жил некто Топорков, степной помещик. Андреев был в то время в отлучке, и когда он неожиданно приехал, то Андреева просила Топоркова поместить ее мужа в его комнату и получила на то его согласие. Жизнь Топоркова в то время была очень бедна и, хотя он и писал тогда статью в журнал «Развлечение», но не надеялся, что ее поместят, так как раньше им написанные две статьи были запрещены цензурным комитетом. В декабре Андреева отказала ему от квартиры. На дворе стояли большие морозы, а между тем он не имел платья. При таких-то обстоятельствах Андреев предлагал ему лучшие условия жизни, но только с тем, что он даст свое согласие на совершение деяния, в котором сам Андреев не находил ничего преступного. Топорков долго колебался, но, вспомнив, что семья его страдает по его же вине, так как после смерти отца он приехал в Москву, чтобы заплатить деньги за арендуемое имение, но вместо того закутил, деньги промотал, а имущество его было продано, и что мать-старуха, сестра и брат остались ни при чем, Топорков согласился.

В январе 1871 года в «Полицейских ведомостях» было напечатано объявление, что в квартире Андреевой нужен управляющий с залогом от 500 до 1000 рублей. По публикации в указанное место явился Вильям Ашворт. Андреев нанял Ашворта в управляющие к сыну коллежского регистратора Василию Топоркову. Андреев выдавал себя за лицо, под контролем которого мать Топоркова, очень богатая помещица, прислала своего сына в Москву покупать имение. Такое имение будто бы уже куплено у действительного статского советника Степанова в Велижском уезде Витебской губернии, и Ашворту предлагали взять это имение в свое заведование. Для убеждения Ашворта в состоятельности Топоркова Андреев и сам Топорков показывали ему запродажную запись на это имение. Топорков при этом лежал на диване, а Андреев стоял перед ним в почтительной позе и докладывал что-то о желаниях его маменьки.

Андреев носил в петлице какой-то значок, о котором говорил, что это орден Льва и Солнца. В сущности же это был значок распорядителя на тех балах, которые он устраивал в зале дворянского собрания. Кроме того, Верещагин, бывавший часто у Топоркова, уверял также Ашворта в состоятельности его и в подтверждение своих слов выдал Топоркову запродажную расписку на 11 десятин торфяного болота, по которой он с Топоркова будто бы получил более тысячи рублей. На основании этих уверений Ашворт заключил с Топорковым условие, по которому Ашворту назначалось в год жалованья 1 тысяча 416 рублей и взято с него залога 500 рублей. Ашворт поехал в Велиж на свой счет и, напрасно прождав там Топоркова, возвратился, но в прежней квартире никого из лиц, принимавших участие в заключении условия, не нашел. Топорков, проживая в доме Любимова, под руководством и при помощи Андреева и Верещагина выдавал себя за богатого человека, саратовского помещика, и другим лицам, в том числе и Кобылинскому, у которого он торговал лошадь. В действительности же у Топоркова, по собственному его объяснению, не только нет никакого состояния, но сам он по оставлении им должности письмоводителя-посредника по специальному размежеванию земель в Саратовской губернии проживал в Петербурге и Москве безо всяких определенных занятий и средств к существованию; мать же его живет в Аткарском уезде, в деревне, где нанимает избу у крестьянина. Вся же обстановка найма Ашворта в управляющие мнимым имением Топоркова в Велижском уезде была заранее устроена Топорковым, Андреевым и Верещагиным с целью выманить у Ашворта залог.

На суде Андреев объяснил, что Топорков ввел его самого в заблуждение относительно своего богатства; он служил ему комиссионером при найме управляющего; самому Ашворту он говорил, чтобы тот без него не ездил в имение, но Ашворт его не послушался.

Затем следуют эпизоды, участниками в которых являются Массари и Эрганьянц.

У Массари была старуха мать, любящая своего единственного сына до безумия, имевшая поместье в Нижегородской губернии. Хотя она была богатая помещица, но ни во что сама не входила; доверялась она своему сыну и выдала ему полную доверенность на ведение всех дел с правом кредитоваться.

В силу этой доверенности Массари, сам лично не имея никакого имущества, выдал от имени матери своей разным лицам долговых обязательств на значительную сумму, доходящую до нескольких сот тысяч рублей, и тем вовлек ее в неоплатные долги, вследствие которых она в 1870 г. по требованию кредиторов, содержалась в Москве в долговом отделении, а в 1871 году объявлена несостоятельною должницей. Совершенному расстройству дел госпожи Массари в особенности способствовало знакомство и дела сына ее Дмитрия Николаевича с занимавшимся в Москве комиссионерством старокрымским купцом Иваном Христофоровичем Эрганьянцем. Эрганьянц, армянин, рисуется одним из свидетелей такими словами: «Он и спичками торгует, и халвой, и деньги в рост дает — все, что хотите...»

Познакомившись с г-жой Массари и ее сыном по поводу устроенной им еще в 1859 году выгодной покупки имения в Спасском уезде Рязанской губернии, Эрганьянц вместе с Дмитрием Массари уверил г-жу Массари в том, что устроит ей покупку имения г-жи Левашевой в Лебедянском уезде, каковая покупка принесет ей и ее сыну огромные выгоды. По рассказу Эрганьянца, подтвержденному и Дмитрием Массари, вдова генерала Левашова, умершая в 1860 году, сделала его, Эрганьянца, своим душеприказчиком и по духовному завещанию обязала его продать ее имения в Лебедянском уезде за 120 тысяч рублей с тем, чтобы деньги эти были переданы незаконному сыну ее купцу Михайлову. Излишек же суммы, вырученной от продажи имения, она предоставила Эрганьянцу. Он, описывая наружность Левашевой, говорил, что она очень хороша собой и что он находится с нею в очень близких отношениях. Когда Кошкаров (один из обманутых им лиц) пришел к Эрганьянцу, у него висел на стене поясной портрет какой-то женщины; Эрганьянц тогда говорил, что это княжна и что он женат на ее воспитаннице. Когда Кошкаров спрашивал об имении Левашевой, которое интересовало его, потому что он выдал Массари деньги для ведения процесса по этому имению, то Эрганьянц ему вместо ответа давал читать какие-то книжки и говорил, что следует все это дело держать в тайне, потому что его противники очень сильные люди, могущие воспользоваться своим влиянием для направления хода процесса. Рассказав г-же Массари и ее сыну, что имение г-жи Левашевой в действительности стоит около 800 тысяч рублей и что одного лесу можно тотчас же продать с лишком на 100 тысяч рублей, Эрганьянц обещал продать им это имение с тем, чтобы полученные от имения выгоды были разделены с ним. Вместе с тем он сообщил, что наследники г-жи Левашевой предъявили против духовного завещания спор, что для утверждения этого завещания он, Эрганьянц, ведет с ними весьма сложный процесс, на который нужно много денег.

Сообщая г-же Массари и ее сыну подробные сведения о ходе процесса в разных судебных инстанциях, Эрганьянц показывал Дмитрию Массари даже черновое духовное завещание Левашевой, а в 1869 г., сказав, между прочим, что имение состоит не в Лебедянском, а в Усманском уезде, стал говорить, что процесс уже близок к окончанию и должен быть им непременно выигран, а имение будет, согласно его обещанию, продано г-же Массари. В подтверждение своих уверений Эрганьянц указывал даже на лесоторговца Шестакова, который будто бы согласен купить в том имении лес. Поддерживая и подтверждая приведенный рассказ в течение около 10 лет (1860 до 1870) и сообщая в многочисленных письмах к Дмитрию Массари сведения как об имении и всех выгодах его покупки, так и о положении процесса по этому имению и о своей уверенности в успешном исходе дела, Эрганьянц, поддерживаемый Дмитрием Массари, успел совершенно овладеть доверием г-жи Массари. Рассчитывая покупкой имения Левашевой устроить все свои дела и поправить состояние, а деньги на эту покупку частью получить от брата своего Панова а частью от обещанной Эрганьянцем запродажи леса в имении, Варвара Николаевна Массари по убеждениям и просьбам Эрганьянца и своего сына в разное время передала первому через последнего до 20 тысячи рублей на ведение дела и расходы по утверждению духовного завещания Левашевой. Передачу денег Эрганьянцу она прекратила только тогда, когда у нее уже ничего не осталось. Кроме того, в конкурсном управлении по делам г-жи Массари имеются два подписанные ею векселя на имя Эрганьянца на 10 тысяч рублей каждый. Всеми переговорами и сношениями с Эрганьянцем, а также передачей ему денег распоряжался сын г-жи Массари Дмитрий Массари. Впоследствии же обнаружилось, что никакого имения у умершей в 1860 году вдовы генерала Левашевой ни в Лебедянском, ни в Усманском, ни в смежных уездах, ни вообще где бы то ни было не существовало и не существует. Все уверения Эрганьянца об этом имении, о духовном завещании Левашевой и процессе по его утверждению и т. д. оказались ложными и созданными для получения от г-жи Массари ее имения и денег к совершенному ее разорению. Общий характер, содержание вышеозначенных писем Эрганьянца и Массари, некоторые отдельные встречающиеся в них указания дают полное основание предполагать, что Массари, если не в начале его знакомства и сношений с Эрганьянцем, то по крайней мере в конце их, то есть в период времени с 1867 по 1870 г., была известна должность уверений Эрганьянца об имении Левашевой по поводу будто бы предстоявшей продажи его г-же Массари. Тем не менее уверениями этими, а также другими обманными средствами Дмитрий Массари воспользовался, частью вместе с Эрганьянцем, а частью один, для вовлечения в убыточные по имуществу сделки Кошкарова, Бабиной, Антонова, Граве, Жуазеля, Нимфодоры Губерт и баронессы Веры Губерт при нижеследующих обстоятельствах: 1) в 1869 году коллежский регистратор Михаил Александрович Кошкаров, убежденный уверениями Массари в скорой покупке им огромного черноземного имения г-жи Левашевой и в особенности доверенностью на управление этим имением, которую Массари уже выдал нанятому им в управляющие и посланному в Тамбов купеческому брату Корчагину, передал Массари взамен его векселя вексель князя Голицына в 1 тысячу рублей, который Массари тотчас же дисконтировал. Кроме того, Кошкаров по просьбе Массари в уплату долга Массари Нечаеву выдал последнему своих векселей на 4 тысячи 500 рублей, причем Массари обязался обеспечить ему эту выдачу, чего, однако же, не исполнил. Никакого удовлетворения от Массари по вышеозначенным с ним сделкам Кошкаров не получил.

2) В том же 1869 году в Москве Массари от имени своей матери нанял купеческого сына Гаврилу Федоровича Корчагина в управляющие имением, будто бы принадлежащим его матери в Лебедянском уезде при с. Богородицком (то есть тем самым имением, которое, по словам Эрганьянца, принадлежало г-же Левашевой). В условии, заключенном с Корчагиным, ему назначалось в год 2 тысячи рублей жалованья и были подробно обозначены его права и обязанности по управлению имением. На это управление Массари, кроме того, выдал Корчагину доверенность. Как в условии, так и в доверенности имение при с. Богородицком Лебедянского уезда названо было уже состоящим за госпожою Массари. Наняв Корчагина, Массари приказал ему ехать в Тамбов искать покупателя на хлеб и лес при имении, а для принятия последнего дожидаться в Тамбове его, Массари, приезда. Вместе с тем он поручил ему на основании выданной ему доверенности сделать у кого-либо заем. Такой заем на сумму 3 тысячи рублей был заключен Корчагиным в Тамбове у вдовы поручика Феодоры Дмитриевны Бабиной, отчасти при посредстве приехавшего в Тамбов Кошкарова, причем Бабина и поверенный ее Федоров на основании доверенности, показанной Корчагиным, и рассказов его и Кошкарова убедились в состоятельности Массари. Занимая деньги у Бабиной, Корчагин говорил, что они нужны ему для поездки в имение и расходов в нем. Из занятых денег Корчагин прислал Массари тысячу рублей, а остальные оставил у себя в уплату жалованья и за сделанные им в поездке расходы. Когда же обнаружилось, что никакого имения, принадлежавшего Массари, в Лебедянском уезде не оказалось, Корчагин должен был уехать из Тамбова. Бабина же уплаты занятых у нее денег не получила.

3) У коллежского асессора Ювеналия Евтихиевича Антонова Массари с 1869 года в разное время перебрал до 5 тысяч рублей под векселя для ведения дела по духовному завещанию Левашевой, причем убеждал Антонова в огромных выгодах, которые должно ему принести это дело. В 1870 году Массари попросил у Антонова для того же дела еще 600 рублей и для удостоверения в справедливости своих рассказов познакомил его с Эрганьянцем, который, сообщая Антонову все подробности о процессе, сказал ему, что духовное завещание Левашевой, уже утвержденное Новгородскою гражданскою палатой, должно быть в самом скором времени получено им из Новгородского окружного суда. При этом Эрганьянц говорил, что об этом деле нужно молчать, так как у него, Эрганьянца, очень сильные противники, которые легко могут повредить успешному исходу процесса. Убежденный доводами Эрганьянца, Антонов передал ему по просьбе Массари около 600 рублей, будто бы необходимых для окончания дела. Денег, выданных Массари и Эрганьянцу, Антонов обратно не получил и впоследствии лично убедился в несуществовании имения Левашевой, о котором ему рассказывали. Когда он спросил Эрганьянца, почему он не посвящает Массари в подробности этого дела, Эрганьянц сказал: «Массари дурак! Ему скажешь, а он сейчас и разболтает». Деньги, выданные Массари, свидетель отнес к числу тех, которыми ему пришлось поплатиться в Москве за излишнюю доверчивость.

4) Встретившись в 1867 году в Нижнем Новгороде со знакомым своим, дворянином Владимиром Степановичем Граве, Массари рассказал ему все вышеприведенные подробности об имении г-жи Левашевой в Лебедянском уезде, которое должно достаться ему, Массари, через Эрганьянца. С последним он познакомил Граве, которому Эрганьянц в Москве также неоднократно повторял рассказ об имении г-жи Левашевой. Переговоры между Массари и Эрганьянцем о деле по этому имению постоянно происходили в присутствии Граве. Эрганьянц говорил, между прочим, что духовное завещание г-жи Левашевой находится в С.-Петербургской гражданской палате и уже ею утверждено. Своими уверениями и рассказами, а также обещанием доставить Граве выгодное место управляющего имением г-жи Левашевой Массари и Эрганьянц выманили у него, Граве, 1 тысячу 700 рублей под простую расписку. Деньги эти составляли все состояние Граве, и он обратно их не получил, а впоследствии узнал о ложности всех уверений и рассказов Массари и Эрганьянца. По мнению Граве, или Массари был обманут Эрганьянцем, или же они оба вместе обманывали его, Граве.

5) 20 августа 1867 года по запродажной записи, совершенной в Балахнинском уездном суде, Дмитрий Массари запродал имение своей матери, с. Шапкино, поручику Василию Петровичу Шереметову за 45 тысяч рублей, из которых в задаток получил 8 тысяч 480 рублей, но в срок купчей не выдал. В запродажной же записи упомянуто лишь о состоящем на имении долге приказу общественного призрения, и вовсе не означено о других состоящих на нем долгах и наложенном еще в 1862 году секвестре.

6) В следующем, 1868 году Массари, занимая деньги у коллежского асессора Маврикия Андреевича Жуазеля для ведения того же дела о духовном завещании Левашевой, выдал ему запродажную запись на то же имение, запродав его уже за 6 или 7 тысяч рублей и получив в задаток 2 тысячи рублей, причем скрыл от Жуазеля, что имение состоит под секвестром и обременено другими долгами, а уверял, что у него есть только его личные долги. Задатка Жуазель обратно от Массари не получил.

7) В 1868 году жена полковника Нимфодора Федоровна Губерт, желая поместить возможно выгоднее свой небольшой капитал, всего до 5 тысяч рублей, через комиссионера Жардецкого познакомилась с Массари, который рекомендовался ей как богатый человек, имеющий в самом скором времени получить по процессу огромное имение Левашевой в Лебедянском уезде. Рассказы его об этом имении подтвердил и Эрганьянц, которого Массари представил госпоже Губерт. Уверяя ее вместе с Эрганьянцем в скором получении им имении Левашевой, Массари убедил ее дать ему взаймы для расходов по делу об этом имении все ее деньги, из которых 2 тысячи рублей он обеспечил запродажною записью на Горбатовское имение своей матери, вышеупомянутое с. Шапкино. Скрыв от госпожи Губерт, что имение это находится под секвестром и обременено превышающими стоимость его долгами, а, напротив, уверив ее, что на имении состоит только один казенный долг в 9 тысяч рублей и означив в самой запродажной записи, что имение его прежде никому не продано, не заложено и никоим образом не отчуждено, Массари означенное имение запродал госпоже Губерт за 2 тысячи 500 рублей, в задаток получил от нее 2 тысячи рублей, а на остальные деньги до 5 тысяч рублей выдал ей сохранные расписки. Поверив обманным уверениям Массари и Эрганьянца и выданной ей первым обманным образом изложенной запродажной записи, г-жа Губерт лишилась всего своего состояния. Узнав, что у Массари много долгов, а по делам матери его учрежден конкурс, госпожа Губерт, желая выручить хотя часть денег, выданных ею Массари, по совету Антонова купила у Эрганьянца вексель г-жи Массари в 10 тысяч рублей и заплатила за него последние 400 рублей, полученные от залога вещей. По векселю этому г-жа Губерт ничего не получила.

8) В 1869 году по рекомендации Нимфодоры Федоровны Губерт, верившей еще в то время в состоятельность и уверения Массари, родственница ее баронесса Вера Андреевна Губерт выдала ему 2 тысячи рублей в виде задатка за имение его матери в Кологривском уезде, запроданное им баронессе Губерт по запродажной записи за 2 тысячи 600 рублей. При заключении этой сделки Массари уверял баронессу Губерт в скором получении им через Эрганьянца имения г-жи Левашевой, а также в том, что деньги нужны ему для окончания процесса по этому имению. Денег, данных Массари, баронесса Губерт обратно не получила.

Обвиняемый Дмитрий Николаевич Массари, признавая все вышеизложенные обстоятельства и выставляя себя самого жертвой Эрганьянца, показал, что он был введен им в обман, в течение около 10 лет верил его уверениям и обещаниям относительно имения г-жи Левашевой и в ожидании покупки его за бесценок заключал займы для покрытия постоянных расходов, которых, по словам Эрганьянца, требовало ведение процесса о духовном завещании Левашевой. Всего он, Массари, передал Эрганьянцу до 14 тысяч рублей. Во все это время он точных сведений о местонахождении, условиях и составе имения г-жи Левашевой не имел, справок о нем не собирал, а доверял Эрганьянцу на слово, планов и документов на имение не требовал, у Эрганьянца их не видал и вообще в действительности его уверений не удостоверялся. Эрганьянц при следствии от всех вышеозначенных поступков отказался и показал, что имения Левашевой он и не знает. Если же обещания, уверения и сведения об означенном имении и заключаются в имеющихся при деле собственноручных письмах его к Массари, то все это были, по его выражению, одни глупости, о которых он писал Массари без всякой цели, со слов комиссионера Андрея Андреевича Андреева, 8 лет тому назад жившего в Москве и теперь уже умершего. Обманывал он, Эрганьянц, Массари без намерения и совершенно бескорыстно.

Пегов, молодой человек, родился в Москве и получил свое первоначальное воспитание в родительском купеческом доме. Сначала учил его студент, потом он поступил в гимназию, под личный надзор директора гимназии. Отец Пегова — известный коммерсант в Москве, крупный капиталист, фирма которого пользовалась большим доверием торгового люда, потому что Пегов торговал всегда на чистые деньги, а векселей его в обращении никогда не было; поэтому отца Пегова обыкновенно старались залучить к себе все существовавшие банки. Воспитателя Пегова, директора гимназии Робера, перевели из Москвы в Тверь. Туда же перевели и молодого Пегова. Пока Пегов был мальчиком, Робер отзывался о нем как о мальчике с хорошими задатками, но легко подчинявшемся влиянию его окружавших. Однажды Пегов съездил из Твери в Москву на свадьбу родственника, пробыл там некоторое время и вернулся к Роберу совершенно иным человеком. Он привез с собой 300 рублей денег, казался молодым человеком, считал себя вправе ухаживать за барышнями. Дошли слухи, что Пегов попал в купеческую компанию, кутил в Москве, ездил по публичным домам. Порядок учения нарушился. Пегов перебрался на жительство в родительский дом; мало-помалу, предаваясь пьянству, он стал исчезать из дому, пропадать по нескольку дней. Судьба столкнула Пегова с «червонными валетами», и молодой мальчик предался полному разгулу. Пьяный приезжал он домой по ночам, бушевал, буянил, ломал в доме все, что попадалось ему под руку, явился однажды в военной форме, обнажил саблю, разогнал ею всех домашних. Он кутил в обществе Калустова, бывшего тогда военным, и с другими. Родительское терпение лопнуло, родитель посадил сына в исправительное заведение, распустив слух, что его отправили за границу. В этом «заграничном месте» он побыл неделю и вернулся в родительский дом; его посадили учиться с братом, он убежал снова и пропадал долгое время, пока не явился половой из трактира «Эрмитаж» со счетом к родителю закутившего сына. Водворили снова Пегова в родительский дом, поместили на квартиру свидетеля Кандинова, поверенного по делам отца Пегова. Пегов снова исчез, где он пропадал — неизвестно. Доходили слухи, что он появлялся в колясках на различных гуляньях, окруженный товарищами — «червонными валетами». Кандинов попробовал было отдать его на исправление в магазин, приучить к делу; Пегов жил в магазине приказчиком до тех пор, пока не обнаружилась кража сумки с деньгами. Отец Пегова вышел из терпения и выгнал молодого Пегова из дома, оставив его на произвол судьбы. Молодой Пегов женился на бедной девушке. Отец, однако, не остался покойным после удаления сына. К отцу и его поверенному начали являться личности вроде подсудимого Жардецкого с векселями Пегова, и притом подложными. Жардецкий ростовщик, стращал Пегова то уголовным судом, то притворялся обобранным сыном Пегова и нищим. Скитающегося по Москве без крова и пищи молодого Пегова гостеприимно приютили муж и жена Жардецкие. Хотя г-жа Жардецкая и говорит, что они «сжалились над несчастным», но их дом был местом фабрикации векселей молодого Пегова по несуществующим доверенностям отца и брата. Жардецкий брал векселя и в нищенской одежде подкарауливал семью Пеговых при выходе из церкви. Сам Жардецкий говорит, что он не брал заведомо фальшивых векселей от Пегова, что он отставной военный, бывший городничий, что имел капитал в 30 тысяч рублей, взяв жену со средствами. Это он говорил тогда, когда его один из свидетелей уличал в нищенстве, и называл себя бедняком, когда речь шла о выдаче фальшивых векселей. Молодой Пегов, надеясь на то, что «отец и богатая бабушка не погубят», выдавал фальшивые векселя направо и налево.

Спускаясь все ниже и ниже, Пегов дошел до того, что украл фрак у знакомого своего, Лутовинова, и часы у лакея последнего. Пегов, наконец, дошел до грабежа часов у повара своего отца ночью на Тверском бульваре.

Узнав, что он стал выдавать векселя частью от своего имени, а частью подложные, подписанные им от имени других лиц, а также по доверенности отца своего, которой у него никогда не было, отец Пегова Владимир Васильевич, считая сына своего неисправимым, положительно отказался платить по каким бы то ни было его векселям и скупать их для ограждения его от уголовного преследования. Означенные подлоги, признанные самим Пеговым, сознавшимся во всех преступлениях, взводимых на него, совершены им при нижеследующих обстоятельствах, на основании которых обвинение в соучастии с ним падает на губернского секретаря Массари, отставного штаб-ротмистра Жардецкого, рязанского купца Фирсова, дворян Поливанова и Лутовинова и провизора Рубана:

1) Титулярному советнику Василию Филипповичу Стоинскому Пегов выдал вексель в 1 тысячу рублей, писанный от 15 марта 1871 года и подписанный им по доверенности отца. О существовании этой доверенности Пегов уверял Стоинского при выдаче векселя, но самой доверенности не показывал. Вексель на имя Стоинского был передан им по бланковой надписи томскому мещанину Егору Васильеву, который представил его ко взысканию в Московскую управу благочиния; в ней Владимир Васильевич Пегов признал этот вексель подложным.

2) В августе 1871 года к московскому купцу Давиду Стольбергу явились Пегов и Массари с просьбой дать им денег под векселя от имени первого по доверенности его отца, писанной на имя Массари. Зная отца Пегова за лицо весьма состоятельное и доверяясь, кроме того, Массари, Стольберг принял от него и от Пегова 3 векселя, писанные от 20 июня 1871 года, два по 2 тысячи рублей каждый, а один в 6 тысяч рублей. На одном из векселей в 2 тысячи рублей Массари написал свой безоборотный бланк, а на двух других ответственный; впоследствии же, при выкупе этих векселей Калининым, действовавшим с целью открытия преступлений Пегова, Массари и на упомянутых двух векселях выставил безоборотные бланки. За все означенные векселя Стольберг выдал Пегову и Массари 4 цибика чаю и деньгами, всего на сумму 1 тысяча 250 рублей. После этого Пегов заложил Стольбергу за 1 тысячу 700 рублей еще три своих вексельных бланка, написанные, по стоимости бумаги, на сумму 12 тысяч рублей. При получении Стольбергом векселей он не нашел нужным спросить у Пегова, есть ли у него доверенность от отца, так как на векселях были бланки Массари. Сознаваясь в выдаче Массари векселей, подписанных по доверенности отца, которой у него вовсе не было, обвиняемый Пегов показал, что летом 1871 года он, чрезвычайно нуждаясь в деньгах, через Поливанова познакомился с Жардецким, у которого и поселился. Жардецкий за содержание Пегова никакой платы с него не взял, а, напротив, обещал достать ему денег и с этою целью взял с него на несколько тысяч рублей вексельных бланков. Через Жардецкого Пегов все с той же целью достать денег познакомился с Массари, а через последнего и с братьями Давидовскими. В квартире Жардецкого под диктовку Массари Пегов написал векселя по доверенности, причем и Массари, и Жардецкий хорошо знали как дурные отношения Пегова к отцу, так и то, что доверенности от последнего у него вовсе не было. На другой день, уже в квартире Массари, в доме Любимова, Пегов написал на имя Массари еще другие векселя, подписав их опять по доверенности отца. Всего же он выдал Массари таких векселей на сумму 14 тысяч рублей. По условию с Массари и Жардецким он должен был получить под означенные векселя 500 рублей, из которых 250 рублей отдать Массари, а 50 рублей Жардецкому за комиссию. Выдавая векселя Массари, Пегов спросил его, не будет ли ему, Пегову, худо за то, что он подписался по доверенности отца, но Массари его успокоил, сказав, что было бы худо и векселя были бы подложны только в том случае, если б он подписался от имени отца. Затем Массари рекомендовал Пегову Стольберга и устроил залог у последнего 3 из выданных ему Пеговым векселей. За векселя эти Пегов получил от Стольберга 2 золотых, а Массари 4 золотых и 2 цибика чаю. Кроме того, Пегов должен был заплатить Жардецкому 15 рублей за знакомство с Массари.

После сделки со Стольбергом Пегов поселился у Массари в доме Любимова и жил у него около месяца, а потом опять переехал к Жардецкому. Обвиняемый Дмитрий Николаевич Массари, не отрицая большей части из вышеприведенных обстоятельств, показал, что, получая от Пегова векселя, подписанные им по доверенности отца, выставляя на них свои бланки и передавая эти векселя Стольбергу, он не знал о том, что у Пегова не было доверенности от отца, напротив того, Жардецкий уверял его в противном, утверждая при этом, что он хорошо знает отца Пегова. Обвиняемый Святослав Иванович Жардецкий показал, что в 1870 г. Поливанов и Пегов обратились к нему с просьбой достать для них денег. Отправившись для справки о состоянии Пегова к его отцу, Жардецкий узнал от него, что он, Владимир Васильевич Пегов, от сына своего совсем отказался, долгов его не платит, и что тот ничего не имеет. В конце августа или начале сентября 1871 года Пегов стал снова бывать у Жардецкого и у него познакомился с Массари. Последний, несмотря на то, что Жардецкий рассказывал ему об отношениях Пегова к отцу, предложил Пегову достать ему денег, если он выдаст ему векселя, подписанные по доверенности отца. Такие векселя были действительно написаны Пеговым начерно под диктовку Массари, без всякого участия его, Жардецкого, хотя у него в квартире и в его присутствии. Впоследствии Массари говорил Жардецкому, что он взял с Пегова векселя, подписанные им по доверенности отца. От Пегова Жардецкий получил подписанные им не по доверенности один вексель в 900 рублей и два вексельных бланка на 2 тысячи рублей. Жардецкий действительно справлялся у отца Пегова о состоятельности сына его Василия и получил от него вышеозначенный ответ, а к Массари он обращался с просьбой заплатить ему 300 рублей, будто бы выданных им по векселю Пегова в 2 тысячи рублей, и получил отказ. Жена обвиняемого Жардецкого Пелагея Устиновна Жардецкая показала, что когда в ее присутствии Массари обещал Пегову достать денег и потребовал, чтобы тот написал ему векселя по доверенности отца, то Жардецкий заметил, что у Пегова нет доверенности и отец за него не платит. На это Пегов отвечал, что он ничего не боится, и ушел вместе с Массари.

3) Вскоре Пегов купил у Александра Ивановича Фирсова лошадей и на 16 тысяч рублей выдал ему вексельных бланков от своего имени. Затем, нуждаясь в деньгах, он попросил у Фирсова 5 рублей, на это тот сказал ему, что даст и 10 рублей, если только он, Пегов, напишет ему вексель в 375 рублей от имени брата своего Александра на имя указанного Фирсовым и совершенно неизвестного Пегову купца Першина. Исполняя требование Фирсова, Пегов написал такой вексель в квартире Жардецкого и в его присутствии. Под этот вексель он получил от Фирсова только 10 рублей, и Фирсов впоследствии требовал от него уплаты всех 375 рублей, угрожая в противном случае уголовным преследованием.

4) В августе 1871 года за долг, сделанный в трактире Бронникова «Ярославль», Пегов выдал вексель в 600 рублей от имени Мамонтова на свое имя, со своим бланком; вексель этот при требовании от Мамонтова платежа по нему оказался подложным. По объяснению Бронникова, означенный вексель был отдан им для справок неизвестному ему адвокату, у которого он и остался, почему и к следствию представлен быть не мог. Стольберга и Бронникова Пегов оговорил в принятии от него заведомо подложных векселей, но оговор этот по следствию не подтвердился.

5) Бывая часто у дворянина Николая Дмитриевича Лутовинова и задолжав служителю его Даниилу Лебедеву за взятые у него фрак Лутовинова и часы, Пегов выдал Лебедеву вексель в 100 рублей от 16 июля 1871 года, подписанный им по доверенности отца. Для взыскания по этому векселю Лебедев передал его цеховому Ивану Ильичу Гопфенгаузену, причем от Лутовинова узнал, что Пегов доверенности от отца не имеет.

6) Александр Михайлович Поливанов, познакомившись с Пеговым весной 1871 года, вместе с ним решился достать денег под бланк Пегова. С этой целью бланк, написанный Пеговым на вексельной бумаге в 4 тысячи рублей, он, Поливанов, отнес к Дьякову, имя, отчество и звание которого ему не известно. Дьяков сказал, что он купит означенный бланк, если Пегов припишет на нем «по доверенности отца». Поливанов передал об этом Пегову, который согласился на эту приписку под бланком Пегова; в таком виде они получили от Дьякова 400 рублей. Впоследствии бланк этот был Дьяковым возвращен Пегову и последним уничтожен. В том же 1871 году Александр Михайлович Поливанов, ободрив Пегова, бывшего в крайности, обещал достать ему денег; с этой целью он взял от Пегова его вексельный бланк на бумаге в 4 тысячи рублей и куда-то ушел, но затем через несколько часов вернулся и просил Пегова еще что-то приписать на бланке, что тот и исполнил. На бланке этом он, Поливанов, вписал текст векселя в 4 тысячи рублей задним числом от 10 ноября 1870 года, в каковое время Пегов, по его предположению, имел от отца доверенность. Но в действительности с 17 октября 1869 года по январь 1870 года Пегов находился под строгим надзором и векселя Поливанову выдать не мог. Составленный таким образом вексель он, Поливанов, передавал Лутовинову для продажи, затем получил его обратно и, наконец, при Лутовинове заложил его Рубану за 25 рублей. Из показаний обвиняемого Пегова и свидетеля Данилы Лебедева, между прочим, видно, что в квартире Лутовинова, посещаемого Пеговым и Поливановым, происходила постоянная карточная игра и было нечто вроде игорного дома. Возвратившись вторично, Поливанов дал Пегову 110—120 рублей, сказав, что больше не дают. Получив деньги, Пегов купил себе платье и хлыст, нанял лихача и разъезжал по Москве, желая показаться перед знакомыми.

Вообще, Пегов, оставаясь без денег, раскаивался в своих преступлениях и боялся ответственности; при деньгах же он ни о чем не заботился и при напоминаниях об ответственности говорил, что никогда не ответит. В июле 1872 года к тестю Пегова цеховому Никите Борисову явился дворянин Лутовинов и объяснил, что у него есть вексель Пегова, подписанный им по доверенности отца, и что он по этому векселю желал бы получить уплату. При этом Лутовинов сказал Борисову, что ему известно о неимении Пеговым доверенности от отца, но он, Лутовинов, знал, как сделать, и вексель написал не на его имя. О заявлении Лутовинова Борисов передал Пегову, который при посредстве Калинина, кандидата прав Кандинова и надзирателя Славышенского сторговал у Лутовинова означенный вексель за 400 рублей, делая вид, что покупает его через поверенного своего отца для того, чтобы избежать преследования. В объяснениях своих как с Калининым, так и с Кандиновым Лутовинов обнаружил знание того, что у Пегова нет доверенности от отца, и намерение воспользоваться этим обстоятельством для продажи векселя. Вексель этот, проданный Лутовиновым Кандинову и в момент продажи арестованный надзирателем Славышенским, оказался писанным от 10 ноября 1870 года в 4 тысячи рублей и выдан Пеговым по доверенности отца на имя Александра Михайловича Поливанова с безоборотным бланком последнего, а также с безоборотным бланком провизора Германа Егоровича Рубана. Упомянутый вексель был заложен у Рубана Лутовиновым и Поливановым, причем Рубан от поверенного своего Соловьева узнал о неимении Пеговым доверенности от отца, и несмотря на это вексель тот протестовал у нотариуса. Затем Рубан через Соловьева вексель передал Лутовинову вследствие заявления последнего о том, что Пегов хочет выкупить свои векселя.

На суде Пегов объяснил, что так как Лутовинов (скрывшийся обвиняемый) не хотел дать ему денег, пока он не подпишется за отца, то он и должен был подписаться за отца; Поливанов при подписании векселя не присутствовал. Поливанов показал, что Пегову не давали денег под его подпись, и потому он подписывал от имени отца. Пегов просил достать сколько-нибудь денег, и с этой целью Поливанов заложил означенный вексель Рубану. Относительно векселей на имя Массари жена Жардецкого показала, что Пегов, уйдя из родительского дома, не имел куска хлеба, и она с мужем приняли его из жалости. Массари уговаривал Пегова выдать векселя от имени отца, муж же свидетельницы останавливал его, указывая на важные последствия подлога. Но Пегов твердил, что «отец его не погубит». Массари заявил, что он не мог предположить, чтобы у Пегова не было доверенности отца; если б он не был уверен в существовании доверенности, то не поставил бы на векселях свои бланки. Пегов, наоборот, утверждал, что Массари хорошо было известно о несуществовании доверенности. Жардецкий не присутствовал при выдаче векселей, так как его посылали за вексельным уставом. Жардецкий подтвердил показание Пегова. По осмотру векселя Пегова на имя Поливанова от 10 ноября 1870 года эксперты, учителя чистописания Попов и Розанов, пришли к заключению: 1) что текст векселя и бланк Поливанова писаны одной рукой; 2) что текст вписан после подписи Пегова; 3) что подпись эта, судя по цвету чернил, писана ранее продолжения ее «по доверенности отца».

Однажды осенью 1871 г. Николай Михайлович Постников, бывший присяжный стряпчий Московского коммерческого суда и частный поверенный, умерший во время следствия в больнице Московского губернского тюремного замка, вместе с Пеговым находился в погребке близ Страстного бульвара, где они встретили несколько человек поваров, в том числе старика Якова Васильева, бывшего повара отца Пегова. С последним они вместе вышли из погреба и на Страстном бульваре сели на скамейку. Повар был пьян и говорил бессвязно. Сидевший рядом с ним Постников зажал ему рот рукой, а Пегов распахнул ему пальто и, вытащив у него часы, с ними скрылся; Постников остался еще некоторое время с поваром, которого отговаривал тотчас же идти в квартал заявлять о случившемся. Впоследствии он, Постников, узнал от Пегова, что тот ограбленные им часы продал закладчику Ашеру. Через несколько дней Пегов и Постников позвали Якова Васильева вместе со свидетелем и другими их товарищами-поварами в дом Любимова, в пустой номер, и здесь Пегов выдал Васильеву расписку, по которой обязался уплатить ему 500 рублей.

Через несколько времени к Ашеру обратился Постников с просьбой о возвращении ему часов, проданных Пеговым, но просьба эта исполнена быть не могла, так как часы были уже в сломке. За месяц перед допросом Пегов просил его не показывать о продаже им, Пеговым, часов.

Утром 4 октября 1872 года потомственный почетный гражданин Засыпкин по дороге в Московский купеческий банк зашел вместе с сестрой своей Капитолиной Ивановной Засыпкиной в магазин купца Леонтьева для покупки посуды. Бывшую при нем кожаную сумку, в которой находились на 25 тысяч рублей серий и три билета, выданные накануне из Московского купеческого банка, два по 10 тысяч рублей и один в 5 тысяч рублей, Засыпкин, войдя в магазин, положил на стул, стоявший около прилавка, и занялся рассматриванием посуды. В это время с улицы вошел служащий в магазине Василий Владимирович Пегов и, раздевшись в задней комнате, прошел за прилавок. Через несколько времени Засыпкин вышел из магазина, забыв взять с собою сумку, отсутствие которой он вскоре заметил, вследствие чего тотчас же вернулся в магазин Леонтьева, но сумка, несмотря на поиски, не была найдена. Бывший в это время в магазине приказчик мещанин Иван Васильевич Иванов показал, что по уходе Засыпкина Пегов взял забытую последним сумку, ощупал ее и перенес в ванну, стоявшую в задней комнате. Вскоре после этого Пегов вышел из магазина в задние двери, через которые, как показал другой приказчик, верейский купеческий сын Владимир Степанович Глушков, он никогда до этого времени не выходил. Подозрение в похищении сумки пало на Пегова, вследствие чего судебным следователем тотчас же приняты меры к его разысканию. Узнав в загородном ресторане «Стрельна», что Пегов поехал с компанией в ресторан Дюссо, судебный следователь отправился в этот ресторан, из которого, однако, Пегов успел бежать, оставив свою шляпу и пальто. На другой день, то есть 5 октября, Пегов сам явился к судебному следователю в сопровождении своего тестя крестьянина Борисова.

На суде Пегов показал, что 4 октября 1872 года, заметив в магазине Леонтьева забытую сумку, он взял ее и вышел на улицу с целью догнать неизвестного человека и отдать ему сумку, но дорогой у него явилась мысль воспользоваться сумкой, почему он зашел к знакомому ему дворнику крестьянину Павлу Григорьеву, в квартире которого отпер сумку гвоздем, сказав, что ключ от нее им затерян.

Из похищенных Пеговым 50 тысяч рублей, часть которых последним была роздана его знакомым, а часть употреблена на покупку золотых вещей, судебным следователем были отысканы и возвращены по принадлежности Засыпкину 43 тысячи 564 рубля, а остальные деньги остались неразысканными.

6 января 1872 года к занимавшемуся дисконтом векселей бывшему московскому купцу (ныне лишенному всех прав состояния) Петру Михайловичу Пономареву явился отставной поручик Константин Евгеньевич Голумбиевский вместе с прусским подданным Георгом Шнейдером с предложением купить у него, Голумбиевского, два векселя от имени дворянина Евгения Ивановича Пятово на имя штаб-ротмистра Сергея Петровича Смагина с его бланком, писанные от 19 ноября 1871 года, сроком на 4 месяца, на 1 тысячу рублей каждый, явленные у московского нотариуса Перевощикова. Усомнившись в подлинности этих векселей, Пономарев просил Голумбиевского отправиться с ним для справки к Пятово, но последнего Голумбиевский не застал дома. Тогда Пономарев предложил ему послать дворянина Мордовина с означенными векселями к нотариусу Перевощикову; на это Голумбиевский согласился, но векселей Мордовину не поверил, а взяв их у Пономарева, отправился сам с Мордовиным к Перевощикову. В контору нотариуса он, однако, войти не согласился и стал требовать от Мордовина отданные ему векселя, вследствие чего, по заявлению Мордовина и Пономарева, и был задержан. Предлагая Пономареву купить векселя, Голумбиевский просил с него за них 1 тысячу 500 рублей серебром, а на другой день обещал доставить таких векселей еще на 6 тысяч рублей. При задержании и составлении полицейского акта Голумбиевский утверждал, что предложенные им Пономареву векселя действительные и получены им от вдовы капитана Анны Михайловны Волковицкой. Записка последней о продаже ему векселей Пятово была найдена у него по обыску. 7 января того же 1872 г. вышеозначенные два векселя от имени Пятово на имя Смагина были найдены на улице Большой Дмитровке и доставлены Пятово, который представил их к возникшему о Голумбиевском следствию. Векселя эти, как в тексте, подписи Пятово, бланке Смагина, так и в явке нотариуса Перевощикова, оказались подложными. При этом обнаружилось, что те же самые векселя еще в конце декабря 1871 года и в начале января 1872 года Голумбиевский под именем Ромейко предлагал купить отставному подпоручику Сергею Каменеву и купцу Василию Занфлебену, которые также заподозрили подлинность векселей, почему их и не купили.

На суде Голумбиевский показал, что в декабре 1871 года, узнав о заключении в Московский тюремный замок Аркадия Верещагина, он пришел к нему и сообщил, что он может получить свободу, если внесет залог в 2 тысячи рублей. Верещагин захотел воспользоваться сделанным Голумбиевским сообщением и попросил его взять для сбыта составленные в замке подложные векселя от имени Пятово. Голумбиевский на это согласился и, получив от Верещагина векселя, старался продать их, как изложено выше, Пономареву. Заметив же, что подложность векселей обнаруживается, он подошел вместе с Мордовиным к квартире Перевощикова на Большой Дмитровке и находившиеся при нем векселя Пятово выбросил на улицу.

После составления полицейского акта Голумбиевский накануне ареста его следователем отправился в замок к Верещагину, которому и объяснил о случившемся при сбыте векселей Пономареву. Верещагин посоветовал ему найти такое лицо, которое за деньги согласилось бы взять на себя все это дело. Таким лицом, по указанию ныне уже осужденной и сосланной в Сибирь Марьи Петровны Миклашевской и при содействии близкой знакомой Голумбиевского Александры Евдокимовны Змиевой, оказалась Анна Михайловна Волковицкая; за обещанные ей 300 рублей она согласилась подписать написанную Миклашевской записку о передаче ею, Волковицкой, векселей Пятово Голумбиевскому. Отдавая ему эти векселя, Верещагин сказал, что они пойдут непременно, так как написаны от имени Пятово, известного своею состоятельностью. Кроме векселей Верещагин предлагал Голумбиевскому взять еще подложное свидетельство 2-го квартала Арбатской части о личности Пятово, но свидетельства этого Голумбиевский не взял. О составлении подложных векселей от имени Пятово, о передаче их Верещагиным Голумбиевскому и обо всех происходивших по этому поводу переговорах было хорошо известно содержавшемуся вместе с Верещагиным арестанту Плеханову. По обыску, произведенному 31 июля 1872 года судебным следователем 10 участка Москвы в Московском тюремном замке, у арестанта Леонида Константиновича Плеханова найдены были фальшивые печати нотариуса Перевощикова и конторы 2-го квартала Арбатской части (в районе которой в 1871—1872 годах проживал дворянин Пятово). По обыску у арестанта Верещагина найдены были: 1) клочок бумажки с надписью: «штабс-ротмистр Сергей Петрович Смагин»; 2) волосяная щеточка, вымоченная в синюю краску; 3) бутылочка с синею краскою; 4) оправленная в жесть подушечка, пропитанная синею краскою. Означенные предметы, по заключению спрошенных при следствии экспертов, резчиков, употребляются для приложения печатей.

По сличении почерков лиц и документов, имеющих какое-либо в деле значение, эксперты пришли к заключению о подложности их. Аркадий Николаевич Верещагин сознался в составлении подложных векселей от имени Пятово и в передаче их для сбыта Голумбиевскому, который просил составить или достать ему для этой цели подложные векселя. Зная Пятово за лицо состоятельное, Верещагин решил составить векселя от его имени; Голумбиевский же доставил сведения о Смагине, которого можно было означить векселедержателем. Сведения эти и были записаны Верещагиным на найденном у него клочке бумаги. На составленных в замке векселях он, Верещагин, написал бланк Смагина и в таком виде передал их Голумбиевскому. Печать нотариуса, приложенная к векселям, была заказана в замке, и затем Верещагин отдал ее на хранение Плеханову вместе с печатью конторы 2-го квартала Арбатской части, приготовленной для свидетельства личности Пятово. Впоследствии Верещагин, оставаясь при прежнем своем сознании в подложном составлении векселей от имени Пятово, выразившемся в написании на них бланка Смагина, в совершенное изменение прежних своих показаний в других их частях стал утверждать, что векселя писал не Плеханов, а Лонцкий; Плеханову же было только известно о совершении этого преступления. Лонцкий писал текст векселей и нотариальную явку, а самую подпись Пятово сделал по просьбе его, Верещагина, арестант дворянин Николай Ястржембский. По обнаружении подлога векселей при сбыте их Голумбиевским Верещагин, будучи уже привлечен к следствию, не захотел по чувству товарищества выдать Лонцкого, а нашел в замке арестанта Плеханова, который, также из желания помочь своему товарищу Лонцкому, согласился ложно принять на себя составление векселей от имени Пятово. Кроме того, Плеханов при этом руководствовался также желанием вместо Западной Сибири, в которую он ссылался по судебному приговору, попасть в Восточную Сибирь, где, по его и Верещагина мнению, гораздо лучше. Согласно с таким уговором он, Верещагин, и дал прежние свои показания. Печати, найденные в замке судебным следователем 10 участка, принадлежали Лонцкому. Арестант Сушкин, также по соглашению с Верещагиным, ложно принял на себя подделку этих печатей; в действительности же они хотя и были подделаны в замке, но другим лицом. Само составление векселей от имени Пятово происходило в камере, занимаемой Лонцким и Плехановым, в присутствии и с ведома последнего. То же показывал и Плеханов, который был очевидцем того, как Верещагин и Лонцкий в камере последнего и его, Плеханова, составляли подложные векселя и прикладывали к ним печати. Лонцкий, спрошенный на месте ссылки в Иркутске, показал, что Верещагин и Плеханов оговорили его ложно вследствие отказа его дать им денег. Во время содержания его в Городской части, 23 апреля 1873 года, к нему два раза приходил Голумбиевский с требованием дать ему 100—300 рублей и с поручением Верещагина заявить ему, Лонцкому, что в случае его отказа он будет замешан во вновь возникшее дело о подложных векселях Пятово. На все требования Голумбиевского и принесенное им письмо Верещагина он, Лонцкий, отвечал решительным отказом, почему и последовал оговор его со стороны Верещагина и Плеханова. Голумбиевский показал, что к Лонцкому в Городскую часть он ходил по поручению Верещагина за получением какой-то суммы, которую Лонцкий и обещал ему за устранение его от дела о векселях Пятово; суммы этой Голумбиевский от Лонцкого не получил. Кроме того, Голумбиевский, между прочим, показал, что, находясь со Змиевой в коротких отношениях, он пред самою продажею векселей Пятово Пономареву жил у нее на квартире. У Змиевой он встречался и с Миклашевской, с которой Змиева вела какие-то таинственные переговоры; они высказывали намерение совершить разные преступления. В конце 1871 года Змиева начала советовать Голумбиевскому сбыть находившийся у нее в руках вексель Чебыкина с бланком вдовы майора Карьевой и спросила его, не знает ли он, Голумбиевский, кого-либо в тюремном замке, кто бы мог превратить вексель этот в нотариальный. Узнав от Голумбиевского, что он хорошо знает в замке Верещагина, она послала его к последнему. Результатом переговоров Голумбиевского с Верещагиным о составлении и сбыте какого-либо векселя было получение им векселей Пятово. О подложности этих векселей Змиевой было известно, и она перед попыткою сбыта их Пономареву даже мяла их в руках, чтобы они не казались слишком новыми. Переговоры Голумбиевского с Мордовиным о покупке векселей Пятово происходили в квартире Щедриных, матери и сестры Змиевой, с ее ведома и в ее присутствии. У нее же и при ее и Миклашевской посредстве устроено было для скрытия обнаружившегося подлога принятие Волковицкою на себя передачи векселей Пятово Голумбиевскому. На другой день по заарестовании Голумбиевского следователем, к последнему явилась женщина, назвавшая себя вдовою купца Анною Васильевною Смирновою, живущею на Тверской части, 3-го квартала, в доме графини Толстой, и просила допустить ее до свидания с Голумбиевским. Между тем при производстве того же 16 января обыска на Тверской части 4-го квартала, в доме Бронникова, в квартире Александры Евдокимовны Змиевой, она оказалась тою самою личностью, которая являлась к следователю для свидания с Голумбиевским под ложным именем Смирновой и указала свой ложный адрес. По обыску, произведенному у Голумбиевского 16 января 1872 года, при нем между прочим найдено было подложное отношение смотрителя Московского губернского тюремного замка на его бланке без числа и номера к дочери титулярного советника Екатерине Матвеевне Соколовой о том, чтоб она выдала смотрителю через его помощника хранящиеся у нее вещи, взятые Леонидом Константиновичем Плехановым посредством обмана у помощника Морозова. В отношении этом смотритель предваряет Соколову, что в случае невыдачи его вещей он сообщит судебному следователю о возбуждении против нее уголовного преследования. К отношению приложена подписка Плеханова о нахождении упомянутых вещей у Соколовой. По заключению экспертов, почерк, которым написано вышеозначенное отношение, имеет большое сходство с почерком Плеханова. Голумбиевский показал, что во время посещения им тюремного замка Плеханов дал ему вышеупомянутое подложное отношение с просьбою сходить к любовнице Плеханова Соколовой и получить от нее по этому отношению вещи, которые, по словам Плеханова, он скрыл от следователя, производившего о нем следствие, и отдал Соколовой на сохранение. Поручения Плеханова он, Голумбиевский, не исполнил, но подложное отношение с подпиской оставил у себя. На суде Плеханов и Верещагин точно так же значительную часть своей вины свалили на сосланного в Сибирь Лонцкого, который в прочитанном показании сам себя называет «великим маэстро по части фальшивых документов», подделавшим 5 разных подписей на своем аттестате, способным писать почерком «мелким, крупным, разгонистым, сжатым». Верещагин сознался, что он написал лишь бланк Смагина, а что самые векселя были написаны Лонцким.

30 января 1873 года к проживающему в Лефортовской части, 1-го квартала, купцу Сергею Ивановичу Яфа поступил в услужение человек, назвавший себя московским мещанином Петром Михайловичем Бобком и представивший в удостоверение своей личности паспорт на это имя, выданный за № 1515 из Московской мещанской управы с отсрочкою на месяц от 31 января 1873 года и приложенною к ней печатью, а также два аттестата, выданные Бобку Толмачевым и генералом Окороковым. При поступлении на службу к Яфа Бобок сказал служащим у него Петру Васильеву и Науму Пахомову, что для получения денег на взятие из Мещанской управы вышеупомянутого паспорта он, Бобок, заложил свой фрак у купца Полиевкта Чистякова. 3 февраля рано утром назвавшийся Бобком, послав дворника господина Яфа Владимира Савельева в аптеку за лекарством под предлогом внезапной болезни Яфа и таким образом удалив Савельева от ворот, похитил из квартиры Яфа шубу, носильное платье, серебряные и разные другие вещи, всего на сумму до 600 рублей, и скрылся. 8 февраля с аттестатами на имя Бобка от Толмачева и Окорокова был задержан отставной поручик Константин Евгеньевич Голумбиевский, который и оказался тою самою личностью, которая нанялась к Яфа под именем Бобка и совершила у него кражу. Он жил по реверсу, выданному судебным следователем на месяц, по которому нельзя было найти никакого места, а к родным и знакомым он обращаться не смел; оставалось решиться на преступление. В трактире Голумбиевский прочитал объявление купца Яфа, что ему требуется лакей и в то же время садовник. «Ботанику,— говорит подсудимый,— я знал, а лакеев сам имел». На замечание Яфа, что паспорт просроченный, Голумбиевский отвечал, что он был в больнице, но что он послал в общество за отсрочкой. Яфа дал ему несколько денег на выправку отсрочки, которую Голумбиевский написал сам, принес ее к Яфа и был допущен к исполнению лакейских обязанностей. По словам потерпевшего Яфа, его новый лакей всегда говорил «ваше высокоблагородие», просил хозяина ложиться спать и выражал уверенность, что Яфа еще не успеет встать, «как он все отлично уберет». Ранним утром Голумбиевский забрал, что мог, у Яфа и вышел из квартиры. Но ворота оказались запертыми. Тогда Голумбиевский разбудил дворника и, написав на бумажке какое-то успокоительное лекарство и касторовое масло, сказал, что хозяин болен и нужно пойти в аптеку. Сторож ушел в аптеку, а Голумбиевский, приняв на себя обязанность постоять у ворот, надел на себя Яфовскую шубу, шапку, очки, взял в руки трость, вышел на улицу и скрылся.

Похищенные вещи Голумбиевский заложил, между прочим, подсудимому Чистякову от имени Бакендорфа; в двух продажных расписках, которые обыкновенно берутся у Чистякова, подсудимый расписался в одной «Бакендорф», а в другой просто «генерал», так как, по замечанию подсудимого, ему было известно, что у закладчиков главное — вес и цена, а фамилия ничего не значит.

3 февраля 1873 года, немедленно по обнаружении кражи у Яфа и исчезновении мнимого Бобка, конторщик потерпевшего Петр Васильев, узнав от Бобка о закладе им вещей у Чистякова, отправился к последнему и подал ему от себя заявление обо всех обстоятельствах кражи у Яфа с подробною описью похищенных вещей. По просьбе Васильева Чистяков обещал в случае заклада ему каких-либо из этих вещей тотчас же задержать принесшего их и дать о том знать Васильеву. Такое предупреждение Васильевым Чистякова не отвергается и этим последним, с тем лишь различием, что, по словам обвиняемого Чистякова, Васильев ему вещей, похищенных у Яфа, не описывал. 16 апреля 1873 года у купца Полиевкта Харлампиевича Чистякова были найдены и отобраны похищенные у Яфа Голумбиевским два серебряных кубка и такие же солонка и стаканчик, всего на сумму 83 рубля 60 копеек. По объяснению Чистякова, вещи эти были куплены им незаведомо крадеными у человека, назвавшегося Бакендорфом. Означенного человека Чистяков признал в Голумбиевском, причем показал, что найденные у него вещи Яфа Голумбиевский вместе с другим неизвестным лицом заложил ему за 32 рубля в самый день кражи у Яфа, а затем через неделю Голумбиевский, получив еще 3 рубля, уже продал ему эти вещи. На суде Голумбиевский во всем чистосердечно сознался.

17 ноября 1872 года дворянин Аркадий Владимирович Иванисов (ныне умерший) представил судебному следователю билет на вклад в 10 тысяч рублей Московского купеческого банка, выданный 15 октября 1871 года сроком на два года и будто бы полученный им в Московском трактире Гурина. Билет этот оказался переделанным из действительного билета меньшей стоимости. Ввиду заявления Иванисова о том, что он может открыть сбытчиков и подделывателей такого рода билетов и что ему для этого необходимо посещать арестанта, содержащегося в Московском губернском тюремном замке, Александра Тимофеевича Неофитова, и в Басманной части — Аркадия Николаевича Верещагина, ему, Иванисову, была предоставлена возможность входить в сношения с названными лицами как бы от себя, но под наблюдением назначенных для этого лиц, с целью получить банковые билеты, которые, по объяснению Иванисова, переделываются в Московском тюремном замке и оттуда сбываются. Волоколамский купеческий сын Александр Иванович Лазарев отправился вместе с Иванисовым в замок, где последний сначала познакомил его с Неофитовым под видом лица, желающего принять на себя защиту на суде кого-либо из арестантов, а затем объяснил Неофитову, что Лазарев согласен заложить полученные из замка билеты Рождественскому (лицо вымышленное). После продолжительных переговоров с Неофитовым Иванисов получил от него записку о том, чтобы он приехал в замок 4 февраля 1873 г., так как «защита готова». Вследствие этого Иванисов был отправлен в замок под наблюдением полицейского унтер-офицера Федора Чеботникова и по возвращении представил следователю полученный им от Неофитова переделанный вкладной билет Волжско-Камского коммерческого банка в 7 тысяч 300 рублей от 2 апреля 1872 года. Означенный билет Иванисов обещал передать Лазареву и добытые через него 2 тысячи рублей доставить Неофитову. 12 февраля 1873 года Иванисов и Лазарев получили в Московском тюремном замке от Неофитова и представили к следствию переделанный билет Московского купеческого банка в 60 тысяч рублей от 20 ноября 1862 года на предъявителя. Билет этот Лазарев взял у Неофитова для сбыта в контору какого-то указанного Иванисовым еврея. В обеспечение сбыта билета Иванисов выдал Неофитову расписку. Передача Неофитовым Лазареву и Иванисову вышеозначенных двух билетов в 7 тысяч 300 рублей и 60 тысяч рублей удостоверяется показаниями умершего обвиняемого Иванисова, свидетелей Лазарева и Чеботникова, а также приложенными к делу записками Неофитова к Иванисову. Из данных этих оказывается, что Неофитов, принимая Лазарева за лицо, желающее принять на себя сбыт переделанных билетов, вел с ним в присутствии Иванисова подробные переговоры об этом сбыте, причем из слов его можно было прямо заключить, что билеты подделываются и переделываются в тюремном замке, и он, Неофитов, получает их для сбыта от самих подделывателей. Неофитов между прочим предложил Лазареву поступить через его посредство на службу в один банк для того, чтобы похитить из него известную книгу и тем скрыть следы преступления. Сбывая переданные билеты ему, Неофитов, по словам Иванисова, называл их крадеными. За билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей Лазарев отдал Неофитову девять купленных Иванисовым в конторе Марецкого 5-процентных банковых билетов, всего на 1 тысячу рублей. В получении билета с уплатою за него означенных 1 тысячи рублей наличными деньгами и 2 тысяч рублей впоследствии Лазарев выдал Неофитову расписку, подписанную вымышленным именем Рождественского. Все переговоры Неофитова с Иванисовым и Лазаревым и передача билетов происходили в часы свиданий арестантов с посторонними лицами, частью в комнате с решеткой, назначенной для этих свиданий, а частью в самой конторе тюремного замка. Иванисов, находившийся в то время под домашним арестом, незадолго перед тем содержался в замке и притом в одной камере с Неофитовым, который поэтому относился к нему с полным доверием и, по-видимому, в отрекомендованном ему Лазареве не подозревал намерения обнаружить сбыт переделанных билетов. 3 августа 1873 года лишенный по суду всех особенных прав состояния Иосиф Карлович Матусевич, ныне умерший, представил следователю весьма неискусно переделанный билет Промышленного банка в Москве на сумму 10 тысяч рублей сроком по 20 июля 1873 года. По объяснению Матусевича, билет этот был получен им через содержащегося в Басманской части Аркадия Верещагина, который, сделав в Промышленный банк вклад в 100 рублей, полученный из Банка билет отдал ему, Матусевичу, для переделки и сбыта. В квартире Матусевича этот билет был переделан в 10 тысяч рублей неизвестным Матусевичу лицом, которого с этой целью прислал к нему Верещагин, сделавший на билете во избежание присвоения его Матусевичем собственноручную подпись. Переделкою билета Верещагин остался весьма недоволен; все старания как его, так и Матусевича сбыть билет остались безуспешными, причем Матусевич, заметив, что Верещагин собирается выдать его с билетом судебному следователю 3 участка Москвы, решился сам представить билет судебному следователю 1 участка Москвы, в производстве которого уже находилось дело о переделке таких билетов. Вследствие изъявленного Матусевичем согласия вместе с содержащимся в Городской части арестантом Леонидом Плехановым оказывать содействие к получению из Московского тюремного замка переделываемых там банковых билетов он был неоднократно отправляем в замок под наблюдением помощника надзирателя Ионина с письмами и поручениями от Плеханова, а также и прямо от себя для того, чтобы заказать в замке и затем получить какие-либо переделанные билеты. Перед одним из последних таких отправлений Матусевича в замок, 14 сентября 1873 года, у него был произведен обыск, по которому у него под поясом найден был заклеенный сверток; в свертке этом оказался билет Московской сохранной казны 1873 года с явно вытравленным означением номера, числа, месяца, заложенного предмета, его оценки и суммы, выданной в ссуду. На вытравленных местах билета остались желто-оранжевые пятна. Привлеченный уже к делу в качестве обвиняемого Матусевич объяснил, что означенный билет он получил в замке 7 сентября 1873 года от арестанта Павловского, в свою очередь, получившего его от занимающегося сбытом переделанных билетов арестанта Зильбермана. По заказу Матусевича все наиболее важные места на билете были вытравлены, и уже в таком виде он к нему был доставлен. По сведениям, доставленным к делу Московским купеческим, Волжско-Камским и Промышленным банками, оказывается: 1) билеты Купеческого банка в 60 тысяч и 10 тысяч рублей переделаны из таковых же билетов другой стоимости, но какой именно, в точности определить невозможно. В этих билетах действительны только подписки должностных лиц банка, все же остальное переделано или написано вновь по вытравленным местам, и притом рукой, во многих отношениях неумелою, без соблюдения некоторых действующих в банке приемов при надписании билетов; 2) билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей переделан из билета в 100 рублей, выданного 2 декабря 1872 года на имя неизвестного; в билете этом переделано или вновь написано все, кроме подписей должностных лиц; 3) билет Промышленного банка в 10 тысяч рублей переделан из билета в 100 рублей, выданного 24 июля 1873 года на имя неизвестного; в билете этом переделано и написано вновь все, кроме подписей должностных лиц, а также обозначения книги и листа.

Осмотром книг Московского купеческого банка за 1870—1872 года, содержащих обрезки выданных из банка билетов, обнаружено, что вышеозначенные переделанные билеты как по форме обрезов, так и по другим характеристическим признакам, пятнам, росчеркам и т. д., совершенно соответствуют: билет в 60 тысяч — обрезку от билета в 100 рублей, выданного 20 ноября 1872 года, билет в 10 тысяч рублей — обрезку от билета также в 100 рублей, выданного 15 сентября 1872 года — оба на предъявителя. По химическому исследованию билетов Купеческого банка в 10 тысяч рублей, Промышленного банка в 10 тысяч рублей и Ссудной казны оказалось, что все эти билеты были подвергнуты вытравлению, причем для вытравления билета Ссудной казны была употреблена кислота. При производстве предварительного следствия обвинение в переделке и сбыте переделанных банковых билетов пало на арестантов Московского тюремного замка, уже осужденных и приговоренных к разным наказаниям,— Александра Тимофеевича Неофитова, Леонида Константиновича Плеханова, Валентина Николаевича Щукина и Андрея Макаровича Сидорова, а обвинение в одном только сбыте переделанных билетов — на арестантов Константина Карловича Зильбермана, Аркадия Николаевича Верещагина и на бывших на свободе Константина Огонь-Догановского и Александру Казимировну Щукину. Сверх обстоятельств, изложенных выше и независимо от нижеприведенных объяснений обвиняемых к изобличению их следствием, обнаружены такие данные.

По обыску у арестанта Андрея Макаровича Сидорова в камере его и столе с его вещами были найдены: 1) коробка с сандараком и тряпочкой; 2) маленький пузырек с бесцветной жидкостью и белым осадком; 3) пустой пузырек с сильным запахом хлора; 4) два пузырька с неизвестными жидкостями; 5) горшок с разведенным рыбьим клеем; 6) кусок такого же клея; 7) записки и счеты, в которых упоминается о хлористой извести, рыбьем клее, едком кали, английском мыле и стальных опилках, а также о составе из этих веществ. По обыску у обвиняемого Матусевича в его квартире найдена была склянка с хлоровою водой и кисточка. По заключению медицинской конторы, в предметах, найденных у Сидорова, оказались остатки или признаки: хлористой извести, щавелевой кислоты и селитряной кислоты — веществ, употребляемых для вытравления написанного на бумаге чернилами. Из того же заключения видно: а) что сандарак, между прочим, употребляется для натирания тех мест бумаги, с которых написанное соскоблено, с целью предупредить расплывание вновь написанного; б) что рыбьим клеем намазывают вытравленные на бумаге места, также для того, чтобы вновь написанное не расплывалось. По обыску в камере арестанта Неофитова под церковью в Московском тюремном замке между бумагами его найдены были упомянутые выше расписки, выданные ему при получении от него билетов,— две Иванисовым и одна Лазаревым от имени Рождественского. Из приложенных к делу фотографических снимков с тайной переписки между арестантами Неофитовым, Иванисовым и Верещагиным, а также с писем Неофитова к Верещагину и Верещагина к Шпейеру и Жеребцовой видно, что между тремя первыми происходили переговоры о предприятии, которое должно было доставить им деньги. К делу приложено письмо за подписью К. З., написанное к Матусевичу, по его словам, Зильберманом. В этом письме Зильберман просит деньги передать ему в чае, а билет обещает передать в грязном белье. По сличении почерков, которыми написаны билеты Купеческого банка в 60 тысяч рублей и 10 тысяч рублей, Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей и Промышленного банка в 10 тысяч рублей как между собою, так и с почерками обвиняемых, эксперты пришли к заключению: 1) что все билеты в означении прописью суммы писаны одной рукою; 2) что почерк этой руки имеет сходство с почерком Сидорова. Спрошенные при следствии в качестве свидетелей арестанты, содержавшиеся в Московском тюремном замке и при частных домах в период обнаружения переделки билетов, показали: Василий Яковлевич Самохвалов, что переделкой билетов в тюремном замке занимались Неофитов, Плеханов и Щукин, о чем последний сам говорил свидетелю и даже показывал ему два переделанных билета Волжско-Камского банка в 60 тысяч рублей и 40 тысяч рублей. Билеты эти Щукин передал жене своей Александре Казимировой, приходившей к нему в замок. Один из переделанных билетов Неофитов, Плеханов и Щукин сообща сбыли кому-то перед самым обнаружением переделки. Узнав о ней, Неофитов и Плеханов стали требовать со Щукина 700 рублей за то, чтобы устранить его от дела, но Щукин денег этих им не дал и о предложении их тогда же заявил многим лицам в замке. Кроме поименованных лиц, билеты переделывал и Андрей Сидоров, чему свидетель был очевидцем. Для переделки Сидоров сначала намазывал места, назначенные для вытравления, кислотой с сандараком, затем смачивал их водой и тер хлористою известью, после чего на билете не оставалось никаких следов чернил; потом билет просушивался, вытравленные места покрывались рыбьим клеем и по ним уже Сидоров вписывал новый текст билета.

Переделанные таким образом билеты Сидоров сбывал вместе с Зильберманом, причем последний жаловался, что тот мало платит ему за работу. После возбуждения настоящего дела Щукин через посланного неизвестного человека убеждал свидетеля отказаться от данных им показаний, а Александра Щукина уговаривала арестанта Дмитрия Михеева дать благоприятное для мужа ее показание, за что и заплатила ему в присутствии свидетеля. По указаниям, сделанным Самохваловым, в камере Андрея Макаровича Сидорова произведен был обыск. Николай Филиппович Угольников: летом 1873 г. Сидоров показывал ему бумагу, похожую на билет, и говорил, что если это они пропьют, то и «еще будет». Михаил Иванович Муравлев и Кузьма Иванович Говоров: в декабре 1872 года Щукин показывал Муравлеву банковый билет в 60 тысяч рублей и предлагал ему купить его или принять в залог. Константин Евгеньевич Голумбиевский: слышал от Щукина, что у него во время обыска в замке был зашит в подушке отлично сделанный фальшивый банковый билет в 24 тысячи рублей. Арон Машкович: в конце августа 1873 года Плеханов, переведенный из тюремного замка и содержавшийся вместе со свидетелем в Городской части, показывал ему поддельный банковый билет в 7 тысяч 300 рублей и просил его найти купца еврея, которому можно было бы сбыть этот билет. Николай Михайлович Страхов: в октябре 1872 года, когда по тюремному замку прошел слух, что смотритель будет делать в замке обыск, Зильберман прибежал к свидетелю во дворянскую камеру (в которой обыкновенно обыска не производили) и, отдавая ему сложенную и завернутую бумагу, просил ее спрятать. Бумага эта, как в этом удостоверился свидетель, возвративший ее Зильберману после обыска, оказалась билетом Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей. Григорий Николаевич Анненский: в 1873 году, во время содержания его при Арбатской части вместе с Верещагиным и Щукиным, между последними происходил слышанный свидетелем разговор, во время которого Щукин просил Верещагина помочь ему прикончить дело, для чего найти лицо, согласное за недорогую цену взять на себя подделку и переделку банковых билетов. Михаил Михайлович Энгельгардт и Алексей Иванович Бурмистров: в тюремном замке в конце 1872 года и в начале 1873 года ходили общие слухи о том, что Неофитов и Щукин занимаются подделкой и переделкой банковых билетов, а Плеханов и Зильбермаи по сбыту этих билетов состоят сводчиками. Свидетелю Бурмистрову арестант Муравлев говорил о том, что Щукин предлагал ему купить поддельный банковый билет в 60 тысяч рублей, сам же Щукин говорил свидетелю, что Неофитов требует с него, Щукина, 800 рублей и в случае отказа грозит припутать его к делу о билетах. Василий Ильич Топорков: осенью 1872 года, вскоре по освобождении его из тюремного замка, он стал посещать содержавшегося там Верещагина, который рассказал ему о том, что в замке искусно подделываются и переделываются всякого рода банковые билеты, акции, облигации и другие документы, удобные для сбыта через посетителей, предложил ему, Топоркову, получить фальшивый банковый билет в 10 тысяч рублей, а по этому билету деньги из Козловского банка. Желая обнаружить сбыт таких билетов, Топорков продолжал переговоры с Верещагиным, который вскоре заболел и, отправляясь в больницу, поручил переговоры с Топорковым Плеханову. Последний также сообщал Топоркову сведения о подделке билетов в тюремном замке. Дмитрий Васильевич Макеев: в декабре 1872 года он видел у Щукина банковый билет в 24 тысячи рублей. Щукин часто бывал у Неофитова в камере его под церковью. Там они в присутствии свидетеля рассматривали какие-то банковые билеты, причем говорили ему, Макееву, чтобы он о виденном им никому не сообщал. Банковый билет в 60 тысяч рублей свидетель видел у Неофитова. В феврале 1873 года Плеханов сказал свидетелю, что с банковым билетом в 60 тысяч рублей кто-то попался и просил Макеева принять на себя всю вину в переделке банковых билетов, заявив при этом следователю, что билет в 60 тысяч рублей он подделал сам, а билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей передал Плеханову не за подделанный, а за похищенный. За принятие на себя означенной ответственности Плеханов обещал Макееву денег и хотел дать ему один билет для того, чтобы его нашли при обыске. На предложение Плеханова Макеев сначала согласился, так как он приговорен за подстрекательство на убийство к ссылке в каторжные работы и ему безразлично взять на себя подделку билетов. Александра Казимирова-Щукина, встретив свидетеля в канцелярии следователя, просила его не показывать на ее мужа, за что обещала ему денег и тут же дала ему 1 рубль. Иван Семенович Лайшевцев со слов Макеева подтвердил приведенное показание его о подговоре его, Макеева, Плехановым принять на себя ответственность за подделку банковых билетов.

Андрей Иванович Кудрин, осужденный по делу о скопцах Кудриных и др.: в 1871 году в Московском тюремном замке в камере Неофитова часто собирались Плеханов, Верещагин и Иванисов, занимаясь какими-то бумагами, похожими на банковые билеты. В замке происходила переделка билетов, которые оттуда сбывались разными путями. Перед Политехническою выставкой 1872 года в замке были устроены мастерские, которыми заведовал Иванисов; в мастерских этих и происходила переделка билетов посредством щавелевой кислоты, едкого кали и рыбьего клея. Банковые билеты свидетель видел и у Неофитова и у Иванисова. Летом 1873 года, во время содержания свидетеля вместе с Верещагиным в Басманной части, к Верещагину приходил Матусевич, и они вместе устраивали переделку билета в 100 рублей в билет на 10 тысяч рублей. С этой целью Верещагин взял у свидетеля 100 рублей и внес их в Промышленный банк, а полученный оттуда билет передал Матусевичу, который принес этот билет уже переделанным. Посредством этого билета Верещагин и Матусевич хотели обмануть следователей, доставив им этот билет под видом обнаружения подделки, и получить за это деньги. Пафнутий Пафнутьевич Тюрин (оговоренный Плехановым и Матусевичем в подделке банковых билетов, но освобожденный от преследования за недостатком улик): Щукин говорил ему, что Неофитов и Плеханов требуют с него 700 рублей за устранение его от дела об этой подделке. Макеев же подробно рассказывал свидетелю о подговоре его Неофитовым и Плехановым к принятию на себя виновности в подделке. Плеханов вел с Тюриным и Зильберманом переговоры о переделке билетов, для чего он хотел добыть от арестанта Судзиловского находившийся у него билет Купеческого банка в 100 рублей, который и переделать. Сверх изложенного, переделка банковых билетов и сбыт их разъясняются следующими показаниями посторонних свидетелей (не арестантов). Из показаний помощника квартального надзирателя Александра Николаевича Ионина видно, что он сопровождал в тюремный замок Матусевича, который взялся получить из замка переделанные билеты и представить их надлежащей власти. Матусевич имел свидания, между прочим, с Зильберманом и говорил, что получил от него билет Ссудной казны. По удостоверению помощника смотрителя тюремного замка Алексея Мудрова, в 1873 году Неофитов был не особенно близок с арестантами Макеевым и Зильберманом. Из показаний купца Дмитрия Ивановича Калинина видно, что в марте 1874 года Андрей Сидоров, уже освобожденный из тюремного замка, предлагал ему доставить для сбыта подделанные банковые билеты. Причетник церкви Московского тюремного замка Михаил Иванович Озерецковский показал, что зимою 1873 года арестант Плеханов просил его разменять принадлежавшие ему, Плеханову, 5-процентные банковые билеты — два по 150 рублей и три по 100 рублей. Билеты эти свидетель разменял в конторе Волкова и полученные за них деньги отдал Плеханову.

Из показания свидетеля Лазарева, счета из конторы Марецкого на имя Иванова и сведений, доставленных к делу конторою Волкова, оказывается, что билеты, размененные Озерецковским по поручению Плеханова, те самые, которые были куплены Ивановым в конторе Марецкого и которыми они, Иванов и Лазарев, заплатили Неофитову за полученный от него переделанный билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей. Из показания арестанта Тюрина, между прочим, видно, что Неофитова и Щукина в замке посещал Огонь-Догановский, который даже был шафером на свадьбе Щукина, совершившейся в церкви замка. Дворянин Владимир Васильевич Михайлов, служивший в конторе Огонь-Догановского по коннозаводству, объяснил, что зимою 1872 и 1873 года (по первому показанию Михайлова — до Рождества Христова 1872 года, а по второму — в январе 1873 года) Щукин письмом пригласил Огонь-Догановского к себе в замок, куда тот и ездил два раза вместе со свидетелем, остававшимся при лошади. В последнее из этих посещений Огонь-Догановский вышел из ворот замка вместе с Александрою Щукиной, с которою заходил в дом Клюгиной. Возвратившись оттуда к свидетелю, ожидавшему на улице, Догановский показал ему вышеозначенный билет Московского купеческого банка в 60 тысяч рублей, сказав, что получил его от Щукина, который просил его, Догановского, билет этот разменять или заложить, причем из вырученных денег удержать должные Щукиным Догановскому 5 тысяч рублей. Рассмотрев вместе с Михайловым этот билет и высчитав по нему проценты, Догановский нашел, что таковых накопилось на сумму более 20 тысяч рублей. Заподозрив, что билет этот краденый, Догановский не захотел оставлять его у себя и разменивать, а отдал его Александре Казимировой-Щукиной. Показаниями свидетелей, служивших в учрежденной Огонь-Догановским конторе по коннозаводству, Ивана Арсентьевича Благовещенского, Петра Никитина, отца его Никиты Петрова, Ивана Алексеевича Загонова, Александра Алексеева, жены его Прасковьи Ульяновой, Фаустина Михайлова, Оттмар-Штейна и Глеба Павлова удостоверяется, что в начале 1873 года Огонь-Догановский с целью успокоить служащих своей конторы, которые требовали у него жалованья, и, усматривая в действиях его все признаки обмана, беспокоились о внесенных ему залогах, показывал им билет Московского купеческого банка в 60 тысяч рублей, утверждая, что билет этот действительный, и предлагал разменять его. Губернский секретарь Сергей Сергеевич Ловейко, служивший в конторе Долгорукова, объяснил, что Огонь-Догановский показывал ему банковый билет в 60 тысяч рублей и говорил, что билет этот у него в залоге до июля и что за безвестным отсутствием залогодателя он билет разменять не может. Обвиняемые Александр Тимофеевич Неофитов, Леонид Константинович Плеханов, Аркадий Николаевич Верещагин и Валентин Николаевич Щукин, не сознаваясь в переделке и сбыте переделанных банковых билетов, взаимно оговаривая друг друга, в своих пространных, нередко противоречивых показаниях, объяснили: Неофитов: Верещагин неоднократно предлагал ему заняться сбытом переделанных в замке банковых билетов, но он, Неофитов, зная Верещагина за человека крайне не трезвого поведения, никогда бы не согласился вступить с ним в какое бы то ни было серьезное дело. Затем по предложению Иванисова он, Неофитов, взял на себя содействие к обнаружению переделки билетов в замке, для чего добытые им такого рода билеты передал Иванисову и Лазареву, зная, что они явились к нему по поручению следователя. Из этих билетов билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей он получил от Плеханова, который добыл его от арестантов Тюрина и Сушкина также с целью способствовать открытию преступления. Другой же билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей он, Неофитов, получил от Щукина для залога, причем Щукин билет этот выдал не за переделанный, а за похищенный. На первом допросе Неофитов показал, что оба вышеозначенных билета он получил от Плеханова. Плеханов на первых допросах: билет Волжско-Камского банка он получил для сбыта от Тюрина не за переделанный, а за похищенный, и затем билет этот передал Неофитову, с которого и получил деньги. На последующих допросах до конца следствия Плеханов утверждал, что приведенное показание им ложно и дано им по просьбе и указаниям Неофитова, который имел на него, Плеханова, так же как и на Верещагина и Щукина и некоторых других арестантов весьма сильное влияние. Никакого билета он, Плеханов, от Тюрина не получал и Неофитову не передавал. Вскоре после возбуждения настоящего дела Неофитов рассказал ему, что два находившихся у него подложных банковых билета попали в руки следователя, и он, Неофитов, должен быть привлечен к возникающему следствию. Для устранения такого своего привлечения Неофитов упросил его, Плеханова, во-первых, уговорить Дмитрия Макеева принять на себя переделку и сбыт билета в 60 тысяч рублей; во-вторых, ложно сознаться следователю в сбыте другого билета в 7 тысяч 300 рублей, причем сказать, что он, Плеханов, получил этот билет от Тюрина не за поддельный, а за похищенный.

По словам Неофитова, наказание за означенное преступление не может превышать того, к которому Плеханов уже приговорен судом. К исполнению своей просьбы Неофитов побудил его, Плеханова, главным образом обещанием устроить ему освобождение из-под стражи как лицу, сознавшемуся в сбыте интересующих судебную власть билетов и могущему обнаружить их подделывателей. Билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей Плеханов видел у Щукина, который часто запирался с Неофитовым в его камере; Верещагин участвовал в сбыте переделанных билетов; десятитысячный билет Промышленного банка, переделанный им через Матусевича из билета в 100 рублей, Верещагин хотел подделать под один из билетов, похищенных у генерала Фролова, и сбыть его за деньги для новых розысков потерпевшему Фролову и судебному следователю Победимову. Тюрин занимался подделкою билетов в замке, а Зильберман комиссионерствовал по этому делу. Тюрину он, Плеханов, заказал переделать билет из 100-рублевого банкового билета, находившегося у арестанта Судзиловского. На приобретение этого последнего билета Плеханов дал Зильберману 45 рублей, но билета не получил. 5-процентные банковые билеты, данные им, Плехановым, для размена Озерецковскому, были получены от Неофитова, но не за сбытый билет, а просто с просьбою устроить размен их через кого-либо из знакомых. Щукин лично занимался подделкою и переделкою билетов, которые сбывал через посещавших его жену Александру Казимирову и Огонь-Догановского. Жидкости и вообще снадобья, необходимые для вытравления и переделки билетов, Щукину доставляла его жена. Он отдал ей билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей в присутствии Плеханова. Вообще, все показания Плеханова представляют прямой оговор в переделке и сбыте переделанных банковых билетов Неофитова, Верещагина, Тюрина, Щукиных, Зильбермана и некоторых других. Верещагин: во время содержания своего в Басманной части в 1873 г. действительно по уговору с Иванисовым и Матусевичем устроил переделку принадлежащего ему 100-рублевого билета Промышленного банка в билет на 10 тысяч рублей с целью подделать один из билетов, похищенных у генерала Фролова, и тем ввести в заблуждение как потерпевшего, так и судебного следователя Победимова, с которых и получить деньги. В Московском тюремном замке по мысли и указаниям Неофитова и под его непосредственным руководством были правильно организованы подделка, переделка и сбыт подделанных и переделанных банковых билетов. В преступлениях этих принимали участие, кроме Неофитова, в качестве главного деятеля, Щукин, Тюрин и Андрей Сидоров — в качестве подделывателей, Плеханов и Зильберман (в замке), а Щукина и Огонь-Догановский (вне его) — в качестве сбытчиков-комиссионеров. Он, Верещагин, сам принимал участие в переговорах и распоряжениях о переделке и сбыте билетов и по совету Иванисова хотел исходатайствовать себе освобождение из-под стражи под денежное обеспечение, внесши таковое переделанными банковыми билетами, добытыми от Неофитова. Затем на основании хотя и чрезвычайно подробных, но местами сбивчивых объяснений Верещагина, оказывается совершенно невозможным точно определить не только степень участия каждого из вышепоименованных членов общества, организованного Неофитовым для переделки и сбыта банковых билетов, но и отделить обстоятельства, лично известные Верещагину, от тех, о которых он показывает по слухам и собственным своим соображениям. Тем не менее, в общем рассказ Верещагина представляется оговором всех обвиняемых, согласным с вышеприведенными данными, обнаруженными следствием. Из показаний Верещагина, между прочим, видно, что Неофитов в Московском тюремном замке в 1872 году пользовался исключительным положением и чрезвычайно сильным влиянием на окружавшую его среду арестантов. Он представлял центр, вокруг которого группировались Верещагин, Плеханов, Щукин, Иванисов и многие другие. В кружке, составившемся таким образом при Неофитове, происходили под его руководством постоянные разговоры и совещания о совершении разнообразнейших преступлений для приобретения денег. Неофитовым на этих совещаниях был даже выработан и изложен план целого преступного общества, учрежденного на началах промышленной ассоциации для добывания денег посредством преступлений. Общество это, управляемое советом из председателя и трех членов, должно было руководить преступною деятельностью своих членов, указывать им наилучшие способы для совершения преступлений и всячески при совершении их содействовать, для чего снабжать членов своих деньгами из основного складочного капитала общества. Прибыль, выручаемая членами такой шайки посредством преступлений, должна была частью делиться между ними, частью идти на увеличение основного капитала. Одним из главных средств общества имело быть помещение на должности и места, важные при совершении преступлений и сокрытии их следов, членов общества, снабженных всевозможными подложными документами. Мысль о таком преступном обществе, правильно, твердо и широко организованном, должна была осуществиться прежде всего в Московском тюремном замке и выразиться в сбыте кружком арестантов, с Неофитовым во главе, поддельных, переделанных и похищенных ценных бумаг.

Щукин: все относящиеся до него показания обвиняемых и свидетелей ложны. Его оговорили в переделке и сбыте банковых билетов вследствие того, что он отказал Неофитову, Плеханову и Верещагину в деньгах, которые они требовали с него за то, чтобы не запутывать его в дело. Переделкою и сбытом банковых билетов занимались оговорившие его обвиняемые, в особенности же Неофитов, а также и другие арестанты Московского тюремного замка. Он же, Щукин, в преступлении этом никакого участия не принимал. Обвиняемые Константин Карлович Зильберман и Андрей Макарович Сидоров, не признавая себя виновными во взводимом на них преступлении, никаких удовлетворительных объяснений в оправдание свое не представили, причем Сидоров показал, что из найденных у него по обыску подозрительных предметов большая часть принадлежала содержавшемуся вместе с ним арестанту Державину, а жидкости в пузырьках он употреблял как лекарство от зубной боли. Арестант Державин, освобожденный из-под стражи, за нерозыском остался неспрошенным. Обвиняемая Александра Казимирова-Щукина, также не сознаваясь в сбыте переделанных билетов, показала, что никакого билета Купеческого банка в 60 тысяч рублей она у мужа своего не видала и такого билета ни от него, ни от Огонь-Догановского не получала. С Огонь-Догановским ей случалось бывать в замке у мужа своего Щукина и вместе выходить оттуда. Обвиняемый Константин Платонович Огонь-Догановский, не признавая себя виновным в принятии от Щукина заведомо подложного билета Купеческого банка в 60 тысяч рублей, показал, что, будучи товарищем Щукина по совместной с ним службе в Учетном банке, он посещал его в тюремном замке. Однажды Щукин пригласил его к себе письмом и, выразив желание отдать ему прежний долг 5 тысяч 300 рублей по векселю, предложил взять у него и где-либо заложить означенный билет в 60 тысяч рублей. Боясь обыска при выходе из замка, он, Огонь-Догановский, согласившись на предложение Щукина, просил его поручить своей жене Александре Казимировой пронести этот билет из замка. Выйдя оттуда вместе с Щукиной, он, Огонь-Догановский, зашел к ней на квартиру и получил у нее упомянутый билет. Рассматривая его впоследствии вместе с конторщиком своим Михайловым, он усомнился в доброкачественности и действительности билета, который поэтому и возвратил Щукиной для передачи ее мужу. Билет этот он показывал многим служащим у него в конторе. Когда же по жалобе их на него, Догановского, возникло о нем предварительное следствие и показаниями служащих поднят был вопрос о виденном ими у него билете, то он, Догановский, о происхождении его заявил следователю и предложил даже свои услуги к разысканию этого билета и получению его от Щукина, в чем, однако же, не успел. Находившийся у него вексель Щукина он, Догановский, уничтожил из боязни того, что вексель этот, найденный при обыске, укажет на близкие отношения его к Щукину. Показаниями умершего обвиняемого Аркадия Владимировича Иванисова положительно удостоверяется: 1) подделка и переделка в Московском тюремном замке банковых билетов и сбыт их оттуда; 2) участие в этих преступлениях Щукина, Верещагина, Плеханова, Зильбермана и других арестантов; 3) первенствующее значение и деятельность при тех же преступлениях арестанта Неофитова; 4) сильное влияние его на окружавших его арестантов и совершенное подчинение их его убеждениям, советам и указаниям.

Дворянин Николай Петрович Калустов заявил судебному следователю, что в конце августа 1873 года, во время содержания его под стражей по делу о краже у Артемьева, он поручил обвиняемому по этому же делу дворянину Николаю Ипполитовичу Дмитриеву-Мамонову заложить бриллиантовые серьги и золотые браслеты, присланные ему актрисой Императорских Московских театров Авдотьей Николаевной Голодковой. Мамонов, заложив эти вещи у купца Дмитриева, вырученные за них 250 рублей привез Калустову, который из означенных денег отдал Мамонову 150 рублей — 125 рублей для внесения через следователя на удовлетворение потерпевшего от кражи Артемьева, а 25 рублей для уплаты за карету, взятую Мамоновым для разъездов по делам Калустова. Через несколько времени Мамонов сказал Калустову, что предназначенные для Артемьева 125 рублей он передал товарищу прокурора Московского окружного суда Шадурскому, наблюдавшему за производством следствия по делу о краже у Артемьева. То же Мамонов сказал Шпейеру и Петру Калустову. На самом же деле оказалось, что деньги 125 рублей Мамоновым по назначению переданы не были. Около того же времени Мамонов, вовсе не имевший денег, стал кутить в саду Шато-де-Флер, в Петровском парке. Приведенное заявление Николая Калустова подтвердилось при следствии показаниями брата его Петра Калустова, Павла Шпейера, Авдотьи Голодковой и Ивана Дмитриева. Обвиняемый Николай Ипполитович Дмитриев-Мамонов, не отрицая как получения им от Калустова 125 рублей для передачи потерпевшему Артемьеву, так и того, что деньги эти по назначению им переданы не были, показал, что он истратил их частью на карету, в которой ездил по делам Калустова, а частью, с согласия последнего, на разные мелочи, которые он, Дмитриев-Мамонов, не упомнит. Объяснение Мамонова опровергается показанием содержателя каретного заведения Дмитрия Петровича Емельянова, из которого видно, что за карету, взятую для Калустова, последний заплатил сам, затем Мамонов уже для себя брал карету на три дня и заплатил за нее 21 рубль.

Показания потерпевшего Н. Калустова и обвиняемого Дмитриева-Мамонова сводятся к тому, что оба они весьма поражены возникновением настоящего дела, которое попало на суд присяжных. Они были в весьма хороших отношениях и растраты, подобные настоящей, у них между собой бывали весьма часто: случалось, Н. Калустов растратит деньги Дмитриева-Мамонова и наоборот, на что они друг на друга никогда не были в претензии.

В конце 1872 года и начале 1873 года в «Ведомостях Московской городской полиции» были напечатаны объявления о том, что в конторе на Петровке, в доме Форбрихера, нужны конторщики и артельщики с залогами от 700 до 1 тысячи рублей. Контора эта под фирмой «Контора путеводителя по России. Справочное место Д. и С.» была открыта Всеволодом Алексеевичем Долгоруковым (незадолго перед тем освобожденным из-под стражи) и купеческим сыном Селиверстовым. По означенной публикации в контору являлись разные лица, которых Долгоруков рекомендовал на службу в открываемые Константином Платоновичем Огонь-Догановским «Кабинеты коннозаводства» в качестве артельщиков и конторщиков. Поступавшие на службу к Догановскому вели с ним переговоры в конторе Долгорукова; там же заключали с ним условия и вносили ему залоги, в целости которых и состоятельности Догановского их уверяли как он сам, так и Долгоруков. За рекомендацию конторщики и артельщики платили Долгорукову по 3,5 процента с годового жалованья и, кроме того, вносили ему же особую плату за составление и написание условий. Поступив к Догановскому, нанятые им лица вскоре заметили, что в «Кабинетах коннозаводства» Огонь-Догановского никаких дел не производится, кроме некоторых операций, явно искусственных и устраиваемых напоказ. Они узнали также, что у Догановского, задолжавшего и нуждавшегося, никакого состояния не имеется. Сам он уехал из Москвы и, скрываясь от своих служащих, сносился с ними письменно, по телеграфу или через преданного ему конторщика дворянина Владимира Михайлова. Убедившись в том, что они были введены в заблуждение целым рядом обманных действий Огонь-Догановского и ложною обстановкой будто бы приводимого им в действие промышленного предприятия, служащие у него потребовали возвращения своих залогов и уплаты следовавшего им жалованья. На это Догановский 29 марта 1873 года объявил им, что залоги их истратил и возвратить не может, а предлагает им мировую сделку с переводом залогов и условий о них на долговые его, Догановского, обязательства. Не согласившись на это и не получив своих залогов, служащие Огонь-Догановского возбудили против него уголовное преследование за обман. Всего же Догановским было получено и присвоено залогов от 15 лиц на 4 тысячи 812 рублей, а Долгоруковым получено от нанятых Догановским лиц за рекомендацию около 150 рублей. Кроме того, таким же означенным выше порядком Огонь-Догановский нанял к себе в кассиры дворянина Фаустина Михайловича Оттмар-Штейна с залогом в 500 рублей, которые он, однако же, возвратил Штейну при увольнении его от должности. На основании имеющихся в деле документов и согласных между собою показаний вышеупомянутых лиц, а также князя Григория Дмитриевича Хилкова и губернского секретаря Сергея Сергеевича Ловейко обстоятельства обманного похищения Догановским и Долгоруковым денег у потерпевших представляются в следующем виде.

В 1872 году Огонь-Догановский, не имевший никакого состояния и занимавшийся в Москве частною адвокатурой, составил проект учреждения в Москве акционерного общества под названием «Друг коннозаводства» для развития коннозаводства и операций по покупке лошадей, продаже их, выездке и т. д. С этим проектом он явился к князю Хилкову, которому объяснил, что учредителями этого общества состоят многие высокопоставленные лица. Затем Догановский сообщил свой проект Долгорукову, напечатал его при посредстве последнего, а печатные экземпляры стал распространять в публике. Вместе с тем Догановский объявил, что впредь до утверждения правительством общества «Друг коннозаводства» он открывает три кабинета коннозаводчика для операций, которые должны были составить предмет деятельности будущего общества. При этом он заказал бланки «Кабинета коннозаводства», составленные и напечатанные соответственно бланкам «Конторы путеводителя по России и справочного места» Долгорукова. На этих бланках Догановский вел переписку с разными лицами и рассылал уведомления об открытии своего кабинета. Сделав такие приготовления, Догановский занялся наймом служащих с залогами через контору Долгорукова, которому за этот наем платил известный процент. Лицам, являвшимся к Долгорукову по его публикации, он советовал поступить к Догановскому со внесением ему залогов, рекомендуя его за человека весьма состоятельного и хорошо ему, Долгорукову, известного. Уверяя нанимавшихся в том, что залоги их будут целы, Долгоруков сам писал им условия с Догановским или диктовал таковые, причем говорил, что во избежание расходов условия эти незачем совершать у нотариуса, тем более, что у него, Долгорукова, также контора. Свидетелю Никите Петрову при поступлении на службу к Догановскому сына его, Петра Никитина, Долгоруков даже выдал формальное удостоверение о личности, написанное на бланке своей конторы с приложением ее печати. Сам же Догановский, объясняясь в конторе Долгорукова с лицами, поступавшими к нему на службу, выдавал себя за человека богатого, приводящего в исполнение большое и выгодное предприятие при участии и под покровительством: многих названных им высокопоставленных особ. При этом Догановский говорил, что общество «Друг коннозаводства» уже утверждено правительством и акции его (а по другим показаниям — его учредительские паи) уже все разобраны. В контору Долгорукова Догановский приезжал как бы на своей лошади, то есть всегда на одной, был хорошо одет и в петличке имел знак отличия военного ордена (белый Георгиевский крестик). Принимая залоги от нанимающихся, Догановский тут же в конторе Долгорукова запечатывал эти залоги в особые пакеты и уверял, что они будут у него целы. Для большего удостоверения в своей состоятельности он при самом поступлении некоторых из потерпевших к нему на службу (например, Загонова) показывал им билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей, оказавшийся впоследствии поддельным. Поступивших к нему в услужение лиц Догановский разместит по трем открытым; им без надлежащего правительственного разрешения, «Кабинетам коннозаводства»; из них один, под названием «Центрального кабинета», помещался на Божедомке, в доме Жданова, где сначала жил и сам Догановский; другой, под названием «Первого отделения», находился на 1-й Мещанской, в доме Щербиченко, а третий, под названием «Второго отделения» — на Пресне, в доме Талызина. Кабинеты эти имели каждый своего заведующего, конторщиков и артельщиков и переписывались между собою на бланках. Была заведена касса, счетные книги, штемпеля и т. д. Операций и дел, в сущности, никаких не было, и служащие находились в ожидании занятий и развития предприятия, что им постоянно обещал Догановский. Денег также вовсе не было; находившиеся при кабинетах шесть лошадей содержались в долг и за квартиры также заплачено не было. Кассиру Оттмар-Штейну Догановский сдал для хранения запечатанный пакет с надписью «банковых билетов и при них документов на 17 тысяч рублей». Пакет этот, виденный многими служащими, Оттмар-Штейн, не распечатывая, взял к себе. Догановский постоянно делал в газетах публикации об открытии и деятельности своих кабинетов; когда же главный из этих кабинетов был закрыт по распоряжению полиции, то Догановский, надев фрак с Георгиевским крестом в петлице, говорил, что поедет к обер-полицмейстеру, и затем, возвратившись, рассказывал об участии, которое принимает сам обер-полицмейстер в его делах и в устроенном им предприятии по коннозаводству. Через несколько времени служащие, не получая жалованья и не видя в кабинетах Догановского никакого дела, стали тревожиться о целости своих залогов и требовали следующего им содержания. Для успокоения служащих и убеждения их в своей состоятельности и действительности предприятия Догановским были употреблены особые средства.

Так, в январе 1873 года в его центральном кабинете была получена на его имя городская телеграмма, в которой неизвестный Кузнецов уведомлял, что следующие с него деньги 16 тысяч рублей он заплатит 20 числа. Телеграмму эту Догановский показывал Оттмар-Штейну и другим служащим, повесил ее на видном месте конторы и, по его словам, все ездил к Кузнецову за деньгами, но по разным причинам никак не мог получить их. Затем он показывал служащим, каждому отдельно, вышеупомянутый билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей и поручил даже Оттмар-Штейну вычислить по нему проценты 1862 года, утверждая, что билет этот настоящий. Догановский говорил (между прочим, Загонову), что никак не может собраться разменять его, для чего даже три раза ездил в банк, но разменять не успел. В марте 1873 года Догановский скрылся из своего центрального кабинета на Божедомке и тайно от своих служащих нанял номер в доме Андреева на Молчановке. 29 марта он отказал всем нанятым им лицам и наотрез объявил им, что залоги их истратил и теперь уплатить не может. На предложение служащих в обеспечение уплаты внести местному мировому судье показанный им билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей Догановский согласился, но в назначенное время к мировому судье не явился и билета не внес. Когда же служащими у Догановского была подана на него жалоба, то некоторых из них (например, Преображенского) Долгоруков просил не припутывать его к делу, за что и обещал денег. Купеческий сын Николай Семенович Прокофьев и ямщик Николай Павлович Мячков показали: Прокофьев — в мае 1873 года (то есть уже после возбуждения следствия по настоящему делу): свидетель, нуждаясь в деньгах, обратился за ними в контору Долгорукова, который познакомил его с Догановским. Последний предложил Прокофьеву снять в аренду ферму близ Москвы, а для того, чтобы иметь на это деньги, нанять артельщиков с залогами, которые разделить между собою. Разговор об этом возобновился и на даче Долгорукова в Сокольниках, причем Долгоруков не советовал Прокофьеву брать служащих с залогами, говоря, что за это можно подвергнуться уголовному преследованию и что Догановский уже состоит под следствием за такой поступок; Догановский же убеждал свидетеля не слушать Долгорукова, а последовать его, Догановского, совету и указаниям. Мячков: года за три до его допроса (26 октября 1873 года) он явился в гостиницу близ вокзала Николаевской железной дороги вследствие публикации о том, что там нужен служащий с залогом на хорошее место. Ищущим служащего оказался Огонь-Догановский, который объяснил Мячкову, что он служит начальником станции на какой-то железной дороге, предложил ему место своего помощника с залогом в 5 тысяч рублей. Когда же Мячков попросил Догановского принять от него в залог принадлежавший ему дом, то Догановский наотрез отказал, сказав, что ему нужен залог денежный. Из приложенного к делу послужного списка о службе Догановского видно: 1) что он служил в военной службе юнкером и уволен без именования воинским званием и 2) что знаком отличия военного ордена он пожалован вовсе не был. Обвиняемый Константин Платонович Огонь-Догановский, не признавая себя виновным в обманном похищении залогов у лиц, нанятых им в услужение, показал, что, составив проект учреждения в Москве акционерного общества «Друг коннозаводства» и получив от многих лиц полное одобрение этого проекта, он решился приступить к его осуществлению, для чего обратился к помощи Долгорукова. Денег у него, Догановского, в это время не было. Долгоруков, совершенно сочувствуя его мысли и убедив его проект напечатать и распространить, посоветовал для получения денег на предприятие и обороты поступить так же, как успешно поступал и он, Долгоруков, то есть нанять служащих с залогами, которые и употребить на исполнение предприятия. При этом Долгоруков говорил, что проект его, Догановского, не может не пойти, будучи в высшей степени полезен для общества, которое не может, ввиду своей пользы, не сочувствовать такому предприятию, почему и не подлежит никакому сомнению, что Догановский найдет сам и через контору его, Долгорукова, множество компаньонов, устроит дело и затем, возвратив служащим залоги, их отпустит. Убежденный такими доводами он, Догановский, последовал совету Долгорукова и через него стал нанимать служащих с залогами, которыми и думал совершить свои обороты. При этом Долгоруков брал с него много денег за комиссию и даже оставил у себя часть залога Загонова. Наняв в короткое время столько служащих, что им приходилось платить в месяц одного жалованья до 600 рублей, он запутался, залоги истратил, а предприятия своего осуществить не мог. Нанятых им в услужение лиц он не обманывал, а принимая от них залоги, сам увлекался общественною пользой. В потере своих залогов виноваты сами служащие, которые своею притязательностью и несвоевременным требованием о возврате денег запутали его, Догановского, дела, не дали ему возможности поправиться и вместе с Долгоруковым разорили его. Что же касается знака отличия военного ордена, полученного им, Догановским, за усмирение польского мятежа, то орден этот он продолжал бы носить и теперь, если б имел средства на покупку лент и самого знака. На означенный орден он имеет законное право, что, по его мнению, можно видеть из вышеупомянутого послужного его списка. Обвиняемый Всеволод Алексеевич Долгоруков, также не признавая себя виновным во взводимом на него преступлении, но не отрицая вышеприведенных касающихся его обстоятельств дела, объяснил, что лицам, нанимавшимся через его и Селиверстова контору в услужение к Огонь-Догановскому, он говорил о том, что их залоги будут нужны. Он говорил им также, что условие, составленное у него в конторе, имеет одинаковое значение с нотариальным, так как нотариус, свидетельствуя подпись, не гарантирует целости денег. О состоятельности Догановского он, Долгоруков, никаких сведений не имел, но верил в утверждение и осуществление его проекта. Из показаний обвиняемого Огонь-Догановского, свидетелей Ловейко, Загонова и других видно, что в 1872—1873 годах Долгоруков сам назывался и его все называли князем.

На суде Огонь-Догановский показал следующее: в 1864 году он, бывший военный офицер, вышел в отставку. В это время он сильно пристрастился к лошадям. Путешествуя по разным конным рынкам, он пришел к тому заключению, что на конных рынках происходит дневной грабеж, против которого бессильны и полиция, и прокуратура. Принимая близко к сердцу правильное, честное развитие всякой промышленности родной страны, он позаботился о том, чтобы «бедным людям доставить возможность покупки хороших лошадей». С этой целью он написал проект устава «Общества коннозаводства». Некоторые ветеринары помогли ему в составлении этого устава, и вот он принялся за дело. «Дело это я считал священным»,— говорил на суде Огонь-Догановский. Его жена сочувствовала этому делу и согласилась дать мужу 6 тысяч рублей последних денег, каковые она имела; кроме того, они заложили серебро, и вот он начал устраивать конную торговлю «в миниатюре». Заложив серебро, получив деньги от жены, Догановский пришел к тому заключению, что этих денег все-таки недостаточно; он поговорил об этом с Долгоруковым, который посоветовал ему воспользоваться залогами служащих, которых по необходимости придется пригласить на службу при организации этого предприятия. «Таким образом я хотел сделать служащих пайщиками в деле моего коммерческого предприятия»,— заметил Догановский. Долгоруков напечатал проект; Огонь-Догановский разослал его повсюду. Коннозаводчики выразили ему сочувствие, и вот он открыл две конторы, одну «центральную», другую «конную», и пригласил служащих. Но тут случилось совершенно непредвиденное обстоятельство: между прочими служащими был приглашен в центральную контору некто кассир Оттмар-Штейн; последний вооружил, взбунтовал всех служащих против Догановского, и эти служащие, не понимавшие выгоды своего положения в предпринятом деле, начали требовать у него залоги обратно. Куда девались залоги и почему он не уплатил их из 6 тысяч жениных денег, Догановский не объяснил на суде. Билет в 60 тысяч Догановский получил от Щукина, так как Щукин должен был ему 5 тысяч рублей; Щукин же заметил, что не он, а Догановский должен был ему 300 рублей еще со времени совместного служения в банке.

Нуждаясь в деньгах для устройства своих дел, Протопопов и Массари решились достать их под вексель Ивашкиной. Такой вексель Протопопов имел в виду дисконтировать в Туле свидетелю Махалину, и действительно впоследствии предлагал ему купить у него документ Ивашкиной. Для того, чтобы иметь в руках образец подписи и почерка Ивашкиной, Протопопов по соглашению с Массари привез к ней в ее имение, село Горелки Тульского уезда, вексель в 300 рублей, написанный Массари от своего имени на имя ее, Ивашкиной. На этом векселе Протопопов упросил Ивашкину поставить свой безоборотный банк, упросив ее при этом принять означенный вексель в уплату части суммы, должной ей Протопоповым. По исполнении Ивашкиной просьбы Протопопова он вексель с ее бланком отослал в Москву к Массари, а сам с г-жою Шпейер остался в имении Ивашкиной. Получив этот вексель, Массари написал новый вексель от своего имени на имя Ивашкиной в 3 тысячи рублей и на нем скопировал через стекло действительный бланк Ивашкиной на вышеупомянутом векселе в 300 рублей, причем безоборотный бланк ее сделал ответственным. Составленный таким образом вексель с подложным бланком Ивашкиной Массари после переписки о самом процессе его составления послал к Протопопову в Тульский уезд. Осенью 1873 года Протопопов с г-жою Шпейер приехал в Москву и, желая устроить согласно со своими видами, опеку над имением малолетних детей своих, живущих при Ивашкиной, просил Антонова согласиться быть вместе с ним опекуном этого имения. Заручившись согласием на это Антонова, Протопопов подал в Тульскую дворянскую опеку прошение о назначении его и Антонова опекунами вместо госпожи Ивашкиной, с которой, кроме того, он хотел начать тяжбу. Между тем Протопопов, сделавшись вместе с Антоновым опекуном (было впоследствии дворянскою опекою отказано), стал брать у него деньги, перебрал до 300 рублей и, кроме того, задолжал ему еще до 300 рублей, проживая вместе с г-жою Шпейер в содержимых им номерах. В обеспечение этого долга Протопопов с согласия Массари отдал Антонову вышеозначенный вексель в 3 тысячи рублей с бланком Ивашкиной, векселя от которой, по словам Протопопова и Массари, могли считаться чистыми деньгами. Под обеспечение того же векселя Протопопов занял у Калинина около 1 тысячи рублей. Затем как Протопопов, так и Массари стали уклоняться от Антонова и заботились о том, чтобы он не предъявлял векселя с бланком Ивашкиной к протесту. Не получив по этому векселю удовлетворения и заподозрив его достоинство, Антонов представил его следователю. В показаниях своих при следствии обвиняемые взвели оговоры в знании о подложности упомянутого векселя: Массари — на г-жу Шпейер и оба, т. е. Протопопов и Массари,— на Антонова, Калинина и Бакланова. Оговоры эти не подтверждаются, почему поименованные лица и не были привлечены к делу. Все это подтвердилось и на суде.

В апреле 1874 года Леонид Константинович Плеханов и Аркадий Николаевич Верещагин были освобождены из-под стражи под домашний арест и поселились на одной квартире, в доме Петровского, Басманной части. Проживая на этой квартире до июля того же года, т. е. до заключения своего в арестантские камеры при Басманной части, Верещагин и Плеханов вступили в близкие приятельские отношения с Александром Алексеевичем Протопоповым, Дмитрием Николаевичем Массари, Николаем Ипполит. Дмитриевым-Мамоновым, Александром Николаевичем Никитиным и постоянным комиссионером Протопопова Овсием Иудиновичем Мейеровичем. Лица эти, все состоящие под судом или следствием, образовали тесный кружок, соединенный, с одной стороны, постоянными совместными кутежами, а с другой — общим всем членам кружка недостатком денежных средств и стремлением добыть их посредством разных дел и предприятий. К составившемуся таким образом в квартире Верещагина и Плеханова кружку присоединялись по временам Николай Иванович Андреев, граф Владимир Михайлович Каменский и для исполнения разных поручений по дисконту векселей швейцар гостиницы «Россия» Михаил Иванович Грачев. В начале лета 1874 года Дмитриев-Мамонов и Протопопов, проживавшие до того времени в содержимой Александром Николаевичем Смирновым гостинице «Россия» и недовольные своим в ней положением, переехали к Верещагину и Плеханову. При этом переезде Мейерович, состоящий при Протопопове и Мамонове, захватил с собою находившееся у Мамонова свидетельство, выданное из полиции в удостоверение личности, и подписи несовершеннолетнего почетного гражданина Константина Григорьевича Каулина, с которым Мамонов с декабря 1873 года по февраль 1874 года имел денежные дела, доставая вместе с ним, Каулиным, и под его векселя деньги на кутежи. После того, как отец Каулина, узнав об отношениях его к Мамонову, удалил сына своего из Москвы, вышеозначенное свидетельство полиции на имя молодого Каулина осталось у Мамонова. Среди кружка лиц, собиравшихся в квартире Верещагина и Плеханова, свидетельство это и вообще сведения о Каулине и его делах подали мысль воспользоваться именем и кредитом Каулина для составления и дисконтирования векселей от его имени. Первое осуществление этой мысли выразилось в том, что Плеханов вместе с Мейеровичем отправился к нотариусу Порецкому с тем, чтобы при помощи упомянутого свидетельства выдать себя за Константина Каулина и написать от имени его векселя. Вследствие неудачи, постигшей это предприятие, между поименованными лицами возникло намерение составить как векселя от имени Каулина, так и нотариальное их засвидетельствование. Последнее решено было сделать от имени нотариуса Маджугинского. Для подделки его печати Мейеровичем был приглашен резчик Штейнрейх, который, однако, потребовал от Плеханова и Верещагина полицейского свидетельства на вырезку печати, почему она и не была ему заказана. Затем через того же Мейеровича печать нотариуса Маджугинского была заказана Верещагиным неизвестному резчику-еврею, который оказался не обнаруженным и не разысканным. Массари по поручению своих товарищей купил подушку, мастику и синюю краску для приложения печати. Никитин же, по удостоверению Верещагина, доставил нужную для написания векселей вексельную бумагу.

Кроме того, так как при совершении подлога необходимо было иметь в виду образец явки на векселях и подписи нотариуса Маджугинского, а также размеры употребляемой им печати, то Массари отправился к Маджугинскому и написал у него вексель в 100 рублей от своего имени на имя Дружинина, засвидетельствованный нотариальным порядком. Вексель этот был доставлен в квартиру Верещагина и Плеханова, и с него последний копировал подпись нотариуса Маджугинского. Подпись же Каулина была скопирована с вышеупомянутого свидетельства полиции на его имя. В составлении и предположенном сбыте векселей Каулина принимали живое участие, кроме Плеханова и Верещагина, Протопопов, Мамонов, Мейерович, Массари, Никитин, Андреев и Грачев. Сначала Плеханов составил два нотариальных векселя от имени Каулина на имя купца тверской второй гильдии Семена Васильевича Летникова с его бланком. Печать к векселям этим прикладывали Массари и Верещагин. Попытки сбыть эти векселя последовательно делали Мамонов и Протопопов, Плеханов и Мейерович, Верещагин и Грачев, но ни одна из этих попыток не удалась. Так: 1) Мамонов и Протопопов старались продать означенные векселя через одного из служителей гостиницы «Россия»; 2) Плеханов, называвший себя кандидатом прав, вместе с Мейеровичем запродал один вексель в 4 тысячи рублей купеческому сыну Моисею Григорьевичу Горнштейну по 25 коп. за рубль, причем получил от Горнштейна вперед 13 рублей. Продажа эта расстроилась вследствие того, что Горнштейн высказал намерение о предложенном ему для покупки векселе справиться у нотариуса Маджугинского, после чего Плеханов вексель у него взял обратно. Того же Горнштейна Мейерович убеждал дать Каулину взаймы денег, для чего и принес ему представленное Горнштейном к следствию свидетельство о личности и подписи Каулина. 3) Грачев (швейцар гостиницы «Россия») обратился к купцу Николаю Пантелеевичу Папушу с предложением купить оба векселя на имя Летникова и привез к нему владельца векселей, в котором Папуш узнал Верещагина. Зная прежнюю его судимость, Папуш выразил сомнение в том, может ли он продавать векселя. Верещагин с Грачевым уехали, и продажа Папушу векселей не состоялась. 4) В начале Нижегородской ярмарки 1874 года в Нижнем Новгороде Протопопов при посредстве Мейеровича заложил два подложных векселя от имени Каулина на имя Летникова купеческому брату Хаиму Михелевичу Гуревичу за 60 рублей, но впоследствии, по получении денег за дисконт подложного векселя с бланком князя Голицына, Протопопов опять с Мейеровичем Каулинские векселя у Гуревича выкупил и уничтожил. После векселей на имя Летникова Плеханов в том же вышеописанном порядке и с согласия тех же вышепоименованных лиц составил подложный вексель от имени Константина Каулина на имя Дмитриева-Мамонова с бланком последнего в 4 тысячи рублей, писанный от 3 февраля 1874 года, с явкою у нотариуса Маджугинского. По удостоверению Плеханова, печать к этому векселю прикладывал Верещагин, но так как он был пьян, то печать вышла неясно. Мамонов во время составления векселя также был совершенно пьян, почему он и не мог сам поставить своего бланка, а таковой написал за него Плеханов. Означенный вексель Плеханов передал для дисконта Андрееву, который увез его с собою на дачу в село Богородское. Между тем Никитин, не дождавшись дисконта векселя, стал настойчиво требовать на свою долю 50 рублей, для чего неоднократно являлся к Андрееву, угрожая в случае отказа обнаружить обстоятельства составления векселя. Тогда Андреев, испуганный этими угрозами, подложный вексель на имя Мамонова представил приставу Басманной части, который препроводил его к судебному следователю. Фальшивая печать нотариуса Маджугинского, служившая для составления векселей, была передана в номера Казаринова, в доме Зимина, Мещанской части, 4 квартала, проживавшим там знакомым Протопопова и других участников преступления Рибасу и Решимову, которые спрятали ее в номере, занимаемом отставным штабс-капитаном Гуком (ныне осужденным за кражи), где печать эта провалилась в печь и была найдена следователем по указанию Протопопова. Кроме векселей от имени Каулина, Плеханов уже во время содержания своего в Басманной части при помощи там же содержавшегося Верещагина и в его присутствии написал по поручению Протопопова подложные копии: а) с доверенности, будто бы выданной Протопоповым присяжному поверенному Минину на ведение дела о наследстве, оставшемся после тестя Протопопова Ивашкина и б) с условия об отдаче Протопоповым Коншину будто бы принадлежащего ему винокуренного завода в Тульском уезде, каковой завод в действительности принадлежит детям Протопопова. На копиях этих Плехановым было написано засвидетельствование их у нотариуса Маджугинского, печать которого (уже вторая) была вырезана Рибасом взамен провалившейся в печь. Означенные документы были нужны Протопопову для обмана при займе денег, который, однако, не состоялся, и самые документы, оставшиеся без всякого употребления, были уничтожены. Массари, не отвергая этих обстоятельств в том, в чем они до него касаются, и признавая, что ему было известно о составлении в квартире Верещагина и Плеханова подложных векселей от имени Каулина, вместе с тем не сознался в участии в этом преступлении, а также в сбыте векселей. Подушку, мастику и синюю краску он действительно покупал по просьбе товарищей. Вексель в 100 рублей от его имени на имя Дружинина был написан им вовсе не с целью доставить Плеханову образец явки печати и подписи нотариуса Маджугинского, а вследствие того, что он рассчитывал под этот вексель заказать себе в кредит платье у портного Тихонова. Затем он случайно оставил упомянутый вексель в квартире Верещагина и Плеханова. Обвиняемый Никитин, также не сознаваясь во взводимом на него преступлении, объяснил, что, бывая часто без всякой особой цели у Верещагина и Плеханова и вообще вращаясь в их кружке, он знал и о составлении подложных векселей от имени Каулина. Между прочим, он, Никитин, был очевидцем того, как Плеханов подделывал на векселе подписи Каулина, Мамонова и нотариуса Маджугинского, печать которого приложил к векселю. Векселя этого или денег под него он, Никитин, от Андреева не требовал, а просто просил у него взаймы.

На суде Верещагин сознался в преступлении, показал, что он решился на преступление из нужды, не имея средств к существованию, и откровенно объяснил суду, как он заказывал печать, как Плеханов подделал подпись на векселе. Плеханов подтвердил слова Верещагина. Протопопов заложил два векселя в 2 тысячи и 4 тысячи свидетелю Гуревичу за 60 рублей.

29 июня 1875 года вице-унтер-офицер Иван Харапугин представил в контору 2 квартала, Мещанской части, дворянина Александра Николаевича Никитина, который, не рассчитавшись с нанятым им извозчиком, крестьянином Ефимом Васильевым, произвел на улице шум и собрал около себя толпу народа. В конторе квартала помощник надзирателя Чумаковский, выслушав Никитина и Васильева, предложил последнему отвезти первого на его квартиру и там с ним, согласно его обещанию, рассчитаться. На это Никитин, обращаясь к Чумаковскому и говоря ему «ты», сказал, что будет жаловаться на него обер-полицмейстеру и сорвет с него эполеты, причем назвал Чумаковского «пустой головой». О таких поступках Никитина Чумаковским составлен был акт, который Никитин подписать отказался.

1) Летом 1874 года Протопопов проживал в Москве, весьма нуждаясь в средствах. В таком же стесненном положении находились около того же времени и познакомившиеся с Протопоповым бывший биржевой маклер Шилинг и отставной поручик Алексей Нилович Дружинин, лишившийся поддержки со стороны отца вследствие недобросовестной продажи дров по его поручению. При Протопопове постоянно состояли, кроме того, Матвей Лазаревич Левин и Овсий Иудинович Мейерович, первый — под видом управляющего или приказчика, а последний — в качестве слуги и комиссионера. Между всеми этими лицами неоднократно происходили совещания об устройстве какого-либо дела или исполнения предприятия с целью получить деньги. Еще до знакомства Протопопова с Шиллингом последний говорил Массари в присутствии Дружинина, что можно подделать вексель от имени князя Сергея Михайловича Голицына или с его бланком, так как он, Шиллинг, может достать у мещанина Хватова подлинную подпись Голицына. Не относясь серьезно к предположениям Шиллинга, Массари передал о них Протопопову, который тотчас же через Дружинина познакомился с Шиллингом. Им и Дружининым, по удостоверению Протопопова, была подана мысль о составлении и сбыте подложного векселя от имени Протопопова на имя князя Голицына с его бланком. План этого преступления составился между Протопоповым, Шиллингом, Дружининым и Левиным и сделался известен Мейеровичу. До приведения его в исполнение Протопопов отправился в Петербург за г-жой Шпейер, которую привез в Москву, сказав ей, что у него будут деньги и средства к жизни. Совещания о совершении преступления происходили в квартире Протопопова и г-жи Шпейер, в гостинице Толмачева, на Мясницкой. Для написания векселя и приложения к нему печати нотариуса Протопопов обратился к содержавшимся в это время при Серпуховской части арестантам Верещагину и Плеханову и, заручившись их согласием на преступление, взялся доставить им все нужные материалы. С этой целью Мейерович купил по поручению Протопопова грифельную доску, иголки и циркуль. Означенные предметы, а также герб Тульской губернии, вырезанный Левиным из нарочно для этого купленного гербовника, Мейерович доставил Верещагину, который при участии Плеханова заказал содержавшемуся в той же Серпуховской части арестанту Понасевичу (ныне уже двукратно осужденному за подлоги и подделку печатей) вырезать на грифельной доске печать тульского нотариуса Белобородова, а впоследствии, кроме того, и нужную Протопопову для другого документа печать тамбовского губернского предводителя дворянства. Сделав эти печати, Понасевич передал их Протопопову через Верещагина и Плеханова. Между тем Протопопов, посещавший Верещагина в части иногда вместе с госпожой Шпейер, передал через него Плеханову вексельную бумагу с текстом векселя и своею подписью, записку о явке у нотариуса Белобородова и подлинную подпись князя Голицына. Подпись эта имелась у Хватова на документах, сохранившихся у него от времени службы его у князя Голицына. Объяснив Хватову, для чего нужны эти подписи, и обещав ему долю в сумме, которую должно было доставить предположенное преступление. Шиллинг взял у него вышеозначенные документы и при посредстве Дружинина передал их Протопопову. Из документов этих Протопопов для копирования подписи князя Голицына отдал Плеханову через Верещагина письменное поручение князя на имя Хватова о розыске по делу о подделке кредитных билетов. Плеханов же в камере своей при Серпуховской части в присутствии Верещагина и под его диктовку написал на векселе явку у тульского нотариуса Белобородова с его подписью, а затем бланк князя Голицына и засвидетельствование этого бланка у того же нотариуса. Таким образом составленный вексель Верещагин отдал Протопопову, который уже у себя на квартире с помощью Левина приложил к явкам нотариуса на векселе печать, вырезанную Понасевичем. Печать эта впоследствии Левиным уничтожена, но к делу приложена другая такая же печать, найденная при обыске у арестанта Иванисова и сделанная тем же Понасевичем. Первые хлопоты о дисконте подложного векселя принял на себя Шиллинг. Он отправился к майору Арсению Ивановичу Дамичу и жене его Вере Ивановне, которой Протопопов был должен прежде, и сообщил им, что Протопопов желает дисконтировать имеющийся у него вексель с бланком князя Голицына в 10 тысяч рублей. При этом Шиллинг объяснил супругам Дамич, что князь Голицын, с которым Протопопов (будто бы сосед его по тульскому имению) познакомился на охоте, весьма ему, Протопопову, покровительствует, поставил на его векселе свой бланк и позволил ему тот вексель дисконтировать, обещав притом по уплате денег по векселю дать Протопопову взаймы еще 30 тысяч рублей. Убежденные уверениями Шиллинга и получив от торгового дома Волкова удостоверение в действительности векселя, переданного Протопоповым для справки, супруги Дамич согласились на дисконт, и Арсений Иванович Дамич 17 сентября заехал за Протопоповым для того, чтобы вместе с ним отправиться в контору Волкова для расчета.

Находившиеся в номере Протопопова г-жа Шпейер, Шиллинг, Дружинин, Левин и Мейерович остались ожидать его возвращения. Убежденные в действительности векселя Петр и Гавриил Волковы 17 сентября выдали за него Дамичу 9 тысяч рублей в присутствии Протопопова, который помогал Дамичу считать деньги. Дамич же написал на векселе свой безоборотный бланк. Получив за дисконт векселя свою условленную часть до 500 рублей, Дамич заплатил Шиллингу 150 рублей за комиссию. Все остальные деньги получил Протопопов и, возвратившись в свой номер, показывал их всем находившимся участникам преступления и г-же Шпейер. Распределение прибыли между обвиняемыми представляется положительно и несомненно доказанным, но самые размеры доставшейся каждому доли с точностью, по данным предварительного следствия, установлены быть не могут ввиду значительных в этом отношении противоречий между показаниями обвиняемых. Тем не менее, приблизительно и с наибольшей вероятностью выясняются следующие цифры и данные: 1) Верещагину и Плеханову Протопопов отдал около 300 рублей, причем, однако, по словам Плеханова, он не получил ничего и считает себя обманутым как со стороны Протопопова, так и со стороны Верещагина; 2) Хватов получил от Шиллинга по мелочам 50 рублей и должен был получить еще 50 рублей, чего, однако, в действительности не последовало; 3) Левину Протопопов дал 100 рублей и затем до 400 рублей для покупки товара в Нижнем Новгороде, куда Левин и уехал; 4) Дружинин получил 300 рублей, а Шиллинг — 250 рублей; сверх того Дружинин, в это время не имевший ни самостоятельных средств к жизни, ни видимых и законных источников для их добывания, осенью того же 1874 года купил вместе с другим лицом имение в Бельском уезде Смоленской губернии, всего более 2 тысяч десятин земли. Покупать это имение Дружинин отправился вскоре после дисконта с бланком князя Голицына; 5) сам Протопопов тотчас же заплатил содержателю гостиницы «Россия» купцу Смирнову 200 рублей по векселю, выкупил подложные векселя от имени почетного гражданина Каулина, заложенные у Гуревича, 1 тысячу 500 рублей внес в задаток отставному поручику Алексею Сергеевичу Мельгунову, у которого за 7 тысяч рублей сторговал конный завод в Коломенском уезде. Покупку эту устраивал Шиллинг; он же и Хватов по поручению Протопопова ездили осматривать завод Мельгунова и принимать от него лошадей, но 27 сентября, в день, назначенный для приезда Протопопова из имения Мельгунова, скрылись. Кроме того, Протопопов с целью перекупить ореховый наплыв, купленный в Нижнем Новгороде Левиным и Массари у жителя города Шуши Наджарова, послал в Нижний Новгород комиссионера Аламханьянца вместе с г-жой Шпейер, которой он вручил для расчета с Левиным до 2 тысяч рублей. С 17 сентября, т. е. дня получения денег по векселю, и до 28 сентября, т. е. дня обнаружения подлога, Протопопов находился в обществе Шиллинга, Дружинина, Мейеровича, приехавших из Нижнего Новгорода, г-жи Шпейер, Левина, Аламханьянца, а также поручика Астафьева, графа Каменского и отчасти дворянина Никитина.

28 сентября Протопопов и г-жа Шпейер при возвращении своем домой в гостиницу Толмачева узнали от вышедшего к ним навстречу Левина, что в номере их находится г. Волков с полицией, что подлог обнаружен и их разыскивают. Тогда Протопопов и г-жа Шпейер скрылись и отдельно друг от друга пребывали в разных номерах и частных квартирах, стараясь принять меры к прекращению уже возбужденного дела. С 28 сентября по 2 октября г-жа Шпейер, скрываясь от розысков полиции и следователя, получила сведения о Протопопове и виделась с ним. 2 октября она явилась к следователю, была арестована при Тверской части, а 5 октября освобождена. Протопопов между тем уехал в имение г. Тулинова, в Дмитровском уезде, и там скрывался под именем Ртищева, причем о местонахождении его было известно госпоже Шпейер, которая вместе с Дружининым и другими лицами безуспешно старались продать квитанцию на заложенный в обществе «Двигатель» ореховый наплыв, купленный у Наджарова в Нижнем Новгороде. 30 октября Протопопов по приезде своем в Москву по Московско-Ярославской железной дороге на вокзале был арестован. Обвиняемые Протопопов, Шиллинг, Плеханов и Верещагин безусловно сознались в вышеозначенных преступлениях. Екатерина Никифоровна Шпейер, не признавая себя виновною во взводимом на нее преступлении, объяснила, что, после приезда ее из Петербурга вместе с Протопоповым последний сначала сказал ей, что получает хорошее частное место с большим жалованьем, затем, что он поступает в актеры и будет дебютировать в Нижнем Новгороде, и, наконец, сознавшись в том, что все это ложь, сказал г-же Шпейер, что майор Дамич согласился дисконтировать его вексель на большую сумму. Объяснив ей таким образом происхождение полученных им 8 тысяч 500 рублей, Протопопов дал ей 2 тысячи рублей и послал ее в Нижний Новгород вместе с Аламханьянцем для покупки товара через посредство Левина. Из этих денег она, Шпейер, 1 тысячу 800 рублей отдала Левину и получила от него три квитанции общества «Двигатель» на заложенный в нем ореховый наплыв, купленный у Наджарова. По возвращении своем в Москву из Нижнего, за несколько дней до обнаружения подлога, она, Шпейер, узнала от Протопопова о подложности векселя на имя князя Голицына и вообще об обстоятельствах преступления. Скрываясь от розысков, она сначала виделась с Протопоповым, а потом узнала о его местонахождении в Дмитровском уезде. На суде Протопопов заявил, что г-жа Шпейер не знала о том, что деньги добыты подсудимым путем подделки и сбыта фальшивого векселя от имени князя Голицына. Подпись и оборотный бланк были подделаны на бумаге за подписью князя Голицына, переданной Протопопову бывшим управляющим Голицына Хватовым, который был привлекаем к суду, но скрылся во время производства следствия. Подсудимый Понасевич отрицал свое участие в преступлении.

Протопопов составил подложный вексель от имени князя Голицына с намерением получить за него деньги для внесения за себя залога во время нахождения его под следствием.

2) 18 сентября 1874 года в Нижнем Новгороде житель города Шуши Михаил Никитич Наджаров получил через евреев-комиссионеров предложение продать Дмитрию Николаевичу Массари привезенный им, Наджаровым, в Нижний ореховый наплыв, всего около 5 тысяч пудов, на сумму около 7 тысяч рублей, заложенный в обществе «Двигатель» в сумме 3 тысячи 500 рублей. Вступив в переговоры с Наджаровым, Массари при посредстве Левина, которого выдавал за своего приказчика, стал торговать наплыв и для покупки его предложил уплатить Наджарову 500 рублей в задаток, а на остальную сумму выдать своих векселей. При этом Массари и Левин рассказывали Наджарову, что Массари богатый помещик Нижегородской губернии и, кроме того, имеет большое каменноугольное дело в Калужской губернии. На вопрос Наджарова, у кого можно будет дисконтировать векселя Массари, последний указал на контору купца Смирнова в Москве (содержателя гостиницы «Россия»), а также на Протопопова, которого вместе с Левиным назвал управляющим графа Бобринского и миллионером. Желая удостовериться в справедливости уверений Массари, Наджаров по его указаниям телеграфировал в Москву в контору Смирнова с просьбой уведомить его, будут ли приняты в дисконт векселя Массари. По получении Смирновым этой телеграммы Протопопов, заранее предупрежденный Массари и Левиным, послал Наджарову телеграмму, написанную и подписанную им, Протопоповым, за Смирнова, о том, что векселя Массари будут дисконтированы, если по ним поручится Протопопов. Вследствие этого Наджаров послал телеграмму с вопросом о векселях Массари уже прямо Протопопову и от него получил по телеграфу согласие на дисконт означенных векселей с умеренным учетом. Тогда Наджаров решился продать Массари товар и, получив от него 64 рубля деньгами в виде задатка и на 3 тысячи 220 рублей векселей, передал ему три квитанции на заложенный в «Двигатель» ореховый наплыв. Затем Массари послал с Наджаровым в Москву мнимого приказчика своего Левина, как бы для помощи ему при дисконте векселей. В последнем Смирнов Наджарову отказал, а Протопопов под разными предлогами уклонялся и, наконец, по возбуждении дела о составлении подложного векселя с бланком князя Голицына совершенно скрылся. По объяснению Массари, упомянутые квитанции Наджарова были похищены у него Левиным и переданы за 1 тысячу 500 рублей приехавшей в Нижний Новгород вместе с Аламханьянцем Екатерине Шпейер, имевшей от Протопопова деньги и поручение перекупить ореховый наплыв, в покупке которого, однако, Протопопов, по объяснению Массари, участия не принимал. Квитанции эти были доставлены г-жою Шпейер в Москву, где она для уплаты Волкову части денег за вексель с бланком князя Голицына и с целью тем способствовать прекращению дела старалась продать квитанции. Обвиняемые Массари и Протопопов, подтверждая вышеприведенные обстоятельства, сознались в обмане Наджарова, причем Массари объяснил, что, похищая обманным образом ореховый наплыв у Наджарова, он не только не хотел причинить ему имущественного ущерба, а напротив того, имел в виду, между прочим, его же, Наджарова, собственную пользу и выгоду, так как он, Массари, избавлял его от залежавшегося и не находившего покупателей товара, намеревался сделать с этим товаром выгодный оборот посредством продажи его в Париже по дорогой цене и затем хотел с избытком вознаградить Наджарова. На суде Массари показал, что отправил ореховый наплыв из Нижнего, но квитанции на отправление товара были у него украдены жившим с ним тогда евреем, так что он сам остался ни при чем и не мог заплатить деньги.

22 августа 1874 года через Нижегородскую контору Высочайше утвержденного Российского общества морского, речного, сухопутного страхования и транспортирования кладей отправлены были в Смоленск два места товара от имени Брещ на имя Ляпунова, причем на товар этот, названный готовым бельем, наложен был подтоварный платеж в 950 рублей. За неявкой получателя Ляпунова для принятия товара оба назначенные места были в Смоленске распакованы и вскрыты, причем в них оказались вместо товара в одном шесть, а в другом пять пустых запертых деревянных сундуков, вложенных один в другой и прибитых друг к другу нижними досками. 27 августа 1874 года через ту же контору были отправлены из Нижнего Новгорода в Петербург два места пушного товара от имени Братнера на имя Авдеева с подтоварным платежом от последнего в 830 рублей. По вскрытии этих двух мест в Петербурге в каждом из них вместо товара оказалось по пяти вложенных один в другой пустых сундуков, также доньями прибитых один к другому. 1 сентября 1874 года через ту же контору были отправлены из Нижнего Новгорода в Петербург два места пушного товара от имени Протопопова на имя Беляева с подтоварным платежом от него за одно место 2 тысячи рублей, а за другое 350 рублей. По вскрытии же их в Петербурге в них вместо товара оказалось в одном шесть, а в другом пять пустых запертых деревянных сундуков, также прибитых один к другому. В принятии всех вышеозначенных мест Нижегородскою конторою общества выданы были отправителям квитанции, а также подтоварные расписки на гербовой бумаге, по которым общество обязалось выдать уведомления о принятии товара адресатами груза. Такого рода расписки имеют значение векселей, обращающихся по бланковым надписям и, как видно из имеющихся в деле сведений, охотно принимаются многими лицами в залог с учетом. При отправлении всех вышепоименованных мест уплата денег, следующих за пересылку и страхование, всего за пять мест в количестве 74 рубля 63 коп., была переведена на место сдачи товара и, следовательно, обществом не получена. При производстве предварительного следствия по делу о Протопопове, Массари, Левине и др., обвиняемых в разных преступлениях, обнаружилось, что трое названных лиц, а также поневежский мещанин Исидор Маркович Брещ, каждый в разных отношениях, принимали более или менее деятельное и непосредственное участие как в отправках упомянутых пустых сундуков вместо товара, так и в извлечении из этой отправки противозаконной выгоды. Из означенных подтоварных расписок: 1-я; на сумму 950 рублей, с бланками Брещ, была заложена Протопоповым купеческому сыну Султан-Шаху за 600 рублей; 2-я, на сумму 350 рублей, с бланком Протопопова, была передана коллежским регистратором Федором Евтроповичем Смирновым коллежскому асессору Антонову в счет долга его, Протопопова, в 600 рублей; 3-я, на сумму 2 тысячи рублей, с передаточною надписью Протопопова, была им заложена купцу Александру Николаевичу Смирнову за 280 рублей и по уплате им таковых осталась у Смирнова за долг ему Мамонова, обеспеченный поручительством Протопопова; 4-я, на сумму 830 рублей, с бланком Братнера, была передана в Нижнем Новгороде Дмитрием Массари астраханскому купцу Ивану Федорову в задаток при покупке у него 200 тысяч штук сельдей по 17 рублей 50 коп. за тысячу.

Из показаний Султан-Шаха, Антонова, Федора Смирнова, Алексея Ниловича Дружинина и Александра Николаевича Смирнова оказывается: 1) при залоге расписки в 600 рублей Султан-Шаху он предварительно справился о действительности ее в Нижегородской конторе Российского общества страхования и транспортирования кладей и, получив удовлетворительные сведения, решился выдать под нее деньги; кроме того, в благонадежности этой расписки уверяли его бывшие вместе с Протопоповым в Нижнем Новгороде Левин и Массари, из которых последний даже торговал у него означенную расписку за 750 рублей; 2) Протопопов и Массари через Дружинина, а Дружинин отчасти через Федора Смирнова устраивали помещение расписок в 350 и в 2 тысячи рублей; о благонадежности этих расписок Федор Смирнов и Дружинин справлялись и получили утвердительный ответ в Московской конторе общества. О расписке же в 2 тысячи рублей Александр Смирнов перед принятием ее в залог от Протопопова узнавал как в упомянутой конторе, так и у служившего прежде в том же обществе Левина, который сказал Смирнову, что Протопоповым был действительно отправлен товар из Нижнего Новгорода. Из имеющихся в деле документов и показаний астраханского купца Ивана Кононовича Федорова и служащих у него мещан Григория Яковлевича Безбородова и Авета Григорьевна Шамильянова видно, что Массари, покупая у них вместе с другим лицом сельди, заключив о покупке этой условие и дав в задаток вместо денег расписку Нижегородской конторы Общества страхования и транспортирования кладей, старался получить купленных им сельдей без уплаты денег, при одном вышеозначенном задатке, и если в этом не успел, то единственно потому, что служащие Федорова, заподозрив обман, не отпустили ему товара. Тогда Массари через своего поверенного предъявил у мирового судьи восьмого участка Нижнего Новгорода к Безбородову, на имя которого было заключено условие, иск об уплате 200 рублей назначенной по условию неустойки, а также о возвращении данной им в задаток расписки в 830 рублей.

В августе 1874 года Протопопов приехал в Нижний Новгород без всяких средств с целью получить под свои векселя какой-либо товар, который затем с выгодой перепродать. В Нижнем в это время находился и часто бывал у Протопопова Матвей Лазаревич Левин. Вскоре Протопопов получил письмо от г-жи Шпейер из Петербурга и уехал туда на деньги, данные ему Вышегородцевым. Через неделю Протопопов снова приехал в Нижний вместе с Массари, с которым и остановился в гостинице «Караван-Сарай». Здесь у них часто бывали Левин и Брещ. Протопопов и Массари чрезвычайно нуждались и ничего, кроме самого необходимого платья, не имели. При таких обстоятельствах Левин передал Протопопову переводную подтоварную расписку Нижегородской конторы Общества страхования и транспортирования кладей в 950 рублей, которую тот и заложил у Султан-Шаха. Добытые таким образом деньги были разделены между Протопоповым, Массари и Левиным. Затем Левин в номере двух первых заколачивал и приготовлял к отправке сундуки, которые он вместе с Массари и отвез в контору общества. В покупке сельдей у Безбородова и в заключении с ним условия вместе с Массари участвовал Левин, писавший и само условие. После того, как Протопопов дисконтировал вексель Каулина с бланком князя Голицына, к нему являлись евреи из Киева, между ними Слуцкий, Ганткин и Цетлин. Они только что вернулись из Нижнего с ярмарки, остановились в гостинице Смирнова «Россия» и, повидавшись с Протопоповым и Шиллингом, передали им несколько переводных подтоварных расписок Российского общества; расписки эти Протопопов и Шиллинг им возвратили. Еврей Цетлин (оставшийся неразысканным) в 1873 году отправил из Москвы в Витебск через Российское общество страхования и транспортирования кладей галантерейный товар на 274 рубля, вместо которого в коробке по ее распаковке оказались обрезки сукна, бумаги и рогожи. В июне 1875 года тот же Цетлин отправил из Петербурга в Нижний Новгород и Витебск ящики с товаром, всего на сумму 3 тысячи 775 рублей; по вскрытии этих ящиков в них оказалось: в Нижнем — 4 тысячи экземпляров брошюры «Воспоминание об императрице Екатерине II, по случаю открытия ей памятника», оцененные в 8 рублей 50 коп., а в Витебске — 765 экземпляров той же брошюры. Все приготовления к отправке пустых сундуков и их запаковка производились в номере Протопопова и Массари. При покупке последним сельдей у приказчика Федорова Безбородова деятельное участие принимал Левин, который выдавал себя за управляющего Массари. На данной Безбородову в задаток подтоварной расписке в 850 руб., полученной на имя Бразнера, бланк его сделал Протопопов по просьбе Массари и Левина, почерк которых был известен продавцам сельдей, почему никто из них и не мог поставить этого подложного бланка. Мысль об отправке пустых сундуков вообще принадлежала Ганткину и Протопопову. Другие места с товаром, вместо которого оказались потом пустые сундуки, отправлял и получал расписки Массари без всякого участия с его, Левина, стороны.

На суде подсудимые делали показания в смысле обвинения бежавшего и не разысканного Левина, на которого и слагали вину.

В феврале 1875 года вследствие помещенной в «Ведомостях московской городской полиции» публикации о месте конторщицы с жалованьем по 100 рублей в месяц и с залогом в 1 тысячу 500 рублей саксонская подданная Клара Ивановна Гарниш явилась по указанному в публикации адресу в контору купчихи Максимовой на Петровке, в доме Самариной. Здесь г-жа Гарниш нашла Всеволода Алексеевича Долгорукова, который, отрекомендовавшись управляющим редакцией газеты «Русский листок», предложил ей должность кассира при означенной редакции с жалованием по 75 рублей в месяц, готовым столом и квартирой и с обязанностью внести залог в 1 тысячу 500 рублей. Находя эти условия весьма выгодными, г-жа Гарниш приняла их, но просила Долгорукова вместо взноса залога наличными деньгами или билетами удовольствоваться квитанцией Волжско-Камского банка, в котором хранились принадлежащие г-же Гарниш закладные листы Тульского земельного банка на сумму 1 тысяча 500 рублей. Долгоруков согласился, но в свою очередь обязал г-жу Гарниш взять из Волжско-Камского банка свидетельство о том, что за все время своей службы при редакции она не может получить обратно из банка свои закладные листы. Для устройства такого соглашения с банком Гарниш должна была отправиться туда 3 марта вместе с Долгоруковым, причем предварительно заехать в редакцию, помещавшуюся на Арбате, в доме Грачева. Во время переговоров о залоге Долгоруков потребовал, чтобы г-жа Гарниш для удержания за собою места кассира отдала ему в виде задатка хотя бы один из принадлежащих ей закладных листов Тульского земельного банка стоимостью в 100 рублей. Боясь упустить предложенное ей выгодное место, г-жа Гарниш исполнила требование Долгорукова и в принятии им закладного листа получила от него расписку, написанную на бланке заведующего редакцией «Русского листка» и подписанную им этим званием. 3 марта г-жа Гарниш узнала от настоящего ответственного редактора «Русского листка» Федорова, что сотрудник этой газеты Долгоруков заведующим редакцией не состоит и нанимал ее, Гарниш, без ведома и согласия редактора Федорова, который при этом сообщил Гарниш, что более 40 рублей в месяц жалованья он назначить ей не может. Не получив от Долгорукова отданного ему сторублевого закладного листа, убедившись, что он и других лиц нанимал в должности точно таким же способом, г-жа Гарниш, обвиняя Долгорукова в обмане, о поступке его заявила прокурору Московского окружного суда. Впоследствии оказалось, что принадлежащий г-же Гарниш сторублевый закладной лист Тульского земельного банка был заложен Долгоруковым в конторе торгового дома Волковых 25 февраля, т. е. в самый день внесения этого листа г-жою Гарниш. Тогда Долгоруков сказал ей, что он отдаст ей билет, если она сделает небольшую скидку. Г-жа Гарниш предпочла отправиться к судебному следователю и заявить ему о случившемся. В конце концов Долгоруков сам возвратил госпоже Гарниш ее билет. Долгорукова все служащие в конторе Максимовой, где он производил наем служащих, называли не принадлежащим ему званием князя. Федоров объяснил, что, не предоставляя никому своих прав на заведование редакцией, он лично не знал о существовании у Долгорукова бланков «заведующего редакцией». Долгоруков объяснил, что госпожу Гарниш он нанимал в конторщицы при редакции газеты «Русский листок» с согласия редактора этой газеты Федорова. Он действительно заведовал литературной частью газеты, почему и счел себя вправе наименовать себя заведующим редакцией. Дело с г-жою Гарниш разошлось только вследствие того, что он, Долгоруков, не согласился заранее с Федоровым относительно жалования, на которое нанял конторщицу. Что же касается газеты «Русский листок», то в результате г. Федоров, невзирая на условие с Долгоруковым, продал свою газету «Русский листок», не предупреждая ни одного из компаньонов. Таким образом, обманутым оказался скорее г. Долгоруков, чем г-жа Гарниш и г. Федоров в особенности.

Осенью 1873 года, после освобождения Дмитриева-Мамонова из-под стражи по делу о краже у Артемьева, он находился в Москве без пристанища и средств к существованию, а наступление холодов застало его почти без всякого платья. В таком положении ему и товарищу его Семенцову рекомендовали гостиницу «Россия» и содержателя Смирнова как человека, у которого можно найти содержание и все удобства жизни под условием исполнения по его указаниям и для его выгоды разных противозаконных дел. Вследствие этого Мамонов и Семенцов явились к Смирнову, поселились у него в гостинице «Россия» и прожили в ней до лета. Семенцов скоро уехал, а Мамонов остался вместе с другими личностями, занимавшимися темными проделками (евреем Касселем, игроком Зародецким). Смирнов, очень обрадовавшийся приходу Мамонова, когда узнал его фамилию, стал делать ему разные преступные предложения, например: предложил составить подложный вексель от имени Волкова и продать его в другом городе, обмануть купца Абрикосова, добывать деньги обыгрыванием в карты и т. д. Для того, чтобы придать Мамонову более приличный вид и поддерживать устроенную вокруг него обстановку богатого человека, помещика и заводчика, Смирнов заказал для него у Глухова платье, давал ему своих лошадей и поместил его в одном из лучших своих номеров. Постоянно угрожая Мамонову прогнать его от себя, Смирнов заставил его подчиняться всем его распоряжениям, брал с него векселя на большую сумму, кроме того, взял у него доверенность на управление всеми его делами и на самом деле не существующими имениями. При этом Смирнов рассчитывал получить затраченные им на Мамонова деньги по выигрыше родственниками Мамонова начатого ими процесса с Фонвизиным и князем Голицыным. Постоянно побуждаемый Смирновым на разные преступления, Мамонов вскоре познакомился с Мейеровичем, Левиным и Гейне и принял участие в устройстве ими и Смирновым ложной конторы от его имени. Контора эта имела целью забирать товар под векселя Мамонова. Между участниками устройства конторы были заранее распределены роли и обязанности, а также доли прибыли, следовавшей каждому. В течение этого времени Мамонов переменил несколько номеров, большею частью занимал номер 4, один из самых лучших и дорогих, отдававшийся обыкновенно за 3—4 рубля в сутки. Мамонов назывался графом. К нему ходило много разных лиц, в том числе и особенно часто Левин и Мейерович; последний даже некоторое время жил вместе с Мамоновым и был, по выражению некоторых свидетелей, его компаньоном. В одной из комнат номера 4 стоял стол, покрытый зеленой салфеткой или сукном и заваленный бумагами. Мамонов хозяину Смирнову денег за номер и свое содержание не платил, но тот тем не менее и против своего обыкновения держал его в своей гостинице, причем сначала ни в чем ему не отказывал, а затем стал его стеснять. Мамонов пользовался даже лошадьми и экипажами Смирнова и, между прочим, его пледом, который заложил. Бессрочно отпускной рядовой Моисей Евсеевич Глухов показал, что в ноябре 1873 года Мейерович просил его сшить платье в кредит для приезжего, остановившегося в гостинице «Россия», г. Мамонова, за которого, по словам Мейеровича, поручится содержатель гостиницы Смирнов. Глухов согласился и сделал для Мамонова на 215 рублей разного платья; при этом Смирнов говорил ему, что Мамонов — граф, очень богат и лишь временно не имеет денег. По указанию Смирнова Мамонов выдал Глухову два векселя на 200 рублей, а Смирнов поставил на них свой поручительный бланк. По векселям этим Глухов ни с Мамонова, ни с Смирнова денег не получил. Мамонов занимал в гостинице лучший номер, и ему отпускали все, что бы он ни потребовал, так что Глухов поверил и титулу и богатству Мамонова. При допросе Смирнова он показал, что у него было всего два векселя от Мамонова: один в 1 тысячу рублей за поручительством Протопопова, а другой в 200 рублей; первый из этих векселей он, Смирнов, передал нотариусу для протеста, а последний Мамонов сам выменял у него на вексель Логинова в 200 рублей. Между тем по обыску у Смирнова найдены были два векселя на 400 рублей каждый и один в 1 тысячу 700 рублей, выданные Мамоновым на имя Смирнова, и, кроме того, в конторе нотариуса Юрьева оказался еще такой же вексель Мамонова в 2 тысячи рублей, так что обнаружилась выдача векселей Мамоновым Смирнову на сумму 6 тысяч 500 рублей.

Комиссионер Жан Гейне обратился к г. Барбею, заведующему конторой Э. Ф. Ло, занимающейся продажей паровых и сельскохозяйственных машин, с заявлением, что он, Гейне, приглашен в качестве главного механика для устройства мукомольных поставок в имение известнейшего богача графа Дмитриева-Мамонова, почему и предложил ему за известное вознаграждение устроить покупку графом машин из конторы Ло. Получив согласие Барбея, Гейне сообщил ему, что вечером в тот же день ожидают приезда графа Мамонова, который остановился в гостинице Дюссо. На другой день в отсутствие Барбея к нему была прислана визитная карточка графа Дмитриева-Мамонова с графским гербом и, кроме того, подписанное графом пригласительное письмо с просьбой пожаловать в гостиницу «Россия» для переговоров по делу о заказе машин. Прибыв в назначенное время в эту гостиницу, Барбей был встречен Жаном Гейне, который просил его войти в контору графа Дмитриева-Мамонова. Названное так помещение состояло из двух комнат, в первой не было ничего, кроме стола и двух стульев, а во второй находились два письменных стола, на стене этажерка с книгами, письмами и бумагами, а по стенам были развешаны фотографические снимки с сельскохозяйственных машин. За одним из столов сидела за бумагами неизвестная Барбею личность. От Гейне Барбей узнал, что самого графа Мамонова в конторе нет, а что ему, Барбею, нужно будет переговорить о заказе машин с главным управляющим графа г. Левиным; последний действительно вскоре явился и объяснил Барбею, что, просмотрев его каталоги и прейскуранты, он уже составил смету нужных машин и ждет только утверждения ее графом. Вслед за этим по просьбе Гейне и Левина Барбей и хозяин конторы г. Ло составили свою смету указанным им машинам и передали ее Гейне и Левину, которые, сказав, что у них в этот день будет заседание и окончатся все переговоры с графом Мамоновым о покупке машин, обещали прийти уже с задатком и просьбой об исполнении заказа. С тех пор ни Гейне, ни Левин в контору Ло не являлись и Барбей ничего не слыхал ни о них, ни о графе Дмитриеве-Мамонове. Из показаний близких знакомых Мамонова, Александра Алексеевича Протопопова, Дмитрия Николаевича Массари и Леонида Константиновича Плеханова оказывается, что в гостинице «Россия» устроилось и действовало противозаконное общество на следующих основаниях: Мамонов, вовсе не имевший денег и нуждавшийся в самом необходимом, был помещен Смирновым в один из лучших и дорогих номеров, которому дан был внешний вид конторы, в коем стояли письменные столы с разными письмами, счетами и бумагами, на стенах висели разные планы и чертежи, везде были расположены образцы бланков, вожжей, машинных ремней, водочных и винных этикеток и т. п. Помещение это представляло собою контору Дмитриева-Мамонова, который назывался графом и выдавал себя за богатого помещика и заводчика с юга России. Между товарищами Мамонова были распределены роли: Левин назывался управляющим его конторой и, сидя за столом, принимал посетителей и лиц, являвшихся с предложением товаров и заказов; Гейне выдавал себя за техника и механика графа, а Мейерович отчасти был винокуром, отчасти управляющим делами мнимого графа Мамонова, при котором он состоял в особенности для привлечения в контору его евреев. Мамонов считался живущим не в гостинице «Россия», а только ежедневно приезжающим в помещавшуюся там свою контору. О богатстве, имениях и обширных предприятиях Мамонова старательно распространялись слухи. Вся эта ложная обстановка имела единственною целью добывание денег посредством разных обманов, получение в кредит товара, сделанных заказов и т. д. Точно так же комиссионер Петербургской конторы Гольберга Жан Гейне явился к Логинову, состоявшему управляющим типо-литографией Борисова и Папина, с предложением принять большой заказ литографических винных этикеток для графа Дмитриева-Мамонова, контора которого находится на Маросейке в гостинице «Россия», содержимой Смирновым. При этом Гейне сообщил Логинову, что для получения означенного заказа ему нужно будет дать приличный куртаж управляющему графа Левину. Отправившись 25 марта 1874 года в указанный ему номер 4 гостиницы «Россия», Логинов застал там литографа Фалька, также явившегося для получения заказа. В номере 4 Логинов нашел обстановку настоящей конторы; в передней комнате на столе лежали груды разной корреспонденции и были разложены многочисленные образцы винных этикеток. Из образцов этих Левин, выдававший себя за управляющего, выбрал некоторые и предложил потом Логинову взять заказ на сумму 3—4 тысячи рублей. Переговоря с Фальком, Логинов решил взять этот заказ вместе с ним, причем каждый из них уплатил Левину по 100 рублей куртажу. Условие же должно было быть заключено на имя одного Логинова, так как, по словам Левина, граф Мамонов соглашался отдать заказ только в одни руки.

Назначив заключение условия на следующий день, Левин, а затем и Гейне стали рассказывать Логинову о богатстве Мамонова, об устраиваемом им водочном заводе и т. д. 26 марта Логинов явился к Мамонову и вместе с ним подписал условие, по которому срок исполнения заказа назначался 6-месячный с неустойкой в 1 тысячу рублей в случае неисполнения; задатку же, по условию, при самом его написании Логинов должен был получить 1 тысячу рублей. Подписав условие, Мамонов вдруг как бы вспомнил, что ему где-то нужно быть по важному делу, почему и просил Логинова явиться за задатком на следующий день. Несколько удивленный поведением Мамонова, Логинов за сведениями о нем обратился к содержателю гостиницы «Россия» Смирнову, который уверил его в богатстве Мамонова и в возможности иметь с ним дело без всякого опасения. Затем Гейне стал убеждать Логинова в том, что он поступил весьма опрометчиво, отдав Фальку половину выгодного заказа, так как тот, не будучи связан условием, может задержать работу и тем довести его, Логинова, до платежа неустойки. При этом Гейне советовал Логинову дать Фальку отступного и согласился за вознаграждение быть между ними посредником. Убежденный доводами Гейне, Логинов при посредстве его и Левина сошелся с Фальком на 300 рублях отступного и, кроме того, обещал дать Гейне за хлопоты 175 рублей. Не имея наличных денег, Логинов согласился уплату той и другой суммы обеспечить векселями. Во время писания этих векселей на бумаге, купленной Гейне, находившемуся при этом Левину подали письмо, прочитав которое, он сказал, что его немедленно требует к себе Мамонов, извещая при этом, что опять не имеет времени заняться в тот день с Логиновым. Для того, чтобы поскорее освободить Левина, Гейне просил Логинова написать только сумму векселей и свою подпись на каждом, оставляя пробел для вписания впоследствии текста. Векселя эти Гейне обещал возвратить Логинову тотчас же по получении им от Мамонова задатка. По приглашению Левина Логинов на следующее затем утро явился к Мамонову за задатком, но опять не застал его в конторе, а нашел там одного только Левина, который взял у него условие и быстро изорвал его в клочки, сказав, что оно не полно и его нужно переписать, так как в нем не означено количества заказываемых этикеток. Возмущенный таким поступком Левина, Логинов потребовал у него другой экземпляр условия, оставшийся у Мамонова, на что Левин сказал, что экземпляр этот у Мамонова, а сам Мамонов находится у своей тетки княгини или графини (Логинов хорошо не помнит) Барановой, обещал съездить туда и привезти условие. После этого заявления он действительно тотчас же уехал. Заподозрив обман, Логинов опять обратился за советом к Смирнову, который уверил его, что поступок Левина вовсе не обман, а лишь проделка его для того, чтобы устранить Логинова от заказа, так как ему, Левину, в другой литографии, вероятно, дают больше вознаграждения. Вместе с тем Смирнов обещал тотчас же сообщить обо всем случившемся Мамонову, который, по словам Смирнова, по своему богатству и солидному положению в обществе не допустит Логинова до убытков и оставит за ним работу. Уверение Смирнова о богатстве и благородстве Мамонова подтвердил и Мейерович, которого Логинов встретил в коридоре гостиницы. Затем Логинов узнал от Гейне, что тот будто бы должен был подписанные им, Логиновым, вексельные бланки отдать Левину и Фальку. От Фалька же Логинов узнал, что оба они обмануты и что Фальк никаких бланков или векселей не получал. Вслед за тем Логинов получил по почте письмо, в котором Левин уведомлял его, что Мамонов передумал отдавать ему заказ. 6 апреля 1874 года к Логинову явился Мейерович с заявлением, что он купил у Левина три его, Логинова, векселя на 300 рублей и в свою очередь перепродал их Смирнову. Последнему Логинов тотчас же сообщил, что упомянутые векселя, сделанные из бланков, оставленных им у Гейне, взяты у него, Логинова, посредством обмана, но Смирнов согласился только уступить ему 100 рублей, а из остальных 200 рублей отсрочить уплату 50 рублей. Вследствие этого Логинов должен был написать новый вексель в 200 рублей уже прямо на имя Смирнова, который и взыскал с него эти деньги. Другие же векселя на сумму 165 рублей Гейне возвратил Логинову без уплаты с его стороны. На сделку со Смирновым Логинов согласился и о совершенном над ним обмане до апреля 1875 года установленной жалобы не принес ввиду того, что, с одной стороны, не решался сделать бездоказательное заявление, а с другой — боялся угроз Мейеровича возбудить дело о нарушении им, Логиновым, пределов доверенности, выданной ему Борисовым и Папиным. По доверенности же этой он права кредитоваться не имел.

Таким способом был обманут Логинов и сделана попытка обмануть контору Ло. Для большего убеждения лиц, вступивших в переговоры и сделки с мнимою конторой графа Мамонова, в совершенной благонадежности его дел и предложений Левиным был, между прочим, составлен, подписан и положен на виду подложный счет на имя графа от конторы Фрума и Кº. Устройству такой конторы Мамонова и ее деятельности способствовал Смирнов, к которому должна была поступить часть выручаемой прибыли и который вследствие этого и содержал Мамонова. У последнего иногда находились для виду и конторские книги Смирнова, который давал ему своих лошадей, заказывал платье и поддерживал сведения о его титуле, богатстве и делах. В свою очередь, Смирнов брал с Мамонова векселя на большую сумму и разными стеснениями и угрозами лишить его удобств и всего необходимого, даже выгнать из гостиницы, держал его в руках, распоряжаясь его действиями. Между Смирновым, Мамоновым и его товарищами происходили частые совещания. Мамонова все в гостинице называли графом, и лиц, спрашивавших его по делам, проводили прямо к нему в контору. Для ее обстановки Мамонов, между прочим, брал у Массари план и бумаги по каменноугольному производству. Кроме Логинова, компания никого не успела обмануть посредством конторы, так как продавцы и покупщики являлись, образцы доставляли во множестве, но самого товара не отпускали; Логинов же поддался на обман. Взятые у него векселя через Мейеровича перешли к Смирнову, который получил по ним деньги и обманул других соучастников. В конторе находились, между прочим, и подложные бланки от Фрума и Кº. Обвиняемый Матвей Лазаревич Левин, также сознаваясь в вышеозначенных преступлениях, подробно описывая как составление шайки для мошенничества в гостинице «Россия», так и обстоятельства обмана Логинова, между прочим, показал, что первую мысль об устройстве и деятельности конторы от имени Мамонова подал Смирнов, который и доставил для них все главнейшие приспособления, как-то: удобный номер, мебель, письменные принадлежности, конторские книги и прочее. Смирнов же распространял и поддерживал сведения о Мамонове как о графе, богатом помещике Бахмутского уезда, о строящемся у него огромном заводе и т. д. В конторе Мамонова Левин был конторщиком, Гейне механиком, а Мейерович винокуром. Вся добытая прибыль должна была поступить к Смирнову, и он уже должен был предоставить каждому члену компании то, что ему следовало по заслугам. Посредством конторы сделаны были неудачные попытки обмануть Ло и Фрума. От Логинова Левин действительно получил 100 рублей, векселя же его достались Смирнову. Последний еще до взятия у Логинова векселей уверял его в богатстве Мамонова; Смирнов заставлял Мамонова делать все, что ему было угодно, и обращался с ним строго. Так, когда однажды Мамонов заложил пальто, данное ему Смирновым, и вернулся домой пьяный, то Смирнов два дня не давал ему есть. Содержа Мамонова на свой счет, Смирнов старался придать его обстановке и конторе возможно больше блеску. С Мамонова же он брал векселя. Вообще, показание обвиняемого Левина, представляя собою полное собственное его сознание, заключает в себе обстоятельный оговор Мамонова, Смирнова, Гейне и Мейеровича.

Аркадий Николаевич Верещагин, нуждаясь в деньгах, в 1870 году выдал Султан-Шаху за несколько десятков рублей, от него полученных, два векселя на 1 тысячу 500 рублей. Потеряв надежду получить по ним уплату, Султан-Шах предложил ему составить подложный вексель в 500 рублей от имени Рахманинова, известного Султан-Шаху своею состоятельностью, с тем, что по этому векселю Султан-Шах будет требовать платежа от матери Верещагина, пугая ее уголовным преследованием сына. Согласившись на предложение Султан-Шаха, Верещагин составил в его квартире и передал ему вышеозначенный вексель от имени Рахманинова. После отказа матери Верещагина платить по подложному векселю он остался у Султан-Шаха и служил ему средством для требования с Верещагина денег, пока, наконец, последний не выкупил его у Султан-Шаха за 200 рублей, данных ему приставом Берновым для обнаружения преступления. Сознание Верещагина подтверждается сличением через экспертов его почерка с почерком руки, писавшей вексель от имени Рахманинова. Обвиняемый Сергей Павлович Султан-Шах, не отрицая получения им от Верещагина упомянутого векселя и затем продажи его тому же Верещагину, показал, что о подложности этого векселя он хотя стороною и слышал, но достоверных сведений не имел. Объяснение это опровергается показаниями свидетелей Дмитрия Николаевича Массари и Алексея Аркадьевича Рахманинова, удостоверивших: первый, что в апреле 1874 года, незадолго до покупки векселя Верещагиным, Султан-Шах говорил ему о желании своем посредством находящегося у него подложного векселя от имени Рахманинова получить с Верещагина деньги, а второй — что еще осенью 1870 года он слышал от Султан-Шаха о находящемся у него подложном векселе в 500 рублей от его, Рахманинова, имени на имя Верещагина.

Вечером 16 марта гробовщиком Морозовым, торгующим на Смоленском рынке, по заказу неизвестных Морозову лиц, подъехавших к его лавке в карете, доставлены были во двор дома Соколова гроб, погребальные дроги, фонари и факельщики; туда же прибыло и восемь человек певчих из хора Дюпюи; гроб внесен был в квартиру Шпейера, где тогда находился дворянин Николай Калустов; этот последний лег в гроб и в оном заснул. Вскоре приехали туда же хозяин квартиры Шпейер, дворянин Петр Калустов и сын коллежского секретаря Иван Брюхатов и привезли с собою восковые свечи; немного спустя к их компании присоединился и приехавший к Шпейеру ефремовский мещанин Соболев-Иванов. Николая Калустова разбудили, гроб был поставлен на лавку и в него лег Брюхатов; остальные стали с зажженными восковыми свечами около гроба, к которому также были прилеплены свечи, и певчие, по их приказанию, пропели у гроба «со духи праведни» и «вечную память». Затем Брюхатов вместе с гробом свалился с лавки, после чего гроб отдан был обратно гробовщику, который его и увез домой. После этого Шпейер, Калустовы, Брюхатов и Соболев сели в карету и отправились, имея с собою в карете зажженные погребальные фонари, в гостиницу «Яр», за Тверскую заставу; певчие же и факельщики, также с зажженными фонарями, посажены были на похоронные дроги и ехали от квартиры Шпейера до гостиницы «Яр» впереди кареты, причем пели песни. Будучи привлечены к настоящему делу в качестве обвиняемых Шпейер, Брюхатов, Николай и Петр Калустовы и Соболев-Иванов, не признавая себя виновными в кощунстве, признали, однако, действительность почти всех приведенных выше обстоятельств. Так, Брюхатов показал, что он ложился в гроб, к которому прилеплены были свечи, что его товарищи стояли с зажженными свечами вокруг этого гроба и что его в этом гробу вынесли затем в переднюю, где он и встал из гроба. Тот же Брюхатов и Петр Калустов, подтвердивший его объяснение, показали, что в то время, когда они вместе с остальными и с певчими на дрогах впереди ехали к «Яру», то у них в карете были зажженные погребальные фонари. Обвиняемые Николай Калустов и Соболев, также признавая в общих чертах действительность всего происходившего в квартире Шпейера, отозвались запамятованием подробностей, ссылаясь на состояние опьянения, в котором они тогда находились. В одном только обстоятельстве показания обвиняемых представляются согласными между собою: основываясь в непризнании себя виновными в кощунстве, на том, что они не придавали проделке своей значения насмешки над церковным обрядом, все обвиняемые показали, что они не помнят, чтобы певчие у гроба, в котором лежал Брюхатов, пели похоронные молитвы; Шпейер, которому, по словам Петра Калустова, принадлежала мысль устроить похороны, который пьян в то время не был и в квартире которого все это происходило, объяснил, что всей проделке он придавал значение лишь простой шалости, так как ему не могло и представиться, чтобы погребальные дроги и гроб могли служить средствами к учинению кощунства и доказательствами этого последнего.

В обстоятельствах, обнаруженных следствием по настоящему делу, усматриваются признаки составления некоторыми из обвиняемых злонамеренных шаек для подлогов, мошенничеств и краж. В составе таких шаек оказываются совершенными некоторые из вышеозначенных преступлений. Самое же составление противозаконных сообществ относится к трем периодам времени. Сообразно этим периодам, по личностям участников и совершенным преступлениям сообщества распадаются на три части, из которых деятельность последующих составляет как бы продолжение деятельности предыдущих: 1) Шпейер, Давидовский, Протопопов, Массари, а затем Дмитриев-Мамонов и Николай Калустов находились, как видно из дела и имеющейся при нем переписки, между собою в самых тесных и близких отношениях, принадлежа к одному и тому же кружку, имея общие знакомства и дела, отличаясь общим стремлением к роскоши, большим издержкам и богатой обстановке, а также и общим недостатком определенных материальных средств. Соединенные между собою добыванием денег совокупными усилиями и действуя для этого в качестве комиссионеров по разным денежным сделкам, они, за исключением Мамонова и Калустова, в 1871 году имели в меблированных комнатах, в доме Любимова, на Тверской, определенный и более или менее постоянный притон или сборное место для совещаний и переговоров. По обыску, произведенному у Шпейера в ноябре 1871 года, у него найдены были карты, явно приготовленные для мошеннической игры;

2) между арестантами Верещагиным, Плехановым, Голумбиевским, Неофитовым, Щукиным и другими следствием обнаружена близкая связь их;

3) все перечисленные преступления оказываются имеющими между собою несомненную и тесную связь. Состоявшие уже под следствием за прежние преступления Верещагин, Плеханов, Протопопов, Массари, Дмитриев-Мамонов и вновь присоединившийся к ним Мейерович составляли кружок, связанный между собою привычками к праздной и безбедной жизни, совершенным неимением средств к существованию и отсутствием стремления добывать их трудом. Среди этого кружка в квартире Верещагина и Плеханова первоначально возникли и выработались планы разных преступлений, в исполнении которых принимал посильное участие каждый из поименованных лиц. Сношения между ними по поводу совершения преступлений не прекратились и с заключением Плеханова и Верещагина под стражу. Имея с ним частые свидания, Протопопов доставлял им материалы и сведения для составления подложных документов, а от них получал уже готовые орудия преступления. Таким образом возникла деятельность обвиняемых, в которой одно преступление следовало за другим, одно вытекало из другого и им дополнялось, доставляя обвиняемым средства к жизни и деньги на разные предприятия и обороты.

На суде Протопопов и Дмитриев-Мамонов при разборе дела по обвинению их в подлоге векселя от имени Серебрякова изменили свои показания, данные ими по этому делу на предварительном следствии. На вопрос товарища прокурора, почему они изменяют свои показания, объяснили это: Протопопов тем, что следователь вынуждал их к такого рода показанию, обещая льготы в виде освобождения из одиночного заключения; Дмитриев-Мамонов говорил, что он шесть лет находился под следствием, что, наконец, ему это надоело и он дал о подлоге векселя вынужденные показания.

По поводу подделки векселей от имени Каулина Дмитриев-Мамонов на суде рассказал, что он должен скоро выиграть процесс в 12 миллионов, из которых миллион охотно отдаст Каулину. «Мой отец имеет процесс с Фонвизиным и Голицыным по спорному наследству, ценность которого простирается свыше 12 миллионов рублей, и я как наследник отца мог говорить Каулину об этом процессе. Если бы я его уже выиграл, то не сидел бы на скамье подсудимых»,— сказал он.

Во время судебного следствия подсудимый Либерман заявил, что он находится в полном недоумении относительно того, почему он попал в подсудимые по настоящему делу. Он является лишь жертвой дурного знакомства. Защитник его представил два аттестата, из которых видно, что почетный гражданин Либерман служил в должности заведующего конторой и кассой на каменноугольных копях в Туле и на Карпинском сахарном заводе в Киеве и как на одном, так и на другом месте вел себя безукоризненно честно.

Обвиняемый Андреев первоначально не был разыскан, и потому по отношению к нему (а также к Грачеву) обвинительный акт был составлен впоследствии розыска. Из обнаружившихся на следствии данных интересно прошлое подсудимого Андреева. Из показаний имеющихся в деле свидетелей видно, что он прежде служил в военной службе, затем занимал должность Ефремовского (Тульской губернии) городничего, по делам в этой должности находился под судом и приговорен к трехмесячному аресту на гауптвахте при Московском тюремном замке. Затем в течение долгого времени Андреев не имел ни постоянного местожительства, ни постоянных занятий. Между прочим, он под именем Аверина содержал в разных городах театр, а во время своего пребывания в Москве в 1874 году содержал танцевальное заведение и давал уроки танцев. В начале 70-х годов он производил открытый сбор подаяния на свою дочь, не имея на то разрешения от администрации. Около того же времени он подвергался неоднократному уголовному преследованию по разным делам, между прочим, за имение при себе должностных печатей. Скрываясь от преследования, он разыскивался полицией в городах: С.-Петербурге, Москве, Туле, Выборге, а также через публикацию в «Ведомостях». Свое уклонение от следствия в 1874 году и следующее затем не известное судебной власти пребывание в разных городах Андреев объяснил хлопотами по иску о полумиллионном наследстве, которое он будто бы должен получить. Кроме этих сведений в деле имеется прошение Андреева, писанное его рукой, адресованное на имя прокурора С.-Петербургского окружного суда и найденное при Андрееве во время первоначального задержания его в Петербурге по обвинению его в мошенничестве. В прошении этом, помеченном февралем 1872 года, Андреев пишет: «Задавши себе задачу открыть и испробовать при новом судопроизводстве, где и какие лазеи остались, которые могут пропустить в себя мошеннические проделки не замеченными ни администрацией, ни прокурорским надзором, я с наслаждением, как артист, как второй экземпляр Чичикова в продолжение уже двух лет лазаю по этим незамеченным норам. В настоящее время, утомясь делать все эти исследования и почувствовав какое-то омерзение к тому пути, на котором я успел в продолжение двух лет совершить 65 преступлений, я всепокорнейше прошу позволить мне отдохнуть в настоящее время, тем более, что сильная изнурительная головная боль тянет меня невидимою силою к постели и тюрьме. Потеряв непредвиденно семью свою, я более уже нигде не смею искать себе второй семьи, как в тюремных товарищах, а покойной подушки нигде, как подушки на тюремной койке. В детстве отрадою моею были стены кадетского корпуса, пускай же под старость убаюкивают меня стены тюремного замка».

В заключение Андреев обещает открыть все совершенные им 65 преступлений. Опрошенный следователем по поводу этого прошения, Андреев объяснил, что заявление о совершении им 65 преступлений сделано им под влиянием потрясающей домашней драмы с единственною целью быть арестованным и показать тем жене своей, до чего ему тяжело жить без семьи.

Подсудимый Верещагин по поводу привлечения в качестве обвиняемого к этому делу Султан-Шаха объяснил на суде, что он оговорил Султан-Шаха в угоду судебному следователю, который обещал ему сделать всякое послабление за это. Перед заключением следствия по делу о подделке банковых билетов Верещагин воспользовался предоставленным ему правом объяснения и сказал: «Господа присяжные заседатели! Вы из допроса свидетелей могли убедиться в том, что тюрьма — такого рода учреждение, в котором воля заключенных всего менее свободна: око начальства может всякую минуту проникать не только в каждое из помещений тюремного здания, но чуть ли не в помыслы заключенных. Вследствие такого устройства в тюрьме каждая выкуренная папироска обходится втрое дороже, чем на свободе. Я спрашиваю вас после этого, каким образом могла без ведома начальства устроиться в тюрьме целая мастерская для выделки подложных билетов со всеми нужными для этого припасами? На какие средства могла существовать эта мастерская, когда из дела известно, что ни один из билетов, составляющих продукт деятельности этой мастерской, не вышел в обращение? Единственное разумное объяснение всему этому заключается в том, что мастерская устроилась не только с ведома начальства, но и для его нужд. По моему мнению, судебный следователь являлся потребителем этих произведений и создал спрос на них, тюремные жители, конечно, сумели ответить на этот спрос предложением. Разнесся в тюрьме слух, что следователь ищет поддельных билетов и платит деньги тем, кто их ему доставит, и, конечно, нашлись охотники на такой заработок. Судебный следователь истратил тысячу рублей и достал четыре поддельных билета; если бы он истратил десять тысяч, он достал бы их четыреста. Я обращаю особенное ваше внимание, господа присяжные заседатели, на то, что эти билеты далее рук судебного следователя из тюрьмы не выходили».

Из свидетельских показаний представляло некоторый интерес показание г-жи Давыдовской (жены подсудимого). Она говорила очень долго о том, каким образом познакомилась с Давидовским, какие нашла в нем хорошие нравственные качества, побудившие ее выйти за него замуж. Далее свидетельница перешла к рассказу о неправильных, по ее мнению, действиях судебного следователя, которые он предпринимал к изобличению ее мужа, всю жизнь, по ее словам, стремившегося к одной цели: найти такую работу, которая обеспечила бы его существование, дала бы возможность расплатиться с долгами и приносила правильную наживу. Давая показания, свидетельница просила позволения заглядывать в свой конспект, обращалась к присяжным заседателям и говорила с большим чувством.

Свидетель Попов на суде в главных чертах подтвердил обстоятельства продажи им лошадей Протопопову при посредстве Шпейера, являвшегося по этому делу, как и по делу об обмане Еремеева, по-видимому, душою преступления. Из допросов этого свидетеля обнаружилось, что он и сам привлекался по этому делу в качестве обвиняемого.

Из объяснений подсудимых по поводу показаний Попова следует, что, по их мнению, Попов, падкий до легкой наживы, сам был виноват во вступлении в легкомысленные с ними сделки, при этом Протопопов заявил, что Попов пользовался доверием и легкомысленностью «молодых людей» и продавал всем и каждому одних и тех же лошадей, фигурировавших как в настоящем деле, так и в других делах этого процесса.

Относительно участия Калинина в обмане Попова свидетели, в числе их и г. Савицкий, в противоположность показанному ими на предварительном следствии, на суде объясняли, что Калинин ложных сведений о богатстве Попова не распространял. Однако об общем характере личности подсудимого Калинина многие свидетели отозвались весьма невыгодно для него.

Савицкий, бывший поверенным Калинина, показал, что Калинин многих людей сделал несчастными, и если кто у подсудимого имел неосторожность взять под вексель 100 рублей, должен был платить ему за них вчетверо или в пять раз больше; при одном упоминании фамилии Калинина многие дрожали; «одним словом, Калинин — ростовщик». Савицкий не мог долго быть его поверенным, причем Калинин давал одни только поручения-взыскания по векселям. После того, как свидетель отказался, поверенным Калинина сделался помощник присяжного поверенного Симонов.

Свидетель присяжный поверенный Генкин рассказал, что однажды его пригласил Симонов, с который он был знаком, отправиться вместе с собой к Калинину, идти к которому по делу один Симонов боялся, и свидетель был с Симоновым у Калинина. При выходе от Калинина Симонов, которого Калинин приглашал бывать у себя, ответил на это приглашение: «А вот, когда куплю револьвер, то буду бывать у вас». От того же Симонова свидетель узнал, что дело об уступке Протопоповым Крадовилю лошадей Попова навело следователя на открытие целой шайки, преследовавшей мошеннические цели. Рассказывая ему о подвигах Шпейера, Давидовского и других, Симонов в разговоре с ним назвал эту компанию «клубом червонных валетов», причем роль Рокамболя Симонов отводил подсудимому Калинину. С тех пор это название укрепилось за настоящими обвиняемыми.

Свидетель экипажный мастер Носов между прочим показал, что в деле о продаже его экипажей Крадовилю принимал горячее участие Симонов, приняв интересы свидетеля под свою защиту.

Далее, из объяснений подсудимых на суде по делу о подделке в Московском тюремном замке и сбыте банковых билетов заслуживают внимания показания Щукина, который рассказал, что в конце 1869 года он поступил на службу в учетный банк, где впоследствии занял должность бухгалтера в ссудном отделении, стал соприкасаться довольно часто с биржею и постепенно начал играть. Втянувшись в игру на бирже и не имея наличных денег, он прибег к подлогам, которые совершал в продолжение двух лет. По этой причине он не нуждался в деньгах и в то время жил дружно со своими сослуживцами по банку. Вследствие невольной боязни, не догадываются ли его товарищи об источнике происхождения у него денег, он давал взаймы всем и, между прочим, Огонь-Догановскому, который перебрал у него до 300 рублей. В августе или сентября 1871 года он вышел из банка, так как знал, что в октябре или ноябре подлоги должны обнаружиться, и решился бежать за границу. Чтобы обеспечить жизнь за границей, он посредством преступления получил у Ланге рязанских акций на сумму около 300 тысяч рублей и уехал. Его разыскали и привезли в Москву. В это время он обращался посредством писем к отцу за помощью, но все его родственники были возмущены его поступками, и письма его остались без ответа.

В «замке» Щукин познакомился с Неофитовым, с которым, равно как с Верещагиным, Плехановым и Лонцким, смотритель замка, по словам Щукина, был в весьма хороших отношениях. На первых же порах арестанты стали расспрашивать подсудимого, как в банках получаются переводы, как получается по вкладам и т. д. «Острог, господа, не свобода, там в каждом лице видишь преступника — мошенника или вора,— говорил Щукин.— Я не утверждаю, что я честный человек, но тем не менее должен сознаться, что на меня произвело сильное впечатление первое время жизни в остроге. Арестанты тут же начали предлагать мне совершать подлоги по банковым операциям, но я от этого отказался. Потом мне предложили следующее дело: там, где-то на свободе, живет, говорят мне, богатый старик, имеющий очень много денег, которые лежат в сундуке в его спальне. Старик этот очень часто нанимает к себе молоденьких горничных и, завлекая их деньгами, соблазняет вступить с ним в связь и, удовлетворив свою страсть, прогоняет от себя, а вместо ушедшей нанимает другую. Так вот, говорят, нет ли у вас красивой женщины, которая могла бы исполнить эту роль временной наложницы и утащить деньги, а Верещагин, так тот прямо сказал мне, почему бы не поступить в горничные моей жене, которая тогда еще была невестою. Я ужасно взбесился, тотчас написал прошение товарищу прокурора, прося его перевести меня по болезни для содержания под арестом в одну из полицейских частей Москвы. После этого случая, хотя я и стал к Верещагину и Неофитову относиться холоднее, но отделываться от них совсем не считал нужным, потому что кроме услуг для себя я от них ничего другого не видел и еще потому, что оба они пользовались большим влиянием между всеми арестантами, особенно между, так сказать, урожденными острожниками, которые уходят из замка лишь для того, чтоб совершить новое преступление и опять попасть туда, принеся с собою денег, на которые содержались как они, так Неофитов и Верещагин...»

Рассказывая о своем житье в замке, Щукин заметил, что в остроге считается гордостью, когда человек, сознавшийся в преступлении, потом отказывается от совершения других, как он отказывался от совершения новых преступлений. Плеханов, по словам Щукина, жил в остроге только тем, что обирал новеньких прибывающих арестантов. Щукин написал товарищу прокурора прошение, в котором говорил, что его искушают на преступление после того, как он перестал давать денег взаймы, и во что бы то ни стало желают припутать к какому-нибудь делу. Узнав об этом, Плеханов поколотил его. Далее Неофитов предложил ему взять его под свое покровительство, и, подстрекая его на преступления, Неофитов говорил ему, что все воруют, но как? Одни попадаются, а другие, поумнее,— нет; совершая преступление в остроге, можно быть уверенным вполне, что не попадешься, потому что свидетелям-острожникам не поверят; надо делать только так, чтобы не твоя рука оставалась на каком-нибудь документе. Неофитов утверждал, что если делать поумнее, то можно таким образом всю жизнь провести в замке; совершишь преступление, дойдет дело до суда, тебя приговорят, а в промежуток, до приведения приговора в исполнение, можно совершить другое преступление; когда еще его раскроют, когда дело дойдет до суда, а потом опять преступление и т. д. «Я должен сказать по правде,— сказал Щукин,— что, содержась в тюрьме, почти каждый день видел перед своими глазами десятки преступлений совершающимися, а доносить о всех о них товарищу прокурора нет никакой возможности, тем более, что я посажен был в замок не для этого, а потому никому и ни о чем не говорил». Из дальнейшего рассказа Щукина оказывается, что даже бывший смотритель замка Билетов находился под сильным влиянием Плеханова и Неофитова.

По окончании суда над Щукиным за мошенничество и кражу в банке он отказался дать Неофитову просимые им 700 рублей, за что тот оговорил его в деле о подделке и сбыте фальшивых билетов. «Об этом смотрителю замка я ничего не заявил,— объясняет Щукин,— и не заявил потому, что товарищи мои по тюрьме могли, хорошо еще — убить меня, тогда один конец, но они меня могли изувечить в случае, если б узнали о моем доносе, и вот тогда-то каково бы мне было? Заявить прокурору? Но я несколько раз писал жалобы, которые все до одной остались без последствий».

Тогда же Щукин начал хлопотать о свадьбе со своей невестой и в конце концов получил разрешение и повенчался в тюрьме.

Объяснение Неофитова сводилось к тому, что содержавшийся в замке арестант Иванисов по просьбе судебного следователя настойчиво требовал проверить распространившийся слух о подделке и сбыте билетов в тюрьме. Неофитов согласился на это и обратился к Плеханову, который был в то время «дворянским старостою», часто ходил по всему отделению и, имея сношение с каждым арестантом, мог проследить и знать все. От Плеханова подсудимый получил похищенный билет в 7 тысяч рублей, который передал Иванисову с Лазаревым, а затем принял для передачи этим же лицам другой билет, в 60 тысяч рублей, взятый от Щукина, о котором Неофитов полагал, что, вероятно, этот билет Щукин похитил во время службы в банке.

Плеханов показал, что в то время, когда Неофитов обратился к нему с известною уже просьбою, в Москве ходил слух о двух больших кражах: у генерала-лейтенанта Фролова 200 тысяч рублей и еще у какого-то подрядчика нескольких десятков тысяч; было предположение, что похищенные билеты непременно находятся в тюрьме. Согласившись исполнить желание Неофитова, Плеханов принялся за розыск и через служившего у него Макеева получил и передал Неофитову билет в 7 тысяч рублей, который Макеев взял на комиссию для сбыта у осужденного за подделку кредитных билетов в каторжные работы арестанта Сушкина. Судебный следователь Глобо-Михаленко предложил Неофитову самому лично или же через посредство других лиц обнаружить подделку билетов в тюрьме, и если это будет сделано, то следователь обещал или облегчение их участи, или вознаграждение.

Неофитов предложил подсудимому принять участие в обнаружении подделки билетов и при этом сказал ему, что если он, Плеханов, не обнаружит подделки, то будет привлечен к этому делу в качестве обвиняемого вместе с ним. Таким образом, подсудимый обязан Неофитову тем, что сидит на скамье подсудимых, между тем как прямого участия в подделке билетов не принимал.

Дальнейшие объяснения по этому делу подсудимых сводились к тому, что Щукина не знала о подделке билетов.

Спрошенные по этому делу свидетели сослались на запамятование обстоятельств дела и потому были прочитаны на суде большею частью показания их, данные ими на предварительном следствии.

Судебное следствие окончилось чтением некоторых документов и предъявлением присяжным заседателям вещественных доказательств. Из числа последних обращали на себя внимание пустые сундуки, которые отправлялись Протопоповым через контору транспортирования кладей под предлогом отправки товаров. Достойны внимания также шулерские карты, найденные у Шпейера во время обыска в его квартире. Король колоды карт легко превращается в валета, туз в двойку, двойка в туза и т. д.

Товарищ прокурора просил разрешения суда ссылаться на факты прежней судимости некоторых подсудимых как-то: Понасевича, Голомбиевского, Неофитова, Верещагина, Щукина, двух братьев Калустовых, Долгорукова, Брюхатова и других.

Судебное следствие окончилось 23 февраля, и слово было предоставлено прокурору.

Господа присяжные заседатели! Многотрудная и многосложная задача выпала на вашу долю. Вам суждено было быть тем составом суда присяжных, последнее слово которого должно завершить дело, гигантское по своим размерам, чрезвычайное по крайней сложности и бесконечному разнообразию своих обстоятельств. Три недели неустанной тяжелой работы и напряженного внимания посвятили мы все, здесь присутствующие, на рассмотрение и поверку обширного материала, собранного следствием. Три недели, вырванные из вашей частной, личной жизни, недели, отданные вами на бескорыстное служение высокому гражданскому долгу,— вот та, громче и красноречивее всяких речей говорящая внешняя форма вашего священного труда, перед которой не может не преклониться с благоговением само общество, вас избравшее. И трудились вы не напрасно; не бесплодны, смею думать, были те усилия рассудка и чувства, которые приходилось вам делать в эти долгие дни, проведенные здесь для того, чтобы усвоить себе и оценить по достоинству бесчисленные подробности происходившего перед вами судебного следствия. Загадочное стало понятно, сомнения рассеялись, неясное и сбивчивое разъяснилось, лучи света проникли в тьму и осветили самые мрачные закоулки человеческой совести, самые печальные факты человеческого падения. На ваш правый суд отдано 48 ваших сограждан, людей всех возрастов и всех состояний. Они сошлись перед вами на одной скамье подсудимых, потому что их всех, хотя не в равной мере, опутывает одна и та же неразрывная и крепкая, в течение 9 лет сплетенная сеть многочисленных преступлений. Эти особенности, характеризующие внешнюю, так сказать, количественную сторону процесса, особенности, по поводу которых не бесполезно будет упомянуть и о 300 с лишком свидетелях, вами выслушанных, и о колоссальной груде прочитанных на суде документов и писем, о бесчисленных представленных вам вещественных доказательствах,— все это сразу определяет размер материала, данного судебным следствием, и вашу задачу на этом материале основать свои решения. Огромная масса фактов, имен действующих лиц, цифр, показаний, оговоров, сознаний и полусознаний, недомолвок; полные, спутанные и переплетающиеся нити, иногда поразительные своею странностью личных счетов и взаимных отношений между подсудимыми и некоторыми свидетелями; царство подробностей и мелочей, которые то вносятся в дело, Бог весть откуда, для того, чтобы его запутать и заслонить собою его горькую сущность, то по необходимости должны служить почвой для сложных выводов и соображений.

Множество самых неожиданных и новых эпизодов, перипетий и случайностей судебного следствия, неожиданно другим светом освещающих данные следствия предварительного, бесчисленные оттенки и новые сведения, добытые перекрестным допросом свидетелей и пространными рассказами подсудимых, и рядом самое дивное сочетание на каждом шагу истины с ложью и полновластное господство последней там, на скамье подсудимых. Таковы те крупные и резкие черты, которыми обрисовывается состав всего, на суде перед вами обнаруженного. Настало время разобраться в этой массе, подвести итоги данным, ее наполняющим, из сырого материала фактов вывести точный смысл или оценку перед общественной совестью. На мне лежит обязанность сделать это, развивая перед вами выводы обвинения и предъявляя надлежащие вашему рассмотрению требования справедливости и поруганного закона.

Я считаю не лишним заметить, что в отношении объема ваша и моя дорога совершенно совпадают. Между тем как защита раздробляется по личностям подсудимых и падающим на долю каждого из них обвинениям, между тем как каждый из моих многочисленных противников по необходимости имеет в виду своего подсудимого с его личными и частными, отдельными интересами,— и вам и мне предстоит обозреть и воскресить в уме и сознании личности всех подсудимых, все преступления, все обстоятельства в их общем взаимном и совместном значении.

Такое совпадение пределов вашей и моей задачи налагает на меня нравственную обязанность, помня о громадности и сложности дела, преследовать одновременно две цели, стремящиеся к двум результатам: во-первых, выяснить и доказать перед вами виновность подсудимых и необходимость соответствующего ей приговора, и во-вторых, облегчить вам вашу задачу таким изложением обвинения, в котором по возможности возобновились бы в вашей памяти все данные судебного следствия, чтобы перед вами предстала полная и ясная картина преступлений и преступников.

Поставив себе условием не вдаваться в излишние подробности и мелкие частности, легко затемняющие главные предметы, и в то же время не упустить из виду ничего, сколько-нибудь существенного и бросающего на дело хотя бы самый слабый свет истины, я прошу у вас вашего благосклонного внимания и терпения на время, быть может, довольно продолжительное. Продолжительна и громадна, разностороння и разнохарактерна была многообразная преступная деятельность. Пусть же не посетуют на меня судьи общественной совести, если разоблачение перед ними этой деятельности волей-неволей не всегда будет односложно и кратко. О времени и труде мне думать не приходится, когда от этого времени и труда разом зависит и решение участи многих десятков лиц, и ограждение общества от множества рук, поднятых против него. Приступая к развитию обвинения, я имею к вам еще одно предварительное заявление; я решился пригласить вас уверенно и смело идти за мною по тому пути, который я буду иметь честь проложить перед вами; я решился на это потому, что вы не ждете ни односторонности, ни преувеличения, а в конце его не встретите ничего, кроме истины. Всею своею тяжестью падет беспощадное обвинение на действительно преступных, но, призванная требовать им справедливой кары, обвинительная власть первая укажет вам на оправдавшихся и несчастных; непременно такие есть. И отмечая их беспристрастной и спокойной рукою, она сама скажет вам: отделите их от других; к этим другим будьте суровы и строги, но к ним будьте милостивы — и вы будете справедливы. Не жертвы нужны обвинению; оно требует только того, чтобы каждый получил по заслугам, и пусть осмелится кто-либо сказать обвинению, что такие требования его лишены основания. Вооруженное страшным оружием правды и очевидности и глубоко убежденное в чистоте и правоте своего дела, обвинение уверенно и твердо возвышает перед вами свой голос: оно знает, что против него — преступления, а за него — закон, справедливость, нравственность, совесть и честь.

Значение уголовного дела и отношение к нему всех, приходящих с ним в какое-либо соприкосновение, всегда до некоторой степени определяется тем общественным интересом, который с ним связан. Такова сила всемогущей гласности, преимущество и вашего, милостивые государи, первенствующего участия в разрешении важнейших уголовных дел. Это в особенности применимо к так называемым крупным, из ряда вон выходящим делам, то есть к тем, с которыми связаны крупные, из ряда вон выходящие общественные интересы. Замечательные страницы в истории русского судопроизводства — дело Мясникова, дело Митрофании, Коммерческого ссудного банка — лучшие тому доказательства. С каждым из них крепко и неразрывно соединяется самое живое и свежее представление с целым рядом явлений и взглядов огромного общественного значения. При одном имени каждого из дел разом всплывают своеобразные, драгоценные своею жизненностью яркие типы зла, поднятые ими из мутной воды современного общества. Я вряд ли ошибусь, если скажу, что то же самое свойственно отчасти и настоящему делу. Но рассматривая его с этой стороны, я не могу не остановиться на одной, сюда же относящейся резкой и оригинальной его особенности. Я имею в виду то причудливое и романтическое название, под которым настоящее дело известно в обществе. Допросы некоторых свидетелей огласили перед вами тот факт, что настоящее дело слывет в публике под именем дела о «червонных валетах» или, точнее, о «клубе червонных валетов».

Таким образом, если название это принять за нечто серьезное и основательное, пришлось бы признать, что перед вами на скамье подсудимых не просто подсудимые, а господа «червонные валеты», составляющие даже свой особый клуб. На суде уже достаточно обнаружились случайность и неосновательность этого названия, и в качестве судей, оценивающих только то, что они видели и слышали, вы не должны придавать ему никакого значения и с пользой можете выбросить его из собранного пред вами материала. Пусть общество называет подсудимых как ему угодно, вам до этого не может быть дела. Названия, каково бы ни было их происхождение, могут иметь значение общественное, но не должны иметь значения судебного.

С общественной точки зрения, в представлениях публики, для толпы подвижной и впечатлительной, быть может, уже давно под именем «червонного валета» сложился своеобразный и характерный тип нравственной порчи, зла и преступления. Об этом темном типе речь еще впереди — его черты весьма схожи с чертами того типа, который в течение долгого судебного следствия шаг за шагом медленно, но верно обрисовывался перед вами. Оставим обществу называть этот тип каким ему угодно именем. Есть люди и есть прозвища, которые так сживаются, срастаются друг с другом, что разлучить их не властны никакие силы. Но в дни суда забудьте, милостивые государи, об этом не имеющем в деле основания, случайном и фантастическом названии. Убийцу, фальсификатора, похитителя, обманщика как ни называйте, червонным ли валетом или другим из тысячи случайных в публике имен того же разбора, он всегда будет только тем, чем сделало его преступление и что одно только важно для его судьбы.

Наряду с собирательным названием, которое публика приписывает подсудимым, стоит еще другое особенное свойство настоящего процесса, возбуждающее в подсудимых неоднократно заявляемое ими негодование. Свойство это — совместное и одновременное предание всех подсудимых вашему суду, совместное и одновременное рассмотрение их виновности одним составом присяжных заседателей. На этот раз в числе протестующих и негодующих оказывается уже не одна только главная группа подсудимых, стоящих в центре дела и имеющих полное основание считать себя безнадежными,— так много за ними преступлений и так мало у них в распоряжении сколько-нибудь приличных оправданий. Это уже не только гг. Давидовский, Шпейер, Протопопов, Массари, Верещагин, Долгоруков, Голумбиевский, Дмитриев-Мамонов и проч. и проч. Нет, ряды взывающей к вашей справедливости против несправедливости обвинительной власти обставлены богаче. Нотариус Подковщиков, почетный гражданин Мазурин, купец Чистяков, купец Смирнов, обер-офицерский сын Брюхатов, поручики Дружинин и Засецкий, Петр Калустов, а за ними и многие другие, глубоко огорченные своим местом на одной общей скамье подсудимых наряду с людьми, которым давно уже терять нечего, с горькой укоризной указывают на свое отдельное, как бы случайное в деле положение, полнейшее отсутствие солидарности между собою и своими настоящими товарищами. Я понимаю это недовольство, это торопливое и лихорадочное отречение от тех, которые вправду или в шутку, все равно, любили называть себя «червонными валетами». Между тем как в Мазурине, как мне кажется, неудержимо говорит искреннее сокрушение о том, что несчастно сложившиеся обстоятельства и собственная его неосторожность вовлекли его в несвойственную ему среду, другим действительно тяжело, и обидно, и опасно сидеть на общей скамье подсудимых перед одними присяжными в роковой связи с кружком, составляющим собою ядро процесса. Им весьма хотелось бы, если суд неизбежен, судиться каждому отдельно, порознь, без этой подавляющей массы фактов, проделок и приемов, не имеющих содержания и смысла, без этой смрадной атмосферы, так густо пропитанной преступлением, без этого грязного сообщества, которое и на них бросает так трудно смываемые пятна. Итак, я не отдам им несправедливости — они только видят свои выгоды. Так, г. Подковщиков, судимый отдельно, сам по себе, кто он такой? Почетный нотариус Московского окружного суда, обладатель известной весьма конторы и большой практики. Ему ли не понимать, что и под обвинением не стыдно и не опасно стоять в таком положении перед судом присяжных? Но г. Подковщиков как деятель Ефремовского дела, судимый в тесной дружбе с гг. Давыдовским, Шпейером, Ануфриевым и проч., г. Подковщиков, являющийся в деле любимым нотариусом почти всех подсудимых, г. Подковщиков, облекающий в законную форму всякие их сделки,— это другое дело... Так, купцы Смирнов и Чистяков сами по себе только довольно крупные торговцы каждый в своей сфере; один содержатель гостиницы на бойком месте, другой богатый закладчик, уважаемый своими кредиторами. Каково же г. Смирнову выступать в положении искусного главы маленькой домашней шайки для мошенничеств, щедрым содержателем гг. Дмитриева-Мамонова, еврея Мейровича, Левина в дни их невзгод и нищенства, а г. Чистякову фигурировать в качестве укрывателя г. Бобка-Голумбиевского, только что обокравшего своего хозяина. Так, Дружинину и Засецкому, в их звании отставных офицеров, с обширным знакомством, неприятно на скамье подсудимых занять видные места с изобличающимися чуть не в карманных кражах компаниями устроителей искусного подлога и не менее искусной и успешной кражи с подобранным ключом. Так я долго не кончил бы, если б стал перечислять все те контрасты, представляемые общественным положением подсудимых по сравнению с их поступками. Я предпочитаю только, чтобы покончить с объяснением их уже указанного недовольства, напомнить им одну старую ходячую истину, как истина, она «проста и неотразима». Скажи мне, с кем ты знаком, гласит она, и «я скажу тебе, кто ты таков». Нимало ее не изменяя, я позволю себе только ее перефразировать по отношению к подсудимым. Скажите нам, с кем вы совершали преступления, и мы скажем вам, какие вы преступники, случайные или умышленные, ничтожные или глубокие, достойные жалости или отвержения. Вот такого решения и боятся они, стоя там, в шайке бойцов, давно потерявших самое сознание совести. Что делать? Пусть на себя и пеняют. Не обвинительная власть, а их общая деятельность, общие чувства и взгляды, общие вкусы, их дружба, связи, словом, вся оборотная, во тьме прятавшаяся сторона уготовала им в дни суда общее место. Нить общественных интересов и если не всегда общего образа жизни, то нить, по крайней мере, знакомства и близости тянется от одного подсудимого к другому с самою безотрадною для них привязчивостью. Разбиваясь на отдельные кружки, они неразрывно соединяют их в лице некоторых сотоварищей, принадлежащих к тем или другим кружкам.

Не прихоть, не случай, не желание преувеличить виновность руководили обвинительной властью при совместном и одновременном представлении всех подсудимых вашему суду. Она повиновалась прежде всего прямым и безусловным требованиям закона, которые выражаются в двух неприятных для подсудимых понятиях — соучастии виновных и совокупности преступлений. Эти-то два требования со стороны формальной и склонили подсудимых в ту густую тьму, из которой им так страстно хочется и так трудно вырваться. Я согласен с тем, что положение подсудимых было бы выгоднее и приятнее, если бы не было таких предписаний закона, какие есть. Вот они, эти предписания. Все соучастники преступления судятся в одном суде, и именно в том, коему подсудимы главные виновные, или в ведомстве коего находится большее число обвиняемых. Но если один из соучастников в преступлении подсуден высшему, а другие низшему суду, то дело подлежит решению высшего суда. И дальше: в случае обвинения кого-либо в вышепоименованных преступлениях, из коих одни подлежат рассмотрению высшего, а другие низшего суда, дело решается тем судом, которому подсудно важнейшее из сих преступлений. Глубокий смысл скрывается в сих словах закона и основывается на том твердом, коренном судебном обычае, чтобы всех подсудимых, связанных между собою какими бы то ни было видами и случаями соучастия, за все совершенные каждым из них преступления судить по возможности вместе, в одном заседании, в одно время, одним составом суда и присяжных заседателей. Только этим путем судьи вполне знакомятся с преступлением и виновниками, со всею обстановкой первых и жизнью последних, а не с обрывками фактов, вырвавшимися из общей связи с их причинами, условиями и последствиями. Только при такой постановке уголовного дела оно развертывается перед судьями в полном своем объеме и они получают возможность верно постигнуть, с кем и с чем именно они имеют дело, и, следовательно, могут действительно стать на высоте своего призвания. Изречение о том, что соединение создает силу, вполне применимо и к миру преступности, и уголовный судья только тогда может сломать преступную силу, когда видит ее всю со всеми ее составными частями и деталями. Итак, все слышанные вами жалобы подсудимых на их совместную одновременную судимость лишены всякого и законного, и разумного основания. Если же кому-либо из них, г. Подковщикову, например, или г. Поливанову, или г. Смирнову и проч. обидно и стыдно сидеть на одной скамье с гг. Шпейером, Давидовским, Дмитриевым-Мамоновым, Пеговым, Мейеровичем и другими, то я могу им теперь рекомендовать только одно: горько пожалеть о том, что тогда, давно, в те далекие дни преступлений, им было не стыдно, не оскорбительно рука об руку с теми же господами Шпейером, Давидовским, Дмитриевым-Мамоновым, Пеговым, Мейровичем и др. в их смелом походе против чужой собственности.

Кроме требований закона и особенности свойств настоящего дела есть еще одно соображение, которое обвинительная власть имеет в виду,— соединение всех подсудимых в одну общую массу одним обвинительным актом, подлежащим его рассмотрению.

Да будет позволено мне несколько коснуться и этого соображения, которое, я полагаю, всего менее может служить основанием к упрекам обвинительной власти. Ей казалось, что настоящее дело тянется слишком долго, что 6 лет следствия слишком тяготят и над подсудимыми, и над обществом, в котором они до последнего времени не переставали вращаться. Ей думалось, что все это пора кончить, кончить разом, и чем скорее, тем лучше. Вот почему обвинительная власть в тесном единении с властью судебною решилась приготовить представителей общественной совести в вашем лице, не пожалеть ваших сил и труда и одним могучим подъемом всех умственных и физических сил сослужить обществу службу тяжелую и великую — рассмотреть и разрешить настоящее дело в полном его составе. Сопоставление всех этих соображений побудило обвинительную власть не терять времени представлением дела на вашем суде. Она решилась пожертвовать некоторыми второстепенными пунктами дела, требовавшими, быть может, дополнительного рассмотрения, она решилась даже умышленно и, конечно, временно оставить без последствий некоторые повторившиеся и на судебном следствии, упущения по виновности лиц, еще к суду не привлеченных. Придет и их череда; но будучи обращено к доследованию для разработки встречающихся в нем не вполне еще разъясненных пунктов и упущений, дело неминуемо повлекло бы за собою такое продолжительное производство, такое замедление, перед которыми останавливается обвинительная власть. Может быть, ее упрекнут и за эту добросовестную решимость, но она смело встретит эти упреки, потому что знает, что только таким путем и удалось приблизить судный день для многих томившихся в ожиданиях и неизвестности.

Довольствуясь теми и без того обширными материалами, которые перед вами обнаружены, и утверждая, что из него не было утрачено ничего главного, ничего сколько-нибудь существенного и важного, я прежде чем перейти к изложению и группировке прошу у вас позволения сделать еще несколько замечаний, необходимых для правильной его оценки. Мне обвинение подсудимых, вам ваше суждение о их виновности предстоит строить на одной и той же почве. Бросим же общий и беглый взгляд на форму изложения этих доказательств, на их типические и резкие особенности, с которыми они явились на судебное следствие.

Некоторые общие, как бы родные черты и выводы, которые легко будет при этом отметить, очень важны для нас именно в силу общего своего характера, ввиду того, что им свойственны некоторые особенности настоящего дела, и что, относясь к целым разрядам его фактов, они не укладываются в рамки отдельных обвинений, а все окрашиваются своеобразным цветом. По сложности и громадности дела весьма естественно, что при его расследовании и рассмотрении дело это склеилось в одной посильной и дружной работе; все виды доказательств известны уже суду. Действительно, показания подсудимых, их сознание, их запирательство и ложь, их недомолвки и молчание, показания потерпевших и простых свидетелей под присягой и без присяги и протоколы обысков и осмотров, и экспертизы, и вещественные доказательства самых разнообразнейших разрядов и значений — все безграничной вереницей проходило перед вами на судебном следствии.

Таковы доказательства, такова твердая почва, на которой стоит обвинение. Обратимся же к обозрению возведенного на этой почве колоссального здания преступлений. От фундамента до вершины, от деталей до целого, камень за камнем должны мы рассмотреть его. Только тогда будем мы в силах разрушить его, только тогда, обращенные в прах, скоро изгладятся самые следы его темного существования. Если всю огромную массу судебного следствия окинуть на мгновение одним общим взглядом, невольно придется остановиться на одной выдающейся внешней черте ее — по отношению этой массы ко времени. Она обнимает собою 9 долгих лет — целую эпоху в жизни человека. С 1867 года, по приблизительному исчислению, и по 1875 г. тянется непрерывная цепь преступлений, отдельные звенья которой поочередно отламываются подсудимыми. Раскрыв и изучив эти звенья одно за другим, следствие насчитало около 60 преступных деяний, которые должны были предстать на ваш суд. Но я глубоко убежден, что это количество чисто случайное, что оно не только не исчерпывает всего открывшегося перед вами преступного мира, но составляет, быть может, даже самую незначительную часть. Было бы самоуверенно думать, что правосудию удалось наложить руку на все, что в течение не только всей жизни своей, но в этот 9-летний период подсудимые совершили преступного и наказуемого. Средства суда, как и все исходящее из рук человеческих, ограничены, порою слабы, слишком часто несовершенны. Следствие сделало, что было возможно, оно обнаружило много, но еще больше, я смело говорю это перед лицом подсудимых,— таится во тьме закупленное, потушенное, заглохнувшее, глубоко зарытое. Многочисленные указания и намеки на это, то в лице говорившего подсудимого, то в виде недосказанного эпизода, часто проскальзывавшего во время судебного следствия,— вот мимолетные просветы скрытой темной шайки. Я не думаю, что эти хорошо опущенные в воду концы когда-нибудь выплывут на свет Божий. Да и не нужно — с лишком довольно того, что мы видим перед собою. Если эти 56 преступлений только образцы того, что было содеяно, но по разным причинам осталось необнаруженным, то мы можем довольствоваться и такими образчиками, по ним можем судить, ценить и безошибочно оценить содеятелей по достоинству. Неоткрытые преступления подсудимых, разоблачение в тех, которые открыты, нам остается только, говоря словами старого уголовного судопроизводства, предать воле Божией. Для удобнейшего обозрения того 9-летнего периода, в который укладываются отдельные обвинения, для обозрения его в том хронологическом последовательном порядке, который кажется мне наиболее правильным и пригодным, отметим в пределах этого периода несколько переходных и выдающихся точек, вокруг коих легко и свободно сами собою группируются обвинения.

Вот в каком общем внешнем виде мне представляются все предъявленные мною против подсудимых обвинения, взятые все вместе, в своем последовательном развитии и постепенности. Резкою гранью, важною эпохою в жизни, преступной деятельности подсудимых является вторая половина 1871 года, время с начала лета по декабрь этого года. То было время образования первых кружков и первой шайки, время процветания, время самого разгара воровской работы. Весь предыдущий период, все время с 1866 года по весну 1871 года занято лишь отдельными, не имеющими между собою связи преступлениями. Это прелюдия к той грандиозной и сложной мелодии, которая скоро должна разыграться. Это интересные отдельные страницы из отдельной личной жизни и быта каждого из главных деятелей, будущих крупных и дружных подвигов на общем пути. В таком первоначальном фазисе, который я могу назвать подготовительным, перед вами выступает темное и грязное прошедшее, прежняя судимость, подозрительная обстановка и отдельные преступления, совершенные главнейшими из подсудимых за свой собственный еще пока, а не на общий счет. Личности гг. Давидовского, Шпейера, Долгорукова, Андреева, Башкировой, Массари, Верещагина, Голумбиевского, Плеханова, Неофитова, Щукиных, Пегова, Зильбермана, Понасевича одна за другою появляются на обширном поприще добывания денег из чужих карманов и обрисовываются так ярко, что неизбежность всего последующего становится понятна. Тут же встречаем мы и гг. Топоркова, Эрганьянца и Адамчевского в качестве случайных, но не столь важных соучастников отдельных преступлений. Наступает лето 1871 года; подготовительный период, прелюдия кончена; скоро, обгоняя одна другую, превосходя друг друга в дерзости и тонкости, темною чередою возникают обширные и глубоко задуманные преступные аферы. С разных концов России: из Петербурга, из Тулы, из Иркутска, из Харькова, из Нижнего, как хищные птицы, почуявшие добычу, мало-помалу собираются в Москву, скучиваются, соединяются в кружки, связанные друг с другом, копошащиеся между меблированными комнатами дома Любимова и меблированными комнатами дома Андреева, на Тверской, между гостиницей Шеврие, в Газетном переулке и дачею Попова в Петровском парке. Оживленная, таинственная деятельность темного мира развернулась внизу и вверху по Тверской улице и примыкающей к ней местности городского центра в д. Андреева, Любимова, Галяшкина, Кайсарова, в номерах и трактирах, в конторах нотариусов и квартирах ростовщиков. Заключаются знакомства, сводится дружба, обдумываются планы, происходят совещания, сводятся счеты, пишутся разнообразнейшие документы, и все это вьется в безобразном вихре вокруг одного всемогущего идола — денег во что бы то ни стало; денег на разгулы, на чувственные наслаждения — денег и этих наслаждений, хотя бы преступлением, хотя бы кровью. Так с лета по декабрь 1871 года неустанно работает одна из главных групп подсудимых, группа, если можно так выразиться, основная. Она работает — и подлог векселя Серебрякова, обман Еремеева, обман Батракова, обман Попова, убийство Славышенского быстро сменяются одно другим.

К этой первой, главной группе подсудимых и преступлений примыкают две второстепенные, одна к началу, другая к концу. Второстепенные только по качеству замысла и исполнения, но никак не по преступности и наряжению злой воле. С марта по осень 1871 года непрерывным рядом тянутся многосторонние похождения г. Пегова. Масса подложных векселей по небывалой доверенности отца, а в конце мая дикий ночной грабеж, совершенный над бывшим поваром своего отца,— вот чем отмечен восьмимесячный путь этого спешившего жить юноши. Продукт того же омута, тех же стремлений, Василий Пегов связан с главной группой и знакомствами, и связями, и соучастниками. В лице г. Массари, одного из деятелей этой группы, в лице гг. Жардецкого и Поливанова, старшины и служителя ее компании, деяния Пегова даже формальным образом связаны с деяниями гг. Давидовского, Шпейера и проч.

Другая второстепенная группа, примыкающая к главной, по своей деятельности относится к ее концу, а именно к декабрю 1871 г. и январю 1872 г. Она впервые вносит в дело новый элемент, которому суждено быстро развиться и окрепнуть и долго, до конца, играть большую роль. Это элемент осторожный, арестантский, атмосфера и привычки старой тюрьмы, людей, давно закоренелых в преступлении. Место работы переносится за высокие стены Московского губернского тюремного замка, а работниками являются старые знакомые, друзья и товарищи прошедших подвигов — гг. Верещагин и Плеханов, за старые грехи лишенные свободы, г. Голумбиевский, еще свободой наслаждающийся и удачно пользующийся ею для того, чтобы с помощью г-жи Змиевой испробовать сбыть подложные векселя от имени Пятово,— с этого времени полное и тесное общение устанавливается между острогом и его еще свободными приятелями; богатый клад дает это общение. Здесь около нового 1872 года мы можем отметить предел первого фазиса общей преступной деятельности. Ее настигает неожиданный удар,— свершается событие, преграждающее ей мирное течение. Возбуждается энергетическое следствие, преступления обнаруживаются и разоблачаются почти по мере совершения, смелые деятели приглашены расстаться и за крепкими запорами обдумывать свои деяния — словом, судебная власть налагает руку свою на подсудимых. Но, увы, дела слишком сложны, следствие скоро окончиться не может, и большей части подсудимым из соображения (может быть, немного преувеличенного) человеколюбия и мягкости дается свобода. Моментально забыты все невзгоды, весь позор разоблаченных преступлений, забыта грозная перспектива вашего, милостивые государи, строгого суда. В мыслях у всех только одно — по-прежнему добывать деньги и по-прежнему на эти деньги по-своему наслаждаться жизнью. На свой карман давно уже нет надежды, но что за дело — на то существует карман чужой. И вот старые группы смешиваются, перепутываются и переплетаются в новом походе против закона чужой собственности; старые знакомства скрещиваются, новые заводятся и продолжаются старые, вырастают новые кружки, в которые входят частью прежние,— и среди всего этого свято сохраняются и передаются друг другу еще свежие предания о совершенных преступлениях. Деятельность старых групп находит себе продолжение в деятельности новых. Ни одного месяца не проходит без новых преступлений. Меньше приходится их на 1872 год, непосредственно следующий за первым судебным разгромом всей компании; лето 1873 года не уступает 1871 году. В том 1872 году Дмитриев-Мамонов, соучастник Шпейера и Давидовского в подлоге векселя Серебрякова, в сообществе с Николаем Калустовым, близким приятелем того же Шпейера, совершает при помощи Засецкого и Соколовой отвратительную по подробностям кражу у Артемьева. В октябре того же года Пегов, только что старательно направленный своими доброжелателями на истинный путь, похищает запертую сумку с 50 тысячами рублей денег и тем показывает, как успешны и уместны были их старания. Месяц спустя, в ноябре 1872 года, в стенах Московского тюремного замка возникает обширная переделка и подделка банковых билетов. Дело кипит и спорится в руках все тех же гг. Верещагина, Плеханова и новых соучастников, в лице тех же гг. Щукина, Зильбермана и Сидорова, принимавших участие еще в подготовительный период.

В замке переделывают; вне замка — принимают и сбывают, а в качестве приемщиков и сбытчиков являются новые лица: г-жа Щукина, Огонь-Догановский. 1873 год застал толпу в Москве. Банковское дело в полном ходу,— целые месяцы, несмотря на следствие и изобличения, тянется подделка, и только к августу этого года относятся ее последние обнаруженные действия. Но не остаются праздными и рассеявшиеся представители других групп. Между тем как в том же августе гг. Протопопов и Массари искусно составляют подложный вексель от имени Ивашкиной, Дмитриев-Мамонов, только что освобожденный из-под стражи по делу Артемьева, не смущаясь и не колеблясь, присваивает себе деньги, которые ему его лишенный свободы соучастник и сотоварищ Н. Калустов передал для вознаграждения потерпевшего. Между тем как товарищи Голумбиевского в замке безраздельно погружены в переделку банковых билетов, он сам не теряет времени и, пользуясь удобным случаем, под именем лакея Бобка, вооруженный подложными документами, спешит навести на дом хозяина своего Яфа другого похитителя, с которым вместе и совершают кражу, находя в г. Чистякове себе снисходительного укрывателя похищенных серебряных вещей. Не на одного Голумбиевского так возбудительно и ободрительно действует снова сгустившийся воздух Московского острога, воздух преступлений. Одною рукой г. Огонь-Догановский принимает из замка переделанный шестидесятитысячный банковый билет, а другую подает снова появившемуся участнику первой группы экс-князю Долгорукову на сотрудничество и союз. Обширное мошенническое предприятие знакомого уже характера ловко и быстро пущено в ход с января по март 1873 года путем мифического общества коннозаводства; успешно дочиста очищены многочисленные карманы бедняков.

1873 год приходит к концу; январь, февраль и март нового 1874 года представляет или случайный перерыв в общей работе подсудимых, или пробел предварительного следствия. Но наступает апрель месяц, и вместе с весенним пробуждением природы пробуждаются к энергии и новой жизни и те, кто в былые годы любили называть себя «червонными валетами». Нужно жить по-прежнему, нужно наслаждаться жизнью, нужны деньги; а денег нет. Где же взять их, как не по старой памяти — подлогом и мошенничеством. Апрель, май, июнь, июль, август и сентябрь 1874 года — полгода сплошь наполнены новыми преступлениями. Старые знакомые, но в новых сочетаниях работают над ними. Они — ядро, вокруг которого быстро нарастают и новые обвинения и соучастники. Дмитриев-Мамонов, выбитый из колеи, не знающий, где приклонить голову вне преступных замыслов, находит себе укромное пристанище в гостинице Смирнова, который быстро постигает, какую пользу можно извлечь из такого деятеля,— опытного, бывалого и вместе покладистого и мягкого, как воск. Под руководством и под ведомством старшины выросшие как будто из земли евреи: Гейне, Левин и Мейерович, усердно трудятся над устройством вокруг не потерявшей еще мужества личности Мамонова роскошной мошеннической обстановки. Один доверчивый субъект попадает в сети, а издали недопущенные к участию Плеханов, Массари, Протопопов наблюдают за поучительным зрелищем. И у них те же потребности, тот же избыток силы, то же презрение ко всему, что не добыча, и вот — подлог Каулинских векселей при участии прежнего Андреева и нового Никитина, подлог других документов, оригинальный по плану и по исполнению. Мошенническая отправка из Нижнего Новгорода застрахованных сундуков, подлог векселя и бланка князя Голицына, получение посредством этого векселя 10 тысяч рублей из конторы Волковых, несчастное участие в этом деле злополучной г-жи Шпейер, наконец, ярмарочный обман Наджарова,— такой бесконечной вереницей тянутся последние подвиги подсудимых. Переполняется мера терпения следственной и обвинительной власти; главнейшие из подсудимых вновь заключаются под стражу и с осени 1874 года следствие быстро и решительно подвигается к концу. Но Шпейер, Николай Калустов, Долгоруков еще на свободе, еще продолжают свой прежний образ жизни к истинному удивлению и соблазну порядочных людей. Скоро и этому должен быть поставлен предел. Не далее первых месяцев 1875 года гг. Шпейер и Николай Калустов красноречиво убеждают всех, что и до суда они не достойны пользоваться свободой. Шпейер же с непонятною дерзостью становится во главе компании, на все готовой для скандала, и 9 лет деяний, противных нравственности и закону, блистательно завершаются самою гнусною комедией — кощунственным подражанием обряду погребения над живым г. Брюхатовым. В последний раз стены тюрьмы раскрываются перед гг. Шпейером, Долгоруковым и Калустовым, и это делается последним актом следствия. Таков внешний общий вид того громадного здания, которое теперь нам предстоит разбирать по частям, и таков тот последовательный порядок, в котором я хотел бы совершить этот труд.

Летом 1871 года начинает мало-помалу собираться вся компания. Старые знакомства возобновляются, новые заводятся, всем живется весело и беззаботно. Но веселых и грубых оргий мало, хочется роскоши, кутежей и проч., нужно добывать деньги, и все быстро догадываются, что вместе это делать гораздо легче. И вот начинается дружная общая работа, в которую каждый вносит свою лепту по мере сил и умения. Кто что умеет, тот то и делает. Неистощимое богатое воображение, неисчерпаемая изобретательность доставляют планы, в которых не знаем чему удивляться больше, смелости ли замысла или отчетливости исполнения. Дело не обходится и без раздоров по дележу добычи, но милые бранятся — только тешатся: сладкое примирение следует за ссорой. А кто опасен, вреден или уже совсем не нужен, выжаты силы,— того совсем отбрасывают прочь, принцип солидарности и совместности служит только остальным, грянул гром — и все врассыпную, верные девизу: «Спасайся, кто чем и как может». И тут оговорить товарища, запутать его, забежать вперед и подать жалобу, а самому остаться в стороне, в тени — ничего не значит. Напротив — это ловкость, правила, внушаемые чем-то вроде мошеннической стратегии. Только на совершение преступлений давали друг другу руку подсудимые, а вовсе не на расплату за них,— тогда каждый как знает.

Центр, сборный пункт, главная квартира или притон — в номерах д. Андреева и в особенности у Фохта, в доме Любимова. Перечислим всех участников: 1) Иван Давидовский, 2) умерший уже Петр Давидовский, 3) Шпейер, 4) Либерман, 5) Ануфриева, 6) Массари, 7) Протопопов, 8) Долгоруков — у них есть свои дома, 9) Марья Петрова и 10) Башкирова. Десять человек, готовых на все, с решимостью, энергией, умом, ловкостью, с блестящей внешностью, с доступом еще ко многим порядочным людям; и денег нет ни у кого, а жажда у всех большая. Не удивительно и не странно, что они в каких-нибудь 5 месяцев успели и легко совершили 7 преступлений.

Я говорил уже, что между отдельными преступлениями первого периода невозможно установить никакой связи. Они совершены ими задолго до образования общего кружка и тесного знакомства между подсудимыми или почти накануне, но во всяком случае, прежде того и другого. Представляя собою отдельные и самостоятельные и притом далеко не маловажные обвинения, они важны еще и постольку, поскольку яркими красками рисуют прошедшее многих подсудимых, к которым относятся. Они доказывают, как глубоки причины зла, в них коренящиеся. Как рано выступили эти господа на преступное поприще, как мало оснований они имеют впоследствии колебаться и краснеть перед новыми подвигами; среди разнообразных приключений сомнительного свойства создавши пир, как будто мимоходом каждый из них вкушает от запрещенного плода. С давних пор у них сложилось убеждение, что только те деньги сладки, которые достались даром, путем мошенничества и подлога. Так, затем, в этом подготовительном периоде можно проследить, как развивалась и расширялась деятельность этих профессиональных похитителей. Как постепенно подготовлялось и совершалось их личное нравственное падение. В разных местах: и в самой Москве, и вне ее, и в Петербурге, и в провинции и в глуши, и в деревне затаились будущие друзья и соучастники; еще далеко не все между собою знакомые, еще не спевшиеся, они уже были невидимо друг с другом связаны одним общим своим положением, безденежьем, с одной стороны, разгульными эпикурейскими вкусами, с другой. Люди такого сомнительного достоинства, как Андреев, люди разорившиеся, почерпнувшие все свойства старой помещичьей среды, как Давидовский, Массари, люди, давно уже удивлявшие порядочных людей своею наглостью и скандальным образом жизни, как Шпейер и Верещагин; люди, вышедшие бог весть из какой тьмы, как Башкирова, Андреев и Топорков,— все, каждый на своей дорожке, когда не доставало денег, смело обратились к преступлениям. Г-ну Массари, если не ошибаюсь, принадлежит первый по времени почин; с его-то сложной операции я начну свою длинную и скорбную повесть.

Она будет прежде всего касаться Массари и Эрганьянца. Вспомните стоявшую пред Вами несчастную опиравшуюся на костыли старушку, которая благодаря сыну сидела в долговом отделении и потом состояла под конкурсом, масса которого доходила до 300 тысяч рублей; припомните, когда ее спрашивали по делу, она говорила: «Спросите сына, я ему все доверила; какие у меня долги? Разве рублей сто?» Впечатление, которое произвела эта старуха, врезалось в нашей памяти: то была мать, опечаленная положением сына, но мать, этим сыном обобранная, дошедшая до нищеты; то была мать, не сказавшая слова в укор сыну, и рядом с ней мы видела двух людей. Первый из них — Массари, с вечно бродящей на чертах хитрой и тонкой улыбкой; он говорил перед нами долго и много, его как-то трудно было понять и никакого конечного вывода из его показаний сделать было нельзя, у него все как будто скользит, как будто он везде оставляет себе выходы и лазейки. Вы видели также другого старого человека; я говорю об Эрганьянце. Г-жа Массари, вы помните, к началу 60-х годов имела хорошее состояние. Имение ее в Горбатовском уезде было оценено в 38 тысяч; на нем лежал только один долг в 15 тысяч Приказу общественного призрения; имением этим заведовал сын Массари, и вскоре обременил его запрещениями, появились взыскания в 26 тысяч по векселям сына, по которым поручилась мать. В 1866 году Массари взял от матери доверенность на управление всеми ее имениями с неограниченным правом кредита; каким образом он пользовался этим правом, доказывает скоро выросшая конкурсная сумма в 300 тысяч. Когда на имение был наложен секвестр и оно было взято под опеку, тогда, вооруженный доверенностью матери, Массари оставил Горбатовский уезд — и тут-то началось добывание денег, которое в конце концов и привело его на скамью подсудимых.

Указав на разорение старушки г-жи Массари, г. обвинитель в дальнейшем изложении доказывал невероятность того факта, чтобы Массари мог верить фантастическому рассказу Эрганьянца, действовал с ним сознательно заодно.

Вторым же изложено в обвинительной речи дело Давидовского о выдаче им векселей от имени своей матери и сестер по несуществующей доверенности. На это дело обвинитель указывал как на имеющее значение для определения прошлого в жизни подсудимого Давидовского. В заключение обвинитель просил присяжных обратить особенное внимание на то, что с этих пор Давидовский начинает заниматься комиссионерством. Этой профессии в настоящем деле принадлежит громадная роль. «Подсудимый Давидовский сознался на суде в составлении подложных векселей от имени своей матери и сестры и своим высокомерным сознанием хотел как бы купить право на оправдание. Он доказывал и настаивал, что это сознание было вполне добровольное и искреннее. Но если бы даже это и была правда, то что же из этого следует? Разве вследствие сознания преступление перестает быть преступлением и обращается в действие похвальное? Но мне не верится, чтобы сознание Давидовского вытекало из благородных побуждений. Мне сдается, что не свойственно характеру Давидовского, насколько этот характер выяснился на суде, чистосердечное сознание и раскаяние. Мотивом для сознания послужила ненависть его к Ольденбургу, ненависть, которая ясно сквозила через все объяснения подсудимого, ненависть, быть может, за те высокие проценты, которые брал ростовщик Ольденбург с Давидовского. Давидовский имел в виду отомстить Ольденбургу и посадить его на скамью подсудимых».

Покончив с делом Ольденбурга, г. товарищ прокурора перешел к другим обвинениям, располагая их в хронологическом порядке совершения преступлений, и перешел к делам о Долгорукове. Прежде чем приступить к изложению обвинений по этим делам, обвинитель представил характеристику личности подсудимого Долгорукова. «Не будем преувеличивать,— сказал он,— излишества всегда вредны. Я не буду говорить вам, что перед вами стоит закостенелый преступник, опытный во всевозможных проделках, я этого не скажу, потому что это было бы неверно. Немного нам рассказывал подсудимый о своей прошлой жизни, и в деле вообще имеется мало сведений, из которых можно было вывести полную характеристику личности подсудимого. Подсудимый говорил нам о своем происхождении, титуле, о том, что фамилия Долгорукова запоминается легче, нежели Иванова, Петрова и пр., говорил также о своих родственниках. О княжеском титуле здесь не время и не место говорить, в особенности после тех перемен, которые произошли в судьбе Долгорукова. В представленном вчера защитником Долгорукова письме писателя Немирова довольно верно обрисована личность подсудимого. В Долгорукове особенно резко бросается в глаза одна черта: легкость характера, необыкновенное легкомыслие. Получив довольно поверхностное образование, послужив юнкером во флоте, Долгоруков вышел в отставку. Неимение средств заставило его подумать о приискании каких-нибудь занятий. Природная талантливость и отсутствие серьезного образования определили свойство занятий Долгорукова: он посвятил себя в конце шестидесятых годов мелкому литературному труду. В письме Долгорукова, прочтенном вчера, встречается одна замечательная фраза, рисующая нам обстановку, среди которой он жил в то время, и нравственное состояние, в котором он находился. Фраза эта дает ключ для понимания всех последующих поступков Долгорукова и происшедших в нем перемен. «Чувствую,— пишет он,— как все более и более окружающая среда начинает давить меня, чувствую, как все более и более слабеют мои лучшие помыслы». Да, мечты юности исчезли, лучшие помыслы улетучились, и на месте их стали вырастать другие мысли, другие цели и стремления. Это перерождение не подлежит сомнению: работа над ним шла медленно, но верно. Долгоруков сначала робко, нерешительно, затем все смелее и хладнокровнее совершает несколько обманов и мошенничеств. Сначала обман Аренсона, за ним следует Белкин, Дриссен и целая серия обманутых, нанимавшихся в конторе Огонь-Догановского. Два условия способствовали приготовлению почвы для восприятия дурного влияния. Княжеский титул Долгорукова, привычки и вкусы, развитые в нем прежнею жизнью, требовали от него необыкновенных усилий, чтобы честным трудом добыть столько средств, сколько нужно было для жизни, соответственной носимому им княжескому достоинству. Такого запаса трудолюбия в Долгорукове не оказалось, у него не хватило и силы воли ограничить свои потребности до тех размеров, на которые хватило бы его средств, и явилась необходимость искать их где-нибудь в другом месте, в такой области, с которою честная натура Долгорукова ничего общего не имела. Нравственное бессилие, неспособность сопротивляться искушениям сильным и действующим упорно,— таковы черты, характеризующие подсудимого Долгорукова».

Затем обвинитель коснулся в нескольких словах жизни Долгорукова в Петербурге, переезда его в Москву и дурного влияния, оказанного на него обществом Давидовского и др., и перешел к отдельным обвинениям. Изложив обстоятельства, при которых был обманут Батраков, г. товарищ прокурора продолжал: «Долгоруков говорил, что он не называл себя племянником генерал-губернатора, и в этом объяснении есть значительная доля вероятия. Конечно, Долгорукову, хорошо знакомому с условиями великосветской жизни, неловко было самому лично отрекомендоваться посетителям племянником генерал-губернатора. Но он причастен обману уже тем, что позволял, чтоб Андреев распускал подобные слухи. Андреев еще вчера весьма энергично доказывал происхождение Долгорукова от великого князя Михаила Черниговского и родство его с московским генерал-губернатором. Эти усилия Андреева убеждают нас, что он действительно распространял слухи об этом родстве. Здесь не место подробно распространяться об этом, достаточно указать на один документ, прочтенный вчера на суде. Генерал-губернатор благодарит Долгорукова за присланные ему книги и через канцелярию посылает ему 25 рублей. С родственниками, столь близкими, как племянник, не ведут переписку через канцелярию. Главным руководителем при всех обманах был Андреев. Значительный комический талант его, о котором упоминали свидетели, давал ему шансы с успехом разыгрывать разные роли. И вот он является при Долгорукове в ролях наставника-руководителя, управляющего, поверенного, комиссионера и пр.».

Перейдя к обвинению Долгорукова в обмане Попова, г. обвинитель заметил, что «хотя личность самого свидетеля рисуется в крайне неблагоприятном свете, однако это обстоятельство нисколько не избавляет подсудимого от ответственности за обман даже такого лица». От следовавшего за тем обвинения Долгорукова в обмане г-жи Яцевич товарищ прокурора отказался, так как за неявкой в суд г-жи Яцевич и за невозможностью прочесть ее показание в деле не представляется решительно никаких данных для обвинения Долгорукова. По делу об обмане Аренсона обвинитель поддерживал обвинение всецело. «В объяснениях Долгорукова,— сказал он,— замечается косвенное сознание. Бесцеремонность его не дошла до того, чтобы он сказал, что тетка его поручала ему нанять винокура для нее. Сам подсудимый признает свой поступок с Аренсоном неблаговидным. А если бы Долгоруков имел такое поручение от тетки, то в поступке его не было бы ничего неблаговидного». Излагая обстоятельства Белкинского дела, обвинитель остановился на участии в нем подсудимого Адамчевского: «Адамчевский,— сказал прокурор,— участвует только в настоящем деле и потому понятно, что ему неприятно сидеть на скамье подсудимых с лицами, которые обвиняются в 10—12 преступлениях. Но обвинение против Адамчевского подтвердилось вполне. Белкин и его приказчик признали его за то именно лицо, которое выдавало себя за управляющего князя Долгорукова и явилось к ним в магазин. Подсудимый указывал на то, что он не мог решиться на обман из-за 100—200 рублей, что он в настоящее время имеет порядочное состояние, высокопоставленных клиентов и проч. Все это нисколько не опровергает обвинения: в продолжение десяти лет много утекло воды, и то, что теперь подсудимому кажется ничтожною суммою, могло иметь десять лет тому назад значение сильной приманки. Конечно, десятилетняя честная жизнь имеет право на ваше внимание, но лишь как обстоятельство, уменьшающее вину и дающее подсудимому право на снисхождение... Таково уж свойство настоящего дела, что совершение только одного преступления вызывает снисхождение». Затем обвинитель перешел к делу об обмане Дриссена. «Как провел Долгоруков 1868—69 годы, мы не знаем, но только в то время, когда утверждался приговор С.-Петербургского окружного суда о лишении Долгорукова всех особенных прав состояния, он обманул владетеля оружейного магазина Дриссена буквально тем же способом, как и Белкина». Изложив обстоятельства дела, г. обвинитель продолжал: «Оправдания, представленные подсудимым, не заслуживают никакого уважения. Он говорит, что совершал гражданскую сделку, заем, но заем тогда только может иметь виду и значение гражданской сделки, когда он совершается добровольно; займы же Долгорукова были насильственны. Он указывает также и на то, что вся наша молодежь, как имущая, так и неимущая, прибегает к помощи таких те займов. Если это действительно правда, то следует пожалеть нашу молодежь и пожелать, чтобы пример Долгорукова подействовал на нее отрезвляющим образом. Подсудимый говорит еще, что он выдал векселя, но вы знаете, какую цену имеют его векселя; он также ссылается на то, что полиция в 1870 году не возбудила уголовного дела об обмане Дриссена. Это доказывает только то, что полиция не исполнила своей обязанности, но не оправдывает подсудимого».

Покончив с делами Долгорукова, обвинитель перешел к Верещагину и начал с подлога векселя Рахманинова. «Подсудимый,— сказал он,— сознался в преступлении, потому что сознание для него безразлично. На предварительном следствии он оговаривал Султан-Шаха, здесь он снял свой оговор. Оговор свой он объясняет тем, что желал получить от судебного следователя какую-нибудь льготу. По словам Верещагина, судебный следователь устроил настоящую травлю подсудимых. Но понимает ли Верещагин, какую роль он играл при этой травле? Об этой роли вы посудите сами. Мы опускаем на нее завесу; на эту тему чем меньше говорить, тем лучше».

Господин обвинитель перешел далее к обману Ашворта, совершенному Топорковым, Верещагиным и Андреевым. Определив долю участия Верещагина, который «под влиянием винных паров и дружбы» выдал подложную запродажную запись, и Андреева, «который много говорит, но никогда не договаривает», г. обвинитель несколько дольше остановился на участии в деле Топоркова. «Настоящее дело,— сказал он,— было дебютом для Топоркова. Топорков может служить наглядным и блистательным примером всесильного и неотразимого влияния среды. Топорков хотел сознаться, первые слова его дышали непритворным чистосердечием и прямодушием и невольно располагали в его пользу. Но эта решетка, эта среда Верещагиных, Протопоповых, эта одежда и пр., сковали подсудимому уста и не дали вырваться из груди словам правды и раскаяния. В конце своего сознания он указал на то, что он сам был обманут Степановым, у которого он будто бы купил землю на векселя, но купчей крепости не получил. Но кто такой Топорков и откуда у него взялись средства для покупки земли? Он кончил курс в уездном училище, служил писарем у посредника полюбовного размежевания, и, приехав в Москву, не имел ничего, кроме того, что имел на себе. Защитник Топоркова представил суду свидетельство о бедности, а известно, как редко выдается такое свидетельство. Обвинение просило бы у вас снисхождения для Топоркова, но запирательство его отняло у него имевшуюся для этого почву».

В порядке хронологической последовательности обвинитель дошел до обвинений, предъявленных против Башкировой. Коснувшись полной разнообразных приключений жизни Башкировой, обвинитель заметил, что повествование ее слишком часто вращалось около разных мужских имен. «Рассказ подсудимой,— сказал г. обвинитель,— вероятно, послужит защите темой для нарисования потрясающей романтической картины», и в виде контраста с этою картиной обвинитель начал изложение обвинения Башкировой в краже с подобранным ключом из соседнего номера Дубровиной. Разобрав улики, обвинитель пришел к заключению, что виновность Башкировой доказана вполне.

«Летом 1871,— так начал г. обвинитель вторую серию обвинений,— собирается в доме Любимова довольно большой кружок молодых людей. Общею целью, соединившею воедино разнородные элементы этого кружка, было добывание денег, охота за чужим карманом. И вот закипает дружная работа. Задумываются и приводятся в исполнение предприятия, в которых смелость замысла спорит с отчетливостью исполнения. В состав этого круга входили Иван Давидовский, Петр Давидовский, которого смерть избавила от земного суда, душа кружка — Шпейер, Либерман,— отчасти Ануфриев, весьма близко стоявший к кружку, Массари, всеми своими помыслами и деятельностью принадлежавший к кружку, Протопопов, Долгоруков, случайно к ним попавший; из женщин — Марья Петрова и Башкирова. 10 человек, не чуждых блеска, открывавшего доступ в хорошее общество, с неудержимыми страстями и аппетитом, с жаждою денег и удовольствий, но без привычки к продолжительному и серьезному труду,— чего не могли они сделать? И вот мы видим, что в продолжение пяти месяцев совершается семь преступлений». После этого г. обвинитель приступил к разбору преступлений, совершение которых приписывал шайке, и начал с подделки Серебряковских векселей.

Подробно разобрав все обстоятельства дела, как они выяснились на суде, и объяснения обвиняемых Дмитриева-Мамонова и Давидовского, обвинитель находил их совершенно неправдоподобными и несогласными с обстоятельствами. «Говорят,— воскликнул обвинитель,— что по настоящему делу нет потерпевшего лица. Вчерашний рассказ подсудимой Шпейер показал нам, что есть потерпевшая, и она сидит за решеткой. Интересы такой потерпевшей не менее дороги для правосудия, нежели всякой другой».

«Не успели высохнуть чернила на Серебряковском векселе,— продолжал обвинитель, переходя к следующему обвинению,— как началось Еремеевское дело, столь искусно задуманное и смело веденное при содействии «дружественного» нотариуса. При исследовании этого дела невольно поражаешься непроходимою нравственною грязью, грубым цинизмом, безотрадным зрелищем гибели человека, обессиленного, порабощенного, доведенного вином до состояния бессловесного животного и преждевременно отнятого у семейства». После нескольких общих замечаний обвинитель приступил к изложению обстоятельств дела со слов Еремеевой, Петрова, умершего Еремеева и др. С особенным вниманием остановился он на последнем акте настоящего дела — на подписании векселя в конторе нотариуса Подковщикова. Не утверждая того, что Еремеев находился в совершенно бесчувственном состоянии, г. обвинитель заметил, что если он и не лишен был способности движения, то все же находился в таком состоянии, что не могло быть сомнения в том, что он не может понять смысла и значения совершаемого документа. Это обстоятельство г. обвинитель доказывал заключением экспертов, которые нашли почерк руки Еремеева в реестре нотариуса ненормальным, и рассказом самого Еремеева, а также другими данными. «Обвинение против нотариуса Подковщикова,— сказал г. обвинитель,— я поддерживаю всеми силами. Этого обвинения требует закон и общество. Нотариус поставлен законом на страже интересов граждан, а Подковщиков под сенью своей нотариальной печати участвовал в обмане. Старый закон говорит, что маклеры и нотариусы, служа частным интересам, должны при всей услужливости оказывать во всех случаях честность и совершенное нелицеприятие, предостерегая своего клиента в случае обмана или вреда, и не должны принимать поручения, в котором усматривают умысел к подлогу или обману. Все эти обязанности были нарушены Подковщиковым. Я не сомневаюсь, что вы произнесете против Подковщикова приговор строгий, который послужил бы примером для других».

Переходя к другим обвиняемым по настоящему делу, обвинитель поддерживал обвинение против сожительницы Давидовского Марьи Петровой в попустительстве обмана Еремеева, но просил для нее снисхождения; от обвинения же Либермана и Мазурина обвинитель отказался. «Мазурин,— сказал г. Муравьев,— не на своем месте. В отношении к нему предстоит разрешить вопрос: учитывая вексель Еремеева, знал ли он, каким способом получен вексель? Данные предварительного следствия — первое показание самого Мазурина о том, что у него вовсе нет векселей Еремеева, и указание свидетеля Попова, что он предостерегал Мазурина незадолго до учета им Еремеевского векселя, от всякой сделки с Еремеевым. На суде это показание не подтвердилось; мало того, обнаружилось, что Мазурин не имел никаких сведений о состоянии Еремеева. Все, что можно сказать против Мазурина,— это то, что он не был достаточно осторожен, осмотрителен, но за излишнее доверие никого не судят. Не находя возможным по совести поддерживать обвинение против Мазурина, я отказываюсь от сего обвинения, о чем имею честь заявить суду».

Затем товарищ прокурора перешел к обвинению Протопопова, которое начал с характеристики личности подсудимого. «До 1866 года у Протопопова было порядочное состояние, но уже с 1868—69 он является человеком без денег и без дела. В 1868 году он получил из Тульского окружного суда аттестат о своей службе, в котором прописаны были на беду все те имения, которыми когда-то владел Протопопов. Этот аттестат послужил орудием многих обманов. В 1871 году Протопопов приехал в Москву и остановился в тех же номерах, в доме Андреева, где жил и Давидовский. Опытный и проницательный, Давидовский сразу же видел, какое удобное и послушное орудие он может приобрести в лице Протопопова для исполнения своих замыслов. Протопопов, легкомысленный молодой человек, только и думал о том, чтобы хорошо одеваться, бывать на гуляньях, иметь хороших лошадей и вообще жить весело. Ради своих удовольствий Протопопов готов был на все действия, которые от него требовались Давидовским и Шпейером. И вот мы видим, что сначала Протопопов играет роль немого безучастного орудия в руках Шпейера и Давидовского, а затем мало-помалу до того втягивается в сферу преступлений, что уже проявляет в них активную деятельность и даже инициативу».

Затем обвинитель продолжал изложение дела Батракова, Попова и Носова в следующих словах: «Батраковское дело было как бы приготовлением к предприятиям более трудным, к целой тонкой и сложной сети обманов, которую задумали сплести вокруг личности Протопопова. Он сам и некоторые из соучастников пробовали свои силы. Для денег и малым не брезговали. Но не за малым вообще они гнались — им нужно отдать справедливость. Личность Протопопова должна была доставить им богатый источник и хорошую почву для более крупного предприятия. Оно не замедлило осуществиться в обмане Попова. Странная и замечательная участь постигла их на этом деле. Поставив посреди себя Протопопова, как живую вывеску, они сомкнулись вокруг него тесною толпою и под видом доставления ему денег и разных принадлежностей роскоши отправлялись дружно опустошать чужие карманы. Прежде всего наметили они ростовщиков, людей, желающих нажиться на займах, и у многих из них разною ложью успели вытянуть деньги, воспользовавшись их жадным и чисто слепым доверием к тому, что обещало прибыль и обогащение. Это слепое доверие упростило путь подсудимым.

Им можно было ограничиться одною пустою внешней обстановкою да громкими убеждениями в богатстве Протопопова и не понадобилось подтверждать эти уверения какими-либо особыми фактическими ложными удостоверениями. Так, они удачно обманули и побудили дать взаймы самых знатных ростовщиков — сосланного уже Пономарева и ныне временно по болезни избавленного от суда вашего подсудимого Султан-Шаха. И обманывая их, по не зависящим от себя причинам остановились, как увидим дальше, на поступках только безнравственных и бесчестных и еще не сделали их поступками преступными и наказуемыми. Что один раз было делом случайности, то не повторилось в другой. Они же, как только понадобилось, смело прибегнули к преступлениям. С ростовщиками возиться было трудно, долго, хлопотливо и скучно, давали они неохотно и мало, а компании, окружавшей Протопопова, нужно было скоро и много. Бросили они поэтому проницательные взоры свои в другую сторону, и взоры эти остановились на бывшем их же товарище и приятеле, свидетеле Попове. Решили они обобрать своего, и что особенно характерно, особенно ярко рисует личности подсудимых — решили это потому, что с этим своим «в последнее время» не только расстроились и выжидали, втайне злобствуя на него еще за Еремеевское дело, но и именно потому, что был «свой» человек одного с ними закала, человек сам ловкий, старый, знакомый всем им насквозь. Противник, думали они, будет сильный, достойный, борьба трудная — и победа сладкая. Пылкое самолюбие Давидовского и Шпейера не слабело и в особенности приятно щекотало это своего рода мошенническое молодечество, которое они видели в возможности своего давнишнего приятеля, надоевшего им, провести и вывести. Сказано — сделано. Усердно делали, хлопотали гг. Давидовский, Шпейер, усердно слушался и поддерживал их г. Протопопов, усердно помогали им в чем могли Калинин и покойный Крадовиль, усердно фигурировали гг. Либерман, Массари и М. Петрова в виде молчаливых бутафорских принадлежностей импровизированной мошеннической сцены, ловко одно за другим совершились все действия преступного обмана — и пять тысячных рысаков г. Попова быстро и притом безденежно предоставили себя в распоряжение гг. Шпейера, Давидовского, Протопопова и К°; но одних рысаков было мало, на них нельзя же было г. Протопопову, богатому помещику трех губерний, кататься верхом, понадобились экипажи, и взоры участников обратились на каретника Носова. Не устоял и каретник Носов, и скоро его экипажи присоединились к рысакам Попова. Наживали Давидовский и Шпейер, затеявши всю операцию, вовсе не в интересах Протопопова, а только под его фирмою, в интересах собственного своего бумажника. Но не суждено было им кататься в даром доставшихся экипажах Носова, на не дороже им стоивших рысаках Попова; не суждено было им также и с лишком 7-тысячную стоимость этих предметов положить в свой карман. Случилось происшествие совсем неожиданное. Коса нашла на камень и оказалось, что и на людей, много мудрости вносящих в преступление, всегда бывает довольно простоты. Победителем оказался один только из всех соучастников, тот, которого я не могу обвинить, потому что смерть избавила его от людского суда,— Крадовиль. Он удачно воспользовался обоюдной передачей ему Протопоповым экипажей и лошадей, которая по необходимости, для устранения всяких мер со стороны Попова была облечена в письменную и законную форму купли-продажи. Он взял экипажи и лошадей, будто бы ему проданных, на сохранение — взял и не отдал; Шпейеру и Давидовскому он весьма резонно объявил, что Протопопова он не знает и знать .не хочет, но что дело он имел с ними; что же до них касается, то с ними он экипажами и лошадьми делиться не станет, так как они оба раз ввели его в крупный убыток по покупке векселя Томановского, первого мужа свидетельницы г-жи Давидовской. За счет этого убытка он причисляет экипажи и лошадей. Таким образом обманувшие оказались обманутыми, и ни лошадьми Попова, ни экипажами Носова никому из компании, если не считать двухдневного летнего катанья, попользоваться не пришлось. Между тем Попов поднял шум, мир не устроился, явилось как бы легкое предвкушение уголовного преследования, и в неприятной перспективе выступают такие неприятные образы, как следователь, прокурорский надзор, подследственный арест, Окружной суд, присяжные заседатели; тогда стали думать о спасении и первым стал спасаться г. Шпейер, являя собою необычайный пример самого дерзкого и притом самого бессмысленного предательства; он бросился к следователю с жалобою и документами и нашел в себе достаточно духу, чтобы, будучи сам автором и душою обмана, обвинять в этом обмане своего послушного ученика Протопопова, а себя самого выставить его невинною жертвою. Справедливость не дала совершиться такому гнусному и грязному делу, и с первого шага следствия все не замедлило обнаружиться. Подсудимые жестоко поплатились на Поповском деле; судебная власть скоро увидела, с кем имеет дело; внезапно вспыхнуло потухавшее уже было Еремеевское дело; 18 декабря грянул выстрел, направленный в Славышенского; не ослабевая в трудолюбии и энергии, началась деятельность, обширная и всесторонняя, разоблачения совершенных подсудимыми преступлений. Вот в каком общем свете представляется мне это сложное и запутанное дело в обмане Попова и Носова, очерченное мною. Оно поможет вам вникнуть в смысл тех главных фактов и подробностей, которые укладываются между ее чертами. Оно позволяет мне также многие ненужные мелочи обойти молчанием».

Приступив к анализу данных судебного следствия, г. обвинитель сказал, что хотя обвинительная власть обыкновенно и бывает солидарна с потерпевшим лицом, но в деле Попова она не может не отвергнуть такую солидарность. «Если Протопопов и другие обманули своего же человека,— заметил он,— то обман через это не превращается в ненаказуемое деяние». Господин товарищ прокурор затем всецело поддерживал обвинение против Протопопова, Калинина, Марии Петровой и Либермана. Относительно Либермана он указал на близость сношений его с Протопоповым (написание векселей на его имя и пр.).

Затем, ссылаясь на необыкновенную сложность и необычайные размеры настоящего дела, обвинитель дополнил свою обвинительную речь против нотариуса Подковщикова двумя замечаниями. Во-первых, он припомнил присяжным заседателям рассказ Еремеевой о том, как она посещала контору нотариуса и предупреждала не совершать актов от имени ее мужа, и об обещании нотариуса не совершать актов, если Еремеев будет находиться в ненормальном состоянии. Во-вторых, он припомнил присяжным результат экспертизы подписей и сослался на их личный осмотр. Новый осмотр, по мнению г. товарища прокурора, не оставляет никакого сомнения в том, что Еремеев при подписании векселя находился в ненормальном состоянии. Далее г. товарищ прокурор продолжал:

«К декабрю 1871 года положение компании лиц, занимающих теперь места на скамье подсудимых, в достаточной степени выяснилось. На ней уже образовалось немало нравственных пятен, недоставало только кровавого пятна, и 19 декабря была пролита кровь, составляющая то пятно, которое бросает кровавый отблеск на всю скамью подсудимых. Преступление это было совершено спокойно, обдуманно и хладнокровно, точно речь шла о выпитом стакане воды».

Рассказав обстоятельства, при которых стало известно властям событие, совершившееся 19 декабря в номере Башкировой, господин обвинитель перешел к группировке тех данных, обнаруженных судебным следствием, которые должны привести к заключению, что убийство Славышенского совершено Башкировой не в запальчивости и раздражении, как она старалась представить на суде в своем пространном объяснении, а по обдуманному плану. «То, что застали в номере Башкировой лица, прибежавшие на крик Славышенского, могло быть самоубийством, или убийством случайным, или, наконец, убийством умышленным. Сначала старались выдать это за самоубийство; это остроумная выдумка, ложь очень удачная, показывающая, что она придумана умною головой. Но с таким объяснением не согласовались обстоятельства, при которых произошло убийство; этому противоречит направление и положение раны, нанесенной Славышенскому. Рана, произведенная пулей, оказалась перпендикулярною кости черепа и находящеюся позади левого уха, почти на затылке. Что в номере Башкировой произошло не самоубийство, тому служат неотразимым доказательством слова, которые произносил с криком Славышенский после раздавшегося выстрела. «Меня убивают», «меня убили»,— вот зов, на который сбежались люди. Да Славышенский и не мог решиться на самоубийство; в этом убеждает нас все, что нам известно об этой личности. Он был человеком трусливым, мелочным и неспособным на тот, хотя бы только моментальный, подъем духовных и физических сил, который требуется для совершения подобного противоестественного деяния. От этого объяснения обстоятельств, при которых приключилась смерть Славышенского, Башкирова отказалась уже при втором допросе у следователя. Последнее показание свое у следователя она с некоторыми изменениями повторила и на суде. Если вспомнить то, что она говорила здесь в продолжение многих часов, то нельзя не обратить внимания на тот характерный признак этого рассказа, что она передает события весьма отдаленные и совсем к делу не идущие с замечательною отчетливостью и самыми мелочными подробностями: точно так же описывает историю своего продолжительного знакомства со Славышенским, помнит все с удивительною ясностью и забывает одни лишь подробности, при которых был сделан ею выстрел в Славышенского. Но эти подробности занесены с ее слов в показание, данное ею на предварительном следствии. Почему она так ведет свой рассказ на суде, понять легко. Она, так сказать, запрашивает у своих судей много, с тем чтобы получить мало, она уже не отрицает убийства, но старается выгородить для себя признание, что она совершила его в запальчивости и раздражении, и рассказывает, что она совершила его случайно. Это стремление совершенно естественно в момент, когда решается ее судьба, но она не заслуживает того снисхождения, которого добивается. Она не говорит о подробностях злодеяния, ею совершенного, но мы знаем их помимо ее рассказа; мы видим их ясно и отчетливо из обстоятельств дела. Она говорит, что в запальчивости ударила Славышенского револьвером, из которого произошел выстрел. Но это неправда. При убийстве в запальчивости к нему не готовятся. А что Башкирова готовилась к убийству, в этом не может быть никакого сомнения. Зачем оказался у нее револьвер? Ведь револьвер не женская игрушка, хотя Давидовский и рекомендовал ей таким образом это огнестрельное оружие. Зачем револьвер оказался заряженным? Отчего он лежал на таком месте, откуда его можно было достать, протянув руку с постели, на которой лежала Башкирова? Нельзя также не придать большого значения тому, что за Славышенским на этот раз было послано. Мало того, 18 числа, накануне, Башкирова после жестокой ссоры со Славышенским против обыкновения первая отправляется к нему и предлагает мириться. Наконец, Никифоровой, которую она за ним посылает, она велит передать ему, что «если он может не скандалить, то она приглашает его к себе»,— говорятся такие слова, которых Славышенский не привык слышать и которые должны были на него подействовать самым неприятным образом; он, действительно, ни минуты не медля, является на зов Башкировой. Он не только приходит в подготовленную ему ловушку, но за ним еще запирают дверь,— это ли не приготовления? Если какое-нибудь действие производится человеком в безотчетном состоянии крайнего возбуждения, то за этим действием тотчас следует реакция, ослабление всех сил. Не так было с Башкировой. Убедившись, что рана, нанесенная ею Славышенскому, не сразу привела к желанному концу, она с остервенением бросается на него с подушкой и начинает душить его. В этом нельзя не видеть проявления той кипучей злобы, которая охватывает человека, когда он видит, что обдуманное и опасное предприятие его не хочет осуществиться. Действительно, люди, сбежавшиеся на крик Славышенского, застали Башкирову со зверским выражением и распущенными волосами сидящею на кровати и судорожно вцепившеюся в окровавленную подушку. Не так поступает после преступления человек, совершивший его в исступлении, как поступила Башкирова. Хоронить концы и уничтожать следы преступления может только тот, кто сознательно и умышленно совершил его. Башкирова же вслед за убийством принимает различные меры предосторожности; выковыривает шпилькой пулю, сидящую в печной глазури, и бросает ее в ведро с водой, выбрасывает ящик с патронами и, наконец, учит Никифорову, как ей показать о случившемся. Важно также вспомнить, что за несколько дней до убийства Башкирова пробует стрелять из револьвера в своем номере, и то, что, рассердившись на Никифорову, она говорит ей: «Смотри, чтоб я не пустила тебе пулю в лоб вместо Славышенского».

Но если Башкировой совершено убийство умышленное, то могла ли она решиться на этот шаг самостоятельно, по собственной инициативе? Против такого вывода, кроме показания самой Башкировой, говорят все известные нам обстоятельства дела; участие третьего лица логически вытекает из них. Башкирова не такого характера человек, чтобы сделать подобный решительный и во всяком случае энергичный шаг. Она женщина с темным прошедшим и такого поведения, над которым лучше всего опустить завесу. Отношения ее к Славышенскому стали давно принимать враждебный характер. Они не раз ссорились, бранились и дрались, и ничего решительного из этого не выходило. Причина тому — чувство, которое испытывала к Славышенскому Башкирова. Она вообще не человек сильных и глубоких чувств, под давлением которых можно отважиться на отчаянный шаг. Отношения ее к Славышенскому были отношениями лица, заинтересованного материально, к человеку любящему. Она всегда могла оставить его, и Славышенский это чувствовал. По показанию одного из свидетелей, чтобы привязать ее к себе, он взял с нее вексель, при помощи которого мог постоянно пугать ее долговым отделением, если она его бросит; у всякого человека бывают оригинальные проявления любви. Славышенский был человек вспыльчивый, но не злопамятный, и победительницей в ссорах всегда выходила Башкирова; чего же еще было нужно? Сообразив все это, нельзя не прийти к заключению, что руку Башкировой направляла другая рука — рука сильная, опытная. Так говорит и Славышенский в своем предсмертном показании; он говорит, что Башкирова была орудием, которым воспользовался другой человек. Обвинение не может не разделять этого мнения и заявляет на основании глубокого убеждения, что этот другой человек был не кто иной, как подсудимый Иван Давидовский. Однако открыть его участие в деле нелегко; к этому встречается множество препятствий, сопутствующих всегда обвинению человека, который не сам совершает преступление, а выбирает для этого орудием другого и сам прячется во тьме, который, действуя чужими руками, тщательно заметает следы своей деятельности и своего участия. Но следуя старому правилу — «ищи, кому было выгодно сделать преступление, и ты нападешь на след самого преступника» — обвинение собрало достаточно данных для того, чтобы убедиться, что в смерти Славышенского нуждался Давидовский (может быть, не для одного себя), и что он подговорил на убийство Башкирову.

Историю отношений Давидовского к Славышенскому надо вести издалека. Материалом для этого может служить их переписка, из которой некоторые письма читаны в суде. Из них видно, что Славышенский был адвокатом, юрисконсультом всей компании, окружавшей Давидовского, Славышенский долго служил в уголовной палате и был таким криминалистом, в каком нуждалась эта компания. Отношения к нему Давидовского в конце шестидесятых годов видны из двух писем его, к Славышенскому и другого, к Либерману и к брату своему Петру. К Славышенскому он обращается со словами: «Дорогой Сергей Федорович», а в письме к своим он называет его дурным человеком, который уже несколько раз их выдавал. Когда было возбуждено Еремеевское дело, то, по показанию самого Давидовского, немедленно потребовался совет Славышенского; за этот совет ему было обещано 100 рублей. Этих денег ему не отдали; кроме того, Славышенского начинала злить эта компания тем, что он замечал, как она привлекала к себе Башкирову. Он по натуре был очень ревнив, а здесь его ревность, может быть, имела основание. Вследствие этого Славышенский стал высказывать угрозы, что он донесет властям о каких-то преступлениях; за это его однажды при Протопопове побил Шпейер. О том, что Славышенский знал о проделках некоторых из подсудимых, свидетельствует Попов, по словам которого, Славышенский, встретясь с ним в суде, говорил, что он знает о многих преступлениях Шпейера и Давидовского. На суде было также прочитано письмо Славышенского, найденное у Шпейера, в котором высказывается угроза, что если ему не будет в скором времени уплачен долг, то уже будет поздно. Об Еремеевском деле, как известно присяжным, 2 декабря 1871 года прокурором было представлено в палату заключение о прекращении. Казалось бы, что теперь угрозы Славышенского не могли казаться опасными. Но через несколько дней по прошению Попова было возбуждено против тех же лиц новое преследование, и они могли почувствовать новый страх перед Славышенским; как известно, вследствие дела Попова некоторые из подсудимых были взяты под стражу, и Еремеевское дело 31 декабря возвращено к доследованию.

Такова побудительная причина, которая могла породить в Давидовском желание смерти Славышенского. Как же он проявил такое свое желание? Об этом убедительно свидетельствует Башкирова в показаниях, данных ею на предварительном следствии и на суде. Последнее показание ее, в котором она, по-видимому, выгораживает Давидовского, для него еще опаснее. Если б она в своем показании сваливала всю вину на Давидовского, тогда можно было бы подумать, что подробности, касающиеся этого подговора, ею придуманы; но такого подозрения нельзя иметь теперь, когда смысл ее рассказа сводится к тому, что она по собственному побуждению, даже случайно убила Славышенского. Впрочем, передаваемые ею подробности такого рода, каких не могла подумать неразвитая и простая женщина, подобная Башкировой. Она, сама не сознавая этого, рисует нам поразительную и верную картину того, как подговаривал ее Давидовский и как действительно должен был вести свой подговор такой сильный и умный человек, как он. Простой человек совершает и преступления просто; если он подговаривает на преступление, то он делает это прямо: человеку, избранному орудием, он говорит: «Такой-то мне не нравится, убейте его», и приносит нужное оружие. Не так поступает Давидовский. Он систематически напитывает ядом душу человека, назначенного им орудием для достижения своих целей, и подготовляет его к нужному действию так, чтобы тот сам этого не заметил и поступил согласно желанию Давидовского как бы по собственной воле. Башкирова рассказывает о первом своем свидании с Давидовским и говорит, что она до сих пор помнит пронизывающий взгляд, которым он разглядывал ее. Так и чувствуется, что Давидовский с первого же знакомства с Башкировой хотел заглянуть ей в душу и узнать, каков она экземпляр и какое можно сделать из нее употребление. По-видимому, он скоро ее изучил. Приехав однажды к ней после недавней ссоры ее со Славышенским, о чем он мог узнать от Чебоксаровой, он роняет такое замечание: «Эх, вы, женщины, женщины! Вот вы поссорились, а там, смотри, и помиритесь». Это первый булавочный укол, который он делает самолюбию Башкировой. Когда затем, не без его участия в этом, ссоры и драки между Башкировой и Славышенским становятся чаще, он учащает свои посещения Башкировой. Когда Башкирова жалуется ему, и однажды сказала, что она была бы готова застрелить Славышенского из ружья, он говорит ей, что ружье не дамское оружие, а вот револьвер — это как раз подходящее и для женщины оружие. Таким образом передается Башкировой револьвер, из которого она должна убить Славышенского, и делается это с необыкновенным мастерством. В душе Башкировой, женщины самолюбивой, злопамятной и не особенно мягкой, от всех этих приготовлений след неприязни к Славышенскому делается все глубже и глубже. Почти таким же образом передает ей Давидовский ящик с патронами. Нужна вещь для заклада — Давидовский приносит ей как бы для этой цели названный ящик. Башкирова спрашивает, как стрелять этими патронами, и наводит револьвер на Давидовского. Он говорит ей: «Меня не нужно, вы лучше укокошьте Славышенского». Таким путем он растравляет ее душевную рану и направляет ее на кровавый замысел. При этом Давидовский постоянно старается выразить ей свое расположение, дает ей небольшие деньги и при таком случае однажды говорит ей: «Сердце у меня горячее, да денег мало». Таким путем следует один булавочный укол за другим. За два дня до убийства Давидовский говорит Башкировой, что Славышенский возбудил против нее уголовное преследование, и при этом уже высказывается откровенно: «Он негодяй, дурной человек. Где ваш револьвер? Отчего вы старого черта не укокошите?» Таков медленный и верный процесс подготовления Давидовским чужой души к преступлению. Труды его увенчались полным успехом, и желанный результат достигнут». Затем г. обвинитель перешел к критике тех возражений, которые приводил Давидовский против рассказа и оговора Башкировой.

«Сначала он говорил, что был у Башкировой не более двух раз, но в противном уличают его Чебоксарова и половые гостиницы. Протопопов говорил на суде, что он на предварительном следствии давал вынужденное показание против Давидовского. Но ему ни здесь, ни там особенной веры придавать нельзя. Никифорова отчасти изменила свое показание на суде; но это только показывает, что она податливее, нежели Башкирова, так как здесь выяснилось, что Никифорова содержалась в одной части с Давидовским. Г-жа Давидовская явилась на суд, как оскорбленная жена, для опровержения улик, собранных против ее мужа. Нельзя же считать доводом то, что она говорила, что если бы Давидовский был таким, каким его представляет себе обвинительная власть, то она не вышла бы за него замуж: условия суда и супружеского союза ничего общего между собою не имеют. Главнее же всего этого признание, сделанное на предварительном следствии самим Давидовским. Как бы он ни объяснил происхождение его, из дела этого невозможно вычеркнуть. Если он дал его для того, чтобы воспользоваться свободой для опровержения улик, собранных против него, то для чего он этого не сделал; ведь он заключен под стражу только осенью прошедшего года.

Что касается сообщничества Никифоровой, то в одном изобличает ее собственное признание, согласное с показанием Башкировой. Мотивы, какие она при этом имела, станут понятны, если обратить внимание на то, что она с Башкировой принадлежат к той сфере, где интересы госпожи и служанки почти совпадают. Данные судебного следствия дают нам возможность очертить довольно рельефно нравственный облик Пегова. Свидетель Леонтьев, которому он отдан был на исправление, отозвался о нем как о человеке, обладающем в высшей степени увлекающейся натурой. Но если Пегов и увлекался, когда был мальчиком, и увлечения его не имели тогда преступного характера, то в настоящее время он представляется юношей глубоко испорченным и безвозвратно погибшим. Вывод этот ужасен, но имеет прочное основание во всей прошлой жизни подсудимого. С самого раннего детства Пегова окружали в родительском доме горячая любовь, нежная заботливость, старания направить его на путь истины и добра. Но мальчику пришлась не по вкусу тихая семейная жизнь в родительском доме, и с первых лет отрочества его манит в загородные рестораны на грубые оргии и скандальные кутежи. Ученье не идет на ум молодому Пегову, несмотря на все старания его отца в этом отношении. Поведение Пегова благодаря его диким выходкам сделалось просто невыносимым для его домашних (появление в гусарском мундире и размахивание саблей). Шалости Пегова стали переходить всякую меру, и любящий отец не остановился пред тем, чтобы силой своей родительской власти отдать его в исправительное заведение. Но это заключение на него не подействовало, и отец, взяв его оттуда, попробовал еще раз приучить к серьезному труду и порядочной жизни. Но Пегов, следуя влечению своей природы, рвался на свободу и нашел ее вне родительского дома, в своей любимой компании».

Вслед за этим господин обвинитель перешел ко второй группе, которую он назвал «Пеговскою», и начал с подложных векселей, выданных Пеговым, предварительно охарактеризовав личность подсудимого Пегова.

Людей, окружавших Пегова, господин обвинитель разделил на две категории: «С одной стороны, жадные ростовщики, ищущие удобного случая поживиться на счет ближнего вообще, а от молодых людей в особенности таковы; подсудимые богатый купец Фирсов и бывший черниговский городничий, горбатовский окружной начальник и отставной штаб-ротмистр Жердецкий. Другая категория — это молодые люди, нуждающиеся в деньгах и не всегда разборчивые в способах для их добывания». Затем господин обвинитель сделал несколько общих замечаний, касающихся всех подсудимых по этому делу, а именно: он остановился на разрешении общего вопроса о том факте, что подсудимые, принимая и пуская в обращение векселя Пегова, знали об их подложности. По мнению обвинителя, не было возможности не знать этого, и вот по каким причинам: Пегов в то время, как выдавал векселя, был несовершеннолетним и очень моложав на вид; изгнание его из родительского дома ясно доказывало разрыв между Пеговым и его отцом; кроме того, известно было, что Пегов-отец не только не выдавал никому доверенности на право кредитоваться его именем, но даже и сам никогда векселей не выдавал».

Изложив улики против Жардецкого, Фирсова и Массари (Пегов сознался в их подлоге), г. обвинитель коснулся в нескольких словах и положения Поливанова в настоящем деле.

«Поливанов, сын достаточных и пользующихся общим уважением родителей, в настоящее время занимает совершенно не соответствующее ему место. Привлечение его по настоящему делу есть результат не совсем осторожного знакомства с людьми, подобному Пегову, о каковом знакомстве, вероятно, немало сожалел в последние годы и сам Поливанов». Отметив сдержанность и скромное поведение Поливанова на суде, а также и простоту, с которою он поддерживал на суде свои объяснения, данные на предварительном следствии, г. обвинитель тем не менее полагал, что сообщество с дурными людьми бросает на Поливанова некоторую тень, и поддерживал против него обвинение в том, что он принял и учел за 25 руб. вексель Пегова в 4 тысячи рублей, подписанный им, Пеговым, по доверенности отца, зная, что тот не писал такой доверенности. Ссылаясь на показание Жардецких и Абрамова, г. товарищ прокурора считал доказанным это заявление, не утверждая, однако, чтобы Поливанов имел какую-нибудь выгоду при учете векселя за 25 рублей.

Рассмотрев затем обвинение против Пегова в ограблении повара Васильева и похищении сумки с 50 тысячами рублей, обвинитель пришел к заключению, что Пегов последним делом завершил свое нравственное падение. «Молод он,— сказал обвинитель,— но старо в нем преступное направление, стара в нем опытность, перед ним теперь только одна дорога!» В обстоятельствах дела обвинитель не усмотрел ни одного мотива не только для оправдания подсудимого, но и для оказания ему снисхождения. «Только ваш строгий приговор,— заключил он,— может что-нибудь сделать для Пегова».

После Пеговских дел обвинение перешло к делам «арестантской группы». «Дела эти,— заметил г. обвинитель,— возникли и развивались в стенах Московского тюремного замка и являются типическим продуктом «старой русской тюрьмы», давно уже осужденной в законодательных сферах и ждущей со дня на день реформы. Я как представитель обвинительной власти в интересах истины должен заявить, что за высокими стенами тюремного замка совершается много такого, чего нельзя было бы ожидать. Какие можно придумать преграды, которые бы не пали под давлением сильной воли и неудержимых страстей! В тюрьме существует совершенно особый, своеобразный мир, вполне отделенный от мира общественного. В этом мире, отделенном высокою оградой от всего остального мира, весьма легко и удобно составляются преступные сообщества, о которых так много и так красноречиво рассказывал Щукин». Излагая первое дело из арестантской группы — дело о векселях Пятово — и поддерживая обвинение против Верещагина, Плеханова, Голумбиевского и Змиевой, г. обвинитель между прочим остановился на оговоре первыми двумя в написании текста векселя сосланного в Сибирь Лонцкого; этот оговор он объяснил желанием подсудимых набросить тень на беспристрастие судебного следователя и прокурорского надзора.

Затем господин прокурор приступил к обвинению по так называемому «банковскому» делу. Прежде всего он остановился на «роковой борьбе», происходившей на суде между Неофитовым и Щукиным. Не беря на себя разрешение этого спора, г. обвинитель предоставил его всецело судейскому разумению присяжных заседателей, ограничившись представлением некоторых доводов. Объяснения Неофитова он находил безусловно несправедливыми; что же касается рассказа Щукина, то в нем, по мнению обвинителя, было больше искренности, чем во всех подсудимых, вместе взятых. Не будь показания Муравлева и некоторых других данных, г. товарищ прокурора отказался бы вовсе от обвинения Щукина. Судьбу Щукиной обвинитель также всецело предоставил усмотрению присяжных. Против всех других подсудимых: Неофитова, Огонь-Догановского и Верещагина, г. прокурор поддерживал энергично обвинение в сбыте банковых билетов. Относительно Верещагина он, между прочим, заметил, что если признать справедливыми его объяснения на суде, то все же виновность его представляется доказанною: он сбывал билеты судебному следователю для облегчения своей участи, то есть ради личного интереса, и потому один подлежит ответственности.

После краткого обвинения по делу о краже у Яфа, направленного против Голумбиевского-Бобка и Чистякова, обвиняемого в укрывательстве этой кражи, г. обвинитель перешел к обвинению Огонь-Догановского и Долгорукова в мошенническом обмане 20 лиц, нанятых с залогами. Признавая участие Долгорукова второстепенным, г. обвинитель с особенною силой остановился на обвинении Огонь-Догановского, находя в его действиях признаки высшей преступности и испорченности.

Наконец, господин обвинитель изложил обвинение по Артемьевскому делу (кража и обман) против Николая Калустова, Дмитриева-Мамонова, Соколовой и Засецкого. Обвинитель в особенности отметил бьющее в глаза ухарство, с которым Калустов давал свои объяснения на суде. Сопоставив простые, чистосердечные показания Артемьева с объяснениями подсудимых, обвинитель указал на полную несостоятельность последних. Назвав поступки обвиняемых одним из возмутительных разоблачений человеческой природы, свое обвинение их г. обвинитель заключил так: «Засыпкин в своем объяснении сказал, что знал Дмитриева-Мамонова, когда тот служил в гусарах, именно в то время, когда он имел доступ в лучшее общество. Мамонов, по словам Засыпкина, воспитанный в привычках прежней барской жизни, подобно большинству нашей молодежи, неспособен был к труду и жил свыше своих средств. Этот отзыв бросает некоторый свет на настоящее дело... Но пало крепостное право, так пусть падут также и порожденные им исчадия!»

Речь господина обвинителя дошла до разбора преступлений, учиненных в 1874 году. Но прежде чем перейти к этим делам, г. обвинитель уделил по нескольку слов на обвинение Протопопова и Массари в подделке векселей от имени Ивашкиной и на дело о растрате Дмитриевым-Мамоновым 125 рублей, принадлежавших Калустову. Относительно первого дела обвинитель обратил особенное внимание присяжных на то, что Ивашкина, от имени которой были подделаны векселя, попечительница детей Протопопова и единственная их опора и защита. Что же касается второго дела, то оно, по словам обвинителя, в настоящем процессе играет роль небольшого вставного эпизода, весьма характерного для личности Дмитриева-Мамонова. Он на суде несколько раз выражал недоумение, что против него возбуждено обвинение в растрате денег Калустова, который не заявляет никакой претензии относительно этих денег и не считает себя потерпевшим лицом. Но напрасно Дмитриев-Мамонов так настойчиво выставляет эту сторону дела: дела о растрате рассматриваются и преследуются помимо частной жалобы. Характерно же то, что деньги эти Калустов дал Мамонову для вознаграждения Артемьева, которого они вместе за несколько времени до того обокрали; казалось бы, что эти 125 рублей должны были жечь руки Мамонову, но на деле ничего подобного не заметно: он, напротив, спешит истратить их на свои собственные развлечения.

Выдающимся из деяний, совершенных в 1874 году, должно считать обман Логинова. Обман этот получил свое осуществление под гостеприимною сенью гостиницы «Россия», что на Маросейке. Обвинитель заявил, что он не может обвинение по этому делу поддерживать в той форме, в какой оно занесено в обвинительный акт. «Как известно, лица, причастные этому обману, по обвинительному акту обвиняются в совершении его составленною для того шайкой. Но на судебном следствии предположение о шайке не подтвердилось, и потому в этом виде обвинение падает. От этого, конечно, не изменяется существо обмана, жертвой коего стал Логинов. Из данных судебного следствия вытекает лишь тот вывод, что окружавшая Дмитриева-Мамонова обстановка и приближенные к нему лица составляли, так сказать, летучую мошенническую компанию. Декорации, которыми располагал номер Дмитриева-Мамонова, не были постоянными украшениями, а пускались в дело в случае надобности, какая почувствовалась, например, для заключения договора с Логиновым о доставке несметного количества винных этикеток для произведений несуществующего винокуренного завода мнимого графа Дмитриева-Мамонова. Дмитриев-Мамонов отрицает, чтоб он принимал активное участие в этой сделке. С ним можно в этом согласиться; он действительно составлял лишь принадлежность мошеннической конторы, но это нимало не избавляет его от ответственности: он знал, для чего его сподвижники употребляли его имя, и принимал в их проделках в таком виде вполне сознательное участие. Неопровержимым доказательством последнего служит представленное в суде Барбеем письмо к нему Дмитриева-Мамонова, в котором говорится тоном богатого и сановного человека о имеющих последовать от него заказах сельскохозяйственных машин. Участие Смирнова в настоящем деле выясняется показанием пострадавшего Логинова: в богатстве и аккуратности Дмитриева-Мамонова уверял его не кто иной, как сам Смирнов».

Затем господин товарищ прокурора перешел к делу Каулина. «Ввиду сознания подсудимых на предварительном следствии об этом деле нечего было бы много говорить, если бы на суде Верещагин и Плеханов не пытались вынести всю тяжесть этого обвинение на своих многострадальных плечах. Обвиняемый Протопопов и тут не преминул указать на отсутствие потерпевших от преступления лиц, как будто от преступлений должен страдать только карман частных лиц, а интересы общества, нравственности, закона не должны иметь при этом никакого значения. В настоящем деле в числе привлеченных к ответственности фигурирует Андреев, который, по-видимому, чувствует себя гораздо более оскорбленным тем, что в обвинительном акте он назван странствующим антрепренером Аверино, нежели всеми позорными преступлениями, в которых он обвиняется. Дело Каулина дает основание думать, что высказанные Андреевым в найденном у него прошении на имя петербургского прокурора признания в том, что он поставил себе целью испытать неоткрытые полицией и прокурорским надзором лазеи нового порядка судопроизводства, и в том, что он на этом таинственном пути в течение двух лет совершил около 85 преступлений,— что эти признания заключают в себе долю правды. Восьмидесяти пяти преступлений он, вероятно, не совершил, некоторая доля этого количества лежит на его совести».

Сказав несколько слов по делу об отправлении через транспортные конторы пустых сундуков, обвинитель перешел к подложным векселям от имени князя Голицына. «При определении степени виновности многих лиц, привлеченных по этому делу, нельзя не остановиться на том оправдании, которое приводит в свою пользу подсудимый Протопопов. Он говорит, что сама следственная власть заставила его добывать себе незаконными путями средства к жизни. Выпущенный из-под ареста, он должен был проживать по реверсу, выданному ему следователем; а с этим видом на жительство он будто бы нигде не мог найти себе приюта; при этом Протопопов выражал удивление, почему следователь нашел нужным применить к нему самую строгую меру пресечения способа уклоняться от следствия, и почему он не мог довольствоваться для этого полицейским надзором. По этому поводу следует категорически сказать, что полицейский надзор в подобных случаях не имеет никакого значения и фактически сводится к нулю. Что же касается путей и средств, которые оставались еще Протопопову для честной жизни, то лучше было идти на поденную работу, бить камни или чинить мостовую, нежели доставать при помощи подложных векселей 9 тысяч рублей, из коих 900 рублей тут же были употреблены на покупку мягкой мебели». Поддерживая далее обвинение против Дружинина и Никитина, г. товарищ прокурора почти отказался поддерживать обвинение против г-жи Шпейер. «Виновность ее в настоящем деле, по его словам, чисто формальная, но нравственная сторона говорит вполне в ее пользу; она действительно стала жертвой несчастного стечения обстоятельств; на эту сторону, конечно, будет в свое время указано присяжным защитой».

Рассказав в кратких словах остальные обвинения, г. товарищ прокурора повторил высказанный им еще на судебном следствии отказ от обвинения Долгорукова в обмане Гарниш.

После этого оставалось еще разобрать обвинение в кощунстве. «На суде это дело,— как выразился обвинитель,— появилось в довольно бледном цвете вследствие отсутствия души этого дела — Шпейера. Кощунское подражание скорбному таинству смерти тем не менее вполне доказано. Если подсудимые хотят выдавать это за шалость, то это само указывает на кощунский характер их поступка. Совершили они его из молодечества, чтобы показать, что нам, мол, все нипочем, все сойдет безнаказанно. Но это поведение должны заклеймить своим обвинительным приговором присяжные, дабы и другим неповадно было так делать. При этом присяжным нечего стесняться тем, что это деяние совершено подсудимыми в состоянии опьянения: закон наш предусматривает такие случаи, и под эту статью и подведено в обвинительном акте настоящее преступление».

За рассмотрением всех отдельных обвинений господин обвинитель приступил к обвинению в составлении некоторыми из подсудимых в разное время трех злонамеренных шаек. «Против этого обвинения уже на судебном следствии раздавались со стороны подсудимых и их защитников неоднократные протесты. В этих протестах кроется простое недоразумение. Недоразумение это происходит вследствие смешения понятия о шайке нашего уголовного закона с фантастическим представлением о каком-то «клубе червонных валетов», но, как было уже сказано, это романическое название не имеет ничего общего с простым понятием о русской шайке. По понятию нашего законодательства, шайкой называется такое злонамеренное сообщество, состоящее из нескольких лиц, не менее трех, которые уговаривались между собою на совершение преступлений. При этом надо различать два вида шайки. Первый, когда лица условливаются на совершение одного только преступления, но условливаются об этом таким образом, что роль каждого из участников определяется наперед; тут существует также соразмерное распределение добычи. Другой вид шайки, предусматриваемый нашим Уложением, тот, где лица условливаются не на совершение какого-либо определенного преступления, а просто на совершение преступлений; здесь достаточно, чтоб эти условленные преступления были определены только в роде, например, против собственности, и не требуется никакой определенной заранее организации. В составлении последнего рода шаек обвиняются некоторые из подсудимых за различные периоды времени. Что эти лица твердо решили между собою опустошать чужие карманы, в этом не может быть никакого сомнения. Что эти преступления совершались по общему и предварительному соглашению, в этом можно убедиться, по отношению к первой шайке, например, по письму Протопопова к Шпейеру, где говорится о Калустове. О нем говорится, что хотя он человек и неумный, но работник хороший; если он не особенно проницателен, то зато человек исполнительный. Смысл этих слов только один, и именно тот, который видит в них обвинение. Не может также подлежать сомнению, что лица, обвиняемые по делам о векселях Ивашкиной, Каулина и Голицына, об отправлении пустых сундуков через транспортную контору, по делам об обмане Наджарова и Логинова, уговорились между собою жить подлогами и мошенничеством. Что же касается третьей шайки, составившейся в 1874 году в тюрьме с целью подделывать банковые билеты, то о ней перед присяжными с неподдельным красноречием распространялся на суде подсудимый Щукин».

Затем обвинитель заключил так: «Немного остается говорить обвинению. Смею думать, что насколько хватило сил и было возможно — задача его исполнена. Доказано совершение всех преступлений, составляющих предмет дела, доказана виновность тех, которые их совершили, доказана и настоятельная, неопровержимая необходимость того, чтобы виновные, все без изъятия, каждый по мере содеянного, были осуждены возмущенной общественной совестью. Моя задача исполнена — скоро наступит время исполнения вашей, скоро, как только смолкнет сейчас имеющий раздаться гул красноречивых речей моих уважаемых противников. И вот когда в вашей совещательной комнате пробьет час подсудимых и будет решаться их участь вместе с участью всех тех великих истин, которые ими попраны, оскорблены и нарушены, в последнюю решительную минуту, когда ваши совещания будут приближаться к концу, вспомните мою последнюю просьбу, обращенную к вам. Перед тем, как рука вашего старшины станет писать на вопросном листе роковые ответы, окиньте еще раз мысленным взором картину всего того, что в этой зале прошло перед вами, того, что вы узнали о преступлениях подсудимых, отданных вам на суд. Непривлекательною, мрачною и возмутительною предстанет перед вами нравственная ее сторона. Чего не увидите вы в ней! Забвение всех правил совести и чести, безмерная потеря способности краснеть перед тем, что дурно и постыдно, сознательная и спокойная бесчестность везде и во всем, торг всем, чем можно торговать с какою-либо выгодой, холодный и презрительный цинизм в самых безнравственных поступках, расчетливая, твердая решимость идти по всяким темным путям, ко всякой темной цели, готовности при всяком удобном случае отнять у ближнего что можно, а бедняка хоть пустить по миру. Тонкий ум, изобретательность неисчерпаемая, ловкость на все преступное, или же бессилие и безучастность на все хорошее, извращение всех нормальных человеческих стремлений и глубоко испорченное воображение в довольстве жизни самого дикого разгула и самой грубой чувственности, мелкое тщеславие и безумная, не знающая пределов дерзость перед тем, что скрыто в беде и скудности, малодушное предательство товарищей и трусость — и под страшной цепью этих страшных свойств, поставляющих владычество одной могучей, всеобъемлющей корысти, жажды денег и наслаждений низкого разбора.

Горько и безотрадно это зрелище поклонения золотому тельцу, вид людей, всю жизнь свою распростертых во прахе пред ним, все для него оставивших, все отвергнувших и забывших. Негде в этой картине остановиться мысли, тщетно ловящей хоть проблеск света, не на чем отдохнуть возмущенному и негодующему чувству,— все безутешно и сухо, и для добра все глухо и мертво. Но не останавливайтесь, милостивые государи, исключительно на этой ужасающей в своей наготе и ясности нравственной стороне дела, не сосредоточивайте только на ней ваших суждений, не кладите ее одну в основание вашего приговора,— не делайте этого, потому что тогда в вашем суждении чувство возьмет перевес над рассудком, человек заслонит собою судью — и вы не будете уже в ограниченной области судебной истины. Пусть перед вами с решающей и первенствующей силой предстанет другая главная сторона выслушанного вами дела,— сторона фактическая, законная сторона, где господствует мрачная истина и простой здравый смысл, где выводы так ясны и просты, как вывод о том, что дважды два составляет четыре. Неутешительна для подсудимых и эта сторона, немного надежды дает она им. Они легко укладываются в числовые, почти статистические данные, в цифры, слагающиеся из фактов, неутешных в своей страшной наглядности. Их нельзя ни закрыть, ни сдвинуть с места, ни смягчить их жестокой души. Обвиняя всех подсудимых, кроме особо уваженных и исключенных, признавая их всех неразрывно и тесно связанными между собою, я считаю не лишним заключить свое изложение небольшою молчаливою аргументациею цифр, маленькою картиною чисел, тщательно и осторожно извлеченных мною из дела. Мне кажется, что гармония, которую они представляют, не будет лишена поучительности. Я тем более имею право привести эти данные, что сами подсудимые в течение всего судебного следствия усердно действовали на таком же пути. Они забросали нас числами, цифрами, суммами, они вводили нас в целый лес своих бесконечных взаимных долгов и расчетов, они приглашали нас погрузиться в самую глубину того, кто кому должен, и сколько должен, и почему задолжал, и у кого какие с кем были темные денежные дела, и кому сколько, с кого и за что приходится получить, кто с кого и за что именно требовал, и дал ли тот или не дал, зачел или вычел, на что именно нужны были деньги, и куда они употреблены, и что осталось еще неоплаченным, и какие из этого возникли взаимные отношения: дружба и преданность, раздоры, ненависть или вражда. Вы внимательно слушали эту огромную массу денежных и личных счетов, которыми были исполнены объяснения подсудимых в свое оправдание,— выслушайте теперь снисходительно и небольшой, хоть, может быть, и выразительный, последний расчет и обвинения. Если к колоссальному делу, нами исследованному, мы применим бесхитростное арифметическое счисление и при этом счислении условимся, как это требует и уголовный закон, каждый подложно составленный документ, каждый обман, совершенный над одним лицом, считать за отдельный подлог, отдельное мошенничество и условимся, кроме того, к потерпевшим причислять всех тех, доброе имя которых было затронуто подлогами от их имени, а обобранными будем считать только тех, которые действительно тяжко пострадали в материальном отношении, мы увидим, что на последней, конечной странице общественного поприща соединенных вместе подсудимых написано: подложных векселей — 23, переделанных банковых билетов — 4, разных подложных казенных нотариальных бумаг — 4, итого всего подлогов— 31. Обманов, мошенничеств на сумму более 300 рублей — 15, мошенничеств на сумму менее 300 рублей — 14, вовлечений посредством обмана в невыгодные сделки — 13, итого всех мошенничеств — 42, из них обманов с особыми приготовлениями, т. е. со сложной мошеннической обстановкой — 22. Краж — 4, из них с подобранными ключами — 1, на сумму 50 тысяч рублей, 1 — с наведением похитителей на дом своего хозяина, растрата — 1, грабеж — 1, кощунство —1, шаек, составленных для краж, подлогов и обманов — 4 и в заключение одно убийство. Преступления направлены против собственности — все, кроме трех — оскорбления должностного лица, кощунства и убийства.

Всех потерпевших, не считая в этом числе нескольких подсудимых,— 59. Из них обобранных, частью в своем избытке и частью в своем последнем достоянии,— 49 человек. Таков короткий и простой расчет, который обвинение составило и представляет вам на основании 9-летней деятельности подсудимых. По этому исследованному расчету, именем закона и правосудия, я приглашаю их к расплате пред вашим справедливым судом».

Поверенный торгового дома «Г. Волкова сыновья» Невядомский, обратив внимание присяжных заседателей на дело о составлении подложного векселя с бланком князя Голицына, учтенного в конторе торгового дома Волковых, и указав на признание всеми подсудимыми факта подлога, на бесспорность его, доказывал, что в подлоге этого векселя принимали участие, кроме Протопопова, Верещагина, Плеханова и Понасевича, сознавшихся в этом, также Дружинин и Мейерович, хотя они и отвергали на судебном следствии какое-либо участие свое в этом деле. Протопопов, получив от торгового дома деньги и употребив их на отделку своей квартиры и на разные, как он называл, «коммерческие» предприятия, не забыл поделиться ими со своим главным помощником Дружининым, который и купил после того себе Смоленское имение. Совокупными стараниями этих шестерых лиц был совершен подлог, причинивший Волковым значительные убытки.

Защитник Давыдовского присяжный поверенный Томашевский начал так: Господа присяжные заседатели! Задолго до рассмотрения настоящего дела, когда предварительное следствие находилось в таком положении, что никто из принимавших участие в производстве оного не мог предсказать, до каких размеров оно разрастется, кто из обвиняемых будет привлечен к суду и по каким именно преступлениям, в нашей прессе появились статьи об открытии общества, преступная деятельность которого, выражаясь словами обвинительного акта, направлялась преимущественно против чужой собственности, но подчас не щадила и жизни частных лиц. От времени до времени знакомя нас с успехами следствия, пресса упоминает о Шпейере как о кассире общества; самое же общество именует «клубом червонных валетов». Преступное проявление человеческой воли нас не поражает. И в шестидесятых годах мы также были свидетелями громких процессов. В деле студента Данилова, Матовском, Кошкинском преступная воля проявлялась не менее, чем в деле игуменьи Митрофании и многих других, перечислять которые считаю излишним. Но дело «клуба червонных валетов» приковало наше внимание как своей организацией, так и названием, исходившим, по словам свидетеля Дмитрия Мамонова, от судебного следователя по особо важным делам.

Но сколько истина не затемнялась, она рано или поздно должна была всплыть наружу, и действительно всплывает на судебном следствии. Не проходит и недели со дня открытия заседания, как «клуб червонных валетов» оказывается фантазией, а гениальные преступники — обыкновенными людьми, рыщущими по Москве с целью отыскания средств к существованию, и при этом настолько слабыми, что из эгоистических целей не щадят своих братьев по несчастью, являясь их главными обличителями. Итак, клуб валетов исчезает, а с ним вместе и интерес самого процесса; не умаляется лишь поучительность. Она слагается из тех особенностей, на которые обращено внимание ваше прокурорскою властью, но которые на мой взгляд представляются в ином виде. Первая из особенностей — это совместное рассмотрение дел. По мнению прокурора, совместным рассмотрением ускорилось окончание их, но я держусь безусловно противоположного мнения; я полагаю, что большинство дел, рассмотренных порознь и своевременно, давно сданы были бы в архив, и вы, представители общественной совести, могли бы воспользоваться большим материалом при раскрытии истины, чем пользуетесь в данную минуту. Постараюсь высказаться. Вы выслушали свидетельские показания, но еще более приходилось вам слушать чтение документов, протоколов, справок, в числе которых — показания не явившихся свидетелей занимали не последнее место. К какому заключению привело вас чтение показаний не явившихся свидетелей? Способствовало ли оно к разъяснению истины? Нисколько. Достоинства этих показаний оценить вы не в силах. Вспомните показания свидетеля Попова. Какими вескими представляются они по протоколам предварительного следствия и как мало веры дает им даже прокурорская власть после допроса этого свидетеля. Но отчего же происходит перемена? Что случилось особенного с Поповым? Перемены в нем нет никакой; он остается тем же эксплуататором Поповым, каким является и на предварительном следствии; но разница лишь в том, что под перекрестным допросом он вынужден был сознаться в своем увлечении и поселить к себе недоверие присяжных. Прокурор, возлагавший на него свои надежды, вынужден был причислить его к разряду свидетелей сомнительных, и для защиты он уже не опасен. Но то ли было бы, если бы за дальней его отлучкой пришлось вам познакомиться с его показаниями по прочтенному протоколу предварительного следствия? Его обличения имели бы цену, и вы были бы введены в заблуждение. Напомню кстати вам и о том свидетеле, который сознался на суде, что ничего не знает и давал показания у следователя после двухдневного ареста. Разница, как видите, очевидная. Видя пред собой свидетеля, вы воочию можете проверить достоинство его показаний, а слушая чтение, вы принимаете их на веру. Итак, если бы дела рассматривались несколько лет тому назад, то свидетели умершие, безвестно отсутствующие, а равно находящиеся в дальней отлучке, явились бы лично и могли бы дать дополнительные ответы, а теперь мы вынуждены в ущерб истине ограничиваться чтением показаний, мало разъясняющих дело. Ввиду этой особенности я считаю необходимым обратиться к вам с просьбой: если при разрешении вопроса о виновности или невиновности подсудимых вы встретите обстоятельство неразъясненное, не ставьте это в вину подсудимых, они в этом неповинны. И закон, и справедливость предписывают всякое сомнение объяснять в пользу подсудимых.

«Все соучастники судятся вместе»,— говорит прокурор и этим соображением думает оправдать также совместное рассмотрение дел. Но разрешение Московской судебной палаты выделить дело по обвинению Султан Шаха служит доказательством противного, тем более, что это разрешение последовало по открытии заседания по настоящему делу. Обращаясь затем ко второй особенности настоящего процесса — к подсудимым сыщикам, являющимся по настоящему делу свидетелями, я не могу не сказать о них несколько слов. Прокурорская власть причисляет их к разряду свидетелей, более чем сомнительных, и просить вас не придавать им большого значения. Расходясь с прокурором во взгляде по этому вопросу, я прошу обратить ваше внимание на подкрепление этими лицами своих показаний. Вспомните Протопопова, чистосердечно сознавшегося, что оговор Башкировой Давыдовского в подстрекательстве к убийству Славышенского совершился при его участии, согласно инструкциям г. Симонова. Он указывает на свободу, которой его соблазняли, и на судебном следствии выяснилось, что вслед за подписанием Протопоповым протокола допроса, коим уличался Давыдовский в подстрекательстве, он, Протопопов, тотчас же освобождается из-под стражи. А Верещагин и Голумбиевский? Эти свидетели откровенно сознались, что из-за дорогой всем свободы согласились разыскивать небывалых военного и штатского и по необходимости указали на первого встречного — Барановского. Привлечение этого лица к делу признано обвинителем, и тем самым их показания подкрепляются фактами. Я верю этим людям безусловно, несмотря на их небезупречное прошлое, и вас прошу удержать их показания в вашей памяти. Само собой разумеется, что к их помощи прибегали по необходимости. Судебный следователь, не видя подмоги от лиц, обязанных помогать ему при раскрытии следов преступления и личностей обвиняемых, по необходимости прибегает к средствам побочным, коих оправдать нет возможности, но участие этих лиц при производстве следствия в качестве сыщиков и свидетелей не подлежит сомнению. Укажу вам еще на одну особенность настоящего процесса — на отношение подсудимых к властям. На судебном следствии обвиняемыми и свидетелями было заявлено, что Дарья Никифорова получала от судебного следователя Глобо-Михаленко вспомоществование. Никифорова этого факта не отрицает, объясняя, что она находилась в такой крайности, что не только судебный следователь, но даже и товарищ прокурора ей помогал. Итак, не подлежит сомнению, что Никифорова, обвиняемая в качестве пособницы по делу об убийстве Славышенского, пользовалась денежным пособием от лиц, производивших следствие и наблюдавших за производством оного. Я нисколько не сомневаюсь в добросовестности этих лиц, я убежден, что лишь чувство сострадания руководило ими при оказании помощи Никифоровой, но... вот это-то я объясняю вам примером. Не так давно вся Россия была одушевлена сбором в пользу Славян. Собирали пожертвования ветераны-генералы, собирали дамы высшего круга. Это воодушевление охватило и провинции, и вот некий исправник или становой, хорошо не запомню, собрав с крестьян 600 рублей, препроводил в Славянский Комитет. Казалось бы, что в этом нет ничего предосудительного. Становой мог искренно сочувствовать славянскому движению, но... общественное мнение посмотрело на этот факт иными глазами и пресса со своей стороны не осталась безмолвной. «При виде станового, писалось в журналах, каждый крестьянин невольно, из угождения к власти, жертвовал более, чем уделил бы при сборе лицом, ему посторонним, и таким образом добровольное приношение обращалось в вынужденное». «Каждый, гласили журналы, мог явиться сборщиком, но только не становой». Каждый, скажу я в свою очередь, мог помогать Никифоровой, но только не судебный следователь и не товарищ прокурора. Особенные отношения должны бы этому воспрепятствовать! Хорошо, если Никифорова ограничилась бы принятием вспоможения, а что, если под влиянием необходимости она пожелала бы оказать следователю услугу и тем самым снова добиться вспомоществования? Как отразилась бы эта услуга на участи многих из обвиняемых? Можем ли мы поручиться, что Никифорова не уподобилась бы Протопопову и не оговорила бы неповинных?

Приступая к обвинению, прокурор объявил вам, что будет преследовать две цели: «облегчить вашу задачу и обвинить подсудимых», иными словами, объяснил вам, что ваша задача — обвинение. С своей стороны, приступая к защите Давыдовского, я объявляю вам, что буду в моей речи преследовать лишь одну цель: разъяснение истины.

Далее защитник перешел к характеристике личности Еремеева и доказывал, что Еремеев еще до знакомства с Давыдовским растратил свое состояние и предавался кутежам еще до своей женитьбы. Участие Давыдовского в покупке лошадей Еремеевым у Попова обвинением не доказано, ибо самое знакомство Давыдовского с Еремеевым относится к лету 1871 года. Отношения Давыдовского к Еремееву, наступившие после их знакомства, были не те, какими представило их обвинение: кутежи, о которых говорит обвинительный акт, на суде не подтвердились, в гостинице «Тверь» например, компания Еремеева в пять человек в течение суток расходует всего 13 рублей 85 коп., Давыдовский искренне верил тому, что родные Еремеева желали выдать его кредиторам и подвергнуть личному задержанию, а потому и согласился помочь Еремееву — похлопотать о займе и скрыть его от родных и кредиторов. В обмане Мазурина главную роль надо отнести Шпейеру, который весьма тонко устраивает это дело, как и все, что он делает; вкравшись в доверие Мазурина, успев у него выманить на честное слово 2500 рублей под видом доставления Еремееву, из которых дает Еремееву только 150 рублей и сотню-другую взаймы Давыдовскому, Шпейер один остается в барышах, подсмеиваясь в душе над всеми и заранее предвидя, что Мазурин откажется от дальнейших сделок с Еремеевым, когда узнает о действительном положении его дел. Самое возникновение дела Еремеева объясняется, по мнению защитника, участием заинтересованных в этом деле лиц, и главным образом поверенного Мазурина, Петрова. По делу Протопопова о лошадях участие Давыдовского ограничилось лишь визитом его к Крадовиль с просьбой о возврате лошадей. Дело Ольденбурга о векселях, выданных Давыдовским по несуществующей доверенности его матери, возникло по заявлению самого Давыдовского. Это единственное дело, за которое может упрекнуть совесть Давыдовского, как это он и сам признает. Но выдача этого векселя была сделана Давыдовским по настоянию самого Ольденбурга, который знал, что Давыдовский не имел доверенности от матери и имел обыкновение скреплять свои гражданские сделки элементами преступного характера. В данном деле, по мнению защитника, нет состава преступления. Наше законодательство не знает подлога как преступления самостоятельного; оно смотрит на подлог, как на преступный способ действия, также как на обман, насилие, угрозы и т. д. Что касается подлога векселей, то закон наказывает преступника не за подлог собственно, а за обман, связанный с подлогом, за вовлечение векселепринимателя с помощью ложных уверений в невыгодную сделку. Между тем Давыдовский выдал векселя Ольденбургу в качестве поверенного матери по настоянию этого последнего и с ведома его. Тоже можно сказать и о векселях Серебрякова. Шишкина не обманывалась, так как по своей безграмотности и отношениям к Шпейеру верила не документу, а уверениям Шпейера. Если обвинить Давыдовского в подлоге векселя Серебрякова, придется вместе с тем признать, что вексель составлен Давыдовским, Мамоновым и Шпейером для обмана кого же?.. самого соучастника преступления, для обмана Шпейера, что немыслимо. Затем защитник просил суд разрешить ему сказать речь в защиту Давыдовского по обвинению его в подстрекательстве к убийству Славышенского, основанному на оговоре подсудимого Башкировой, после речи защитника Башкировой.

Я не хочу, да и не должен, господа присяжные, злоупотреблять вашим терпением. Не из-за вас, о нет — недели труда неустанного, недели внимания неослабного доказали, что вы сил не жалеете, когда это нужно для общего блага; я должен поступиться моим правом вот для этих десятков людей, среди которых много виновных, но много и невинных, много таких, над которыми тяготеют несчастно сложившиеся улики и не пускают их к свободе и счастью, много и таких, чье прошлое темно, от чьих дел отталкивает, но которые ждали и хотят вашего суда, хотят вам сказать, что и в них не погибло все человеческое, что и к ним не следует относиться безучастно, что и их не надо судить холодно, жестоко и бессердечно.

Защищаемый мною А. Мазурин не должен претендовать на это: с трибуны обвинения, откуда подсудимые привыкли слышать слово, от которого леденеет кровь в их жилах, слово, от которого умирает надежда увидать дом и семью и когда-нибудь встретить светлое утро свободного дня свободным человеком, с этой трибуны Мазурин услыхал иное слово — животворящее, воскрешающее. Как звуки порванных цепей узника, как слово дружбы и любви отозвалось оно в его душе: ему верят, что он невиновен, ему верят, что руки его не совершали бесчестного дела, ему возвращают незапятнанное имя, это счастье, ценность которого люди постигают только тогда, когда им грозят отнять его, разорвать, смять, погрести под тяжестью общественного приговора.

Защита счастлива, что ей не приходится вести борьбы с обвинением, не приходится ставить подсудимого в томительное ожидание того, кто из борцов одержит верх в вашем решительном ответе, что обвинитель уже сказал то самое по убеждению, что я должен был говорить прежде всего по долгу.

Благодарно, со страстью выслушали мы это слово, изумляясь тому, что ни масса данных, ни гигантские размеры задачи не увлекли обвинения и оно ни разу не сбросило в одну общую массу виновных и оправдавшихся и не закрыло глаз от того, что разбивало первоначальные взгляды, ясно и внятно говоря непредубежденному уму о необходимости уступок в интересах правды.

В числе оправдавшихся бесспорно первое место принадлежит Мазурину. Он более, чем невиновен, он — лакомая жертва в руках тех, кто, подобно древней распущенной римской черни, за хлеб и наслажденье поступаются всеми правами и обязанностями, поступаются тем легче, чем они приносят в жертву не свои, а чужие права, не свои, а чужие карманы.

Мне не нужно перечислять перед вами всех обстоятельств дела, чтобы убедить в этом. Дайте себе отчет: человек, одаренный счастливою судьбою, весьма значительным состоянием, до сих пор сохранившимся, имел ли он надобность поступать в общество, промышляющее обманам, чтобы добыть себе рубль на наслаждения; могли ли те, с кем его мешают, принять его в долю, когда он сам, как богатый юноша, мог быть только целью их нападков?

От свидетелей вы знаете, что он не дисконтер, что он, учитывая векселя Попову, учитывал лишь по приязни, не скидывая ни рубля.

Вы знаете от Петрова, что едва Мазурин узнал, что Шпейер обманом выманил у Еремеева вексель, как он уничтожил вексель и даже не искал вперед данных 2 с половиной тысяч рублей.

Вы знаете, что пред выдачей Мазурину векселя для того, чтобы его убедить в богатстве Еремеева, от последнего взяли на имя Мазурина доверенность на управление домом, а Петров (поверенный от Еремеева) показал, что никакого дома, который бы находился в личной собственности Еремеева, вовсе не было. Очевидно, обман был направлен не против Еремеева, а против Мазурина; средство было пущено то же, какое уже не раз всплывало на свет в этом деле: доверенностью обманывали того, кому ее вручали.

Конечно, будь все эти данные в руках обвинителя, едва ли бы он привлек подсудимого. Но я не виню, не осуждаю его. Предприняв геркулесову работу — перечитать десятки тысяч листов, описывающих десятки лет распущенной жизни, по меньшей мере распущенной юности, и не встретя на пути ни одного светлого лица, ни одного светлого факта, обвинитель поддался чувству брезгливости. Подвалы культурного мира, зараженные пороком, куда ему пришлось спуститься, раздражали чувство. Под этим общим впечатлением, под этой общей антипатией к среде, с которой пришлось столкнуться нравственно развитой личности блюстителя закона, в нем притупилась критическая способность, способность анализа отдельных явлений: все лица, все вещи казались грязными, хотя между ними попадалась завлеченная случайно, заманенная обманом личность другого мира и другого склада. Так в притоне разврата силой захваченная честная женщина краснеет от стыда при входе постороннего человека, а он считает этот румянец непорочности за средство обольщения блудницы.

Под этим-то общим негодующим чувством создалось грандиозное обвинение, где на каждом шагу было заметно, как моралист, оскорбленный распущенностью наблюдаемой и изучаемой им среды, оставлял назади спокойного юриста, сравнивающего подлежащие его ведению факты с мерой свободы и запрета, начертанными в законе. Вторичное рассмотрение здесь на суде убедило обвинителя в излишестве его требований; он уступил. Задача защиты и ваша — идти далее и еще поискать в этом деле ошибок и возвратить дело на строго законную почву.

Мазурину же, а через него и всему обществу, да послужит его привлечение уроком. Мало быть честным человеком в сознании своей совести; нет, надо заботиться, чтобы в наш дом, в наш круг не взошли люди недостойного образа жизни, и сближением с ними не надо вводить в соблазн и в сомнение карающее общественное мнение и представителей закона. Вот она какова, неразборчивость связей. Шесть лет как привлечен Мазурин к делу, и 6 лет будущее было для него загадкой. Ни одной ночи, ни одной зари пробуждающегося дня не покидала тяжелая мысль о страшном судном дне душу молодого человека, отравляя счастье, усугубляя горе обыденной жизни. Пора положить конец! Мазурин ждет вашего слова, вашего разрешающего слова, как возмездия за отравленную жизнь и за безвозвратно погибшую юность!

Защитник Либермана, присяжный поверенный Пржевальский. Господа присяжные! Большие уголовные дела имеют нередко свои большие недостатки. Ввиду незначительной доли участия, которая отведена по обвинительному акту в настоящем деле подсудимому, мною защищаемому, почетному гражданину Эрнесту Либерману, а также и значительного количества времени, потраченного на слушание настоящего дела, я не стану, конечно, входить в подробное рассмотрение всех этих недостатков, но не могу не остановиться на тех выдающихся чертах настоящего процесса, на той его постановке, которая, по моему мнению, имела несомненное влияние и объясняет появление многих лиц, судящихся по настоящему делу, и в том числе Эрнеста Либермана, на скамье подсудимых. Каждый, кто припомнит возникновение рассматриваемого ныне дела и потом взглянет на его настоящее положение, не может не поразиться ничтожностью его начала в сравнении с громадностью его конца. Хотя обвинительный акт и захватывает 9-летнее расстояние времени, к которому относятся излагаемые в нем дела, но дело, послужившее краеугольным камнем всех обвинений, та искра, от которой вспыхнул пожар, было так называемое Поповское дело. Кто бы мог подумать, что та сделка, которая 9 ноября 1871 года была заключена между Протопоповым и Поповым о покупке первым у последнего лошадей, станет поводом небывалого при новом судебном порядке уголовного следствия, воскресившего перед нами многолетние следствия блаженной памяти старых времен и старых судов! Мог ли предполагать отставной поручик Николай Ардалионович Попов, подавая 22 ноября того же года прокурору Московского окружного суда свою жалобу, что этой жалобе суждено сделаться основой дела, приобретшего в настоящее время такую громкую и вместе такую печальную известность? Маленькое, едва видимое сначала на горизонте облачко превратилось в грозную тучу; из ничтожного, едва заметного семечка выросло гигантское растение. Подобно тому, как в горных странах катящаяся с гор снеговая глыба с каждым шагом растет все более и более, захватывая на своем пути без разбора все, ей встречающееся — и людей, и животных, и деревья, и строения,— так возбужденное по жалобе Попова уголовное следствие в течение многолетнего своего производства захватывало попадавшихся ему случайно на пути массу дел и массу лиц, пока, наконец, не превратилось в одно чудовищное, бесформенное следственное производство под общим собирательным именем «дела о клубе червонных валетов». Уголовное следствие приняло чудовищные размеры; вместо одного обвинения и двух, трех обвиняемых их появились десятки; время производства следствия стало нужным определять уже не днями и месяцами, а годами; листы предварительного следствия считать не десятками, не сотнями и даже не тысячами, а десятками тысяч. Казалось, алчность обвинения возрастала по мере того, как увеличивались размеры следствия, дававшего обвинителю все новую и новую пищу. Материалы обвинения накоплялись в ужасающем обилии и сила обвинения увеличивалась с каждым шагом. Но в этой его силе вместе с тем кроется и источник его слабости.

В этой массе, которая лежит пред нами как результат многолетней работы нескольких следователей, трудно найти между большинством дел какую-либо органическую связь, здесь ряд бессвязно нагроможденных друг на друга дел и нет положительно возможности разобрать и определить их взаимное отношение друг к другу. Каждый, слушавший со вниманием судебное следствие, невольно задается вопросом, почему все эти дела соединены между собой, и не может найти никакого более или менее разумного объяснения, кроме желания искусственно создать большое, выдающееся из ряда обыкновенных уголовное дело. Несмотря на все старания обвинителя искусным образом указать на связь этих дел между собой, речь его нисколько не разрешала возникающих по этому поводу недоумений. Обвинитель указал нам на законы о совокупности преступлений и соучастии преступников, защита знает эти законы, но никак не может из них вывести того заключения, чтобы можно было по нескольку лет оставлять без движения дела, следствия по которым вполне окончены. Мы весьма нередко слышим, как откладывают приведение приговоров в исполнение о подсудимом в виду других взводимых на него обвинений, по которым еще производится о нем уголовное следствие, но не отлагают суда над ним в ожидании конца производящихся дел. Живой пример налицо в подсудимом Бреще, судившемся, как известно, в ноябре прошедшего года, и тем не менее, дело о нем не было присоединено или отложено для совместного слушания с настоящим делом. Сам обвинитель говорил, что не все обвиняемые по настоящему делу преданы суду и что дела о них отделены для того, чтобы не замедлить ход правосудия. Если это можно было сделать теперь, то почему же, спрашивается, нельзя было сделать того же самого на 4, 5 лет раньше? Да наконец, зачем нужно было ряд дел, не имеющих между собой положительно никакой связи, соединять в один обвинительный акт? Совокупность преступлений и соучастие в них определяется связью лиц и фактов; но ни того, ни другого между большинством разбираемых ныне дел не существует. Не говоря уже о том, что из числа подсудимых более трети обвиняются только в совершении какого-либо одного преступления, что общего может быть между Эрнестом Либерманом и рязанским купцом Фирсовым? Между Башкировой и Эрганьянцем? Или между Мазуриным и Верещагиным? Самым наглядным образом отсутствие всякой связи между большинством подсудимых выразилось в том, что многие из них впервые имели случай даже увидаться и познакомиться друг с другом на судебном заседании в Московском окружном суде, несмотря на то, что они обвиняются по одному и тому же обвинительному акту. Нет, господа присяжные, не по соучастию лишь соединены все эти дела между собой, но тут было нечто иное. Рассматривайся эти дела отдельно, большинство из них прошло бы, по всей вероятности, незамеченными, а в общей связи и будучи приурочены к нескольким выдающимся из ряда обыкновенных делам, они действительно подавляют своим количеством, особенно если принять еще во внимание то громкое имя, которым, собственно говоря, по большей части они и связаны только между собой. Возьмем для примера дело об убийстве Славышенского в 1871 году. Имена Башкировой и Дарьи Никифоровой встречаются единственно в этом деле и более ни в одном; а соединено это дело с другими делами для того, чтобы, по собственному выражению обвинителя, кровавым отблеском этого дела озарить всю скамью подсудимых, да разве еще потому, что следователю и обвинителю явился призрак мнимого подстрекателя к убийству Славышенского в лице подсудимого Ивана Давыдовского. Подсудимый Николай Калустов, являющийся по обвинительному акту весьма оригинальным образом в трех видах: как обвиняемый, как свидетель и как потерпевший,— встречается, за исключением совершенно отдельного дела о кощунстве, лишь в одном деле о краже денег у Артемьева; а присоединено это дело к другим потому, что нужно было Калустова ввести в какую-то небывалую шайку для кражи, мошенничеств, шайку, в которой кража совершается в секрете от главы этой шайки Шпейера, и затем члены шайки обвиняются в краже друг у друга. Здесь же рядом с этой шайкой мы встречаем совершенно отдельно так называемое «банковское дело», поучительное по внутреннему своему содержанию тем, что тюремные арестанты трудились по заказу следователя над переделкой банковских билетов, осуществляя в тюремной неволе закон свободного экономического развития в смысле соответствия между спросом и предложением, по справедливому замечанию одного из подсудимых. Далее, дело о том, как помощника квартального надзирателя назвали «пустой головой», дело о совершении обряда погребения над живым человеком и многие другие дела. Бог знает почему и зачем соединенные вместе. Грустным результатом подобного приема было то, что в настоящее время поверка фактов стала весьма затруднительной, а иногда и совсем невозможной, что большинству обвиняемых пришлось быть под судом и следствием в течение пяти с лишком лет и что многие из них по нескольку лет уже томятся в тюрьмах, искупив давно таким многолетним заключением те вины, за которые их только что теперь собрались судить. Нельзя также сказать, что не было правды и в том объяснении некоторых из подсудимых, которое показалось обвинителю геркулесовыми столпами их смелости, что подобное долговременное нахождение их под судом и следствием само становилось иногда до некоторой степени причиной преступления. В самом деле: обвиняемый находится год, два, три, пять лет под уголовным следствием; то он сидит в тюрьме, то его выпустят, то опять посадят. Нет ничего хуже, томительней для человека, как эта неопределенность положения; лучше как-нибудь, да кончить, а конца не видно. Что делать подсудимому? Куда пойдет он искать средств к жизни честным трудом; кто возьмет к себе для занятий человека, состоящего под уголовным следствием, да еще под каким — по делу о клубе червонных валетов! Нужно было знать человека, чтобы решиться на это; нужно было много верить в неиспорченность и честность Либермана, напр., чтобы поручить ему заведование кассой в сумме с лишком 300 тысяч рублей. В большинстве случаев каждый может на просьбу о каком-либо месте, которое могло бы доставить ему средства пропитания, заранее рассчитывать услышать, наверное, только один отказ. Жить чем-нибудь нужно, а жить нечем: самым законным образом отрезаны пути к законному образу жизни этой долговременной, нескончаемой бытностью под судом и следствием. Положение безысходное, человек бьется, как рыба об лед, а выхода нет; и вот, не успев еще расквитаться за прошлое, он решается совершить новое преступление. Согласитесь сами, есть доля горькой правды в таком объяснении подсудимых. А между тем мы, наверно, не слыхали бы ничего подобного, если бы дела шли своим порядком и разбирались по мере окончания по ним следствия, потому что, повторяю опять, связь между большинством из них такова, что следователь и обвинитель могли бы с не меньшим правом присоединить к ним половину дел о кражах и мошенничествах, производящихся в Московском окружном суде, так как вся связь этих дел между собой выражается иногда по отношению к следователю последовательностью нумерации страниц и томов дела, а по отношению к обвинению совместным внесением их в один и тот же обвинительный акт.

Эта внешняя, материальная сторона настоящего дела не могла не отразиться и на внутреннем его содержании. Когда пред нами лежит такая груда материала, то с ней нелегко бывает справиться. Эта масса поражает человека, который теряется в ней до известной степени, перестает быть всегда осторожным, строго разборчивым, перестает критически относиться к материалу, не может хладнокровно смотреть на это поражающее количество, особенно если еще человек работает притом с известной предвзятой мыслью. Отсюда, с одной стороны, является преувеличение обвинения, а с другой — привлечение в качестве обвиняемых таких лиц, которым бы никогда не следовало занимать места на скамье подсудимых. На таком широком поле, которое представляет собой данный материал, невольно также разыгрывается человеческая фантазия: здесь количество несомненным образом влияет на качество. Все помогает фантазии обвинителя, как внешняя обстановка, так и внутреннее содержание. И действительно, весь этот материал, обставленный пышными декорациями убийства, разных злонамеренных шаек и т. п., при блестящем освещении его эффектной, талантливой речью производит изумительное впечатление. В особенности первое впечатление настолько сразу ошеломляет, что нужно немало времени и усилий, чтобы прийти в себя, отбросить увлечение и пыль фантазии и призвать на помощь холодную силу рассудка. Вооружаясь необходимым терпением, оставя увлечение, нужно войти в этот полуфантастический мир, созданный обвинительной властью, и посмотреть поближе, каков он в действительности. Из увлекающегося зрителя нужно стать строгим исследователем и беспристрастным судьей. Многое тогда изменится; то, что прежде казалось в этой пышной обстановке, в этих блестящих декорациях чем-то необыкновенным, поразительным, окажется самым простым, обыкновенным материалом. Эти великолепные видимые нами на сцене волнующиеся моря окажутся колеблющимися кусками простого холста, громы и молнии — ударами железного листа и вспышками щепотки пороха, роскошные леса превратятся в размалеванное дерево и полотно, блестящие цветы — в простую разноцветную бумагу. Вся наша иллюзия исчезнет; но насколько пропадет сила иллюзии, настолько от этого выиграет сила правды. Дело, столь раздутое, изукрашенное обвинительной властью, снимется с пьедестала и снизойдет на подобающий ему уровень. Тогда окажется, что обвинение очень часто сшито белыми нитками, что связь между делами по большей части искусственная, что большинство привлеченных к делу лиц ничем не отличаются от тех заурядных личностей, которые так часто встречаются на скамье подсудимых, и что многие из них вовсе не по плечу тому громкому имени, которое упрочил за ними в обществе обвинительный акт. Не ограничиваясь этим и идя далее, мы встретим на этой сцене зла и преступлений, где разыгрываются дурные страсти и совершаются порочные дела, таких лиц, которых мы поспешим схватить за руку и скорее, скорее увести с этой позорной сцены, потому что там не их место. За что выведены на эту сцену Екатерина Шпейер, Марья Петровна Байкова, зачем находится там Алексей Мазурин, зачем Эрнест Либерман и некоторые другие? Только увлечением обвинителя и неразборчивостью в громадной массе материала я и могу объяснить себе привлечение их в качестве обвиняемых по настоящему делу, потому что никакого фактического основания к тому найти в обстоятельствах дела невозможно.

Но, господа присяжные, чем блестящее представление, тем более действующих лиц и разнообразнее роли; пышности декораций и величине сцены должно, конечно, соответствовать богатство действия и количество действующих лиц. И в этом отношении настоящее дело представляет замечательное богатство и разнообразие. Глядя на этих подсудимых, которые сидят пред вами, можно сказать: какая смесь племен, наречий, состояний! По национальностям здесь и русские, и немцы, и поляки, и евреи, и армяне. По происхождению и роду деятельности: потомок Рюрика, коловратностью людской судьбы превратившийся в Ефремовского мещанина Долгорукова, помещается вместе с Иркутской мещанкой Башкировой, после крушения у берегов Японии явившейся в Москву для того, чтобы сесть на скамью подсудимых; учитель танцев и нотариус окружного суда; «живой мертвец» вместе с веселой компанией распорядителей его погребения; лица полноправные и лица, лишенные всех, или всех особенных прав состояния; аристократические фамилии рядом с неизвестными плебейскими именами,— одним словом, все это разнохарактерное общество, связанное по воле обвинительной власти в один искусственный кружок, которое вы видите перед собой ожидающим от вас решения своей участи. Ни одно большое представление, однако же, как известно, не совершается через одних только главных лиц; за главными идут лица второстепенные, а за ними следует лица без речей, роли без слов, почти без действия, которые по временам появятся на сцене, иногда скажут два, три пустых слова, или большой частью молча постоят, походят, посидят и уйдут, дополняя лишь собою необходимую обстановку пьесы. Это те, что в театральных афишах не пишутся по фамилиям, а означаются обыкновенно под рубрикой «гости обоего пола». Эти лица ничтожны в смысле их деятельности, но, тем не менее, необходимы для картины в каждом блестящем представлении. К числу таких лиц принадлежит и защищаемый мною подсудимый Эрнест Либерман. Я не могу найти более подходящего сравнения для определения его деятельности по настоящему делу. Его именно заставили играть подобную роль в этом парадном спектакле, который устроила обвинительная власть. Дружба с детства с Давидовскими, совместное жительство, дружеская услуга, необдуманно сказанное в приятельской беседе слово — все это способствовало подозрительности обвинения и помогло тому, что Либерман в конце концов в качестве обвиняемого приютился на страницах настоящего обвинительного акта, как безмолвный гость блестящей театральной пьесы!

Но кроме искусственности создания большого уголовного дела и неразборчивости привлечения к суду, у этого дела есть еще один недостаток, на который я хочу обратить ваше внимание, гг. присяжные, и который может иметь весьма значительное влияние на правильное отправление правосудия. Есть дела, которые имеют свою историю прежде, нежели они становятся достоянием суда; о них судят гораздо ранее того, чем они сделаются предметом публичного рассмотрения. Такие дела порождают в обществе подчас весьма оживленные разговоры; стоустая молва делает их предметом самых разнообразных толков, и, как обыкновенно бывает, эти толки, расходясь в обществе все далее и далее, по естественной человеческой слабости к действительности прибавляют небылицы, и истина, наконец, до того перемешивается с вымыслом, что иногда невозможно отличить первую от последнего. Так было и с настоящим делом. Еще задолго до того судебного разбирательства, на котором мы теперь присутствуем, в обществе уже стали ходить слухи, сначала неясные, а потом все более и более определенные, о каком-то небывалом до сего времени грандиозном обществе ловких мошенников с известного рода правильным устройством и организацией. Следственная власть в этом случае помогала подобным слухам. Не из общества, как говорит обвинитель, получило это дело свое название, но от следственной власти оно перешло в общество; мы встречаемся с ним уже в первом томе предварительного следствия, произведенного по настоящему делу. Сама следственная власть ухватилась за роман и перевела его в действительность: «Парижские драмы» Пансона-дю-Террайля были перенесены на Московскую почву, фантастические похождения Рокамболя получили реальность, облеклись в плоть и кровь. С этих пор незавидная доля готовилась тому, кто имел несчастье тем или другим способом быть замешанным в это дело; личность человека, каков бы он ни был, как скоро он привлекался к следствию, изглаживалась, исчезала и уступала место безличному прозвищу «червонного валета». Слово было сказано. Оно стало с этих пор в обществе одним из самых ужасных для человеческого достоинства имен, символом самого отъявленного мошенничества, самого глубокого нравственного падения. Достаточно было сказать, что такой-то состоит под следствием как обвиняемый по делу червонных валетов, чтобы каждый честный человек поспешил отвернуться от него. Червонный валет — это нравственный пария, существо, отвергнутое от людского общества, без жалости, без сострадания осужденное еще прежде суда над ним. Общество не имело возможности, само собой разумеется, ни определить положение каждого подсудимого, ни судить о степени правильности его привлечения к делу, и многим, случайно, или по несчастью, или даже по ошибке попавшим в это дело, пришлось безвинно испытывать на себе всю тяжесть незаслуженного унижения.

Вот почему, господа присяжные, в этом деле более, чем в каком-либо ином, чувствуется вся мудрость того закона, который налагает на вас обязанность судить о деле на основании только того, что вы слышали и видели здесь, на суде, отбросив всякое стороннее влияние, всякую извне приходящую мысль. И вас, конечно, не могли не коснуться ходившие в обществе и печатавшиеся по этому делу сведения и слухи; человек вообще по природе своей более консервативен, чем радикален, и иногда бывает весьма трудно отрешиться от известной мысли или мнения, раз запавшего в голову. Но вы должны сделать над собой нравственное усилие, усилие даже, быть может, немалое, чтобы избавиться от тяготеющих над вами мыслей по поводу этого дела, с которыми вы пришли на суд. Спокойно, с совестью, чуждой всякого предубеждения, отнестись к делу — такова великая задача, которая предстоит вам. Во имя того святого долга, который возложен на вас, того высокого права, которое дано вам, вы должны исполнить эту задачу, помня притом, что как бы низко не пал человек, все же он хотя и падший, но наш брат, что если, быть может, и померкла в нем искра человеческого достоинства, то никогда она не может совсем погаснуть в человеке. Без злобы и увлечения, судите это дело, и тогда суд ваш станет судом правды в полном значении этого слова, когда вы без ошибки, на сколько то возможно суду человеческому, отделите правое от неправого, истину от лжи, и мы с уважением преклонимся пред вашим приговором, каков бы он ни был.

Тяжелым годом, гг. присяжные, был для Эрнеста Либермана 1871 год; навек неизгладимыми чертами он отмечен для него. Этот год внес в историю его жизни печальную и мрачную страницу, которая тянется до сего времени; на этой странице начертаны; преступление, уголовное следствие, тюрьма, скамья подсудимых... Посмотрим же, насколько справедливо, насколько заслуженно так много горечи и скорби примешали к этой бедной, но честной трудовой жизни. Обвинительный акт приписывает Либерману совершение двух преступлений в весьма краткий промежуток времени — с половины августа до половины ноября 1871 года. Как будто из целого ряда годов вдруг проснулась в Либермане злая воля и с лихорадочной поспешностью ринулась на совершение преступлений, чтобы затем опять успокоиться навсегда! Как будто Либерман нарочно приезжал в Москву для того, чтобы в течение трех месяцев совершить два преступления и потом снова вернуться к своей безупречной жизни! Если собрать все то, что говорится об Либермане в обвинительном акте и выразить количественно, то на его долю из 112 печатных полулистов обвинительного акта достанется с небольшим двадцать строк. В них занесены против Либермана два обвинения: в пособничестве ко взятию безденежных векселей с пьяного Еремеева и в попустительстве к обману поручика Попова при продаже им лошадей Протопопову. Начну с последнего из этих обвинений.

Господа присяжные! Когда обвиняют человека в каком-либо преступлении, то судья требует прежде всего фактов, на которых это обвинение основывается. Если закон и совесть даже самый факт, возбуждающий сомнение, велят истолковывать в пользу подсудимого, то тем более странным для совести судьи является обвинение, лишенное всяких фактов, которые бы служили ему доказательством. Таким положительным отсутствием фактов блистает обвинение Либермана по делу об обмане Попова. Чувствуя всю шаткость почвы, обвинитель старается заменить такое отсутствие данных к обвинению смелостью предположений, выводя их из области фактов, не имеющих: никакой связи с обманом Попова. К числу таких фактов обвинительная речь относит прежде всего близость Либермана к Давидовским и частое посещение Либерманом Протопопова. Для объяснения этого обстоятельства, выставляемого обвинителем уликой преступления, я считаю нужным обратиться к рассказу самого подсудимого. Подсудимым, гг. присяжные, на суде позволяют очень много говорить и в то же время обыкновенно им очень мало верят. Но бывают личности, которые возбуждают к себе невольную симпатию своей искренностью и правдивостью; им веришь, где бы они не находились,— будут ли они среди нас в самом утонченном светском костюме или же за решеткой подсудимых в сером арестантском халате. Они внушают к себе доверие даже там, где им менее всего склонны верить. Такой правдой, глубокой, неподдельной искренностью дышал, как вы, вероятно, помните, небольшой по словам, но богатый по содержанию рассказ подсудимого Либермана, за которым не мог не признать правдивости и искренности даже сам обвинитель. Из этого рассказа мы узнаем, что Либерман начал свое знакомство с Давидовскими еще во 2 классе гимназии, и здесь он подружился с ними, в особенности с Петром Давидовским. Шесть лет гимназического ученья и четыре года университетского скрепили их дружбу. Кому из нас неизвестна эта дружба со школьной скамьи, память о которой свято хранит в себе каждый человек и с которой бывает жаль расстаться, потому что такая дружба уже не приобретается в жизни впоследствии? Эта-то дружба, гг. присяжные, которая заставляет слепо верить в человека, закрывать глаза на его недостатки, объяснять по-своему его слабости и дурные дела, та дружба, которая любит честно, бескорыстно, беззаветно и умеет многое прощать,— такая-то дружба связала Либермана с Давидовскими. По выходе из университета Либерман расстался с ними, и каждый пошел своей дорогой. Но они сохранили в себе прежнее чувство и, расставаясь, дали слово друг другу в случае приезда в тот город, где будет жить кто-либо из них, останавливаться один у другого. Либерман получил место на каменноугольных копях в Тульской губернии и уехал туда. В Туле он познакомился с Протопоповым и даже жил с ним вместе некоторое время; он знал Протопопова за человека, бывшего богатым, но затем потерявшего все свое состояние. В самом конце июля или начале августа Либерману нужно было съездить в Москву по своим делам. Приехав в Москву, он, согласно данному слову, отыскал Давидовских и остановился у них. Несчастная звезда его привела в этот дом Любимова.

Спустя некоторое время явился в Москву и Протопопов, хорошо знакомый также и с Давидовскими. По приезде Протопопов сообщил, что у него умер богатый дед Коноплин, помещик Тамбовской губернии, и оставил ему богатое наследство в недвижимых имениях, не оставя, впрочем, никакого денежного капитала. Никто не усомнился в справедливости этого рассказа, настолько он оказался правдоподобным; по крайней мере, Либерман искренно верил в богатое наследство Протопопова, как верил тому же свидетель Симонов и другие. Вот каким простым образом, гг. присяжные, объясняются как близкие отношения Либермана к Давидовским, так и посещения им Протопопова. Точно так же, как и приводимый обвинителем второй факт, служащий, по его мнению, уликою против Либермана в деле Попова, т. е. взятие Либерманом двух векселей на свое имя. Весьма естественно, что Либерман, не имевший в Москве никого знакомых, кроме двух братьев Давидовских и Протопопова, мог часто посещать этого последнего. Весьма естественно также, что считая Протопопова богатым человеком, только временно не имеющим наличных денег, он не считал преступным оказать как ему, так и Давидовским товарищескую услугу, согласившись, чтобы два векселя, дисконтированные потом у ростовщиков Султан Шаха и Пономарева, были написаны Протопоповым на его, Либермана, имя. Сами ростовщики, как вы слышали, просили об этом. Тут не было и не могло быть с его стороны никакого обмана, и имя Либермана, ставившего на этих векселях безоборотные бланки, не имело никакого значения в смысле состоятельности или несостоятельности его к уплате, так как верили не ему, а Протопопову и Давидовскому, что ясно видно из свидетельских показаний упомянутых ростовщиков. Может быть, это было неосторожно со стороны Либермана, и знай он, что впоследствии этот факт будут выставлять против него уликою в совершении преступления, он наверно бы этого не сделал; но он никогда не мог предполагать ничего подобного. Да и какое, в самом деле, может иметь отношение выдача Протопоповым означенных веселей, из которых один даже оплачен, на имя Либермана к делу об обманной покупке лошадей у Попова? Точно так же, какою уликою в этом деле может быть последнее из указанных обвинителем в подтверждение виновности Либермана обстоятельств, а именно, передача хозяину гостиницы Шеврие Вавассеру Либерманом векселя Протопопова в 225 рублей с указанием будто бы ложного адреса Протопопова, на Садовой улице, в доме Белкина? Либерман, пришедший к Протопопову в то время, как он собирался уезжать из гостиницы Шеврие, действительно исполнил просьбу Протопопова передать Вавассеру за долг в гостинице вексель, по которому потом и были заплачены деньги, но ложного адреса никогда не указывал, а передал Вавассеру со слов Протопопова адрес помощника присяжного поверенного Симонова, к которому, как он думал, Протопопов действительно переезжает на квартиру. Итак, вы видите, господа присяжные, что ни один из фактов, приводимых обвинителем как доказательство виновности Либермана в покупке лошадей у Попова, не имеет положительно ни малейшей связи с этим делом. А между тем Либермана обвиняют в попустительстве к обману Попова!

Я даже, признаюсь, не понимаю, в какую фактическую рамку событий можно уложить подобное обвинение? В теории, в идее закона такое преступление, как попустительство к обману в имущественной сделке, существует, но в действительности оно представляет неуловимые черты по свойству самого преступления. Обман в имущественной сделке есть преступление, стоящее на грани прав гражданского и уголовного: один шаг в ту или другую сторону — и дело становится или уголовным, или чисто гражданским. Не всякая невыгодная или убыточная сделка по имуществу составляет обман, точно так же, как ряд действий, состоящих в неисполнении принятых на себя обязательств и в обыденном смысле называемых зачастую обманом, не имеет в себе ничего уголовного. Попустительство предполагает по закону знание об умышленном преступлении; но невозможно доказать попустительство там, где до последнего момента нельзя определить свойство самого факта, в смысле гражданской сделки или уголовного преступления. Так, в данном случае, сделка, совершенная Поповым 9 ноября 1871 года, не заключала в себе еще никаких признаков обмана, потому что лошади, оставленные под присмотром конюхов Попова без права отчуждения этих лошадей Протопоповым до уплаты денег, служили во всяком случае полнейшею имущественной гарантией для Попова. Чтобы обвинять Либермана в попустительстве к обману Попова, нужно доказать, что Либерман знал не только об условиях сделки 9 ноября, но и о том, что и 11 ноября Попов сделает надпись на запродажной расписке в окончании по ней расчета; что лошади будут переведены к Крадовилю; что будут совершены фиктивные акты о продаже лошадей Крадовилю, и что, наконец, Крадовиль присвоит этих лошадей себе. Но ни единым словом, ни единым намеком в деле не имеется к этому никаких указаний. Все обвинение Либермана держится только на тех голословных показаниях, которые были даны свидетелем Симоновым и потерпевшим Поповым против Либермана на предварительном следствии; только вследствие непростительной, по моему мнению, доверчивости обвинительной власти к этим показаниям и привлечен Либерман к делу Попова в качестве обвиняемого. Свидетель Симонов на суд не явился без законной к тому причины, и потому показаний его касаться я не могу; но пред нами на суде был достойный друг его и доверитель Николай Ардалионович Попов. Странная судьба этого свидетеля! Как лелеяли и берегли во время предварительного следствия, сколько заботливой работы и труда вложил он в это следствие, в каких разнообразных ролях он не являлся в нем! То он помогает следователю в розысках, то подписывает показания за неграмотных, то присутствует в качестве понятого при обысках; все дело испещрено его многоречивыми свидетельскими показаниями, дополнениями к ним, различными заявлениями, прибавлениями к этим заявлениям и т. д. Много помощи оказал он следователю, много потрудился по делу; и какою же черной неблагодарностью заплатила ему за все это обвинительная власть! Явился он на суд и сразу был переведен обвинителем из излюбленных свидетелей обвинения, каким был при предварительном следствии, в разряд свидетелей сомнительных! На нем оправдалась та старая истина, что есть люди, которыми можно пользоваться, но которых не захочешь иметь своими союзниками. Обвинитель не поскупился на мрачные краски, чтобы нарисовать портрет этого свидетеля: «О нем не знаешь, что сказать,— говорил он на суде,— не то это свидетель, не то подсудимый». Да, господа присяжные, бывают в уголовных процессах такие свидетели, которые одной ногой стоят на свидетельском месте, а другою — за решеткой подсудимых. Это те двуликие Янусы, которые одною своей стороною обращены к белому свету, а другою смотрят на острожные стены. Бедный отставной поручик Николай Ардалионович Попов! Захотелось ему по старой привычке сбыть за двойную цену своих лошадок — не удалось; выручил он их кое-как при следствии предварительном. Явился он затем по зову обвинительной власти на суд — и здесь не посчастливилось: сколько нелестных комплементов пришлось ему услыхать от того, кто сам его призвал. Как же не пожалеть о нем: он вдвойне потерпел — и при следствии предварительном, и на следствии судебном... Но, тем не менее, он является по закону лицом потерпевшим и, следуя объяснению обвинителя, таким свидетелем, который яснее всего должен помнить обстоятельства дела. Что же ответил Попов на мои вопросы о Либермане? Что он Либермана «к этой компании», как он выразился о подсудимых, никогда не причислял; что Либерман никакого участия в деле покупки лошадей не принимал и при заключении сделок не присутствовал; что он ни попустителем, ни пособником к его обману не был и на вопрос о состоятельности Протопопова ответил: «Кто его знает, музыка у него есть»! Вот, все данные, господа присяжные, которые имеются в деле к обвинению Либермана в попустительстве к обману по делу Попова! Я полагаю, что мне нечего прибавлять еще что-либо к сказанному мною, потому что несостоятельность подобного обвинения несомненна и очевидна для всякого непредубежденного судьи. Обвинение это не выдерживает ни малейшей критики, не имеет для себя никаких прочных оснований; это какой-то карточный домик, который стоит только толкнуть пальцем для того, чтобы он развалился.

Еще более мифическим, так сказать, характером отличается, господа присяжные, обвинение Либермана по Еремевскому делу. Впрочем, сам обвинитель счел долгом отказаться от этого обвинения, указав на обнаружившуюся на суде ошибку в показании свидетельницы Еремеевой, на основании которой Либерман был привлечен к этому делу. Дело, видите ли, в том, что при предварительном следствии или следователю не достало времени, или по каким-либо другим соображениям, но Либерман не был оказан Еремеевой, и она по фотографической карточке приняла Фохта, содержателя номеров в доме Любимова, за Либермана. Здесь же на суде Либерман предварительного следствия оказался Фохтом. Я вполне согласен с обвинителем в том, что предание Либермана суду по этому делу есть ошибка; но я думаю, что эта ошибка открылась не на суде, а существовала уже с того времени, как появился на Божий свет тот обвинительный акт, в котором имя Либермана значилось в списке обвиняемых. Какое может иметь, спрашивается, значение в смысле обвинения в пособничестве ко взятию векселей с пьяного Еремеева ответ, данный Глафире Еремеевой, что ее муж уехал с Давидовскими, был ли этот ответ дан Либерманом или Фохтом? Заметьте, что Еремеевой не говорят, что мужа ее вовсе нет или не было,— тогда бы еще можно было видеть в этом желание скрыть его,— но отвечают, что он уехал с Давидовскими, т. е. то, что и было в действительности. Что Клавдия Еремеева в то время, когда за ним приезжала его жена, т. е. 14 августа 1871 года, не могло быть в номерах в доме Любимова, это несомненно доказано по делу. Выходит, следовательно, так, что нужно было солгать, сказать, что Еремеев здесь, когда его не было, для того, чтобы избежать впоследствии обвинения в уголовном преступлении. А между тем, кроме этого ответа, данного Еремеевой, обвинительный акт не приводит положительно ни одного из фактических признаков действительного участия Либермана в преступлении как пособника ко взятию с Клавдия Еремеева в пьяном виде безденежных векселей. Для защиты Либермана даже нет дела до того, в каком состоянии находился Еремеев в описываемое время: был ли он пьян или нет, находился ли в состоянии беспамятства или был в своем рассудке. Чтобы доказать невиновность Либермана, я готов верить на слово обвинительному акту, я беру его целиком, каков он есть, и буду бороться с обвинителем его же собственным оружием.

Три фактических момента указывает обвинительный акт как доказательство преступной деятельности обвиняемых в нем лиц по Еремеевскому делу. Во-первых, спаивание Еремеева в гостинице «Тверь» и взятие там с него вексельных бланков; по указанию обвинительного акта, там были: Петр Давидовский, Ануфриев, а также приезжал и Шпейер. Как вы слышите, господа присяжные, Либерман, по мнению самого обвинителя, в гостинице «Тверь» не присутствовал. Затем, далее следует взятие безденежного векселя в 20 тысяч рублей на имя Алексея Мазурина в конторе нотариуса Подковщикова, где, по словам обвинительного акта, находились, кроме самого Еремеева, Шпейер, Иван Давидовский и Ануфриев. И здесь также о Либермане не упоминается. Наконец, третий и последний, так сказать, завершающий все дело, момент— это дележ денег, добытых Шпейером от Мазурина по векселю, совершенному Еремеевым у Подковщикова: из этих денег, по обвинительному акту, получают от Шпейера по 200 рублей Иван Давидовский, Ануфриев и Бабашев, причем последний требует еще 1 тысячу рублей. О Либермане же и в этот раз не говорится ни слова. Итак, ни в первом, ни во втором, ни в последнем случае Либерман в деле Еремеевском не принимает ни малейшего участия и ни одним своим действием не выражает того преступного пособничества, которое приписывается ему по обвинительному акту, так что все выводы обвинительного акта по этому предмету являются результатом одних только произвольных соображений обвинительной власти, не подкрепленных никакими фактическими данными. Припомните при этом, что сам умерший ныне Клавдий Еремеев нигде в своих показаниях о Либермане не упоминает, и что жена его Глафира Еремеева и поверенный Еремеевых Петров на судебном следствии удостоверили, что не только не знают Либермана, но даже и имени его не слыхали. После этого, гг. присяжные, для вас, без сомнения, станут вполне понятными слова, сказанные подсудимым Либерманом пред вами на суде по поводу предложения г. председателя разъяснить обстоятельства участия его, Либермана, в этом деле, что он находится в полном и печальном недоумении относительно того, за что его привлекли к суду по настоящему делу. И я полагаю, что теперь, выслушав обстоятельства дела, вы не можете не разделять с подсудимым высказанного им недоумения. Да и сам обвинитель должен был признать, что привлечение Либермана в качестве обвиняемого к Еремеевскому делу произошло по ошибке. Ошибка несомненная, бесспорная; но думается мне, ужели отказ обвинителя в настоящую минуту от обвинения Либермана по этому делу может вознаградить его за все то, что он уже вытерпел и перенес благодаря несправедливому обвинению? Привлекут человека к уголовному следствию, произведут это следствие по фотографическим карточкам, назовут безвинно «червонным валетом», ведут на публичный показ в арестантском халате, и затем после всей этой пытки скажут: «Извините, это ошибка!» Неужели с таким фактом можно спокойно примириться?!...

Но, господа присяжные, я скажу вам еще более того: я утверждаю, что все предание уголовному суду Либермана, как по Еремеевскому делу, так и по делу об обмане Попова, есть ни что иное, как один грустный результат прискорбной ошибки правосудия. И вот что в особенности меня удивляет: как обвинительная власть не могла заметить того, что весь образ жизни Либермана, вся его деятельность состоит в полнейшем противоречии как с содержанием обвинительного акта, так и с той характеристикой дела, которая представлена в этом акте? На сотне страниц читаем мы в обвинительном акте рассказы о том, как один подсудимый путем кражи получил известную сумму денег, другой для приобретения денег совершил подлог, третий добыл их через мошенничество и т. д.; уже на первой странице обвинительного акта указывается, как на одну из характеристических черт этого дела, величина суммы, добытой преступлениями и доходящей, по словам обвинителя, до 280 тысяч рублей серебром. Я спрашиваю у обвинителя: пусть докажет он мне, получил ли подсудимый Либерман из этих двухсот восьмидесяти тысяч рублей хотя одну медную копейку? Я обещаю обвинителю вперед, если он докажет мне это, что я ни одного слова не скажу в защиту Либермана. Но обвинитель не может этого доказать, потому что этого не было. Судите же теперь сами, насколько подобное положение подсудимого вяжется с представлением о червонном валете, этом рыцаре легкой наживы, не останавливающемся ни перед каким обманом ради корысти, не стесняющимся никакими нравственными принципами для «золотого тельца», по собственному выражению обвинителя? Насколько идет имя «червонного валета» к человеку, в руках которого во время его заарестования находилась касса с лишком в триста тысяч рублей, которою он заведовал самым честнейшим образом в продолжение почти трех лет? Нет, каким бы позором не было покрыто настоящее дело, я смело, положа руку на сердце, могу сказать, что Либерман в этом деле остается чистым! Его сердцу и уму чужды те преступные замыслы, те беззаконные стремления, которые ему приписывает обвинительная власть; его руки не замараны ни кровью убийства, ни грязью корысти! Мы с любовию останавливаемся на образе Либермана в настоящем деле, мы нравственно отдыхаем при виде этой личности. Не жажда корысти, не алчность добычи, не кража, подлог или мошенничество привели его на скамью подсудимых, но дружба к товарищу детства, которая ввела в обман обвинителя и была единственною причиной того, что Либерман попал в число лиц, обвиняемых по делу клуба червонных валетов. Эта дружба принесла ему с собой в его жизни слишком тяжелое испытание; и это не фраза, не пустые слова. Не пустые слова — его бледное, изможденное лицо в тридцать с небольшим лет от роду; не пустые слова потеря места и общественного уважения, которым пользовался подсудимый; не пустые, наконец, слова — лишение свободы и восьмимесячное заключение в одиночной камере тверского частного дома, в стенах которой не удастся, смею думать, благодаря суду вашему, господа присяжные, обвинительной власти схоронить честь подсудимого, но зато уже вполне удалось схоронить навеки его цветущее до сего времени здоровье! И за что же, за что все это?

Кто-то сказал, что раз разбитая жизнь уже не склеивается более. Если это правда, то единственное утешение для подсудимого осталось теперь в том, чтобы услышать от вас, гг. присяжные, приговор, которым вы публично засвидетельствуете его невинность по настоящему делу. Этот приговор будет ему служить нравственною опорою и утешением до конца его жизни. Вместе с ним прозвище «червонного валета» отойдет для подсудимого навсегда в область страшного прошедшего, и возвратится ему снова его прежнее человеческое имя. В ту последнюю минуту, когда вы будете писать ваш приговор, который решит участь подсудимых, остановитесь со вниманием на имени Эрнеста Либермана и отнеситесь к нему не только с холодным беспристрастием судей, но с теплым, сердечным человеческим участием, которого он вполне достоин. Вы люди, и я глубоко уверен в том, что вам, выражаясь словами древнего человека, не чуждо ничто человеческое. Когда вы вспомните все сказанное мною о Либермане и восстановите в вашей памяти его деятельность по настоящему делу, то я полагаю, что ни у кого из вас в душе не сыщется для него слова осуждения, но что совесть ваша, ни на минуту не задумываясь, ни минуты не сомневаясь, подскажет вам произнесть о нем приговор оправдания, которого он поистине заслуживает. Произнося такой приговор, вы, господа присяжные, не только сотворите правый суд, но вы, вместе с тем, сделаете и великое благое дело, дело ваше, святее которого, быть может, не знает людская деятельность,— вы спасете невинного гибнущего человека...

Защитник Подковщикова присяжный поверенный Харитонов, начав с указания на то, что обвинение против Подковщикова явно неосновательно, опровергал существование в этом деле организованного преступного сообщества, находил лишь отдельные преступные данные, искусственно соединенные волею обвинительной власти в одно общее уголовное дело в ущерб интересам подсудимых, в особенности Подковщикова, который впервые увидал многих подсудимых на суде и не имеет с ними ничего общего, и перешел к детальному рассмотрению предъявленного против Подковщикова обвинения. Все обвинение сводится к тому, что нотариус Подковщиков 14-го августа 1871 г. засвидетельствовал документы Еремеева, находившегося будто бы в бесчувственно-пьяном состоянии. Это обвинение основано на оговоре Шпейера и на показании самого покойного потерпевшего Еремеева. Но оговор Шпейера вполне опровергается показанием другого обвиняемого, Давидовского, а показаний Еремеева, данных следователю, было два, причем, давая второе показание, Еремеев отказался от первого. Между тем г. прокурор ссылается на первое показание, от которого сам Еремеев отказался, и утверждает, что Еремеев был в конторе в бесчувственно-пьяном состоянии. Если Еремеев был в конторе нотариуса в таком состоянии, то он и не мог помнить того, что с ним там происходило, между тем как его поверенный Петров писал заявление Мазурину о безнадежности векселей со слов самого Еремеева, значит, Еремеев все помнил и сознавал и не был в бесчувственном состоянии. Приведя еще несколько данных в пользу невиновности Подковщикова, защитник перешел к экспертизе и сличению почерков Еремеева, произведенных учителями чистописания. Теория и практика уголовного процесса ясно доказывают всю невозможность ставить исход уголовного дела в зависимости от решения вопроса ненаучного характера, как в данном случае. Тем не менее, результаты экспертизы, произведенной учителями чистописания на предварительном следствии, говорят всецело в пользу обвиняемого. Но на суде эксперты также подтвердили, что сделать одиннадцать подробных подписей, какие сделал Еремеев в конторе Подковщикова, не мог он не только в бесчувственно-пьяном состоянии, но и просто в пьяном. Эксперты отрицали возможность предположения, чтобы кто-нибудь поддерживал в это время руку Еремеева, и отметили, что, делая эти подписи, Еремеев строго держался едва заметных линеек, приведенных в книге нотариуса.

Защитник Протопопова присяжный поверенный Пагануцци, рассматривая преступления, в которых обвинялся Протопопов, находил, что во многих случаях этот последний был сам обманут, являлся орудием в руках более ловких людей: Шпейера, Крадовиля, которые пожинали плоды его усилий, и просил у присяжных заседателей снисхождения к нему.

Защитник Соколовой присяжный поверенный Куперник. Господа присяжные! Я защитник мещанки Соколовой, обвиняемой в пособничестве по делу о краже у Артемьева. Уже эта необходимость рекомендации показывает вам, какую важность имеет соединение в одном процессе такой массы лиц и преступлений и такого числа лет, какое мы видим в этом препрославленном деле валетов. Обвинитель указал вам, что это соединение очень выгодно для обвинения. Я с ним совершенно согласен и нахожу нужным прибавить только, что это выгода, не вытекающая из деяний каждого из подсудимых, и что это очень невыгодно для них. В таких делах часть «славы», часть преступности одних падает на всех других без всякой их в том вины и окрашивает в особый цвет их личность и поступки. Это опаснее в настоящем процессе, потому что большая часть дел, в нем рассматриваемых, принадлежит к категории дел так называемых «грязных». Нередко мы видим случаи, когда лицо, совершившее безусловное нарушение закона положительного, тем не менее, пользуется участием, уважением и сочувствием общества. Таковы нарушители законов о печати, политические преступники и т. д.; ничего подобного нет в этом деле. В делах, подобных настоящему, положение защиты рядом с обвинением труднее обыкновенного. Вообще, нельзя не остановить вашего внимания, господа, на различии положений обвинителя и защитника вообще и в особенности по делам, подобным настоящему. Обвинение является во всеоружии закона, оно опирается на столь любезный людям принцип возмездия, оно является представителем общественной самозащиты, выразителем того презрения и негодования, какое общество питает к преступлениям и преступникам. Совсем другое дело защита. Ее задача понять, объяснить преступление, восстановить, оправдать человека,— дело трудное, неказистое, но зато глубоко человеческое. Доказывать наперекор всеобщему презрению и негодованию, что преступник — человек падший, глубоко падший, все-таки человек, что в нем не все погибло, что в нем еще есть искра божества, что нельзя окончательно отвернуть лицо свое от него, что можно найти для него в сокровенной глубине человеческой совести слово любви, утешения и прощения — какая это трудная, но какая высокая задача! Обвинять, топтать, позорить и клеймить падшего человека легче, чем протянуть ему руку помощи, гораздо легче, но, по-нашему, не лучше.

Приглашая вас, господа, последовать за мной, хотя на некоторое время, по тому пути, по которому, в силу вещей, должна идти защита, я не могу не указать еще и на то, что в настоящем деле, кроме трех изложенных общих свойств обвинения, многое должно быть отнесено на счет особенных качеств выслушанной вами обвинительной речи. Автор ее, наш даровитый противник, имеет в своем таланте весьма много художественного, поэтического. Очень многие места обвинительной речи отличались такой образностью, таким изяществом, что казалось вот-вот — и польются рифмы. Рисуя перед вами картину преступления, образ преступника, обвинитель, как нам кажется, иногда увлекался художественной стороной дела, клал краски погуще и поярче, дополнял одни штрихи, топил в фоне картины другие. Типичность, рельефность образа и цельность впечатлений от этого всегда и безусловно выигрывали, но суд уголовный требует гораздо более реальности, фотографической, а не художественной, верности изображения. К делу о краже у Артемьева это относится более, чем к другим отделам процесса.

Начав свой рассказ об Артемьевском деле, обвинитель сразу остановился на художественном контрасте и мастерски противопоставил личность Артемьева — жертвы — личностям подсудимых. Артемьев, по словам обвинителя, тихий, скромный, правдивый старик, долголетним трудом скопивший маленькое состояние и т. д. Я далек от мысли порочить личность г. Артемьева, но на две черты не могу не указать. Во-первых, на то, что ввиду трехдневного непробудного пьянства я плохо верю в тихость и скромность г. Артемьева, и во-вторых, на то, что у г. Артемьева было много долговых документов на разных лиц. Думается мне, что г. Артемьев занимался отдачей денег за проценты, т. е. был немножко ростовщик. Если бы г. Артемьев был такой тихий и скромный, каким его рисует обвинитель, то он бы не напился в первый день и не стал бы повторять этой операции три дня кряду, после того как он все же таки хоть немного высыпался. Незначительная степень ростовщичества снимает с г. Артемьева тот ореол, которым его окружил обвинитель.

Далее, рассказывая, каким образом была совершена кража у г. Артемьева, обвинитель останавливается на том моменте, когда Калустов запустил руку в сундук, взглянул на Дмитриева-Мамонова, и Дмитриев-Мамонов кивнул головой. Ужасный кивок! восклицает обвинитель. С точки зрения художественной, картинной — да! Но с точки зрения уголовной, этот кивок гроша медного не стоит. Я не знаю, кивал ли г. Дмитриев-Мамонов; может быть, будучи несколько выпивши, он просто, что называется, клюнул носом, но для обвинителя, утверждающего, что Дмитриев-Мамонов и Калустов в начале всех начал были членами шайки, тут не должно быть никакого нового ужаса. Если обвинитель ужасается, то, естественно, тому, как быстро состоялось соглашение на преступление между Дмитриевым-Мамоновым и Калустовым, на то, как легко одобрил один действия другого, вместо того чтобы остановить его. Но если они составляли шайку, то это согласие и одобрение существовали заранее. Чему же ужасается обвинитель? Тут одно из двух: или ужас, или шайка; одно противоречит другому, исключает его. Очевидно, что это только художественность.

Излагая действия Дмитриева-Мамонова и Калустова, обвинитель говорит, что в ночь кражи они сначала поехали в Стрельну и оттуда вернулись к Соколовой, «откуда шло начало дела, откуда шла обещанная помощь». Я желал бы знать, каким образом обвинитель дошел до этой мысли? Слышно ли было что-нибудь здесь или на предварительном следствии о том, что от Соколовой шло начало дела, что от нее шла обещанная помощь? Она ли задумала это дело, она ли узнала Артемьева? Принимала ли она хотя малейшее участие в кутежах с ним, употребляла ли она какие-нибудь средства, чтобы завлечь его? Я особенно прошу вас обратить внимание на ответы г. Артемьева на вопросы, которые я ему предлагал о Соколовой. Он сказал, что Дмитриев-Мамонов жил с какой-то дамой, которую он мало видал, что Соколова в попойках не участвовала, что она от них отстранялась, что она с ним не сидела. Можно ли сказать, что от нее шло начало дела? Еще менее можно сказать, что от нее шла обещанная помощь. Прежде всего надо было сказать, в чем эта помощь состояла или должна была состоять. Но обвинитель, по нашему мнению, отнесся и просил вас отнестись у этому делу несколько огульно. Он заявил, что для него не имеют важного значения отдельные личности. Я же прошу вас наипаче избегать такого взгляда. Для каждого подсудимого его личность и доказательства, относящиеся к нему, имеют очень и очень важное значение. Итак, обвинитель не сказал нам, в чем состояла помощь Соколовой, и это осталось секретом.

Правда, он намекал на это, передавая рассказ Ершовой о том, что когда Калустов и Дмитриев-Мамонов вернулись от Артемьева, то Соколова сама отворила им дверь, что они шуршали бумагами, говорили сначала по-немецки, потом по-русски и сказали: «Слава Богу, что мы это так удачно сделали». Но вы помните, что Ершова на мои вопросы ответила? Что она не помнит, была ли она в тот вечер на именинах, что, может быть, была пьяна, что она звонка не слыхала и потому не отперла, что разговор весь шел на немецком языке, и только одна фраза была сказана по-русски. Ну, есть ли какой-нибудь смысл во всем этом, и представляет ли это материал для обвинения в пособничестве?

По закону пособничеством называется вот что:

Ст. 13. Пособниками называются «те, которые, хотя не принимали прямого участия в самом совершении преступления, но из корыстных или иных личных видов помогали или обязались помогать умыслившим оное советами, или указаниями и сообщением сведений, или доставлением других каких-либо средств для совершения преступления, или устранением представлявшихся к содеянию оного препятствий, или заведомо перед совершением преступления давали у себя убежище умыслившим оное, или же обещали способствовать сокрытию преступников или преступлений после содеяния оного».

Есть ли тут хоть один из этих признаков? Полагаю, что нет и что об этом много толковать нечего. Для полноты суждения необходимо указание на личность подсудимой. Темное происхождение, отсутствие обучения и воспитания рано привели ее на тот путь, на котором застало ее обвинение, на путь тех жалких несчастных женщин, которые являются жертвами общественного темперамента и распущенности. Лишенные лучших радостей жизни, состояния жены и матери, они прозябают чисто животной жизнью, всеми презираемые и отталкиваемые, и терпимые только покуда они молоды и хороши собой. Когда подобная женщина встретится с человеком, нравящимся ей,— это для нее праздник жизни; она привязывается сильной, глубокой, собачьей привязанностью. А предмет этой привязанности только терпит, а не любит ее. Он пользуется ею, как вещью, редко ставит ее на одну доску с собой, редко делает ее соучастницей своей жизни, дел, тайн, предприятий. Посмотрите на этого Дмитриева-Мамонова и на эту Соколову и скажите по совести, не представляют ли они именно такую чету, какую я сейчас описал? Ни в одном из других многочисленных обвинений, тяготеющих над Дмитриевым-Мамоновым, ни разу не попадается имя Соколовой; с ее именем не связано ни одно деяние преступного свойства. Она не преступница; связь ее с кражей у Артемьева чисто случайная, внешняя, произвольная. Она в этом преступлении не участвовала, ничем никому не помогала, никаких указаний не давала, никаких препятствий не устраняла; она, по моему крайнему разумению, ни в чем тут не повинна.

Покончив с обвинением каждого из подсудимых в отдельности, обвинитель обратился к вам с общим замечанием о том, что вы должны обвинить всех указанных им лиц ввиду некоторых основных начал уголовного правосудия. Он просит вас: воздать каждому должное — начало возмездия, показать на подсудимых пример — начало устрашения и, наконец, защитить общество от посягательств этих лиц — начало самозащиты общественной. Ни одно из этих начал не может служить основанием обвинения. Начало возмездия, воздаяние злом за зло прямо и безусловно осуждается духом и буквой учения Спасителя; оно почти не применимо, ибо в высшей степени трудно достигнуть равенства, и общество, более сильное, чем каждый отдельный преступник или чем все вместе взятые преступники, постоянно рискует превысить меру. Начало устрашения — начало в высшей степени несправедливое. Оно было в ходу в блаженные времена крепостного права, когда за шалости, совершенные сыном помещика, секли на его глазах дворовых людей. Человек, хотя бы преступник, не может служить орудием, средством для того, чтобы своими боками отвадить других от того или другого действия. Наконец, начало самозащищения содержит в себе непримиримое противоречие, так как защищаться можно от лжи и опасности грозящей, предстоящей, а не от зла, уже происшедшего. Точно так же и начало исправления преступника путем наказания было бы началом очень хорошим, если бы мы не выслушали из уст самого обвинителя самого верного и меткого отзыва о смрадной сфере острога и других этого рода учреждений, о том, что острог окончательно разрушает преграды между преступлением и человеком и что, наконец, острог есть лучшая почва для составления шаек, для подготовления всевозможных преступлений.

Для большей убедительности обвинитель обратился к строгому неподкупному языку цифр и представил перед вами цифровые данные о числе преступлений, совершенных подсудимыми, о числе лиц потерпевших и т. д. Позвольте вам указать на 2—3 цифры более общего свойства. Уголовная статистика разных стран дает нам указание, что средним числом из 100 подсудимых, привлекаемых к уголовной ответственности, 25 выходят из суда оправданными. Для России эта цифра несколько больше — 31 процент, а для Московского округа достигает до 34 процентов. Почти треть обвиняемых были не виноваты, хотя судились. Из 32 тысяч лиц, бывших под судом в 1874 году в окружных судах, более 10 тысяч были оправданы. А ведь и против них произносились обвинительные речи, может быть, очень красноречивые, ведь и их виновность доказывалась очень ясно и убедительно, а между тем... Но вот что я думаю: если бы все эти 32 тысячи подсудимых были собраны в один суд и судились бы за один раз, то оправданных было бы несравненно меньше. Когда к герцогу Альбе, обращавшему огнем и мечом протестантов в католичество, привели массу пленных с вопросом, что с ними делать и не надо ли прежде, чем убивать их, разобрать, кто из них еретики, а кто нет, он ответил: убейте всех, Бог на том свете разберет.

Вот для избежания подобных огульных решений мы и просим вас разобрать каждого из подсудимых в отдельности, в частности, самого по себе и его личным действиям. Если же можно вас просить о чем-либо огульно для всех подсудимых, то это вот о чем: вспомните, что все они люди, все человеки, отнеситесь к ним по-человечески, не беспощадно, а снисходительно; вспомните, как тяжело отзывается на душе и совести всякого человека незаслуженное обвинение; вспомните, что все эти люди преступные, порочные, падшие,— но все же братья и сестры наши по человечеству.

Защитник Давыдовского Кутырин, приведя несколько возражений против обвинения Давыдовского в участии при покупке лошадей у Попова Протопоповым, перешел к возражениям против обвинения его в составлении шайки. Перечислив виды шаек, известные нашему законодательству, защитник доказывал, что в деяниях подсудимых нельзя усмотреть ни уговора, ни организации сообщества — необходимых признаков шайки. Для обвинения Давыдовского в составлении шайки не дало данных ни предварительное следствие, не доказало этого и обвинение на суде.

Защитник Калинина Евреинов утверждал, что никаких улик против Калинина в деле нет, если не считать одной фразы, слетевшей с уст свидетеля Савицкого, что Калинин — ростовщик, но не всякому свидетелю можно верить; для этого необходимо, чтобы свидетель удовлетворял вполне нравственным требованиям. Участие Калинина в обмане Попова на суде не подтвердилось.

Защитник Массари присяжный поверенный Баснин, сделав несколько общих замечаний о задачах защиты и об особенностях этого дела, перешел к фактической стороне и доказывал, что не Массари лично разорил свою мать, но значительная часть имущества перешла к Эрганьянцу, которому Массари верил, что видно из показаний свидетелей Кошкарова, Антонова, Граве и др. Хотя без Эрганьянца Массари не совершил бы преступлений, но сам Эрганьянц не был участником преступления, а был причиной их. Поступки Массари не были преступлениями, а лишь действиями предосудительными: все они носят характер обманов, относящихся к гражданским правонарушениям. Разобрав далее данные обвинения против Массари в каждом его деянии в отдельности, указав на право, принадлежащее присяжным заседателям, разрешить вопрос о событии положительно, а о виновности отрицательно, защитник убеждал не судить строго, ибо строгость наказания не уменьшает преступлений, и заключил свою речь следующими словами: «Уменьшения преступлений можно ждать лишь от улучшения материального положения и духовного быта народа, от развития в нем больших понятий об общественных обязанностях, от уважения к самому себе. А это достигается лишь увеличением свободы, увеличением общенья между членами общества, деятельной, здоровой жизнью массы населения страны. Где народ вял, неподвижен, как у нас, так что большая часть лучших реформ должна идти сверху, там следует клеймить преступные и безнравственные деяния, клеймить строго, учить народ лучшему, но при этом глубоко сострадать тем, которые, поддавшись общему пагубному влиянию, совершили эти деяния, пали, и некому было их поднять».

Защитник Долгорукова присяжный поверенный Гольденвейзер после нескольких общих замечаний приступил к рассмотрению отдельных обвинений против Долгорукова. Из 8 деяний, в которых обвиняется этот последний, от обвинения в двух — обмане Тоблер (бывшей Яцевич) в 1867 году и обмане Гаршина в 1875 году — отказался сам обвинитель; защитник безусловно отвергает три обвинения, а именно: в обмане Попова, обмане Батракова и участии в обмане артельщиков с Огонь-Догановским и признает предосудительность поступков Долгорукова по делам об обмане Андерсона, Белкина и Дриссена. Подводя, между прочим, цифровой итог деяниям Долгорукова, защитник определил сумму, приобретенную подсудимым по тем делам, в коих нельзя совершенно отвергнуть обвинения, в 725 рублей, которые распределяются почти на 8 лет. Остановившись на характере личности подсудимого, защитник прочел выдержки писем: Долгорукова к писателю Немирову (в котором Долгоруков вспоминает с грустью о времени, проведенном им вместе с Немировым в Петербурге, и жалуется на окружающее его общество и на свое настроение, лишенное светлых идеалов и стремлений) и из письма Немирова к защитнику, в котором г. Немиров следующими словами характеризует личность Долгорукова, когда он с ним познакомился и затем позднее: «В то время,— пишет он,— когда я познакомился с Всеволодом Алексеевичем, около 1865 года, он был юноша, почти ребенок, ребенок добрый, весьма неглупый, симпатичный, вообще, милый, хотя с первого же взгляда было заметно — ребенок балованный. Натура талантливая в нем проглядывала очевидно, но, к сожалению, он слишком разбрасывался. Характера, выдержки в нем не было вовсе, а увлечения на каждом шагу... Вследствие этих своих качеств, вероятно, он не остановился ни на какой специальности, а мелкий литературный труд, т. е. преимущественно газетная работа в нескольких третьесортных периодических изданиях, увлек его из нашего кружка в общество людей, которые для нас не представляли ничего симпатичного и которые едва ли могли иметь доброе влияние на Долгорукова. После того времени я долго не видался с ним, до тех пор, когда года, кажется, через три получил от него вышеозначенное письмо. Я был у него по этому письму тотчас же, застал у него 6 или 7 каких-то личностей, мне совершенно до того времени не знакомых. Не понравились они мне, да и князю они, очевидно, не были симпатичны. Несмотря на окружавшую его тогда среду, я не заметил в Долгорукове особенных перемен. Это был все тот же милый, благородный, очень добрый, живой, но совершенно бесхарактерный юноша, а подчас даже просто капризный ребенок». Далее, остановившись подробно на вопросе о совокупной судимости обвиняемых в данном процессе, что без надобности обременяет суд и присяжных и тяжело отзывается на участи подсудимых, и указав на то, что Долгоруков не обвиняется в принадлежности к шайке, защитник упомянул, что Долгоруков был в 1870 году осужден в Петербурге по маловажному делу за укрывательство мошенничества на сумму менее 300 рублей, и просил оправдательного вердикта.

Защитник Башкировой помощник присяжного поверенного Гейнце, защищавший Башкирову по обвинению ее в краже вещей из номера Дубровиной в номерах Кайсарова, доказывал, что обвинение это не доказано, не согласно с обстоятельствами дела, и приводил возражения, опровергающие улики, изобличающие подсудимую.

Защитник Башкировой помощник присяжного поверенного Курилов в основание своей защиты положил два пункта: предсмертное выражение Славышенского: «Башкирова того не хотела, я ее прощаю» и нравственное угнетение, из которого могло исходить и, по мнению защитника, действительно вытекает деяние Башкировой. Останавливаясь на доказательствах, защитник высказал сожаление о том, что дело об убийстве Славышенского приходится рассматривать с лишком через пять лет после совершившегося события. Естественно, говорил он, что в памяти свидетелей изгладилось все то, что имеет безусловную важность для правильного разрешения дела, и в настоящую минуту приходится пользоваться исключительно рассказом самой Башкировой да теми немногими сохранившимися письмами и расписками, которые были прочитаны на суде.

Ввиду такого значения рассказа Башкировой защитник считал нужным установить правильный взгляд на него. Обвинитель, говорил защитник, верит фактам, о которых говорит Башкирова, но допускает возможность с ее стороны старания умалить свою вину. Защитник, с своей стороны, указывает, на основании мелочных подробностей, не идущих совершенно к делу, что рассказ Башкировой представляется вполне безыскусственным и может служить самым лучшим материалом для определения характера Башкировой.

Противоречия, подмеченные обвинителем между рассказом Башкировой на суде и на предварительном следствии, защитник находит лишь в оттенках, объясняя их, с одной стороны, тем, что Башкирова неграмотная женщина и протокол сама не писала, а с другой — тем, что, по словам свидетеля Симонова, в этом деле задета была живая струна следователя, предубежденного против всех подсудимых, вследствие чего в протоколах словам Башкировой придавалась иная мысль. Доказывая нанесение раны в запальчивости и отсутствие подстрекательства со стороны Давыдовского, защитник говорил, что только этим объясняется то обратное действие в речи обвинителя, в силу коего Башкирова, предумышленная убийца, при обвинении Давыдовского в подстрекательстве является слепым оружием в его руках; защитник утверждал, что ни для Давыдовского, ни для Башкировой не было побудительной причины убить Славышенского. Если даже ничтожное Еремеевское дело и можно было бы поставить как повод, то и передача револьвера произошла в ноябре, а угрозы Славышенского возбудить это дело и ссора его с Давыдовским относятся к декабрю.

Башкирова в Славышенском имела единственного человека, могущего поддержать ее, и связь ее с Давыдовским только и произошла через Славышенского; от всей этой компании она стояла особняком. Объясняя событие, защитник остановился на характеристике Башкировой, которая, по его мнению, была воспитана в мелких материальных интересах, что можно судить по ее рассказу, в котором на каждом шагу фигурируют платья, наряды, кофе, чай, шоколад и ни одного слова о нравственном состоянии. Богатство бабушки и покровительство сибирских властей развили в ней слишком много самоуверенности, самолюбия, а жизнь на свободе, среди многочисленных ухаживателей и женихов не выработала в ней нравственных основ и способности сознательно относиться к окружающему. Свободно переезжая с одного места на другое в Сибири, встречая везде обожателей и покровительство, она также свободно двинулась из Сибири в Москву с человеком, сделавшим ей предложение. В Москве, так же как и в Сибири, Башкирова бросила своего жениха и приняла предложение другого, но Москва оказалась не то, что Сибирь. Другой жених обобрал ее и скрылся, оставив ей весьма мало. Оставшись в Москве без средств и совершенно одинокая, Башкирова соглашается отвечать на любовь Славышенского, но жизнь их не течет мирно. Упрямый, самолюбивый и ревнивый старик Славышенский, естественно, в каждом взгляде Башкировой, в каждом ее движении, в каждом знакомстве видит измену и постоянно устраивает сцены, сцены, доводящие Башкирову до безумия. От этих сцен Башкирова старается удалиться; она уезжает из квартиры Славышенского. Делает попытки уехать в Сибирь, но эти попытки напрасны, потому что на это надо достаточные средства, которых Башкирова уже в то время не имела, да к тому же по случаю возбужденного против нее дела она и не могла уехать. Между тем Славышенский употребляет все усилия удержать ее в своей власти.

В этот промежуток времени Башкирова сталкивается с Давыдовским. Давыдовский, человек гордый, энергичный и умный, был поставлен в необходимость преклоняться перед капиталистами и людьми, способными так или иначе помочь ему. Находясь в долговом отделении, он обращается к Славышенскому в письмах, лаская его и в то же время чувствуя глубокое презрение к этому юрисконсульту. Такая двойственность должна была выработать в нем апатию и презрение ко всем; его не могли расшевелить ничьи жалобы на горькую судьбу, потому что он имел свое горе, и жалобы людские в нем вызывали лишь улыбку. Такой человек знакомится с Башкировой и слышит от нее жалобу на Славышенского, среди которой у нее вырываются слова: «Я бы убила его из поганого ружья». С легкой улыбкой встречает Давыдовский такие слова и, глубоко уверенный в том, что большинство людей способно больше делать на словах, он отвечает: «это не дамское оружие, а вот револьвер - им можно стрелять, как угодно». Защитник не видит в этой сцене подстрекательства, останавливается на рассмотрении каждой улики, представленной обвинением, и отвергает подстрекательство и предумышленность убийства. Затем защитник продолжал так:

18 декабря был тяжелый день для Башкировой. С одной стороны, перед ней восставала ее прошлая жизнь со всеми ее неприятными сторонами: сцены с Славышенским, его ревность, угрозы; с другой — для нее становилось осязательным то безвыходное положение, в котором она очутилась. Те немногие доказательства, которыми мы пользовались, указывают, что Башкировой оставалось два исхода: или спуститься в героини московских трущоб, или подчиниться, наконец, Славышенскому, и она решилась, на последнее: так или иначе, Славышенский был единственный человек в Москве, от которого могла она ожидать чего-нибудь. Ночь на 18 декабря, как свидетельствует Никифорова, Башкирова провела почти без сна. В самых мрачных картинах восстало перед ней ее настоящее. Без денег, без всяких средств к жизни, даже без платья, которое заложила она, чтобы выкупить револьвер и отдать его Давыдовскому, она ясно чувствовала всю силу тех оков, которыми связал ее Славышенский. Только вчера являлись к ней Савицкий и Голиков, адвокаты Славышенского, и настойчиво требовали уплаты по векселю, грозя долговой тюрьмой. Надежда на помощь исчезла, Славышенский всех оттолкнул от нее. В ней, наконец, созрела решимость, но не на убийство, а на примирение, и, рано разбудив Никифорову, она послала ее за Славышенским. Не мысль об убийстве терзала ее, а в примирении искала она успокоения; знала она, что Славышенский придет, что любит он ее и примирится с ней. Слова Никифоровой служат лучшим подтверждением такого направления мыслей Башкировой. Когда Никифорова пришла к Славышенскому, она сказала: «Если вы можете быть у нас без скандала, то барыня сказала — приходите»; так не приглашают жертву убийства. Зачем предупреждать скандал, когда сами готовят его?

Славышенский пришел, и первое слово — упрек, ревность, три рубля, стаканчик (будто бы украденный), вексель — все на сцену. Слишком возбужденная всем, что происходило до того, Башкирова не вытерпела: произошла новая и на этот раз кровавая сцена.

Что выстрел последовал в борьбе и притом у комода, ясно из всей обстановки, и показание Никифоровой, внесенное в обвинительный акт, очевидно, неверно. Во-первых, потому что трудно допустить возможность подобной сцены: как устроить так, чтобы, ударяя левой рукой по лицу, одновременно стрелять правой и попасть почти в затылок? А во-вторых, потому что лужа крови оказалась у комода, но не у стола, на котором сидел Славышенский перед кроватью.

Обвинитель говорит, что если бы выстрел был сделан в запальчивости, то вслед за выстрелом должно было последовать ослабление, между тем свидетели Бонди и Михайлов застают их в борьбе и первого из них поражает звериный вид Башкировой. Я полагаю наоборот. Сильное возбуждение должно было выразиться в сильной борьбе, и если бы Башкирова ограничилась одним выстрелом, тогда бы сочли ее за действовавшую умышленно, обдуманно, хладнокровно. За сильным возбуждением следует ослабление, и оно действительно наступило, когда Бонди увидал ее сидящей неподвижно, после того как Михайлов разнял их, и когда, по словам Башкировой, она заснула. Заснуть после убийства вряд ли возможно; ясно, что это и был тот момент, которого искал обвинитель, и вся сила в том, что сама Башкирова не в силах объяснить его.

На предумышленное убийство, по мнению обвинителя, указывает также и то, что по приходе Славышенского была заперта дверь в номер Башкировой, а после выстрела Башкирова старалась скрыть следы преступления, выбросив коробку с зарядами. Думается, что эти обстоятельства не доказывают ровно ничего. Чтобы видеть умысел в запертой двери, нужно первоначально указать, что подобного обычая не существовало никогда и что ранняя пора не имела на это влияния. Что же касается до второй улики, то Башкирова должна была так поступить в силу чувства самосохранения, лишь только она пришла в себя. «Я знала,— говорит она,— что меня арестуют и послала за платьем». Ясно, что, руководимая сознанием об ответственности и желанием избавить себя от нее, она выбросила заряды и стала выковыривать из стены пулю, которая осталась от предшествовавшего, пробного, по мнению обвинителя, выстрела. Если теперь только принялась она за эту работу, то, по-моему, это служит прямым указанием на то, что в момент выстрела она не подозревала возможности происшествия 18 декабря.

Мы имеем еще одно доказательство отсутствия умысла — это слово Башкировой Давыдовскому при встрече на Тверской: «Вы погубили меня и себя, у меня револьвер». В этих словах не проглядывает ни подстрекательства, ни умысла.

Вот, господа, все об убийстве Славышенского! Не знаю, удалось ли мне внушить вам ту же мысль о Башкировой, которой проникнут был я,— я ближе был к ней, я слышал ее рассказы, я видел ее слезы... но ваше внимание ручалось мне за то, что вы вместе со мной старались поднять завесу тяжелых дум Башкировой и, мало-помалу отрешаясь от подавляющей внешности этого дела, вы постигали в ней женщину, узнавшую несчастье. Да, господа, не бегите от нее, подобно свидетелю Бонди. Пусть не страшит вас свирепый взгляд и искаженный злобой вид; подходите к ней и осторожно врачующей рукой коснитесь до ее душевной раны; злобный вид исчезнет без следа, превратясь в выражение муки и скорби, и увидите вы в этой убийце женщину, страдавшую много и долго.

Пять лет прошло с момента убийства, и столько же времени Башкирова в тюрьме. Там, среди мрачных стен тюремного замка кто обратился к ней с приветным словом, кому поведала она свою душу? И только здесь, перед судьями своими, она сказала все; перед вами вся она, вся жизнь ее, ее любовь, падение, преступление... Что будет дальше с ней, то знаете вы, решители ее судьбы. Я же хочу сказать свое желание.

Сибирь ведь родина ее, пусть она пойдет туда; но на этом пути пусть сопровождает ее не звон цепей арестантов, а отрадное слово присяжных; пусть встретят ее там объятья родных, пусть кровом будет ей отцовский дом, а не зыбкий свод подземелья, готовый рухнуть каждый час.

Защитник Никифоровой присяжный поверенный Харитонов доказывал, что обвинение Никифоровой в пособничестве Башкировой к убийству Славышенского не имеет решительно никаких доказательств. Само обвинение Никифоровой в пособничестве мыслимо только тогда, когда убийство совершено Башкировой не в запальчивости, а по заранее обдуманному намерению; но и в последнем случае виновность Никифоровой, по мнению защитника, не доказана, так как не доказано того, знала ли она в это время, когда совершила действия, которые ей приписываются, когда ходила звать к Башкировой Славышенского, когда запирала за ним дверь номера, что Башкирова намерена убить Славышенского. Оговор Башкировой против Никифоровой на суде не подтвердился, и в своем рассказе на суде Башкирова ни одним словом не помянула об участии Никифоровой. Из рассказа же самой Никифоровой можно видеть лишь, что она была очевидицей убийства, и действительно, ей место в ряду самых достоверных свидетелей, а не на скамье подсудимых.

Защитник Дмитриева-Мамонова помощник присяжного поверенного Дурново, после краткого вступления разобрав улики по отдельным обвинениям Дмитриева-Мамонова, указав на гражданский характер действий его и на положение его во время следствия, продолжавшегося шесть лет, заключил свою речь просьбой принять во внимание при постановлении приговора Мамонову 8 лет горькой бедности и 5 лет тюремной жизни.

Защитник Адамчевского присяжный поверенный Харитонов в своей речи, объяснив различие между обманами гражданским и уголовным, как понимает их закон и практика сената, доказывал, что поступок. Адамчевского является чисто гражданским правонарушением и в нем нет ничего криминального, преступного. Но кроме того, и самые факты, на которых основывается обвинение, представляются отчасти совершенно не доказанными, отчасти вполне опровергнутыми судебным следствием. Совершенно не доказанным является то положение, что меховые вещи из магазина Белкина были проданы Долгорукову через посредство Адамчевского на наличные деньги, а не в кредит. При таких обстоятельствах с одинаковым успехом можно обвинить в мошенничестве всякого неисправного плательщика.

Приведя далее доказательства в том, что всеми меховыми вещами воспользовался Долгоруков, а не Адамчевский, что Адамчевский сам заявил, что он именно то лицо, которое являлось к Белкину за вещами, когда ни Белкин, ни его приказчики его узнать не могли, и что Адамчевский судится за поступок, который им совершен ровно 10 лет тому назад, защитник ходатайствовал перед присяжными о полном оправдании.

Защитник Топоркова помощник присяжного поверенного Гейнце доказывал, что подсудимый обмана в смысле уголовного преступления за отсутствием умысла не совершил, что он сам, по своей неопытности (ему было тогда не более 21 года) необдуманно увлекся проектом более опытных людей и, думая спасти семью, по его же легкомыслию разоренную, причинил убыток другому лицу и сам попал на скамью подсудимых. Топорков вовлек в убыток управляющего А. Шворина, желая воспользоваться его залогом для совершения купчей крепости только потому, что сам был введен в заблуждение блестящим проектом покупки имения на векселя у действительного статского советника Степанова, ростовщика, умершего до привлечения его к делу в качестве обвиняемого и оставившего наследство в семь миллионов.

Защитник Верещагина помощник присяжного поверенного Дурново разобрал данные обвинения подсудимого по трем делам, ввиду его сознания в остальных, а именно: по делу о Рахманиновском векселе, о подделке векселей Пятова и так называемое «банковое» дело и затем указал на неправильности, допущенные на предварительном следствии.

Защитник Эрганьянца присяжный поверенный Фальковский, начав с объяснения, что дело о подсудимом Эрганьянце вошло в состав дела о клубе червонных валетов только благодаря Массари, который привлечен к уголовной ответственности за совершение других преступлений, и указав на смешение в делах, в которых обвиняется Эрганьянц, а именно: в обманах Граве, Нимфодоры Губерт и Антонова — предметов, относящихся к различным областям прав — гражданского и уголовного,— перешел к обсуждению в хронологическом порядке обвинений против подсудимого, пользуясь материалом судебного следствия.

Защитник Поливанова присяжный поверенный Лохвицкий сказал приблизительно следующее:

Обвинительная речь по отношению к Поливанову распадалась на две части. В первой части прокурор выразил сочувствие к личности подсудимого и сожаление о его положении в настоящее время. Прокурор не мог удержаться, чтобы не похвалить подсудимого за скромное поведение на суде, за чистосердечное и правдивое объяснение его как на предварительном следствии, так и на суде. Обвинитель должен был признать, что выгоды Поливанова, если только таковые были, были так незначительны, что не могли иметь значения обольстительной приманки в глазах человека порядочного, сына, по словам прокурора, «богатых и уважаемых роителей». В речи обвинителя против его собственного желания сквозила мысль, что, если и возможно обвинение Поливанова из-за выгоды в 10—15 рублей, то только по букве закона. Но если и возможно обвинение по букве статьи закона, то, конечно, не на суде присяжных. В том и состоит главное, неизмеримое превосходство суда присяжных над судом формального буквоедства, что на первом немыслимо торжество буквы закона за счет его содержания.

Вторая половина обвинительной речи была настолько же жестка, насколько первая снисходительна. Обвинитель причислил Поливанова к числу тех людей, которые окружали Пегова и, пользуясь слабостью его характера, эксплуатировали его слабость и безвыходное положение. Обвинитель отнес Поливанова к той категории людей, которые только и думали о добывании денег, нисколько не заботясь о достоинстве самых способов добывания. Но где же основания для такого заключения? Знакомство Поливанова с людьми сомнительной профессии разве может свидетельствовать об его испорченности? Разве неизвестно, каким образом завязываются такие знакомства легкомысленными молодыми людьми? Сегодня знакомство в веселой компании в ресторане, завтра уже на «ты», предложение услуг для заключения займа, для знакомства с ростовщиком...

Защита бывает сильна и победоносна не тогда, когда она попадает на тот или другой слабый пункт обвинения, а когда она в состоянии напасть на обвинение со всех сторон, отнять саму почву обвинения. Чтобы достигнуть последней цели, необходимо употребить то же оружие, которым пользуется противник, и постараться убедить самого противника.

Обвинение, направленное против Поливанова, по выражению обвинителя, крайне «сухо» по содержанию. Действительно, в этом обвинении нет потрясающего драматического момента, но исход его имеет важные, неисчислимые последствия для судьбы подсудимого. Чтобы это обвинение могло быть признано правильным, необходимо должны быть доказательны три инкриминируемых момента: во-первых, подложность векселя, выданного Пеговым на имя Поливанова; во-вторых, знание Поливанова о подложности; и в-третьих, употребление им векселя для своих выгод.

Обвинитель говорит, что вексель подписан Пеговым по доверенности отца, тогда как он таковой не имел, следовательно, вексель фальшивый. С таким мнением я никак не могу согласиться. В установленном законом образце векселя, выдаваемого по доверенности, стоят следующие выражения: «по сему моему векселю повинен заплатить веритель мой такой-то такому-то деньги, которые я получил по силе данного мне от верителя моего на заем денег верящего письма». Таким образом, с одной даже формальной точки зрения вексель, выданный Пеговым, был не действителен: вексель написан от имени Пегова (сына), и уже после подписи значится приписка: «по доверенности отца моего...» И является сомнительным, кто должен платить по векселю, отец или сын? Я знаю, что практика не требует, чтобы подложный документ совмещал в себе все без исключения признаки действительного документа; практика довольствуется тем, если подложный акт был настолько искусно составлен, что мог ввести в заблуждение то лицо, для которого он предназначался, он признается фальшивым. Для кого предназначался вексель Попова? Для людей безграмотных или незнакомых с формами вексельных обязательств? Нет, он должен был идти в руки ростовщиков и притом ростовщиков «подвального этажа», дающих рубль за вексель в 100 рублей. Лица эти знают наизусть все вексельные формы.

Во-вторых, воспользовался ли Поливанов заведомо подложным векселем? Слово «заведомо» по терминологии не юридической, а житейской, означает полное знание какого-либо обстоятельства и притом знание действительное, а не гипотетическое. Положим, что Поливанов заметил на векселе приписку «по доверенности...» (хотя это и не доказано); положим, что он знал также о неимении у Пегова доверенности от отца. Всего этого не достаточно для понятия «заведомо». Тут недостает еще одного элемента: Поливанов должен был знать, какое значение имеет неимение доверенности в глазах закона. Какое значение придавал сам Пегов своей подписи «по доверенности отца», видно из того, что он согласился сделать его по одному слову Лутовинова: «Надо, чтобы так было».

В-третьих, употребление денег в свою пользу. Сам прокурор почти признает, что Поливанов от векселя Пегова не имел никакой выгоды. Если прокурор не отказался от обвинения Поливанова, то его обвинение очень близко походило на отказ от обвинения...

Прокурор с гордостью указывал на то, что он предоставил подсудимым полную свободу в представлении доказательств, но и защита Поливанова может заявить, что она предоставила прокурору свободу пользоваться объяснениями подсудимого, данными на предварительном следствии, хотя одного ее слова было бы достаточно, чтобы воспрепятствовать слишком частой ссылке на оные.

Самым существенным в настоящем деле представляется показание свидетеля Рубома, так как это единственный свидетель, которому известны обстоятельства получения Поливановым денег за Пеговский вексель в 4 тысячи рублей. Достоверности показаний этого свидетеля не может отвергать и сама обвинительная власть, не становясь в противоречие сама с собой. Рубом, как значится в обвинительном акте, предназначался в обвиняемые по Пеговскому векселю и скрылся во время предварительного следствия. Потом оказалось, что он вовсе не скрывался и впоследствии сам добровольно явился к судебному следователю. Обвинения, данные им следователю, оказались настолько удовлетворительными, что он не был предан суду. Итак, этот свидетель, по мнению обвинительной власти, говорит правду (если неправду — он должен бы быть предан суду вместе с Поливановым). А вот что передал этот свидетель о векселе Пегова. Прежде всего, сам Пегов объяснил, что, когда он выдавал бланк Лутовинову, Поливанов был в другой комнате и не мог заметить приписки, сделанной им к своей первоначальной подписи. Свидетель же Рубом объяснил, что к нему явился Поливанов и просил взаймы денег; Рубом дал ему 25 рублей, но расписки никакой от него не требовал. Поливанов настаивал на том, чтобы он оставил у себя вексель Пегова как бы для того, чтобы не забыть о долге. Таким образом, отданный Поливановым вексель вовсе не имеет значения залога или иного имущественного обеспечения. Рубом, как человек деловой, по наступлении срока протестовал вексель, но к взысканию не предъявил, будучи уверен, что за ним придет Поливанов и возьмет обратно. Вексель этот был взят впоследствии Лутовиновым под предлогом передачи его Пегову (отцу). Затем вексель был представлен судебному следователю.

Прокурор ссылался главным образом на показания не явившегося свидетеля Абрамова. Но, прежде всего, свидетель давал показание без присяги, на суд он не явился, а потому сделалось невозможным путем расспросов выяснить его показание, и, наконец, по объяснению подсудимого, слова этого свидетеля относятся к совершенно другому векселю. Таким образом, из единственного достоверного свидетельского показания следует, что Поливанов о подложности векселя ничего не знал, а что касается выгоды от него, то о ней можно судить по тому, что из полученных Поливановым 25 рублей 3 рубля 50 коп. были отданы извозчику, 5 рублей за долг Пегова, а 10 рублей 50 коп. Пегову лично. Прокурор говорил: «Мне сдается, что Поливанов имел выгоду от знакомства с Пеговым». Как странно звучит это «мне сдается»! Защита может строить свои доводы на вероятиях, предположениях, но священное прокурорское убеждение должно покоиться на безусловно верных основаниях. Это «мне сдается» имеет страшное последствие для участи подсудимого! И вероятно ли, что Поливанов из-за нескольких грошей решился совершить поступок не только грязный, но и преступный? Представленная самим прокурором характеристика личности подсудимого исключает такую возможность.

В заключение я должен сделать ряд возражений по поводу общих замечаний обвинительной речи. Прокурор, ужасаясь при виде массы безнравственных преступлений, составляющих предмет настоящего дела, видит их корень в барских привычках подсудимого, воспитанных на началах крепостного права. Я не думаю, как заявил вчера один из защитников, чтобы прокурор хотел возбуждать сословные страсти. Это противоречило бы принципам носимого им достоинства, а затем, трудно допустить, чтобы человек с фамилией Муравьев вооружал бы кого-нибудь против сословия землевладельцев. Прокурор, указывая на отжившее крепостное право, хотел сказать, что оно портило человека предложением рабских услуг, потворством страстям и т. п.

Но это замечание, верное само по себе, не имеет никакого применения к настоящему делу. Крепостное право отменено шестнадцать лет тому назад, т. е. в то время, когда большинство подсудимых были еще в детском возрасте; кроме того, между подсудимыми есть не мало лиц, не принадлежащих к бывшему помещичьему сословию. Кто-то из защитников видел в настоящем деле продукт современной легкомысленной, разгульной жизни. Что касается до Поливанова, то он действительно вел легкомысленную жизнь, но чтобы легкомыслие его переходило в преступный разгул,— это ни из чего не видно. И можно ли вообще упрекать современников в разгульной жизни? Отцы наши, не говоря уже о второй половине XVIII века, даже в первой половине XIX века позволяли себе такой разгул, в сравнении с которым поездка к цыганам представляется детской забавой...

Обвинитель говорит, что присяжные пойдут за ним, потому что доводы его основываются на данных судебного следствия, но мы видели, что он основывал свое обвинение на письменном показании Абрамова, совершенно игнорируя изустные объяснения Рубома. Оно и понятно. Обвинение Поливанова было возможно до тех пор, пока Рубом обвинялся в принятии заведомо ложного векселя. Раз это положение пало, падает и обвинение Поливанова, но прокурор почему-то не счел возможным отказаться от обвинения.

Я говорю с вами спокойно не потому, что обвинение, которое висит над Поливановым, маловажно, напротив, оно влечет за собой ужасные последствия, я говорю спокойно в сознании невиновности Поливанова. Вы, может быть, подумаете, что нужно дать урок Поливанову, но вы, гг. присяжные заседатели, судьи уголовных преступлений, уроки же дадут те, которые имеют на то власть. Вам говорили, что в случае оправдательного приговора подсудимые выйдут из зала суда с высоко поднятой головой и будут смеяться над судом. Нет, не до смеха им будет. Каждый из подсудимых получил чувствительный урок в настоящем деле, и тем больше, чем выше общественное положение подсудимого. Даже при полном оправдании Поливанова, одно участие его в одном деле с «клубом червонных валетов» оставит горькое воспоминание на всю его жизнь. Я не буду вам говорить, как много потерял Поливанов, находясь шесть лет под судом, в том, что дороже карьеры и почестей... Об одном прошу вас, гг. присяжные заседатели, отнеситесь к этому человеку по-человечески!

Защитник Мейеровича присяжный поверенный Алексеев утверждал, что нет достаточных оснований для обвинения подсудимого в обмане купца Логинова и что также нет данных, обнаруженных на судебном следствии, для обвинения Мейеровича в составлении и сбыте Каулинских векселей. Действия его не заключают сами по себе ничего преступного до тех пор, пока не доказано того, что он знал, что действия его совершались для обмана. Наконец, нет данных для обвинения Мейеровича в составлении и сбыте подложного векселя в 10 тысяч рублей от имени кн. Голицина. На предварительном следствии по этому поводу Мейерович говорил лишь о том, что он знал о подложности векселя кн. Голицина после составления и во время нахождения его у Протопопова, но эти слова нельзя принимать за сознание в составлении и сбыте этого векселя. Далее, Мейерович не извлек никакой выгоды от своих действий. Если бы Мейерович против ожидания был признан виновным в участии в шайке, то, во всяком случае, он не может быть признан сообщником, а лишь пособником, потому что не мог принимать особого участия в самом совершении преступления.

Защитник Смирнова присяжный поверенный Тростянский, не сомневаясь в том, что присяжные заседатели оправдают подсудимого по обвинению его в составлении шайки вместе с Мамоновым, Мейеровичем и др., особенно ввиду отказа от обвинений в этом самого товарища прокурора, перешел к защите Смирнова по обвинению в обмане Логинова на сумму более 300 рублей. Чтобы признать в этом виновным подсудимого, предварительно необходимо доказать, во-первых, что векселя, оказавшиеся в руках Смирнова, взяты от Логинова преступным образом, и во-вторых, что Смирнов, приобретая эти векселя, знал, что они взяты от Логинова путем преступления. Но если даже и допустить, что векселя взяты от Логинова путем обмана, то и тогда представляется недоказанным участие Смирнова в этом обмане. Картина, изображенная в обвинительном акте, значительно померкла и изменилась; свидетели показали, что отношения Смирнова к Мамонову были обыкновенные отношения хозяина к квартиранту. Смирнов получил от Логинова сто рублей, а затратил на Мамонова тысячи, которые не могут быть возвращены Смирнову, так как процесс, на который Смирнов надеялся, Мамонов проиграл. Поэтому Смирнов скорее потерпевший, чем участник преступления.

Защитник Голумбиевского кандидат права Зворыкин просил присяжных заседателей отрешиться от предубеждения и обратить внимание на обстоятельства совершения подсудимым преступлений, служащие мотивами к снисхождению при постановлении вердикта. Неудавшаяся попытка Голумбиевского сбыть подложные векселя Пятова была совершена для возвращения свободы его другу юности Верещагину совершенно бескорыстно и не повлекла за собой ничьих жертв. На совершение кражи у г. Яфа Голумбиевский решился в состоянии крайности, когда жил по реверсу, выданному ему после задержания, и откровенно в этом сознался. Соучастие подсудимого в специально организованной шайке представляется недоказанным: все преступления совершены им одним, без всякого постороннего участия. В заключение защитник указывал на шестилетнее предварительное содержание подсудимого в тюрьме.

Защитник Змиевой кандидат права Белоярцев указал на то, что единственным звеном, связывающим подсудимую со всеми другими обвиняемыми, преданными суду сообща, служит обвинение ее в том, что она видела у Голумбиевского векселя от имени Пятова, зная о их подложности и о намерении сбыть их Пономареву. Это обвинение основано на оговоре ее Голумбиевским у судебного следователя, от которого, однако, на суде Голумбиевский отказался. Из показаний же свидетелей, данных на суде, нельзя вывести заключения о виновности Змиевой или признать оговор Голумбиевского согласным с обстоятельствами дела.

Защитник Бреща присяжный поверенный Глаголев указывал, что все обвинение подсудимого в деле отправки сундуков через общество транспортирования кладей под видом товара и в получении подтоварных расписок основывается на сознании Бреща в том, что он сколотил по просьбе Левина несколько сундуков, и на существовании бланка Бреща на подтоварной расписке. Показанием свидетеля, служащего в конторе транспортов, удостоверено, что не сам Брещ, а Левин от имени его отправлял товар. Брещ жил у Левина, и будучи ему обязан кредитом, не мог отказаться от поручения, данного ему Левиным, сколотить ящики, но не знал, для чего это делается, а бланк свой на расписке поставил после того, как узнал, что Левин отправил пустые сундуки, с единственной целью, по мнению защитника, чтобы Левин мог получить их обратно.

Защитник Байковой присяжный поверенный Головин, указав на то, что Байкова обвиняется в пособничестве к приведению Еремеева в бессознательное состояние с целью выманить у него безденежные обязательства и в попустительстве к обману Попова, остановился на понятии пособничества, доказывал неосновательность обвинения против Байковой и просил у присяжных заседателей полного оправдания подсудимой.

Защитник Понасевича помощник присяжного поверенного Гейнце объяснил, что подсудимый Понасевич обвиняется в том, что по предварительному соглашению с другими лицами составил и дисконтировать подложный вексель с бланком кн. Голицина в 10 тысяч рублей; между тем все участие в этом деле Понасевича ограничивается тем, что он по просьбе Верещагина и Плеханова сделал им для образца печать тульского нотариуса Белобородова, совершенно не зная о цели, для которой его просили сделать эту печать.

Защитник г-жи Шпейер присяжный поверенный Высоцкий, указав, что Шпейер обвиняется только в укрывательстве подлога, совершенного Протопоповым вместе с другими лицами, доказывал, что Шпейер была ведена в заблуждение, была обманута Протопоповым, что она не знала о том, что на ее глазах совершается преступление.

Защитник Грачева помощник присяжного поверенного Ильин доказывал что подсудимый, полуграмотный швейцар гостиницы «Россия», при сбыте Каулинских векселей г. Папушу совершенно не знал о подложности их, при этом защитник напомнил присяжным заседателям, что Грачеву и раньше приходилось ходить по поручению Мамонова к тому же Папушу с предложением дисконтировать векселя Каулина, когда векселя были действительные.

Защитник Соболева-Иванова присяжный поверенный Спиро, указывая на отсутствие всякой связи дела о кощунстве, по обвинению в котором фамилии лиц Брюхатова, Соболева-Иванова и Калустова встречаются впервые, с делом о червонных валетах, обратил внимание присяжных на то, что поступок Соболева был результатом продолжительного пьянства и разгула; в нем нельзя видеть намерения оскорбить святыню или чего-либо сознательного.

Защитник Огонь-Догановского помощник присяжного поверенного Курилов настаивал на справедливости рассказа подсудимого о том, что он получил подлинный банковский билет в 60 тысяч рублей от Щукина в уплату долга в 5 тысяч рублей, не зная о подложности его. По поводу второго обвинения Огонь-Догановского в обманном присвоении залога артельщиков защитник доказывал, что предприятие подсудимого с «кабинетами коннозаводства» было совершенно серьезным делом, но без достаточного капитала. Для артельщиков, по мнению защитника, возникает только право взыскания их растраченных Догановским денег, и деяние этого последнего не заключает в себе признаков уголовного обмана.

Защитник Щукиной помощник присяжного поверенного Корш, указав на отсутствие улик против подсудимой в речи обвинителя, остановился на данных предварительного следствия и, при сопоставлении их с данными судебного следствия, обратил внимание присяжных заседателей на то, что от своих оговоров подсудимые Верещагин и Плеханов на суде отказались, а Огонь-Догановский оговор Щукиной, сделанный на предварительном следствии, видоизменил до того, что он потерял даже значение оговора. Упомянув о том, что Щукиной в момент приписываемого ей преступления было всего 18 лет и что она содержалась в заключении девять месяцев, защитник не сомневался в ее полном оправдании.

Защитник Давыдовского присяжный поверенный Томашевский, указав, что на подсудимом тяготеет еще самое важное обвинение по настоящему процессу, обвинение в подстрекательстве Башкировой к убийству Славышенского, доказывал неосновательность этого обвинения, бесцельность для подсудимого подговора Башкировой к убийству и несогласие рассказа Башкировой с обстоятельствами дела. Защитник привел слова, сказанные товарищем прокурора: «Это (Давыдовский) тот, кто так искусно вливал яд в душу Башкировой, что даже она этого не подмечала», и видя в них со стороны обвинения отрицание положительного согласия между подговорщиком и подговариваемым, отвергал существование в данном случае условий, необходимых для признания подстрекательства существующим. Расходясь с прокурором, г. Томашевский не может согласиться и с защитником Башкировой г. Куриловым, речь которого построена согласно объяснению Башкировой, между тем как во всех ее показаниях проглядывают две черты: ложь и чувство самосохранения. Для доказательства этих свойств в показаниях Башкировой защитник проследил жизнь Башкировой с 18 декабря 1871 года (убийство Славышенского) и сопоставил между собою ее показания, данные ею в разное время и на суде. Остановившись далее на характеристике личности Давыдовского, он перешел к выяснению отношений его к Славышенскому, доказывал, что у подсудимого не было никакого повода не только подговаривать кого-либо к убийству Славышенского, но даже желать его смерти, и заключил свою речь так:

«По оговору Давыдовский привлечен, оговором только и держится обвинение. Нам нет интереса обвинять Башкирову, и не для обвинения останавливался я так долго на разборе ее показаний. Быть может, ее рассказы и искренни, но только не в той части, которая касается Давыдовского. Доверяя ей безусловно, вы рискуете обвинить неповинного. Ведь обвинили же во Франции Лезгорна и всенародно лишили чести и жизни, а потом? Долго спустя снова поднято было дело родными казненного; он признан был невинным, и с тех пор красуются слова: “помните дело Лезгорна”. Но нет, я боюсь допустить мысль об ошибке: я верю в вашу осторожность. Обвинитель просил вас остаться в пределах логики и здравого смысла. К этой просьбе присоединяюсь и я. Не выходите, гг. присяжные заседатели, из этих пределов, и тогда Давыдовский за судьбу свою может быть покоен».

Защитник Ануфриева присяжный поверенный Юнгфер, изложив фактические обстоятельства дела об обмане Еремеева и указав на то, что в покупке лошадей у Попова Ануфриев играл лишь роль комиссионера, а в займе у Мазурина подсудимый совсем не принимал никакого участия, утверждал, что только ошибкой можно объяснить привлечение его в качестве обвиняемого к делу, в котором он не совсем годится даже в свидетели, и не сомневался в полном оправдании его.

Защитник Петра Калустова помощник присяжного поверенного Чернов, указав, что подсудимый обвиняется в том, что принял участие в кощунственной церемонии вместе с Брюхатовым, Соболевым-Ивановым, Николаем Калустовым и Шпейером, доказывал, что он не принадлежал к компании Шпейера и случайно попал лишь в свидетели этого фарса, исполненного в пьяном виде подсудимыми. Даже обвинение не может приписать никакого самостоятельного действия в этом поступке лично подсудимому, а ограничивается лишь общими выражениями «они», говоря про него нераздельно с другими.

Защитник Брюхатова присяжный поверенный Воронец отметил, что его клиент совершенно неправильно попал на суд вместе с членами «клуба валетов», с которыми он ничего общего не имеет, остановился на нравственной личности подсудимого, на его рождении в богатой семье, на неполучении им правильного воспитания и на случайном знакомстве его со Шпейером, который хотел привлечь к себе подсудимого необыкновенной сценой похорон, устроенной с этой целью. Отвергая характер кощунства в поступке подсудимого, защитник закончил речь словами: «Если Шпейер червонный король, если все сидящие за решеткой червонные валеты, то мой клиент даже не червонная двойка».

Защитник Чистякова присяжный поверенный Тростянский отрицал виновность подсудимого в укрывательстве кражи, совершенной у Яфа Голумбиевским, опровергая положение товарища прокурора, который утверждал, что ранее принятия в залог у Голумбиевского вещей подсудимый был предупрежден приказчиком Яфа Васильевым о совершившейся краже, и указывал на то, что не доказано, что Чистяков знал, что вещи, заложенные у него,— те самые, которые украдены, тем более, что сфера деятельности подсудимого, закладчика по ремеслу, ограничивалась кругом студенчества, учащейся молодежи, далекой от всего преступного и располагающей к доверчивости.

Защитник Щукина присяжный поверенный Юнгфер, обратив внимание присяжных заседателей на то, что товарищ прокурора не решился обвинять подсудимого, хотя прямо и не отказался от обвинений, остановился на рассказе Щукина, который находил вполне правдивым и искренним. В своем рассказе Щукин никого не оговаривает в переделке банковых билетов, но, припутанный из мести к делу, задуманному и исполненному в остроге Неофитовым и другими, он поневоле должен был познакомить суд с острожной средой; защищаясь против оговоров, должен был показать, что за люди являются обличителями. По мнению защитника, Щукин, долго служивший в банке, знакомый со всеми тонкостями банковых приемов и порядков, не мог решиться на переделку таких грубых, с первого взгляда заметных фальшивых билетов. После того, как Иванисов по предложению следователя добыл за деньги от Неофитова поддельные билеты, Неофитову не оставалось другого средства для спасения, как прикинуться тоже сыщиком, объявить, что, передавая билеты, он помогал Иванисову исполнять поручение следователя, и затем подыскать человека, который бы согласился принять на себя, разумеется, за деньги, это преступление. Но для этого нужны были деньги, а их у Неофитова не было. С этой целью Неофитов просил у Щукина 700 рублей, и в случае отказа угрожал припутать его к делу о билетах. Своим привлечением к этому делу Щукин обязан Неофитову за отказ дать 700 рублей. Известно, что в остроге сплошь и рядом одних за деньги оговаривают в новом преступлении, если желают отдалить исполнение приговора, других заставляют откупаться от оговора, если им нужно скорее разделаться с острогом. Затем защитник, сопоставив показания свидетелей против Щукина, указал на их противоречия и закончил свою речь следующими словами:

«Показанием Догановского кончается ряд доказательств, добытых против Щукина стараниями Неофитова. Ваше “да” или “нет” решит его участь, решит, удалась ли Неофитову его работа. Дорого поплатится Щукин за то, что забыл, что, живя с волками, надо выть по-волчьи, за то, что надеясь на свою правоту, пренебрег угрозами Неофитова. Три с лишком года одиночного заключения вынес Щукин; он даже принял его как милость, потому что видел в нем единственное средство избавиться от новых обвинений. Сколько нравственных мук, сколько переходов от надежды к отчаянию пережил он за это время! Ни минуты покоя не давал ему страшный вопрос: что ждет его на суде? Поверят ли невиновности человека, уже запятнанного преступлением? Роковой день настал. С прокурорской трибуны мы слышали: “Я готов верить Щукину”. Поверьте же ему и вы, гг. присяжные!»

В заключение прений произнес речь присяжный поверенный Лохвицкий, речь которого исключительно касалась вопроса о существовании в настоящем деле шайки. Сущность этой речи заключается в следующем: обвинитель подводит преступное сообщество подсудимых под шайку второго разряда, т. е. под такую, в которой нет атамана, общей кассы, словом, правильной организации преступной деятельности и единой воли, направляющей ее. Закон наш нигде в точности не формулирует понятия о шайке, в сенатских же решениях действительно признается тот вид шайки (без организации), о котором упоминал обвинитель. Но сенатские решения не имеют особенного значения для суда присяжных, во-первых, потому что подвержены частным колебаниям, а, во-вторых, суд присяжных не академия и не суд коронный. Для присяжных важно не формальное, юридическое определение шайки, а жизненное понятие и бытовое значение шайки. Отчего в настоящем деле так много говорится о шайке, и представитель обвинительной власти так сильно напирал на существование ее? Оттого, что закон необыкновенно строго преследует образование шаек и назначает за это весьма тяжкое наказание. Как бы ни была велика сумма, на которую совершена кража, какой бы ни был употреблен способ взлома, даже если кража совершена скопом,— все-таки закон не наказывает так сильно, как за кражу, хотя за самую ничтожную кражу, но совершенную шайкой. Мало того. Самое образование шайки, даже без совершения преступления, влечет за собой одно из тягчайших последствий. На чем основывается такой суровый взгляд законодателя? Составление шайка прежде всего есть преступление против порядка управления. Призвание государственной власти, между прочим, заключается в охранении безопасности граждан от нападения как внешних, так и внутренних врагов. Каждый отдельный преступник, как бы ни были велики его способности и как бы ни была крепка и упорна его преступная решимость совершать преступления, никогда не может причинить столько зла, сколько сформированное и управляемое организованное общество. Такое общество представляет верное убежище, куда могут укрыться все люди с противообщественными инстинктами. В шайке таится неисчерпаемый источник преступлений; предания о подвигах предков действуют вдохновляющим образом на современное поколение; опытность первых служит для него уроком. Таким образом складываются разбойничьи предания. (У нас, как известно, существует целая разбойничья литература). В шайке наибольшую опасность представляет сменяемость поколений, ее непрерывность. Необходимые признаки шайки: более или менее плотная организация, общность интересов и действий, общий руководящий план. Имеют ли все или некоторые из этих признаков те три шайки, в составлении которых обвиняются настоящие подсудимые? Рассмотрев каждую из этих шаек в отдельности и преступления, приписываемые каждой из них, защитник пришел к заключению, что нет решительно никакой связи между отдельными преступлениями. Ни в одном из преступлений не участвуют все обвиняемые в составлении шайки, как это требуется идеей шайки. В большинстве преступлений участвуют только двое из них, и таким образом, недостает в этих преступлениях даже формального признака шайки, т. е. участия по крайней мере трех лиц. Связь между преступлениями только личная, то есть некоторые из подсудимых участвуют в разных преступлениях, но кроме этой чисто случайной связи в деле нет ни малейшего признака существования более крепкой связи. Так называемая арестантская шайка как будто действительно имеет все признаки шайки. Прокурор говорит, что подсудимые задумали переделывать банковые билеты, т. е. совершить несколько переделок. Из этого, однако, нельзя вывести заключения о существовании шайки, точно так же как намерение украсть несколько бочек вина не рождало бы шайки. Переделка уже сама указывает, что подсудимые должны были иметь дело с ограниченным количеством билетов. Другое дело, если бы подсудимые решились подделывать банковые билеты до конца своей жизни или в течение неопределенного времени.

Защитник предостерегал присяжных от увлечения тем чувством ужаса, который соединяется со словом «шайка». Большинство преступлений, составляющих предмет настоящего дела, не представляют серьезной опасности для общества. Мы видим на скамье подсудимых потомка Владимира Святого. За что он себя продал, по народному выражению? Долгоруков, как известно, лишен особенных прав за укрывательство обмана на сумму менее 300 рублей!

В окончательном выводе г. Лохвицкий пришел к заключению, что обвинение в составлении шаек должно быть отвергнуто целиком. «Вам говорили,— сказал он,— что ваш обвинительный вердикт исправит подсудимых. Если исправление и возможно, то только в том случае, если вы обвините их в том, в чем они действительно виновны. Если же вы обвините их даже в том, в чем они не могут себя признать виновными, то этим вы только ожесточите их против общества».

Товарищ прокурора ввиду крайнего утомления присяжных заседателей отказался от права возражения на защитительные речи.

После последнего слова подсудимых, довольно пространного некоторых из них, 3 марта председательствовавший начал свое резюме.

В начале своей речи председатель заметил присяжным, что несмотря на кажущуюся грандиозность настоящего дела, сущность его, благодаря усилиям суда, сторон и самих присяжных заседателей, должна была запечатлеться в сознании присяжных в ясных очертаниях, так что они могут отнестись вполне сознательно к своим судейским обязанностям. Настоящее дело имело то важное преимущество, что присяжные в продолжение долгого времени могли наблюдать и изучать индивидуальные особенности каждого из подсудимых, что в других делах представляется затруднительным, так как подсудимые лишь на несколько моментов появляются перед присяжными. Благодаря добросовестности и взаимной уступчивости обвинителя и защитников настоящее дело разъяснилось вполне; на суде были читаны с согласия сторон такие документы, которые вообще не подлежали бы соглашению. Недостаток настоящего дела — это слишком продолжительное производство предварительного следствия, благодаря которому многие свидетельские показания утратили в значительной степени характер достоверности. Большинство настоящих дел не выступает из ряда обыкновенных. Особенно внимание обращает на себя так называемое банковское дело, дела Огонь-Догановского, Башкировой и весьма редкое в судебной практике дело Подковщикова. Изложив важнейшие обстоятельства этих дел и существенные признаки шайки, председательствовавший сделал присяжным напоминание, что они должны вполне отрешиться от тех предубеждений, которые могли быть навеяны на них чтением газет и разными слухами.

Затем на разрешение присяжных заседателей были поставлены судом 239 вопросов, которые мы приводим вместе с ответами на них в следующем сокращенном виде:

Вопрос 1-й. Было ли составлено в Москве в 1871 и 1872 гг. преступное сообщество из нескольких лиц, не менее трех, согласившихся между собою на похищение чужого имущества различными способами, как-то: посредством выманивания и ложного составления документов, посредством введения в обмане и посредством тайного похищения? Ответ: Да, было.

В. 2-й. Виновен ли дворянин Давидовский в том, что один или вместе с другим лицом, задумав составить вышеозначенное сообщество, согласил несколько лиц на вступление в оное и по вступлении распоряжался их действиями? — Да, виновен.

Подсудимые Протопопов, Массари, Дмитриев-Мамонов и Н. Калустов признаны виновными в том, что, зная о целях и назначении вышеозначенного преступного сообщества, вступили в оное уже по его составлении.

В. 8-й. Виновен ли Давидовский в том, что 14 августа 1871 г. по предварительному соглашению с другими лицами, приведя поч. гражд. Еремеева хмельными напитками до беспамятства в пьяное состояние и дав ему двести рублей, уговорил его подписать, а затем выманил у него из корыстных видов безденежные вексельные бланки и таковой же вексель в 20 тысяч рублей на имя Мазурина?— Да, виновен.

В том же преступлении Ануфриев признан невиновным.

В. 10-й. Виновен ли Либерман в том, что, зная о преступлении, изложенном в 8 вопросе, с целью не допустить жену Еремеева и его домашних для свидания с Еремеевым и тем устранить препятствие ко взятию с Еремеева безденежных документов, скрыл от жены Еремеева и его домашних, приехавших в квартиру Давидовского для розыска Еремеева, то обстоятельство, что Еремеев находился в означенной квартире? — Нет, не виновен.

В том же преступлении признана невиновной Петрова (Байкова).

По вопросу 14-му присяжные заседатели признали, что 14 августа 1871 г. Еремеев был в конторе нотариуса Подковщикова в болезненном состоянии до беспамятства.

В. 15-й. Виновен ли Подковщиков в том, что в нарушение своих обязанностей совершил в своей конторе засвидетельствование векселя в 20 тысяч рублей и других документов, для какового засвидетельствования Еремеев по предварительному уговору Подковщикова с другими лицами приведен был теми лицами вечером 14 августа 1871 г. в контору Подковщикова до беспамятства в болезненном от пьянства состоянии, что сделано было Подковщиковым для доставления уговорившимся с ним лицам незаконной прибыли и из собственных корыстных видов?— Да, виновен.

В. 17-й. Виновен ли Протопопов в том, что, выдавая себя ложно за весьма богатого человека, устроив в гостинице Шеврие богатую обстановку и выдав Массари полную доверенность на управление несуществующими недвижимыми имениями, успел убедить Попова в своем богатстве и чрез это выманил у него 7 ноября 1871 г. под предлогом покупки на документы, каковых и выдал на 10 тысяч рублей, пять лошадей, оцененных в 6 тысяч рублей, лошадей этих похитил, а деньги не заплатил?— Виновен, но заслуживает снисхождения.

Дворянин Давыдовский признан виновным в том, что оказал содействие к совершению преступления, изложенного в 17-м вопросе, помогая Протопопову в устройстве его богатой обстановки и ложно уверяя Попова в богатстве Протопопова, и содействие это признано необходимым. Купец Калинин в оказании этого содействия признан невиновным.

Губ. секр. Массари признан виновным в том, что, имея возможность предупредить преступление, изложенное в 17-м в., допустил заведомо выманить лошадей у Попова.

Либерман же и Байкова признаны в этом преступлении невиновными.

Протопопов и Давыдовский признаны действовавшими как члены преступного сообщества, изложенного в в. 1-м.

В. 27-й. Виновен ли Протопопов в том, что, ложно выдавая себя за весьма богатого человека и устроив у себя богатую обстановку, выманил у каретника Носова 9 ноября 1871 г. под предлогом покупки на документы несколько экипажей на 1 тысячу 700 рублей, экипажи эти похитил, а деньги — 1 тысячу 200 рублей по документам — не уплатил? — Виновен, но заслуживает снисхождения.

В. 29-й. Виновен ли Протопопов в том, что, имея целью похищение чужих денег под видом взятия их как залог при найме конторщика, напечатал 26-го октября 1871 г. в «Полицейских Ведомостях» объявление, что нужен конторщик с залогом в 400 рублей, указав адрес нанимателя в доме Любимова, и когда по этому адресу явился бывший дворовый человек Батраков, то Протопопов, выдавая себя за тульского помещика, нанял Батракова конторщиком на принадлежащий будто бы ему в Тульском уезде винокуренный завод, какового в действительности не было, и под этим вымышленным предлогом, а также посредством заключенного с Батраковым условия о найме и выдаче расписки в получении залога, выманил у Батракова, как залог в обеспечение исправной службы, 5-проц. выигрышный билет, продал и вырученными деньгами воспользовался? — Виновен.

В. 30-й. Виновен ли мещанин Долгоруков в том, что посредством обмана, изложенного в в. 29-м, указал Батракову на Протопопова как на помещика, и под диктовку его, Долгорукова, написано было условие о найме Протопоповым Батракова?— Не виновен.

В. 31-й. Виновен ли Массари в том, что для вовлечения Батракова в обман выдавал себя перед ним за управляющего Протопопова и назначил время для отъезда с Батраковым на вышеупомянутый завод? — Виновен.

При совершении преступления по в. 29 и 30 Протопопов признан действовавшим как член сообщества по в. 1-му. То же признано и относительно Массари по 31-му вопросу.

В. 34-й. Виновна ли мещанка Башкирова в тайном похищении 15 апреля 1871 г. из номера Дубровиной с подобранным ключом вещей на сумму менее 300 рублей?— Виновна, но заслуживает снисхождения.

В. 35-й. Был ли сделан 18 декабря 1871 г. в Славышенского с целью лишить его жизни выстрел из заряженного пулей револьвера, каковым выстрелом нанесена была Славышенскому в голову рана, от которой он и умер 21 же декабря?— Да, был.

Башкирова в предумышленном убийстве Славышенского оправдана и признана виновной без снисхождения в том, что не случайно, а в запальчивости и раздражении с целью лишить жизни Славышенского выстрелила ему в голову из заряженного пулей револьвера, отчего Славышенский умер.

Давидовский в подстрекательстве к убийству Славышенского, а Никифорова в пособничестве виновными не признаны.

В. 41-й. Виновен ли Давидовский в том, что в период времени 67—69 г. выдал купцу Ольденбургу за подписями своей и умершего брата своего Петра вексель в 7 тысяч рублей по доверенности, выданной будто бы им, братьям Давидовским, на заем денег матерью и сестрами их и совершенной в Тульской гражданской палате, каковой доверенности в действительности не существовало. Вопрос 42-й. То же относительно двух векселей на 5 тысяч рублей на имя Петра Давидовского с бланком последнего, переданных Ольденбургу с согласия И. Давидовского. В. 43-й. Виновен ли И. Давидовский в том, что написал от Серебрякова и подписал его именем вексель на 6 тысяч рублей на имя Дмитриева-Мамонова? Ответ на все три вопроса: Да, виновен.

В. 44-й. Виновен ли дворянин Дмитриев-Мамонов в том, что зная о подложности векселя, указанного в в. 43-м, поставил на нем свой бланк, засвидетельствованный по требованию его у нотариуса?— Виновен.

5 марта Московский окружной суд объявил следующий приговор: 1) И. Давидовского, Протопопова, Массари, Верещагина, Мейеровича и Плеханова, лишив всех прав состояния, сослать в Сибирь на поселение в места не столь отдаленные с последствием по 26 ст. Улож. о нак. 2) Башкирову, лишив всех прав состояния, сослать на поселение в места Сибири не столь отдаленные с последствием по 26 ст. Улож. о нак. 3) Подковщикова, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, сослать на житье в Томскую губернию с воспрещением всякой отлучки из назначенного ему места жительства в продолжение полутора лет, а потом с воспрещением выезда в другие губернии и области Сибири в продолжение 3 лет. 4) Долгорукова, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, заключить в рабочий дом на 8 месяцев, с последствиями по 49 ст. Улож. 5) Дмитриева-Мамонова и Огонь-Догановского, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, сослать на житье в Иркутскую губ. с воспрещением отлучки из места, назначенного для жительства, в продолжение 4 лет и затем выезда в другие губернии и области Сибири в продолжение 12 лет. 6) Голумбиевского, лишенного уже всех особенных прав, сослать на житье в Иркутскую губ. с воспрещением всякой отлучки из назначенного места жительства в течение 4 лет и выезда в другие губ. и области Сибири в продолжение 12 лет. 7) Андреева, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, сослать на житье в Олонецкую губ. с воспрещением отлучки из назначенного места жительства в течение трех лет. 8) Эрганьянца, лишив некоторых особенных по ст. 50 Улож. о нак. личных и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, заключить в смирительный дом на один год и четыре месяца. 9) Пегова, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных ему прав и преимуществ, сослать на житье в Иркутскую губернию с воспрещением всякой отлучки из места, назначенного для его жительства, в продолжение трех лет, а затем выезда в другие губернии и области Сибири в продолжение 10 лет. 10) Николая Калустова, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, сослать на житье в Томскую губернию с воспрещением отлучки из места, назначенного для его жительства, в продолжение 2 лет и затем выезда в другие губернии и области Сибири в продолжение 6 лет. 11) Засецкого, лишив всех особенных прав и преимуществ, заключить в тюрьму на два месяца. 12) Зильбермана и Бреща отдать в исправительное арестантское отделение: Зильбермана на два года, а Бреща на два года и 6 месяцев, с последствиями по 48 ст. Улож. о нак. 13) Понасевича отдать в исправительное арестантское отделение на 3 года и 6 месяцев, с последствием по 48 ст. Улож. о нак. 14) Дружинина, лишив всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, сослать на житье в Иркутскую губ. с воспрещением отлучки из места, назначенного для его жительства, в продолжение 2 с половиной лет и затем выезда в другие губернии и области Сибири в продолжение 9 лет. 15) Чистякова, на основании 180 ст. Уст. о нак. нал. мир. судьями подвергнуть денежному штрафу в размере 100 рублей, которое обратить в земский по Московской губ. капитал на устройство мест заключения, согласно 27 ст. того же Уст. 16) Неофитова отдать в исправительное арестантское заведение на два года, но приговора этого над Неофитовым в исполнение не приводить ввиду 5 п. 959 ст. Уст. угол. судопр., а привести в исполнение прежде состоявшийся приговор, коим Неофитов подвергнут наказанию по второй степени 20 ст. Улож. 17) Брюхатова и Соболева-Иванова заключить в тюрьму: Брюхатова на 4 месяца, а Соболева-Иванова на 6 месяцев. 18) Петра Калустова подвергнуть аресту при тюрьме на 3 месяца, согласно 56 ст. Улож. о нак.

В силу того же решения заседателей считать оправданными: Ануфриева, Байкову, Калинина, Либермана, Адамчевского, Топоркова, Жардецкого, Фирсова, Поливанова, Соколову, Щукина, Змиеву, Щукину, Грачева, Никитина, г-жу Шпейер, Смирнова, Никифорову и Мазурина.

Гражданский иск признан подлежащим удовлетворению в пользу следующих лиц: 1) торгового дома Волкова в сумме 9 тысяч рублей с процентами, каковую сумму взыскать с имущества Протопопова, Верещагина, Плеханова и Мейеровича, при взаимной их ответственности друг за друга, а в случае несостоятельности, обратить взыскание на Дружинина. 2) Батракова в сумме 150 рублей, каковую сумму взыскать с имущества Массари и Протопопова, при взаимной их ответственности. 3) Яфа в размере 500 рублей, каковую сумму взыскать с Голумбиевского, в иске же Чистякова отказать. 4) В пользу Загонова 940 рублей с процентами с 1 ноября 1873 г., взыскать с Огонь-Догановского и кроме того, 25 рублей с Долгорукова. 5) В пользу Кошкарова 5 тысяч 500 рублей взыскать с имущества Массари.

Сенсационный судебный процесс, привлекший в день его разбора в зал заседания многочисленную публику. Сильное обвинительное слово Н. В. Муравьева, беспощадно брошенное генералу Гартунгу в присутствии лучшей части московского общества, видимо, всколыхнуло совесть генерала, пробудив в нем сознание того позора, который пережить невозможно. Выслушав приговор, генерал Гартунг тут же в суде застрелился.

Такая трагическая развязка произвела в стенах суда необычайный переполох. Истерически рыдал над убитым его защитник, присяжный поверенный С. В. Щелкан, в обморок упал старшина присяжных поверенных, да нехорошо чувствовал себя и Н. В. Муравьев, хотя речь его произвела такое впечатление, что с того времени все его выступления стали печататься целиком.

Суду преданы по обвинению в похищении векселей и разных документов, оставшихся после смерти московского первой гильдии купца Василия Карловича Занфтлебена, состоящий по армейской кавалерии генерал-майор Леонид Николаевич Гартунг, полковник граф Степан Сергеевич Ланской, вдова московского первой гильдии купца Ольга Петровна Занфтлебен, коллежский советник Даниил Павлович Алферов и крестьянин Егор Ефремович Мышаков.

Председательствует товарищ председателя С. Я. Орловский. Обвиняет товарищ прокурора Н. В. Муравьев. Защищают: Гартунга — присяжный поверенный С. В. Щелкан; Ланского — присяжный поверенный Ф. Г. Соловьев; Занфтлебен — присяжный поверенный А. И. Геннерт и пом. присяжного поверенного И. С. Курилов; Алферова — присяжный поверенный В. И. Веселовский; Мышакова — помощник присяжного поверенного А. А. Саблин. Поверенный гражданский истец — присяжный поверенный В. М. Пржевальский.

Обстоятельства дела, как их передает обвинительный акт, таковы: 11 июня 1876 года в восьмом часу утра на даче в с. Леонове Московского уезда скончался в преклонных летах московский первой гильдии купец Василий Карлович Занфтлебен. После покойного, занимавшегося в течение многих лет дисконтом векселей и разными другими денежными оборотами в обширных размерах, осталось имущество, состоящее, главным образом, из долговых обязательств и других документов. Всем этим имуществом Занфтлебен распорядился по нотариальному духовному завещанию следующим образом: 1) выделить 10 тысяч рублей жене его по второму браку Ольге Петровне Занфтлебен и, кроме того, выдать ей перечисленную им движимость, после чего она не должна уже требовать выдела ей указанной части; 2) выдать 10 тысяч рублей малолетней дочери его Августе и, кроме того, выдать ей все золотые, серебряные и драгоценные вещи; 3) все остальное имущество разделить по равной части между детьми его от первого брака: Николаем, Вильгельмом (Василием), Робертом, Эрнестом и Августой Занфтлебен, Генриеттой Кунт и Матильдой Яблоновской, урожденными Занфтлебен; 4) выдать служителю его, Егору Ефремовичу Мышакову, за его усердную службу 500 рублей. Душеприказчиками назначены генерал-майор Леонид Николаевич Гартунг и полковник граф Степан Сергеевич Ланской.

17 июня 1876 г. поверенный душеприказчиков присяжный стряпчий Даниил Павлович Алферов представил означенное духовное завещание для утверждения в Московский окружной суд, который и утвердил его к исполнению определением, состоявшимся 28 июня 1876 года.

Вследствие обжалования наследниками умершего Занфтлебена этого определения в Московскую судебную палату духовное завещание было выдано поверенному Алферову только 7 декабря 1876 года.

Между тем еще 11 июня 1876 года, т. е. в самый день смерти Василия Карловича Занфтлебена, по просьбе и при помощи вдовы его Ольги Петровны генерал Гартунг без ведома и разрешения подлежащей власти и без свидетелей взял и увез к себе все оставшиеся после покойного и выданные ему, Гартунгу, вдовой денежные документы, счетные книги и наличные деньги, причем имущество это не было ни приведено в известность по описи, ни опечатано. Кроме Занфтлебен Гартунгу помогал собирать и увозить к себе имущество покойного служитель его, Егор Ефремович Мышаков, а на даче Занфтлебена, в с. Леонове, в тот же день находился и другой душеприказчик, граф Ланской. Документы и книги, увезенные Гартунгом, находились в его безотчетном владении до утра следующего дня, 12 июня, когда один из наследников, Николай Васильевич Занфтлебен, приехал к нему с требованием о возвращении их, причем как Гартунга, так и бывшего поверенного своего отца, Алферова, застал за разбором документов покойного. Ввиду изложенных обстоятельств, по ходатайству наследников Занфтлебена судебные приставы князь Ухтомский и Жаринов 13 и 16 июня составили охранительные описи движимого имущества и документов, найденных в разных местах по указанию наследников. При составлении этих описей денежные документы Василия Карловича Занфтлебена оказались у генерала Гартунга, у Ольги Петровны Занфтлебен и у Егора Мышакова. Впоследствии же обнаружилось, что, кроме того, многие ценные долговые обязательства и документы были вовсе скрыты от охранительной описи и находились у Гартунга, Алферова, Ольги Занфтлебен и Мышакова, причем по некоторым из этих обязательств теми же лицами были получены или сделаны попытки получить уплаты помимо опеки, учрежденной Московским сиротским судом над всем имуществом, оставшимся после смерти Занфтлебена.

Заподозрив генерала Гартунга, графа Ланского, Ольгу Петровну Занфтлебен, Алферова и Мышакова в похищении по уговору между собою разных документов, оставшихся после Василия Карловича Занфтлебена, наследники последнего 23 июня 1876 года заявили на этих лиц жалобу прокурору Московского окружного суда.

Произведенное по этой жалобе предварительное следствие обнаружило к ее подтверждению и к обвинению Гартунга, графа Ланского, Ольги Занфтлебен, Алферова и Мышакова в вышеизложенном преступлении ряд фактических данных, которые можно сгруппировать в нижеследующие 7 отделов.

Летом 1873 года покойный Василий Карлович Занфтлебен познакомился с генералом Гартунгом, который стал занимать у него деньги под векселя за весьма большие проценты. Знакомство это было совершенно деловое, денежное, и Гартунг бывал у Занфтлебена очень редко. В то время была еще жива первая жена Занфтлебена, умершая в декабре 1873 года. Незадолго до ее смерти он составил духовное завещание, по которому оставлял ей все свое имущество с тем, чтобы после нее оно перешло по равной части всем его детям. С последними он тогда был в хороших отношениях. После смерти своей первой жены Занфтлебен составил новое завещание, по которому имущество свое предоставлял поровну детям. Как по тому, так и по другому завещанию он назначил своими душеприказчиками старых друзей своих и своего семейства — биржевого нотариуса Генриха Карловича Данцигера и коллежского советника Павла Петровича Легейде. Зимой 1875 года в жизни и отношениях Занфтлебена к своему семейству произошла довольно резкая перемена вследствие знакомства его с девицей Ольгой Петровной Онуфриевой. Помогая иногда бедным, Занфтлебен случайно узнал, что по Тверской, в доме Шаблыкина, в номерах Трофимова, проживает весьма нуждающаяся молодая девица — Ольга Петровна Онуфриева. Сойдясь с ней и дав ей денег, он пригласил ее в свой дом для исполнения обязанностей чтицы и учительницы своей малолетней дочери с жалованьем 100 рублей в месяц. С тех пор Ольга Петровна Онуфриева стала жить на средства Занфтлебена и мало-помалу успела приобрести значительное над ним влияние; к этому же времени относятся, с одной стороны, более близкое знакомство Занфтлебена с генералом Гартунгом, а с другой — начало ссоры, или, по крайней мере, натянутых отношений его к своим взрослым детям, в особенности же к сыновьям. Последних он стал упрекать в непочтительности, в дурном поведении и жаловался на них своим знакомым, а когда в январе 1876 года Василий Карлович Занфтлебен женился на Ольге Петровне Онуфриевой, он окончательно рассорился со своими детьми, не желавшими иметь со своей мачехой никаких родственных отношений. В 1876 году продолжались денежные дела Закфтлебена с Гартунгом, который по-прежнему неоднократно один или вместе с графом Ланским занимал у него деньги за те же высокие проценты. Гартунг, однако, не особенно часто бывал у Занфтлебена и другом его дома считаться не мог. Вскоре после своей вторичной женитьбы Занфтлебен, в отмену прежнего, составил новое, упомянутое выше духовное завещание, и в нем душеприказчиками своими назначил уже генерала Гартунга и графа Ланского. Завещание это хранилось у генерала Гартунга.

В последние месяцы перед смертью Занфтлебена всею перепиской и ведением книг по его делам занималась под его наблюдением жена его, Ольга Петровна. Поверенным же его по разным взысканиям был в это время присяжный стряпчий Алферов, а разные по делам поручения исполнял служивший у него прежде для посылок, а затем в качестве конторщика Егор Ефремович Мышаков. По переезде Занфтлебена в мае 1876 г. на дачу в с. Леоново, Ольга Петровна Занфтлебен часто ездила в Москву, где останавливалась на Тверской, в доме Шаблыкина, в номерах Трофимова, в номере, занимаемом сестрой ее, Марьей Петровной Онуфриевой. Целью этих поездок было, главным образом, контролировать действия Мышакова и принимать от него отчеты. Сам Мышаков проживал в тех же номерах. Незадолго до смерти Василий Карлович Занфтлебен стал, по-видимому, тяготиться ссорой своей с детьми и даже просил Алферова устроить у себя на квартире примирение его с ними.

В изложенном общем виде представляются существенными обстоятельства, предшествовавшие смерти Занфтлебена, на основании показаний его детей, бывшей квартирной хозяйки Ольги Петровны Занфтлебен, Настасьи Ивановны Никитиной, Генриха Карловича Данцигера и Павла Петровича Легейде.

Обвиняемый Гартунг, подтверждая вышеприведенные обстоятельства первоначального знакомства Занфтлебена с его второй женой Ольгой Петровной, показал, что покойный часто жаловался ему на своих сыновей и говорил о ссоре с ними по поводу его женитьбы, причем в этом разговоре и жалобах участвовала всегда и Ольга Петровна. В конце мая 1876 года, когда он, Гартунг, уже был хорошо знаком с Занфтлебеном, последний однажды пригласил его запиской, писанной Ольгой Петровной, к себе на дачу и сказал, что, будучи болен и чувствуя приближение смерти, он просит его, Гартунга, принять его, Занфтлебена, духовное завещание и быть его душеприказчиком. Он, Гартунг, согласился исполнить просьбу Занфтлебена и взял к себе завещание. О содержании прежде составленного духовного завещания и о причинах устранения прежних душеприказчиков обвиняемому ничего известно не было.

Обвиняемый граф Ланской показал, что лет 40 тому назад кто-то из его знакомых рекомендовал ему Василия Карловича Занфтлебена как портного, прося доставить ему работу. Затем он совсем потерял Занфтлебена из виду и только 4 года тому назад снова встретился с ним, причем уже сам Занфтлебен напомнил ему об их прежнем знакомстве. С Ольгой Петровной Занфтлебен обвиняемый познакомился уже после ее замужества. Занфтлебен часто жаловался ему на своих сыновей и рассказывал о своих дурных к ним отношениях. С Гартунгом Занфтлебен был в хороших отношениях и всегда отлично отзывался о нем. О том, что он, граф Ланской, назначен душеприказчиком, ему тогда известно не было; он узнал об этом лишь в день смерти Занфтлебена.

Обвиняемый Алферов, подтверждая намерение Занфтлебена помириться с сыновьями при его, Алферова, посредстве, объяснил, что однажды, в апреле 1876 г., покойный определенно высказал ему желание свое помириться с сыном Николаем, но на другой день, при возобновлении разговора, уже и слышать не хотел о примирении.

Обвиняемый Мышаков объяснил, что после женитьбы Занфтлебена на Ольге Петровне, между стариком и его сыновьями возникли из-за денег весьма недружелюбные отношения и даже ссоры.

Утром 11 июня 1876 года Василий Карлович Занфтлебен почувствовал себя весьма дурно и попросил жену свою, Ольгу Петровну, съездить в Москву за доктором. Уезжая из Леонова, Ольга Занфтлебен оставила при больном муже сестер его Наталью Крадовиль и Екатерину Хемниц, сына его Василия, служителя Ивана Зюзина и Екатерину Степанову. Заехав к доктору Кувшинникову и пригласив его на дачу, она отправилась к сестре своей, Марье Онуфриевой, и оттуда послала Егора Мышакова за другим доктором, Мамоновым, после чего сама вместе с сестрой поехала на дачу. Узнав дорогой, близ Крестовской заставы, от встреченного ею хозяина дачи Капустина, что муж ее уже скончался, Ольга Петровна Занфтлебен не поехала дальше, а тотчас же вернулась в Москву и отправилась прямо к генералу Гартунгу и с ним приехала в с. Леоново, причем нашла тело мужа уже на столе. Пригласив Гартунга в кабинет покойного, вдова его отперла письменный стол и, среди происходившей вокруг суеты, стала передавать Гартунгу все принадлежавшие покойному хранившиеся в столе документы, торговые и счетные книги, наличные деньги, книжку чеков, золотые часы и серебряный портсигар. Василий Васильевич Занфтлебен видел, как Гартунг при помощи Ольги Петровны и находившегося тут же Мышакова собирал, завертывал и увязывал это имущество. Затем оно было внесено Мышаковым в карету Гартунга, который сел туда вместе с Мышаковым и уехал. Это происходило уже около 5 часов вечера. Для присутствования при означенной передаче Гартунгу имущества покойного никто приглашен не был, а дети покойного с поверенным своим Колпаковым и конторщиком Лезиным приехали на дачу после отъезда Гартунга, когда в письменном столе покойного уже ничего не было. На вопрос наследников о документах и книгах Ольга Петровна Занфтлебен объяснила, что таковые все переданы ею генералу Гартунгу как душеприказчику ее мужа, предсмертную волю которого она будто бы исполнила этой передачей. В тот же вечер Михаил и Матильда Яблоновские и Генриетта Кунт, находясь на балконе дачи, слышали, как проходивший невдалеке граф Ланской, который был в то время на даче, сказал шедшему с ним служителю Ивану Зюзину — по удостоверению Яблоновского и Кунт, сидевших вместе: «Напрасно Гартунг не увез и всего остального», а по словам Матильды Яблоновской — «дурак он, зачем он не взял все бумаги, что ж ему?..»

Признавая действия вдовы, Гартунга и Ланского весьма подозрительными, наследники решились принять меры к охранению имущества покойного, для чего Николай Занфтлебен вместе с Лезиным отправились пригласить на дачу местного станового пристава, которого, однако, не застали дома. Между прочим, наследникам показалось весьма странным то обстоятельство, что никто из них не был извещен о смерти отца, а узнали они о ней совершенно случайно от Алферова, которого Николай Занфтлебен того же 11 июня в 3 часа пополудни встретил в Московском трактире, причем Алферов сказал ему, что отец его на столе, что он умер при нем, Алферове, который сейчас только с дачи, и что после отца его осталось (только) 25 рублей денег. Прибыв же в Леоново, наследники узнали, что Алферов в этот день на даче вовсе не был. Вечером того же 11 числа Эрнест Занфтлебен, уже бывший на даче отца и ездивший в Москву за Колпаковым, возвращался в Леоново с этим последним и дорогой встретил ехавших оттуда графа Ланского и приятеля его, коллежского секретаря Безобразова, которые, остановив Эрнеста Занфтлебена и Колпакова, стали говорить, что наследникам не следует придавать значения тому обстоятельству, что Гартунг увез к себе документы без соблюдения формальностей, что это с его стороны не более как опрометчивость и что у него все будет цело.

Изложенные обстоятельства, удостоверяемые показаниями поименованных наследников Василия Карловича Занфтлебена, а также Яблоновского, Колпакова и Лезина, вообще не отвергаются и обвиняемыми.

Из показаний и документов оказывается, что утром 12 июня 1876 г. Николай Занфтлебен и Колпаков прибыли к Гартунгу с целью принять меры к охранению увезенного им имущества. Войдя в кабинет Гартунга без доклада, Николай Занфтлебен и Колпаков застали его и Алферова сидящими около стола и разбирающими портфели и документы покойного Василия Карловича Занфтлебена. На заявление Николая Занфтлебена и Колпакова о том, что они находят действия Гартунга неправильными, и на требование их забранное имущество немедленно передать мировому судье для охранения в законном порядке Гартунг и Алферов отвечали отказом, утверждая, что имущество это у них достаточно охранено, и ссылаясь при этом — Гартунг на свое звание и права душеприказчика, а Алферов — на свою опытность в подобных делах и практику своей 25-летней службы в Сенате.

В том же смысле отвечал Николаю Занфтлебену и Колпакову появившийся тут же другой душеприказчик — граф Ланской. Тогда Занфтлебен и Колпаков стали настаивать на том, чтобы по крайней мере документы покойного были опечатаны в их присутствии. На это Гартунг после некоторого колебания согласился по совету Ланского, и документы были опечатаны печатями Гартунга и Колпакова. На следующий день, 13 июня, Николай Занфтлебен с сестрами своими Генриеттой Кунт и Матильдой Яблоновской и с Колпаковым прибыли в квартиру генерала Гартунга вместе с судебным приставом, князем Ухтомским, для составления, по распоряжению местного судьи, охранительной описи имущества покойного Занфтлебена и передачи ценных документов на хранение в съезд мировых судей.

Прежде других прибыли к Гартунгу Кунт и Яблоновская и застали у него графа Ланского, а в передней заметили тальму мачехи своей Ольги Петровны, которая, однако же, к ним не вышла, а скрывалась где-то во внутренних комнатах. Дожидаясь брата и пристава, г-жи Кунт и Яблоновская выходили к воротам, около которых заметили озиравшегося кругом графа Ланского, а затем какого-то полицейского чиновника. По прибытии Николая Занфтлебена и Колпакова с судебным приставом, все снова отправились в квартиру Гартунга, но там им объявили, что его дома нет, а граф Ланской и Ольга Петровна уже уехали. Видя платья всех этих лиц в передней, наследники, Колпаков и судебный пристав вошли в зал, куда вскоре явились Гартунг и граф Ланской. Узнав о цели прибытия пристава и наследников, Гартунг не стал противиться производству описи находившихся у него и опечатанных накануне документов. Во время этой описи он был, видимо, чем-то смущен и озабочен. Напротив, граф Ланской довольно резко возражал против описи, говоря, что наследники не имеют права ее требовать, а Гартунг как душеприказчик не должен выдавать приставу имущества. Гартунг даже извинялся перед наследниками за поведение и выражения графа Ланского. Последний во время описи входил в смежную комнату и разговаривал с находившейся там О. П. Занфтлебен. При составлении описи внимание наследников и судебного пристава обратил на себя своим странным поведением местный квартальный надзиратель Ловягин, приглашенный, как оказалось впоследствии, Гартунгом. Ловягин выразил намерение присутствовать при описи, когда же судебный пристав объяснил ему, что присутствие его совершенно неуместно, то он удалился в ту комнату, где находилась г-жа Занфтлебен. Перед уходом своим Ловягин вступил в пререкания с приставом и вмешивался в производство описи, причем заявил, что, по его мнению, те из описываемых документов, на которых имеются бланки покойного, должны были принадлежать не ему, а какому-либо другому лицу. Вслед за уходом Ловягина в комнату, где производилась опись, вошла О. П. Занфтлебен, и, по удостоверению Колпакова, видимо, повторяя чужие слова, заявила судебному приставу, что все документы с бланками ее мужа принадлежат ей. Как 12 июня при опечатании документов в квартире Гартунга, так и 13 при составлении описи в означенной квартире находился Егор Мышаков, сделавшийся, как объяснилось впоследствии, доверенным лицом и исполнителем разных поручений генерала Гартунга. 16 июня 1876 г. тем же судебным приставом, князем Ухтомским, в присутствии г-жи Кунт и Эрнеста Занфтлебена произведена охранительная опись имущества покойного отца их, находившегося, по указанию наследников, в д. Шаблыкина, в номерах Трофимовой, в номере, занимаемом сестрой Ольги Петровны, Марьей Петровной Онуфриевой. Несмотря на то, что перед этой описью Ольга Петровна Занфтлебен заявила, что у нее более никаких документов ее покойного мужа не имеется, в принадлежащем ей комоде между бельем и сложенными оконными занавесками найдены были разные векселя на имя покойного на сумму более одиннадцати тысяч рублей, а из дорожной сумки самой О. Занфтлебен вынут был такой же вексель от имени Калинина на 100 руб., по предъявлении и без бланка. Относительно вышеозначенных оказавшихся у нее векселей Ольга Петровна объяснила, что она сама не знает, как эти векселя попали к ней и что эти векселя были брошены. Между тем: среди этих векселей были даже и такие, которым не истек еще срок.

Обвиняемые: Гартунг, Ланской, Ольга Занфтлебен, Алферов и Мышаков признали большую часть из вышеприведенных обстоятельств, причем первые четверо объяснили: Гартунг, когда 12 июня к нему явились Николай Занфтлебен и Колпаков, то документов они с Алферовым не перебирали, и портфель с бумагами лежал перед ними запертый; разложены же были только взятые отдельно векселя, переданные Ольгой Занфтлебен, как собственно ей принадлежащие. При производстве описи, 13 июня, он, Гартунг, пригласил местного квартального надзирателя Ловягина в предупреждение нарушения наследниками порядка.

По заявлению наследников В. К. Занфтлебена, все оставшееся после него имущество должно было простираться, судя по размерам и состоянию его денежных дел, на сумму около 500 тысяч рублей.

В прошении об утверждении духовного завещания Занфтлебена, поданном в Московский окружной суд Алферовым по доверенности душеприказчиков Гартунга и графа Ланского, сумма всего оставшегося после покойного имущества — как документов, так и прочей движимости,— была показана в сто двадцать тысяч рублей.

Произведенное в охранительном порядке приведение в известность имущества, оставшегося после Занфтлебена и оказавшегося в руках Гартунга и Ольги Петровны Занфтлебен, дало следующие результаты:

1) 13 июня в квартире Гартунга судебным приставом князем Ухтомским было описано денежных документов на 238 тысяч 507 рублей 47 коп.

2) 16 июня в квартире Марьи Петровны Онуфриевой тем же судебным приставом было описано разной движимости на 467 рублей и денежных документов на 11 тысяч 560 рублей.

3) 13 июня на даче покойного в с. Леонове судебным приставом Жариновым было описано движимости на 1 тысячу 117 рублей 15 коп. и один денежный документ на 6 тысяч 600 рублей, а всего движимости на 1 тысячу 584 рубля 15 коп. и документов на 256 тысяч 667 рублей 49 коп.

По рассмотрении наследниками четырех представленных Гартунгом торговых книг Занфтлебена оказалось, что по этим книгам невозможно даже приблизительно определить действительную цифру долгового имущества, которое должно было остаться после покойного, так как между ними не оказалось веденной Занфтлебеном главной и важнейшей книги, так называемой «вексельной». Отсутствие этой книги, не представленной обвиняемыми к описи и не разысканной, лишило наследников возможности как выяснить размеры принадлежавшего покойному состояния, так и обнаружить, каких именно документов недостает сверх описанных и какие, следовательно, были от описи скрыты и похищены.

Существование, содержание и значение означенной вексельной книги, а также исчезновение ее в промежуток времени между передачей Ольгой Занфтлебен Гартунгу всего имущества 11 июня и опечатанием этого имущества в квартире Гартунга 12 июня удостоверяются многими изложенными свидетельскими показаниями.

Одним из главных оснований заявленного наследниками Занфтлебена против Гартунга и Ольги Петровны Занфтлебен подозрения в похищении оставшихся после покойного документов послужили два существенных и тесно связанных между собою факта, а именно: 1) несмотря на то, что Гартунг состоял должным Занфтлебену по векселям 6 тысяч 500 рублей, векселей этих среди увезенных им с дачи и впоследствии представленных к описи документов не оказалось, причем как Гартунг, так и Ольга Занфтлебен заявили наследникам, а затем и следователю, что Гартунг вышеозначенный долг свой Занфтлебену уплатил еще при жизни его и, заняв такую же сумму у жены его, Ольги Петровны, состоит должен по векселям уже ей; 2) О. П. Занфтлебен заявила производившему охранительную опись судебному приставу, а затем и следователю, что все оставшиеся после мужа векселя с его бланками, как внесенные в опись 13 июня 1876 года, так и не внесенные в нее (векселя Панчулидзева от 23 января 1876 г. на 7 тысяч рублей и Жукова от 18 июля 1874 г., см. ниже, отд. VI), всего на сумму 81 тысяча 916 рублей, были переданы ей ее мужем в полную собственность, почему и принадлежат ей, а не его наследникам. При этом О. П. Занфтлебен на первом допросе ее 28 и 29 августа показала, что, передавая 11 июня Гартунгу все документы своего мужа, она передала ему и принадлежащие ей векселя с его бланками, но на какую именно сумму было этих векселей, она припомнить не может. Векселя эти были подарены ей мужем в марте 1876 года. Вексель Панчулидзева в 7 тысяч рублей муж передал ей при Николае Петровиче Крапоткине. Гартунг, будучи должен ее мужу 6 тысяч 500 руб., в январе 1876 года хотел рассчитаться с ним, но покойный сказал ему, что деньги эти он дарит ей, Ольге Петровне, почему просит векселя переписать на имя ее, что и было Гартунгом исполнено. Проценты по означенным переписанным на ее имя векселям Гартунг уплачивал ей через Мышакова, но уплата их значилась по кассовой книге ее мужа, так как они поступали в его кассу.

На втором допросе, 23 января 1877 г., и в заявлении, поданном следователю 2 февраля того же года, Ольга Занфтлебен объяснила, что всего векселей с бланками ей было выдано мужем на 81 тысячу 916 рублей. Векселя эти, переданные ей в конце апреля 1876 года, всегда хранились у нее и находились, как ее собственность, в полном ее распоряжении. Из денег, которые она должна получить по этим векселям, 27 тысяч рублей ей следовало, по приказанию мужа, выделить его бедным сестрам. Означенные векселя, хотя и переданные ей мужем, до самой его смерти значились по его книгам. Он хотел вычеркнуть их, но она просила его не делать этого, так как ей было бы труднее взыскивать по этим векселям. Относительно переписки Гартунгом векселей на ее имя и взноса по ним процентов О. П. Занфтлебен показала то же, что при первом допросе, причем добавила, что один из векселей Гартунга на имя покойного, впоследствии переписанный на ее имя, в 1 тысячу рублей, был передан, по воле Занфтлебена, Наталье Карловне Матюниной, которой покойный был должен. Если в день смерти его она и говорила его наследникам, что Гартунг все еще был ему должен, то она сама не помнит, что говорила в это время, так как была очень расстроена.

Гартунг, подтверждая вообще показание Ольги Занфтлебен, объяснил, что векселя, выданные им Занфтлебену на сумму 5 тысяч 500 рублей, были переписаны на имя его жены в феврале 1876 года. Проценты по этим последним векселям он платил Ольге Занфтлебен через Мышакова. Новые векселя были написаны от тех же чисел, как и старые. Один из векселей на имя покойного в 1 тысячу рублей был выдан им вместе с графом Ланским, но при переписке векселей на имя Ольги Петровны вексель этот был уже выдан одним им, Гартунгом. Занфтлебен говорил ему, что обеспечил свою жену духовным завещанием, но об особом обеспечении ее передачей ей документов с бланками не упоминал вовсе, почему ему, Гартунгу, показалось весьма странным, когда Ольга Петровна Занфтлебен 11 июня, передавая ему пачку векселей, заявила, что они были переданы ей ее мужем в полную собственность.

Из показаний потерпевших наследников покойного Занфтлебена, Николая, Василия, Эрнеста и Роберта Занфтлебен, Генриетты Кунт и Матильды Яблоновской, свидетелей Стежинского, Колпакова, Лезина, Жеребина, Крапоткина, Жукова и Спиро видно, что векселей своих Занфтлебен никогда никому в собственность не передавал, и обеспечить ими жену было совсем не в его характере, тем более, что он отказал ей известную сумму в своем духовном завещании.

Векселедатели указанных Ольгою Занфтлебен векселей, как переданных ей мужем, Вырубов, Панчулидзев, Федосеев, Жуков до последнего времени перед смертью его были должны ему, Занфтлебену, а не жене его. Бланки же свои он обыкновенно ставил на векселях для представления их ко взысканию через своих поверенных. Что же касается до векселей генерала Гартунга, то большая часть вышепоименованных свидетелей выразила полное убеждение в том, что Гартунг был должен Занфтлебену до самой его смерти, и векселя обвиняемого были переписаны на имя Ольги Занфтлебен уже после смерти ее мужа. Такое свое убеждение свидетели основывают на знакомстве с привычками, характером и делами покойного.

По удостоверению его наследников и других лиц, бывших вместе с ними на даче в Леонове 11 июня, О. П. Занфтлебен на вопрос о том, неужели Гартунг увез вместе с другими документами и свои векселя, отвечала утвердительно, сказав, что Гартунг действительно должен ее мужу 5 тысяч 500 рублей. Вечером в тот же день, за чаем, в разговоре о том же предмете О. Занфтлебен сказала уже, что Гартунг половину своего долга ее мужу уже уплатил и остался должен ему только 2 тысячи 500 рублей. Уже на следующий день, 12 июня, обвиняемая Занфтлебен стала говорить, что Гартунг ничего не должен ее мужу, а должен ей по векселям, переписанным еще при жизни покойного.

Не отвергая такого разноречия в своих объяснениях, Ольга Занфтлебен объяснила его своим расстройством по случаю смерти мужа.

В кассовой и алфавитной книгах покойного Занфтлебена, веденных его женою до июня 1876 г., значатся как его должники Федосеев, Панчулидзев, Вырубов, Жуков, Спиро и др., т. е. те лица, векселя которых по заявлению Ольги Занфтлебен были ей переданы (вещ. доказат.).

Из приложенных к делу черновых писем, посланных покойным Занфтлебеном и писанных рукою его жены к его должникам с понуждением об уплате денег по векселям, оказывается, что в 1876 г., между прочим, в апреле и мае этого года, Занфтлебен обращался к Вырубову и Федосееву как к своим должникам и требовал от них уплаты долгов.

Из кассовой книги покойного видно, что в 1876 году, с января по июнь, Гартунг, а до мая и граф Ланской, уплачивали ему проценты по своим векселям, причем последняя такая уплата сделана Гартунгом 6 июня 1876 года (вещ. доказат.).

Следствием обнаружено, что Гартунгом были выданы Ольге Занфтлебен следующие векселя, сроком по предъявлении: 1) 8 февраля 1876 г. на 1 тысячу рублей, 2) 22 февраля того же года на 2 тысячи рублей, 3) 20 апреля того же года на 1 тысячу 500 рублей, 4) 30 апреля того же года на 1 тысячу рублей и 5) 6 марта того же года на 1 тысячу рублей. Из этих векселей № 4 от 30 апреля подписан Гартунгом вместе с графом Ланским, а последний — № 5 от 6 марта — имеет бланк Ольги Занфтлебен и надпись о получении по векселю уплаты Натальей Карловной Матюниной. Кроме того, вексель № 1 имеет надпись об уплате по нем Гартунгом Ольге Занфтлебен, а вексель № 4 — надпись ее же о получении ею в счет уплаты 500 рублей от графа Ланского. Вексель № 3 также имеет надпись об оплате его Гартунгом.

Означенные векселя были переданы Ольгой Занфтлебен Алферову; из них векселя №№ 3 и 5 были оплачены Гартунгом через нотариусов Тарасова и Шубинского в октябре 1876 г. при посредстве Мышакова, исполнявшего разные его поручения, время же уплаты по векселям №№ 1 и 4 остается неизвестным.

12 июня пристав 4 стана Московского уезда Зайцев, прибывший по приглашению наследников Занфтлебена на дачу его в с. Леоново для опечатания и описи оставшегося имущества, сделал распоряжение о том, чтобы последнее было все собрано в две комнаты. При этом, кроме мебели и разной другой движимости, ничего более, а в том числе и документов, не оказалось. Вдова покойного Ольга Петровна Занфтлебен передала приставу конверт с векселем на 7 тысяч 100 рублей, выданным ее мужу Кунтом, с подписью на конверте рукой покойного «Кунт». Конверт этот, по словам вдовы, покойный приказал передать Кунту после его смерти. Вместе с тем Ольга Занфтлебен заявила, что никаких других документов ее мужа у нее не имеется. Когда становой пристав хотел между прочей мебели опечатать и комод Ольги Занфтлебен, то последняя, заявив, что в этом комоде находятся только одни ее вещи, разное платье, просила комод этот не опечатывать. Пристав не согласился и опечатал комод. На другой день, 13 июня, судебный пристав Жаринов при производстве на той же даче в с. Леонове охранительной описи оставшегося после покойного имущества нашел в вышеозначенном комоде между бельем принадлежавший Занфтлебену неоплаченный исполнительный лист С.-Петербургского коммерческого суда на взыскание с князей Суворова и Барятинского 6 тысяч 600 рублей.

Изложенное удостоверяется показаниями Василия и Эрнеста Занфтлебенов, станового пристава Зайцева, судебного пристава Жаринова, а также описью, составленной этим последним 13 июня 1876 года.

Из показаний полковника графа Суворова-Рымнинского-Италийского, Д. А. Озембловского и документов, найденных по обыску у обвиняемых, оказывается, что для расчета по упомянутому исполнительному листу Занфтлебен получил от Суворова вексель Базилевского, по которому следовало получить 8 тысяч рублей; означенный исполнительный лист он должен был возвратить Суворову.

В июле 1876 г. или в августе, т. е. уже после начатия по настоящему делу предварительного следствия, Егор Мышаков по поручению душеприказчиков Занфтлебена, Гартунга и графа Ланского, а также Ольги Занфтлебен и Алферова отправился в Петербург с векселем Базилевского, по которому получил от последнего 8 тысяч рублей и доставил их душеприказчикам. Не получив обратно от душеприказчиков Занфтлебена своих документов, в расчет по которым был передан вексель Базилевского, князь Суворов, передавший раньше этот вексель Занфтлебену, в июле 1876 года узнал, что по этому векселю деньги получены, и обратился, проездом через Москву, за разъяснением к своим хорошим знакомым Гартунгу и графу Ланскому. Последние успокоили Суворова, объяснив ему, что деньги с Базилевского получены и что поэтому они считают все расчеты с ним, Суворовым, поконченными. В этом Гартунг и Ланской выдали Суворову расписку, не означив в ней числа выдачи. Черновая этой расписки была написана рукой Алферова. Узнав о получении уплаты по векселю Базилевского, Озембловский в августе 1876 года просил О. Занфтлебен, а по ее указанию и генерала Гартунга, выдать ему вознаграждение за ведение дела по взысканию с князей Суворова и Барятинского 6 тысяч 600 рублей, обещанное ему, Озембловскому, покойным Занфтлебеном. В исполнение его просьбы Гартунг выдал ему 500 рублей.

По обыску обвиняемого Егора Мышакова найдены были: 1) расписка Гартунга от 11 августа 1876 г. в получении от Мышакова 7 тысяч 300 рублей; 2) расписка его же, Гартунга, от того же числа, такого же содержания: «Сим свидетельствую, что, за получением денег по векселю г. Базилевского 7 тысяч 300 рублей, остальные 700 рублей, согласно уговору причитающиеся десять процентов с рубля за хлопоты и ведение дела по взысканию сих денег, предоставляется право удержать и получить себе 700 рублей».

Обвиняемый Гартунг, показал, что князь Суворов дал знать ему и графу Ланскому о том, что 2 августа 1876 года истекает срок векселю Базилевского, переданному Занфтлебену, и что по этому векселю нужно поскорее взыскать деньги. Тогда он, Гартунг, граф Ланской и Алферов собрались у О. П. Занфтлебен в квартире ее в доме Шаблыкина для совещания. Алферов советовал поспешить со взысканием, и оно было поручено Мышакову домашним образом, даже без всякой доверенности, в силу доверия всех их к Мышакову. Кто передал Мышакову самый вексель Базилевского, ему, Гартунгу, неизвестно, и он не видал этого векселя.

Взыскав с Базилевского деньги, Мышаков заявил Гартунгу, что он много истратил денег по этому взысканию для розысков Базилевского, почему он, Гартунг, и согласился выдать Мышакову в вознаграждение 700 рублей.

Обвиняемый граф Ланской, в общем подтверждая приведенное показание Гартунга, показал, между прочим, что на взыскание денег с Базилевского Мышакову дана была доверенность, которую Алферов составил в квартире Гартунга, а этот последний, и он, и граф Ланской подписали. О получении с Базилевского означенных денег они не сочли нужным уведомить наследников Занфтлебена.

Обвиняемая О. П. Занфтлебен показала, что исполнительный лист на взыскание с князей Суворова и Барятинского, уже погашенный векселем Базилевского, она получила от своего покойного мужа для возвращения Суворову. Сделать это ей не удалось, и однажды, позванная мужем, она второпях бросила его в комод, где лист этот и остался. Вексель Базилевского еще при жизни мужа по его приказанию был передан ею Мышакову для дисконта. После смерти ее мужа Мышаков передал вексель этот Алферову по ее поручению. Алферов же вновь передал его Мышакову в номерах в доме Шаблыкина, когда Мышакова посылали в Петербург для взыскания. Все распоряжения по этому взысканию и по расчету с князем Суворовым были сделаны по совету Алферова.

Обвиняемый Алферов показал, что он говорил Гартунгу и О. П. Занфтлебен о необходимости возвратить вышеупомянутый исполнительный лист Суворову, что они и собирались сделать. Векселя Базилевского у него, Алферова, никогда не было, и хотя Мышаков приносил к нему этот вексель, но он приказал ему передать его душеприказчику Гартунгу. Когда Мышакова посылали в Петербург для взыскания с Базилевского, он, Алферов, был весьма удивлен сокрытием векселя от описи. Душеприказчикам и Ольге Занфтлебен он сказал, что взыскать деньги по векселю Базилевского можно, но только с тем, чтобы деньги эти были представлены в Сиротский суд. На взыскании означенных денег больше всех настаивал Гартунг. Он, Алферов, действительно написал проект расписки от имени Гартунга и Ланского на имя Суворова в том, что с ним счеты окончены, и говорил, что такую расписку ни в каком случае нельзя выдавать до получения денег и что в противном случае они сильно рискуют.

Обвиняемый Мышаков показал, что в августе 1876 года Гартунг пригласил его в номера Трофимова, в доме Шаблыкина, причем тут же находился граф Ланской, Алферов и О. П. Занфтлебен. Алферов передал ему вексель Базилевского на 8 тысяч рублей, а Гартунг сказал ему, чтобы он, Мышаков, как человек свой, не чужой, съездил в Петербург и получил по этому векселю деньги с Базилевского. Кроме того, ему передали расписку Гартунга и графа Ланского на имя Суворова о погашении всех его долгов. Ни доверенности, ни письма ему при этом не дали. За хлопоты Гартунг обещал ему 10 процентов с рубля. Получив деньги с Базилевского, он, Мышаков, доставил их Гартунгу, от которого получил свои условленные 700 рублей.

Отчет в израсходовании 8 тысяч рублей, полученных по векселю Базилевского, был представлен Гартунгом к следствию 8 марта 1877 г., т. е. незадолго до окончания предварительного следствия. В отчете, между прочим, значатся выдачи: 1) Ольге Занфтлебен 2 тысячи 92 рубля 60 .коп.; 2) Алферову в разное время 1 тысячу 595 рублей; 3) Мышакову 700 рублей; 4) Озембловскому 500 рублей; 5) поверенному Гартунга, Селицкому, около 450 рублей; 6) должнику покойного, Бегичеву, возвращено 580 рублей.

В охранительную опись имущества, оставшегося после покойного Занфтлебена, не вошли нижеследующие документы: 1) вексель капитана Петра Ивановича Жукова от 18 июля 1874 года на 2 тысячи рублей.

Вексель Жукова был найден у генерала Гартунга по обыску, произведенному 29 декабря 1876 г., причем оказалось, что на векселе этом имеются надписи об уплате по нему векселедателем Жуковым 100 рублей 16 июня и 100 рублей 17 июня 1876 г.

На допросе 28 августа 1876 года обвиняемый Гартунг объяснил, что векселя Жукова у него никогда не было и он не был принят им от Ольги Занфтлебен в числе других документов. Ему известно только, что вексель этот находился у Мышакова для получения по нему денег. На следующих же допросах Гартунг показал, что 12 июня 1876 г. на вопрос Николая Занфтлебена, обращенный к Мышакову, о том, есть ли у него какие-либо векселя покойного, Мышаков вынул из кармана три векселя: Жукова, Анненкова и Нащокина. Из этих документов вексель Жукова был оставлен у Мышакова, так как он заявил, что Жуков хочет уплатить деньги. Дня через три или четыре он, Гартунг, отобрал означенный вексель у Мышакова и уже сам получил по нему платежи. Ольга Занфтлебен настоятельно требовала от него выдачи ей векселя Жукова как ее собственности.

Деньги, полученные Гартунгом, по векселю Жукова 200 р., а также 200 р., полученные им 11 июня 1876 г. от Ольги Занфтлебен, как деньги, оставшиеся после покойного, были возвращены Гартунгом посредством представления их к следствию 8 марта 1877 года.

2) Вексель статского советника С. А. Панчулидзева от 23 января 1876 года сроком через шесть месяцев на 7 тысяч рублей. Вексель этот при составлении описей 10 и 16 января 1876 года ни представлен, ни явлен не был, а остался у Ольги Занфтлебен и был отобран от ее поверенного Геннерта судебным следствием 17 февраля 1877 года.

О. П. Занфтлебен, утверждая, что означенный вексель Панчулидзева с бланком ее мужа был подарен ей покойным при Крапоткине, показала, что вексель этот он передал Алферову, а затем другому своему поверенному, Геннерту, от которого он и был отобран.

Алферов, подтверждая показание Ольги Занфтлебен, объяснил, что после того, как душеприказчики Гартунг и Ланской заключили с ним условие на ведение дела по духовному завещанию Занфтлебена, а также после производства судебным приставом князем Ухтомским описи в номерах Трофимова, в доме Шаблыкина, О. П. Занфтлебен выдала ему доверенность на ведение ее дела и передала ему для взыскания, кроме векселей Гартунга на ее имя, еще упомянутый вексель Панчулидзева на 7 тысяч рублей и векселя Титова, Безобразова, Вырубова и Жукова — всего на 15 тысяч рублей; впоследствии Ольга Занфтлебен отобрала у него доверенность и векселя, которые, по ее словам, она получила от мужа еще при жизни его.

При требовании от обвиняемой Ольги Занфтлебен 17 февраля 1877 года означенных векселей она заявила, что только вексель Панчулидзева в 7 тысяч рублей находится у поверенного ее, Геннерта, все же остальные были переданы ею Гартунгу.

3) Вексель Николая Васильевича Занфтлебена от 4 ноября 1875 года на 1 тысячу 500 рублей сроком на шесть месяцев с бланком покойного В. К. Занфтлебена. Вексель этот, оказавшийся у обвиняемого Алферова, по его объяснению, был передан ему покойным в мае 1876 г. с правом распорядиться им по своему усмотрению, а если он, Алферов, пожелает, то и обратить его в свою собственность. Причиною такой передачи была будто бы совершенная невозможность что-либо получить по этому векселю с Николая Занфтлебена.

Эрнест Васильевич Занфтлебен и служащие в конторе его и его братьев Г. Ф. Лезин и Л. С. Тамбурер показали, что в августе 1876 г. к ним пришел в контору некто Грузов и сказал, что он имеет вексель Николая Занфтлебена в 1 тысячу 500 рублей и желает знать, может ли он по этому векселю что-либо получить. Заявление это показалось поименованным свидетелям странным, почему они и спросили Грузова, откуда у него такой вексель. Грузов ответил, что получил его от Алферова в уплату долга, причем Алферов сказал, что он сам получил этот вексель от В. К. Занфтлебена в вознаграждение за ходатайство по его делам. Эрнест Занфтлебен и Лезин заметили Грузову, что все это представляется весьма подозрительным, и что они советуют возвратить вексель Алферову. Тогда Грузов, сказав, что Алферов еще не передал ему означенные векселя, а только намеревается передать, ушел из конторы и больше не возвращался.

Грузов за смертью остался не спрошенным.

Обвиняемый Алферов на допросе, произведенном уже после смерти Грузова, показал, что вексель Николая Занфтлебена в 1 тысячу 500 рублей он передал Грузову не как свою собственность, а исключительно для взыскания, с тем, чтобы по взыскании деньги были доставлены к нему, Алферову. В этом он даже взял с Грузова расписку. После допроса его, Алферова, в качестве свидетеля, он отправился к Грузову, взял у него упомянутый вексель, а ему возвратил расписку. Последнюю он разыскивал после смерти Грузова для представления к следствию, но разыскать не мог.

Показаниями наследников Занфтлебена, Лезина, Стежинского и других свидетелей, а также обвиняемых Ольги Петровны Занфтлебен и Мышакова положительно удостоверяется, что В. К. Занфтлебен никогда не передавал своим поверенным векселей в собственность, а тем более в вознаграждение за ведение своих дел.

4) Векселя: а) крестьянина Гаврилы Тихоновича Панфилова от 25 октября 1875 г., по предъявлении, в 100 рублей с безоборотным бланком покойного Занфтлебена и б) мещанина Кузьмы Александровича Бажанова от 2 ноября 1871 г., по предъявлении, в 100 рублей без бланка. Векселя эти были найдены по обыску у обвиняемого Егора Мышакова.

По объяснению обвиняемого Мышакова, хотя первый из вышеупомянутых векселей выдан родственником его Панфиловым на имя Занфтлебена, с его согласия, но деньги, взятые Панфиловым по этому векселю, были собственные его, Мышакова; другой же вексель, Бажанова, был подарен ему покойным Занфтлебеном. После смерти последнего вдова его Ольга Петровна, в присутствии Гартунга, передала ему, Мышакову, вексель Панфилова в конверте.

Приведенное объяснение Мышакова относительно векселя Панфилова безусловно опровергается показаниями как Николая Занфтлебена и других наследников, так и обвиняемых О. Занфтлебен и Гартунга, не подтвердивших ссылки на них Мышакова.

Сверх означенных обстоятельств дела, к его разъяснению и к изобличению обвиняемых служат еще некоторые отдельные данные, а именно:

1) По отношению к Гартунгу и графу Ланскому.

Из бумаг, найденных у Гартунга, видно, что в июле, августе, сентябре и октябре 1876 г. Гартунг не только платил Егору Мышакову жалованье, но и содержал его на свой счет.

По этому же обыску у Гартунга были, между прочим, найдены письма к нему графа Ланского. В одном из этих писем, от 1 сентября 1876 года, граф Ланской предлагает: «Как скоро они будут иметь все документы (Занфтлебена) в руках, то немедленно представить на Николая (Занфтлебена) кормовые деньги», выражая надежду, что этим способом они «заткнут им глотку». Кроме того, сообщая о затруднениях по своим личным делам с Шранцом, одним из должников покойного Занфтлебена, граф Ланской замечает, что надо поспешить выручить векселя Занфтлебена, чтобы можно было представить кормовые на Шранца заодно, а то он все более и более разоряет его, Ланского, имение. Далее граф Ланской советует быть осторожнее в речах с «Егоркой», которого называет мошенником, могущим портить им дело и тормозить Алферову.

Также резко выражается граф Ланской об Егоре (по-видимому, Мышакове) в письме от 7 октября 1876 года, причем предостерегает Гартунга и просит его не давать Егору ничего из «занфтлебенских денег без его, Ланского, согласия».

В письме от 18 октября 1876 года граф Ланской резко упрекает Гартунга за посылку в Петербург без его ведома по «занфтлебенским делам жидка», рекомендованного Ольгой Петровной, замечая при этом, что все личности, ею рекомендованные, начиная с Алферова, «сущая дрянь». Граф Ланской пишет далее: «Если ты желаешь меня устранить из этого поганого омута, чтобы остаться властелином и в мутной воде рыбу ловить, то сделай одолжение, выскажись откровенно». В письме от 6 ноября 1876 г. граф Ланской бранил Гартунга за то, что тот окружил себя Гришками Отрепьевыми и шпионами, которых подсылает к Ольге Петровне, между прочим, для выкупа своих векселей; говорит о возвращении из Петербурга еврея, посланного туда по делам покойного Занфтлебена, и утверждает, что все шпионы Гартунга лгут, так как если б он, граф Ланской, был под конкурсом, то его не утвердили бы душеприказчиком.

Обвиняемый Гартунг и граф Ланской относительно вышеозначенных писем никаких удовлетворительных объяснений не представили.

По имеющимся в деле сведениям оказывается: 1) что Гартунг, кроме получаемого им по службе содержания в размере 5 тысяч 110 рублей, никакой недвижимой собственности не имеет; 2) что в 1876 и 1877 гг. к Гартунгу было предъявлено ко взысканию разных денежных претензий всего на сумму 11 тысяч рублей, причем по одному из таких взысканий было уже описано его имущество; 3) что граф Ланской никакого состояния не имеет, а в 1861 году объявлен несостоятельным должником, каковым состоит и по день настоящего судебного следствия. Обвиняемый граф Ланской показал, что принял возложенное на него покойным Занфтлебеном звание душеприказчика, вовсе не зная о том, что он объявлен несостоятельным должником. Впоследствии же от звания душеприказчика он отказался.

Из приложенного к делу условия, заключенного 17 июня 1876 г. между Алферовым с одной стороны и Гартунгом и графом Ланским как душеприказчиками покойного Занфтлебена,— с другой, видно, что Алферов принял на себя ходатайство по всем делам с вознаграждением в 750 рублей из первых поступивших к ним денег и затем в размере 10 копеек с каждого взысканного рубля. Кроме того, при подписании этого условия Алферов получил от Гартунга и Ланского на расходы 1 тысячу рублей и должен был по условию получить еще 500 рублей.

В последнем 6-м пункте условия, приписанном, по-видимому, после написания остального текста, значится, что в случае проигрыша дела, т. е. неутверждения Гартунга и графа Ланского душеприказчиками, Алферов обязан возвратить взятые им деньги, за исключением пошлин и судебных издержек.

Из показаний присяжного поверенного Яблоновского, Яковлева, Колпакова и потерпевших Николая и Василия Занфтлебенов оказывается, что как до возбуждения по настоящему делу уголовного преследования, когда, однако же, намерение возбудить таковое было уже известно, так и во время производства предварительного следствия Гартунг неоднократно выражал желание и делал попытки помириться с наследниками под условием с его стороны — отказа от звания душеприказчика, а с их — прекращения начатого ими дела и выдачи ему, Гартунгу, обязательства в том, что они не имеют к нему никаких претензий по наследству покойного.

По удостоверению свидетеля Колпакова, Гартунг, выражая ему желание свое помириться с потерпевшими, высказал, что все участие его в деле об имуществе покойного произошло по совету Алферова, который воспользовался его неопытностью и незнанием законов; совет же Алферова именно в том и заключался, чтобы взять как можно скорее в свое распоряжение все имущество, оставшееся после смерти Занфтлебена. Другой обвиняемый, граф Ланской, говорил свидетелю, что Гартунг присылал к нему для подписи счет Алферова разным расходам, будто бы произведенным им по делу Занфтлебена, на сумму более 2 тысячи рублей. Счета этого он, граф Ланской, не подписал и возвратил Гартунгу.

2) По отношению к О. П. Занфтлебен, Мышакову и Алферову.

Из показания одного из должников Занфтлебена, А. Б. Макарова, видно, что проценты по векселю, выданному им покойному, за май и июнь 1876 года он платил не ему самому, а по письменному уведомлению Егора Мышакова госпоже Онуфриевой, сестре Ольги Занфтлебен, для передачи последней.

По удостоверению Эрнеста Занфтлебена, после смерти отца его Егор Мышаков, не имевший прежде никаких средств к жизни, стал жить широко, кутить и одеваться в дорогое платье.

По обыску у Мышакова найдены: векселя Лентовского на 150 рублей, Леонова на 1 тысячу рублей, Калпина на имя самого Мышакова на 100 рублей, Лукьянова на 200 рублей, расписка Пашина о получении для взыскания векселя Кувшинникова на 150 рублей, 20 счетов и 8 квитанций Московского товарищества для ссуды под залог движимого имущества; означенные счета и квитанции, по объяснению Мышакова, были переданы ему покойным Занфтлебеном как ненужный хлам; штемпельный пресс для оттиска клейм покойного Занфтлебена, глухие золотые часы с золотою цепью и медальоном и 395 рублей наличных денег.

При разъяснении означенных результатов обыска, свидетельствующих о довольно значительной, по положению Мышакова, имущественной его состоятельности, оказалось, что, как в последние дни жизни покойного Занфтлебена, так в особенности после его смерти, Мышаков стал давать разным лицам деньги под векселя, и между прочим, летом 1876 года, за две недели до Нижегородской ярмарки, он выдал врачу, лечившему покойного, Дмитрию Павловичу Кувшинникову, 200 рублей под вексель, написанный на имя О. П. Занфтлебен.

По тому же обыску у Мышакова найдена деловая переписка его с Алферовым, в которой упоминается и о деле Василия Карловича.

Из дела и документов, найденных по обыску у обвиняемого Алферова, видно: 1) что у него находились документы покойного Занфтлебена, переданные ему, по его объяснению, последним для взыскания всего на сумму более 150 тысяч рублей, каковые документы были переданы Алферовым в опеку над имением покойного Занфтлебена 7 декабря 1876 года; 2) что денежные дела Алферова в 1876 году находились в весьма расстроенном положении, причем он занимал деньги через О. П. Занфтлебен и через сестру ее Онуфриеву.

На основании всего вышеизложенного обвиняются:

1) Состоящий по армейской кавалерии и служащий по ведомству Государственного коннозаводства генерал-майор Леонид Николаевич Гартунг, вдова московского первой гильдии купца Ольга Петровна Занфтлебен и крестьянин Тверской губернии Зубцовского уезда Краснохолмской волости деревни Селяевой Егор Ефремович Мышаков в том, что после смерти Василия Карловича Занфтлебена, последовавшей 11 июня 1876 года, по предварительному между собою уговору с целью доставить себе и другим лицам противозаконную выгоду похитили оставшиеся после умершего московского первой гильдии купца Василия Карловича Занфтлебена и находившиеся на даче его в с. Леонове Московского уезда векселя, другие долговые обязательства и денежные документы, между прочим, векселя, выданные Гартунгом на имя умершего Занфтлебена, а также книгу, в которой были записаны все принадлежавшие последнему векселя, и, кроме того, наличные деньги 200 рублей серебром.

2) Состоящий по армейской кавалерии и служащий по ведомству Государственного коннозаводства полковник граф Степан Сергеевич Ланской и коллежский советник Даниил Павлович Алферов в том, что, не принимая прямого участия в самом совершении вышеозначенного преступления, но зная обо всех его обстоятельствах, из корыстных и других личных видов помогали вышепоименованным лицам граф Ланской — участием в распоряжениях Гартунга: оставшимся после смерти Занфтлебена имуществом с целью удержать последнее во владении Гартунга, Ольги Занфтлебен и Мышакова, а Алферов — тем, что с той же целью подавал названным обвиняемым советы и указания, принял от Гартунга, графа Ланского и Ольги Занфтлебен уполномочие на ведение судебных дел по поводу похищенных документов, а также получил на свою долю из числа этих последних один вексель, от имени Николая Васильевича Занфтлебена в 1 тысячу 500 рублей и затем более 1 тысячи рублей денег, полученных по похищенным векселям.

Обвиняемые виновными себя не признали, и суд приступил к допросу свидетелей.

По настоящему делу было допрошено 44 человека свидетелей, причем большинство из них подтвердили по существу свои показания, данные на предварительном следствии, дополнив их детальными, но важными для дела фактическими данными, важными потому, что они способствуют более яркому освещению как темной картины происшествия, послужившего основанием настоящего процесса, так и отношений лиц, участвовавших в процессе, между собою и к покойному В. К. Занфтлебену.

Помощник присяжного поверенного Курилов просит присяжных заседателей обратить внимание на то, что к 11 июня, т. е. ко дню смерти покойного, большинству векселей ее наступил еще срок.

Подсудимый генерал Гартунг заявил, что Ольга Петровна вынула принадлежавшие ей векселя на 81 тысячу рублей из того же стола, где хранились и другие документы.

Подсудимая О. П. Занфтлебен говорит, что векселя эти она вынула из своего комода.

Прис. пов. Щелкан просит заметить, что в описи под № 48 внесена расписка генерала Гартунга, выданная им покойному на взятие для хранения векселей Дмитриева.

Далее прочитано духовное завещание В. К. Занфтлебена и счет Алферова, представленный Гартунгу, относительно издержек по утверждению духовного завещания, в котором, между прочим, выведен расход на лист гербовой бумаги, 330 рублей, а в определении Окружного суда значится, что за гербовую бумагу платить ничего не следует.

Далее были прочитаны письма графа Ланского к Гартунгу, в которых граф Ланской, между прочим, пишет: в первом письме: «Как только будешь иметь в руках векселя Занфтлебена, немедленно представить кормовые деньги на Николая Занфтлебена, чтобы заткнуть им глотку...» «а ты, мой друг, об этом несчастном долге никому ничего не говори. Деньги нужны, хоть в петлю лезь». Во втором письме: «Не будь старой бабой, ты любишь сплетни, шпионов и вообще разную сволочь...» «Ты сам этому причиной, в клубе всем разболтал, что ты жертва вечерняя, я это наверно знаю, никакой мировой сделки быть не может...» «Может ли быть, что Егорка к кому-либо привязан, как скоро он воспитан Занфтлебеном в темных делах; натурально, он его обкрадывал и потому он такой же плут и сплетник, как все твои сыщики, он знает, что от тебя деньги получает, а другого чувства у него быть не может. 7 октября 1876 года». В третьем: «...Если ты желаешь меня устранить из этого поганого омута, чтобы остаться властелином и в мутной воде рыбу ловить, то сделай одолжение, выскажись откровенно. 18 октября 1876 года». В четвертом: «Подсылают ко мне разных личностей по делу Занфтлебена; я не велел их принимать. 25 октября 1876 г.». В пятом: «Ты напрасно подсылаешь разных людей к Ольге Петровне покупать твои векселя — какого-то молодого человека, назвавшегося твоим письмоводителем, который говорил, что ты и обещал ему место, если успеет, а потом какой-то Алексей, предлагавший по 25 коп. за рубль. Вот до чего твой кредит упал; все оттого, что окружил себя Гришками Отрепьевыми. Окружил себя всевозможными мерзавцами, находящимися в Москве, которые тебя опутают... 6 ноября 1876 года».

После этого начались прения сторон.

Господа присяжные заседатели! Бывают уголовные дела, к их числу принадлежит и настоящее дело, которые с общественной точки зрения следует признать в одно и то же время печальными и утешительными. Такое двойственное, но во всяком случае не равнодушное к ним отношение неизбежно для всякого, кому дороги общественные интересы, кто в действиях правосудия привык искать охрану закона и справедливости. Совместное появление на скамье подсудимых заведующего третьим округом государственного коннозаводства генерал-майора Гартунга, полковника графа Ланского, бывшего секретаря старого сената присяжного стряпчего коллежского советника Алферова, вдовы первой гильдии купца Ольги Занфтлебен и крестьянина Мышакова перед судом общественной совести по обвинению в краже, хотя бы и многотысячной, нельзя не считать фактом столько же глубоко прискорбным, сколько и поразительным. Стоять так высоко и пасть так низко! Вот первое невольное, тягостное ощущение, которое неминуемо возбуждается даже при самом поверхностном взгляде на обстановку выслушанного вами процесса. Безотчетное недоверие, невольное сомнение в уместности этой обстановки и в основательности ее являются необходимыми спутниками этой первой еще неясной, но уже горькой мысли. Верить справедливости обвинения так странно, так тяжко и совестно! Как-то не хочется верить, как-то сам собою открывается легкий доступ смутному предположению о том, не одна ли натяжка все это обвинение, не создание ли оно личной вражды между потерпевшими и подсудимыми, не результат ли их разгоревшихся страстей. Людей, которые совмещают во внешнем своем положении все для того, чтобы служить для других примером, которые еще вчера считали за собою неотъемлемые права на приязнь равных и уважение низших, сегодня называют переступившими уголовную границу между своим и чужим. Это очень, очень печально и, пожалуй, отчасти сомнительно.

Такова сразу бросающаяся в глаза печальная сторона общественного значения настоящего дела и вытекающее из нее возможное предубеждение. Но мысль разумного, честного гражданина не может, не вправе остановиться на нем. Разве только от того, кто умышленно не хочет видеть и слышать, ускользнет другая, не менее резкая и очевидная, но более светлая сторона этого дела в его общественном смысле.

В самом факте, в самой возможности появления генерала Гартунга, графа Ланского и их спутников на скамье подсудимых, перед вашим судом, быть может, нельзя не видеть некоторой, так сказать, предварительной победы правосудия. Ни знатность происхождения, ни высокое общественное и служебное положение, ни соединенные с тем и другим друзья и связи, ничто не помешало действиям безличного, бесстрастного закона. Равный для всех, допускающий могущество и торжество одной только справедливости, обязанный стоять на стороне обиженных и пострадавших, он призвал подсудимых к ответу.

Тот, кто мало знаком с духом и свойствами судебного производства, мог бы, пожалуй, вынести отсюда такое слишком поспешное впечатление: если дело о настоящих подсудимых при всех исключительных и благоприятных для них условиях могло пройти беспрепятственно через всю предварительную процедуру, если в конце ее состоялось предание обвиняемых суду, т. е. падающее на них обвинение было призвано вероятным, если, по ходячему житейскому выражению, «дыму без огня не бывает»,— значит, многое и тяжкое говорит против подсудимых. А чем выше стоят они, тем больше сочувствия в общественном смысле должно возбуждать основательное привлечение их к ответственности. Так, думается мне, могут рассуждать по поводу настоящего дела частные члены общества, и возможные увлечения такого не вполне спокойного к нему отношения будут простительны и понятны. Но не так рассуждать и не так относиться к этому делу должны будете вы, милостивые государи, приступая к исполнению вашей великой обязанности — к решению вопроса о справедливости обвинения, а следовательно, и об участи подсудимых. Входя в эту залу простыми представителями общества, вы на ваших скамьях принимаете на себя другое, более высокое, более ответственное и более трудное звание.

В эту минуту вы прежде всего и больше всего судьи, т. е. безличные, бесстрастные, спокойные, равные для всех решители виновности. А для судей, пока они еще в этой виновности не удостоверились, пока убеждение их еще не сложилось, пока они производят трудную умственную работу соображения и проверку представленных им доказательств, все подсудимые, кто бы они ни были, как бы высоко они не стояли, между собою равны; все имеют одинаковое право требовать внимательного и беспристрастного обсуждения приписанной им вины.

Перед судом нет ни богатых, ни бедных, ни сильных, ни слабых людей. Суд видит перед собою только людей, обвиняемых в преступлении, ожидающих от него справедливого приговора,— и в этом величайший залог правосудия. Поэтому я считаю своей обязанностью теперь пригласить вас вместе со мною при рассмотрении данных судебного следствия отрешиться от всяких мыслей о тех особенных, исключительных, из ряда вон выходящих условиях, которыми обставлены личности подсудимых вообще и генерала Гартунга в особенности. Судите его так же, как вы стали бы судить всякого другого, самого последнего, самого слабого, скромного человека, обвиняемого в преступлении. Забудьте о его генеральских погонах и знаках отличия, о его общественном положении, предыдущей жизни и свойствах его среды, как и всякого другого подсудимого, представшего перед вашим судом; считайте генерала Гартунга и его сотоварищей невиновными до тех пор, пока виновность их не будет для вас ясно доказана, но вместе с тем, ничем не стесняясь и не смущаясь, примените к ним и к их оправданиям ту же мерку и те же приемы, посредством которых судья удостоверяется во всяком предполагаемом посягательстве на чужую собственность. Только при таком отношении к настоящему делу возможно правильное его разрешение. Судите по совести внутреннего убеждения и простого практического здравого смысла, беспристрастно оцените доводы, которые побудили обвинительную власть поставить перед вами генерала Гартунга и его спутников под тяжким обвинением и которые в настоящую минуту побуждают ее поддерживать обвинение во всей его неотразимой силе. Только тогда, когда убеждение ваше склонится на сторону обвинения, когда вы, убежденные фактами и очевидностью, признаете в своем сознании, что виновность генерала Гартунга и других подсудимых доказана,— только тогда, когда придется обратиться к обстоятельствам, усиливающим эту виновность, и обратитесь к общественному положению, образованию, развитию, степени обеспеченности и другим личным свойствам подсудимых. Тогда вы дадите всем этим обстоятельствам место в своем суждении и будете не только вправе, но и обязаны помнить то великое, вечное слово, что «кому много дано, с того много и взыщется!».

Таким же порядком, такими же правилами, такими мыслями постараюсь и я руководствоваться, излагая перед вами во исполнение своей задачи доводы и выводы обвинения, извлекая их из обстоятельств, обнаруженных на предварительном следствии и проверенных на следствии судебном.

Я считаю не лишним, по поводу общего его характера, сделать одно небольшое замечание. Присутствуя здесь в течение четырех дней и с неослабным вниманием следя за всеми подробностями развития доказательств, за допросом свидетелей, за чтением и предъявлением документов, за объяснением подсудимых, вы, может быть, уже обратили внимание на некоторые замечательные характерные черты судебного следствия. В то время, как объяснения подсудимых в свое оправдание, и прежде казавшиеся перепутанными, неясными, противоречивыми, на суде окончательно и, конечно не в пользу их, слились в одну запутанную, бесформенную массу самых необстоятельных и неправдоподобных отговорок, противоречащих друг другу и обстоятельствам дела; в то время как выводы из документов по-прежнему, и даже больше прежнего, подтверждают обвинение и опровергают оправдания подсудимых, в свидетельских показаниях произошло значительное разногласие: почти все свидетели довольно резко разделились на два лагеря: одни удостоверяют многочисленные улики против подсудимых, другие, наоборот, с некоторою неуместною горячностью и немного подозрительным апломбом выгораживают их, подтверждая все их показания. Большинство этих последних свидетелей и даже наиболее решительные из них, как, например, Бегичев, Матюнина, Ловягин и другие, вызваны обвинительною властью, которая, таким образом, сама имея в виду их показания, сочла нужным уничтожить обычное деление свидетелей на свидетелей обвинения и свидетелей защиты, собрав перед вами всех свидетелей, сколько-нибудь важных для всестороннего разъяснения дела. По тем же соображениям, чуждая всякого пристрастия и всякой односторонности, обвинительная власть с полной готовностью всегда соглашалась на всякое ходатайство защиты о допросе новых, никем не вызванных, а прямо защитою приглашенных сюда свидетелей, о принятии и прочтении разных новых документов, на другие новые доказательства.

На показания тех из свидетелей, которые явно благоприятствуют подсудимым, у обвинительной власти установился свой, весьма определенный и твердый взгляд. Я считаю не лишним теперь же в двух словах представить его на ваше усмотрение в виде общего заключения о свойстве и результатах судебного следствия. Оно подтвердило, по моему мнению, все данные следствия предварительного и если в чем-либо изменило их, то единственно в большем распространении и усилении улик, которые возросли и в качестве, и в количестве. Судебное следствие в полном своем составе, во всей совокупности данных, им собранных, утвердило на прочном основании выводы, которые я буду иметь честь поддерживать перед вами. Их не в силах ни сдвинуть с места, ни поколебать все вместе взятые господа Кувшинниковы, Бегичевы, Федосеевы, Матюнины, Хемниц, Крадовиль, Зюзины, Титовы, Безобразовы и прочие. Самые положительные и пространные их части или вовсе проходят мимо доводов и данных обвинения, как-то теряются в пустом пространстве, или касаются фактов единичных, второстепенных, или же, наконец, безусловно опровергаются и разрушаются другими фактами и данными, которые не могут подлежать никакому сомнению и против которых и подсудимыми не представлено никаких сколько-нибудь удовлетворительных объяснений. Кроме того, некоторые свидетели, наиболее расположенные к подсудимым, сослужили им плохую службу: они простерли свое усердие слишком далеко и обнаружили грубые белые нитки, которыми сшиты многие объяснения подсудимых. В этом отношении вам достаточно будет вспомнить свидетельницу Матюнину и ее показания; она поспешно и решительно подтверждала все невероятные события, о которых рассказывает в свое оправдание подсудимая Ольга Петровна Занфтлебен, но затем, когда дело дошло до определения времени, г-жа Матюнина случайно впала в такое резкое противоречие с подсудимой, что всякое доверие к действительности удостоверенных ею фактов должно быть подорвано.

Обозревая все без исключения данные судебного следствия, я прихожу к заключению, что из упорной борьбы, сопровождавшей собирание и проверку доказательств, предъявленных против подсудимых, обвинение, сохранив все свое прежнее оружие, вышло с новыми силами и новым оружием. Вам судить о том, заслуживает ли оно признания, я же на основании всего того, что вы изволили видеть и слышать здесь на суде, с глубоким и искренним убеждением утверждаю, что в июне прошедшего 1876 года генерал Гартунг, Ольга Петровна Занфтлебен и крестьянин Мышаков по предварительному между собою уговору и при последующем пособничестве Алферова и графа Ланского совершили кражу оставшихся после кончины Василия Карловича Занфтлебена торговых книг, денег и денежных документов всего на сумму 200 тысяч рублей серебром. Этот тяжкий для подсудимых вывод из судебного следствия я должен доказать перед вами — и вот мои доказательства.

11 июня 1876 года, ранним утром, в подмосковном селе Леонове на даче Капустина скончался на 66-м году от рождения московский первой гильдии купец Василий Карлович Занфтлебен. Смерть его, как бы подавшая сигнал к преступлению, является естественною гранью между всякими обстоятельствами этого преступления. Все, что в течение 2 лет ей предшествовало,— предшествовало преступлению и подготовляло его; все, что за нею последовало,— почти до самого окончания следствия — создало, сопровождало преступление и было по необходимости последствием. Поэтому исследование вопроса виновности подсудимых и изложение обстоятельств совершения ими деяния, в котором они обвиняются, приходится начинать издалека, с характеристики личности и жизни покойного, почти с того далекого и злополучного для генерала Гартунга дня, когда он впервые почувствовал в своих руках занятые у Занфтлебена деньги.

В обстоятельствах, предшествовавших смерти Занфтлебена и касающихся как его самого, так и всех вообще лиц, участвующих в настоящем деле, есть много такого, что заставляет смотреть на них, как на удобную почву, на которой подготовлялось, зарождалось, развивалось и, наконец, возникло преступление. Почти шаг за шагом можно проследить, как появлялись его побудительные причины, как складывалась его обстановка, как все благоприятствовало подсудимым, манило, завлекало их и как они не устояли перед соблазнами. В самом начале такого исследования мы встречаемся с необходимостью по возможности полно и правильно, а главное, беспристрастно восстановить жизненный облик покойного Василия Карловича Занфтлебена. Ему суждено было сделаться потерпевшим от преступления в ту скорбную минуту, когда его земные останки даже не были еще приготовлены к погребению: почти у самого трупа его, ввиду его закрытых смертью глаз, совершено было посягательство на имущество, собранное его многолетними усилиями. Характер, личные свойства и привычки покойного, его образ жизни, занятия, способ ведения дел, его отношения к семье и окружающим его близким к нему лицам, словом, все, чем обрисовывается и разъясняется личность человека, имеет для нас огромное значение. Чертами жизни и характера Василия Карловича Занфтлебена объясняются важные стороны настоящего дела и устанавливаются некоторые улики. Поэтому нам предстоит, насколько хватит данных в нашем распоряжении, попытаться как можно ближе к истине воссоздать то, что покрыто неумолимой и все стирающей смертью. Это тем более необходимо, что, если не все, то, по крайней мере, все главные объяснения подсудимых построены на известных выводах об особенностях личности покойного в действиях, словах, мыслях, намерениях. Почему, например, документы на 80 тысяч рублей О. П. Занфтлебен считает своей собственностью? Потому что покойный муж, утверждает она, при жизни подарил ей эти документы. Почему генерал Гартунг не признает себя виновным в похищении векселей, тогда как они существовали, а после смерти Занфтлебена их в оставшемся имуществе не оказалось? Потому, говорит он, что они еще при жизни покойного были переписаны на имя Ольги Петровны. Почему Гартунг думает, что имел право 11 июня все имущество забрать к себе в руки? Потому, объясняет он, что об этом его просил сам покойный Занфтлебен. Словом, как только дело доходит до пункта решительного, вопроса важного, объяснения подсудимых неизменно примыкают к личности Василия Карловича Занфтлебена, удачно прикрываясь его кончиной.

Что же дало нам судебное следствие для характеристики этой личности? Из показаний его многочисленных родственников, из показаний старых друзей его, Данцигера и Легейде, знавших его более 20 лет и прекративших с ним знакомство только в самое последнее время, из показаний его должников, лиц, имевших с ним денежные дела и в разное время заведовавших его делами, мы можем составить себе о личности покойного довольно ясное и полное понятие. Лет 40—50 тому назад он начал свои дела с весьма немногого: занимался ремеслом портного, шил платье, содержал магазин, прибыли получал немного и скоро оставил это занятие. Взяв за первой женой своей приданое и заручившись средствами, покойный принялся за денежные операции и мало-помалу превратился в то, что на языке житейском мы привыкли называть дисконтером, пожалуй, и ростовщиком.

Скоро это дело разрослось, расширилось и сделалось его исключительным занятием. С увеличением имущественной состоятельности покойного расширялся и круг его делового знакомства; между его клиентами все чаще стали попадаться люди с известными именами, люди с большими надобностями в деньгах и некогда большими, но уже расстроенными состояниями. На вопрос о том, между какими людьми вращалась деятельность Занфтлебена, свидетели единогласно отвечали: по преимуществу в среде дворянской, аристократической.

Деньги свои Занфтлебен давал взаймы под векселя за огромные проценты; по свидетельству Жукова, 60 процентов были нормою процентов без скидки, со скидкою же, с уступкой годовая цифра процента спускалась до 36. Профессия покойного доставляла ему большие выгоды, позволяла ему жить хорошо, открыто и довольно щедро оделять деньгами своих многочисленных детей. Прямым последствием свойств и особенностей такой профессии явилось то важное обстоятельство, что в момент смерти Занфтлебена почти все имущество его заключалось не в движимости, не в наличных деньгах, а в массе долговых обязательств, не оплаченных документов разных лиц. В охранительные описи имущества, оставшегося после покойного, вошло всего на 1 тысячу рублей с небольшим разной движимости и более чем на 200 тысяч долговыми документами; чистыми деньгами, по чересчур, кажется, умеренному исчислению генерала Гартунга, Ольги Петровны и Мышакова, осталось только 200 рублей, а по кассовой книге налицо должно было быть 1 тысяча 200 рублей. В денежных делах своих, в распоряжении своим имуществом покойный, по-видимому, был человек до мелочности аккуратный, скупой до чрезвычайности, скупой до того, что, получив от генерала Гартунга 30 рублей в месяц процентов на деньги, данные ему за счет Матюниной, он передавал Матюниной только 29, непременно оставляя себе рубль за комиссию; скупой до того, что, по рассказу свидетеля Крапоткина, при рождении внуков, исполняя стародавний обычай, покойный дарил на их рождение известные суммы золотыми, но рассчитывал их по существующему курсу. В семейном быту, в отношениях к детям своим властолюбивый, строгий и взыскательный, он требовал себе безусловной покорности и не терпел ни малейшего уклонения от своих взглядов, привычек.

Если, по словам некоторых свидетелей, в последнее время в характере Занфтлебена появились некоторые другие черты, то это, по-видимому, объясняется весьма просто: характер в сущности не изменился, человек, проживший 65 лет в известном направлении, едва ли мог изменить свои убеждения и привычки; он остался тот же, но старость, тяжкая болезнь, приближение смерти сделали свое дело, он сделался слабее, мягче, стал более нуждаться в уходе, стал часто плакать, жаловаться на все и раздражаться, а с этим появилась и усилилась болезненная подозрительность. При жизни первой жены своей, Аделаиды Васильевны, скончавшейся в конце 1873 г., старик Занфтлебен вел спокойную семейную жизнь, окруженный своим многочисленным потомством, с которым он находился в тесных, близких и оживленных сношениях. Взрослые дети часто бывали у него, в свою очередь, он постоянно посещал их, и отношения между отцом и детьми были хорошие, дружеские; бывали, правда, незначительные ссоры и жалобы то с той, то с другой стороны, но это бывало редко, пустые ссоры оканчивались ничем, и общее согласие не нарушалось до самой смерти покойной жены, Аделаиды Васильевны, отличавшейся, по словам свидетелей, вспыльчивым, но добрым характером. Правда, сестра покойного, г-жа Крадовиль, совершенно иначе отозвалась о первой жене его и жизни всей семьи при ней, но мы знаем, в каких враждебных личных отношениях была сама Наталья Карловна Крадовиль с покойной и какое положение она долго занимала в семье брата, где ее стали принимать только незадолго до смерти Аделаиды Васильевны Занфтлебен, пожелавшей примириться с ней.

Вообще, ничего не преувеличивая и не бросаясь в крайности, мы вправе заключить, что до кончины Аделаиды Васильевны, то есть до конца 1873 года, в семействе Занфтлебена было если не полное согласие, то, по крайней мере, самые обыкновенные взаимные отношения членов многочисленной семьи, во всяком случае, не имеющие ни малейшего характера семейной вражды. Наступает 1875 год, и в жизни покойного Занфтлебена, в его отношениях к детям, в его образе жизни совершается довольно резкая перемена. В 1875 году (время с точностью осталось не определенным) покойный Занфтлебен познакомился с Ольгой Петровной Онуфриевой, а впоследствии своей второй женой. Мы имеем мало сведений о том, что такое была Ольга Петровна до своего замужества, чем занималась, как жила, мы знаем только, что она кончила курс в институте, получила диплом. И одинокая молодая девушка, решительно без всяких средств к существованию, она жила с одною женскою прислугой в номерах, занималась, по ее словам, уроками, все искала, но никак не могла найти места гувернантки. Потерпевшие наследники покойного утверждают, что она пользовалась дурною репутацией, но мы не будем ни поднимать, ни разрешать этого щекотливого вопроса, который в настоящем деле имеет мало значения. Знакомство покойного Занфтлебена с Ольгой Петровной произошло довольно просто и в то же время довольно оригинально.

Ольга Петровна, проживая одна и не имея средств к существованию, публиковала о своем положении, прося о помощи. Эти публикации в газетах и привели к ней Василия Карловича Занфтлебена. Переговорив с нею о чем-то не по-русски, Василий Карлович, по свидетельству ее прислуги, сразу покончил дело: Ольга Петровна переехала к нему в дом будто бы на должность учительницы к малолетней его дочери Августе и на должность чтицы при нем самом с жалованием по 100 рублей в месяц. Свидетельницы Кунт и Яблоновская, дочери покойного, утверждают, что никакой учительницы у малолетней сестры их не было и, таким образом, положение молодой, 24-летней девушки, бедной и одинокой, в доме богатого старика-вдовца на большом жалованьи, но без всяких действительных обязанностей, нельзя не признать весьма прозрачным. Впрочем, по-видимому, и сама подсудимая не считает нужным отрицать известный характер своих первоначальных отношений к покойному, и вот, следовательно, при каких обстоятельствах будущая вторая жена вступила в дом Занфтлебена.

Судите сами, как должны были отнестись сыновья и дочери покойного к этой особе, когда увидели, что она прямо и неуклонно идет к тому, чтобы сделаться женою их отца, их мачехой.

Ольга Петровна, вступая в дом Занфтлебена, застала там некоторых его родственников: то были сестры покойного, Крадовиль и Хемниц. Первая из них в особенности враждовала с первою женою и, быть может, именно потому весьма скоро сошлась со второю; у этой последней было настолько практического смысла, чтобы понять, что для того, чтобы удержаться в доме, чтобы смело идти к предположенной цели, нужно заручиться союзницею, и она видела поддержку себе в лице г-жи Крадовиль. Сестры покойного не имели своего собственного, значительного состояния; г-жа Крадовиль владела магазином, который продала; но даже сообщить о сумме, за которую она продала его, она не пожелала; никаких других сведений о ее состоятельности мы не имеем. Г-жа Хемниц, по-видимому, не имела совсем никаких самостоятельных средств. Мало-помалу, медленно, но верно совершается резкая перемена в отношениях между детьми и отцом. Дурно относились к Ольге Петровне будущие пасынки и падчерицы ее, но как было не относиться дурно, когда в семью вторгается посторонняя женщина, когда старые знакомые, друзья семьи Данцигер и Легейде, Данцигер в особенности,— он не легкомысленный человек,— сказали покойному, что с той минуты, когда Ольга Петровна из его сожительницы сделается его женою, они уже не дадут ему руки! Вы слышали, что Данцигер твердо сдержал свое слово: он виделся с Занфтлебеном после его второй женитьбы, но только в качестве нотариуса. Так относились к Ольге Петровне старые знакомые покойного, так относились к ней и дети его!

Если прежде детям изредка случалось ссориться с отцом из-за денег, скоро явился другой неизбежный и неистощимый источник постоянных ссор. 7 января 1876 года совершился брак покойного с Ольгой Петровной. 64-летний старик, дряхлый и болезненный, отделенный от могилы всего пятью месяцами, старик, которого в церковь на свадьбу вели под руки, старик, который в то время имел 8 человек детей и 10 внуков, женился на 24-летней женщине. Вы знаете жизнь, судите сами, любовь ли соединила этих людей? Для нас понятно, что со стороны одного было желание иметь верную сиделку, неразрывно привязать к себе существо, которое будет всегда тут, обязанная ухаживать за ним, больным, исполнять все его прихоти. Но что же было с другой стороны? Невольно возникает мысль, что кроме вопроса о деньгах, другого не существует, не было и быть не могло. Припомните, при каких оригинальных условиях происходила эта свадьба, во время которой совершился скандал, дошедший до полиции и даже до мирового судьи. Кто был причиною этого скандала — дети или всем распоряжавшаяся невеста, сама Ольга Петровна,— это почти безразлично, но не безынтересно вспомнить, что на свадьбу в церковь пускали только по билетам, по карточкам покойного, на которых рукою Ольги Петровны было написано «пропустить». Очевидно, принимались экстренные предосторожности к тому, чтобы оградить и обеспечить совершение обряда, который должен был доставить Ольге Петровне положение прочное, выгодное и удобное. С момента свадьбы все идет, как и следовало ожидать, по заранее составленному плану: отец все более и более удалялся от своих детей, не только от взрослых, но даже и от малолетней дочери.

Начинаются ссоры, вражда, несогласия и раздоры растут и в количестве, и в качестве не по дням, а по часам. Отцу посылают анонимные письма, как бы написанные детьми, но в действительности принадлежащие неизвестным авторам. Мало-помалу происходит окончательный разрыв отца с детьми, сам отказавшийся от детей отец остается одиноким.

В этом разрыве отношений следует отметить одно важное обстоятельство: покойный Занфтлебен еще при жизни первой жены составил духовное завещание, в котором все свое имущество завещал ей, а в случае ее смерти — детям, и душеприказчиками назначил своих старых друзей, Данцигера и Легейде, предварительно заручившись их согласием; когда же скончалась его жена, то по вновь написанному завещанию, душеприказчиками оставались по-прежнему те же лица, а все имущество предоставлялось без всяких ограничений поровну всем детям. В 1876 году, после своей вторичной женитьбы, Василий Карлович очутился со своей молодой женой один: с детьми и с внуками, даже со своей прежде любимой малолетней дочерью он прервал отношения; оставили его и старые друзья, впрочем, не все — остались Безобразов, Титов, которого Данцигер за 20 лет своего знакомства с Занфтлебеном видел у него всего два-три раза. И вот с этого времени начинается новое знакомство, приобретение новых друзей, друзей, которые довольно высоко поставлены в обществе, как генерал Гартунг, граф Ланской, и которые не ограничивались с Занфтлебеном одними денежными отношениями, люди с известными именами удостаивали покойного своим вниманием, вступали с ним в продолжительные разговоры, выслушивали его рассказы о семейных делах, по-видимому, оказывали ему некоторое внешнее уважение; и князь Суворов-Италийский оказывается довольно близко знаком с образом жизни Занфтлебена, который и ему подробно рассказывал о своих детях и семейных делах. Покойный был весьма откровенен и с Бегичевым, Титовым и Безобразовым, как видно из их показаний, но никто не стоял в отношении к нему так близко и дружественно, как граф Ланской и генерал Гартунг.

Таким образом, к январю и февралю 1876 года в образе жизни покойного и окружавшем его кружке лиц произошло некоторое изменение, но несмотря на это, мы имеем несомненные доказательства того, что старик в сущности остался таким же, каким сделала его многолетняя жизнь, что, кроме изменения в привычках и отношениях к окружающим, в его характере не произошло других резких перемен, что из скупого он не сделался щедрым, на склоне дней своих не изменил взглядам и убеждениям, выработанным в нем жизнью, и, допуская над собой некоторое влияние жены, он далеко не безусловно подчинился ей. Доказательством этого служит то новое, третье и последнее духовное завещание, которое в марте 1876 года было засвидетельствовано покойным у нотариуса. В то самое время, когда, по словам свидетелей, явно расположенных выгораживать подсудимых, дети относились настолько враждебно к отцу, что отец даже будто бы обвинял их в посягательстве на свою жизнь и представлял сыновей своих полицейской власти для заключения под стражу, подавал на них жалобу высшим властям и т. д., этот самый отец пишет духовное завещание, по которому из всего своего состояния назначает только 10 тысяч своей второй жене, 500 рублей своему верному слуге Мышакову, а все остальное распределяет поровну между теми детьми, которые, как вас хотят уверить, были его злейшими врагами и чуть ли не посягали на его жизнь! В это же время покойному нужно было назначить опекуншу над своей малолетней, прежде любимой дочерью, которая занялась бы ее воспитанием, заменила бы ей мать. Кого же он назначает? Ольгу Петровну, свою вторую жену? О, нет! Он опекуншей назначает одну из своих дочерей, с которой враждовал, как и со всеми другими,— г-жу Матильду Яблоновскую.

Это обстоятельство и другие данные, как, например, попытка старика к примирению с детьми, дают нам основание предполагать, что, забрав его в руки, новые друзья, хотя и приобрели над ним сильное влияние, получили возможность сделать многое посредством этого влияния, но вполне окончательно сломать старика не могли: перед самой кончиной он еще желал помириться с детьми, о чем Алферов в день смерти в московском трактире подробно рассказывал Николаю Занфтлебену. Если верить Алферову, то покойный просил его устроить у себя в квартире мировую с детьми, так как у него самого в доме это было невозможно: там была новая хозяйка, Ольга Петровна, которая, вероятно, никогда не допустила бы этого домашнего влияния. Но эта попытка не увенчалась желанным успехом. Все это так же, как и назначение Матильды Яблоновской, а не Ольги Петровны, опекуншей над малолетней Августой, несмотря на то, что душеприказчиками и опекунами были назначены Гартунг и граф Ланской, убеждает в том, что цели Ольги Петровны достигались с трудом и не вполне и что-то, чего ей не пришлось добиться при жизни мужа, ей оставалось только достигать по смерти. В начале 1876 года Гартунг и Ланской окончательно сделались близкими людьми, чтобы не сказать друзьями, Василию Карловичу Занфтлебену. Но прежде чем говорить о том, каким образом совершилось это странное сближение, рассмотрим, в каких обстоятельствах находились в то время сами господа Гартунг и Ланской. О последнем вряд ли придется распространяться; никто не станет и не может отвергать, что граф Ланской во время своего знакомства и сближения с Занфтлебеном, как и гораздо позже, был человек совершенно несостоятельный; еще в 1861 году старым уездным судом он был признан несостоятельным. Защитник Ланского уже заявлял вам, что это была какая-то ненастоящая несостоятельность, но, к сожалению, трудно было уяснить себе, что именно разумеет он под таким заявлением, а между тем присяжный попечитель по делам графа Ланского удостоверяет, что в течение 16 лет граф состоит несостоятельным должником и, действительно, является таким, так как не может платить своих долгов и занимает при каждом удобном и неудобном случае; так, мы знаем, у покойного Занфтлебена он делает заем в 2 тысячи и наконец доходит до того, что у него не оказывается нужных ему 10 рублей: сам он в одном из писем к Гартунгу сознается, что чрезвычайно бедствует и принужден у Безобразова занять 10 рублей, по его выражению, «на перехватку». Отсюда вывод один: денежные обстоятельства графа Ланского в 1876 г. были в самом печальном положении. И вот, находясь в таком положении, граф Ланской сближается с Занфтлебеном. Сближение, по собственному его рассказу, произошло следующим образом: гр. Ланской встретился с покойным впервые лет 40 тому назад и знал его только как портного. Затем лет пять тому назад он возобновил это знакомство, познакомился и со второй женой Занфтлебена, Ольгой Петровной. Насколько близко было это вторичное знакомство видно из того, что в черновом письме, находящемся при деле, покойный обращается к графу Ланскому на «ты», как к другу своему, и друга этого делает своим душеприказчиком по завещанию. Граф Ланской утверждает, что он вовсе не знал о назначении его душеприказчиком, что впервые ему сообщили об этом уже после смерти покойного, у самого гроба его, но это объяснение, помимо своей явной неправдоподобности, опровергается еще следующим обстоятельством: тот же самый граф Ланской знал о существовании и содержании последнего духовного завещания, знал, что Гартунг душеприказчик, и вместе с тем не знал, что такое же звание, такое же право принадлежит и ему самому. Почему граф Ланской не желает признавать, что он заведомо был душеприказчиком, для меня непонятно; я думаю, напротив, что граф Ланской изъявил свое желание на принятие звания душеприказчика; из показаний Данцигера и Легейде мы знаем, что Занфтлебен, прежде чем назначить их душеприказчиками, удостоверялся в их согласии. Да и само собой разумеется, что каждый завещатель, желающий, чтобы последняя его воля была исполнена, должен заручиться таким согласием. Поэтому представляется ни с чем несообразным чтобы кто-нибудь решился назначить другого своим душеприказчиком помимо его воли.

Теперь о генерале Гартунге и степени его имущественной состоятельности к 1876 г. Вопрос этот, господа присяжные заседатели, есть вопрос немалой важности: он почти равносилен вопросу о том, была ли у подсудимого побудительная причина совершить преступление. Если доказано, что он был и есть человек вполне обеспеченный, что у него денег много, что из источника своих доходов он получает больше, чем нужно по его потребностям, или, по крайней мере, вполне достаточно для их покрытия, что денежные дела находились в блестящем, а не расстроенном положении, тогда, конечно, обвинение в имущественном, корыстном преступлении теряет почву под собой, особенно если бы этим преступлением нельзя было сразу достигнуть быстрого и полного обогащения. Поэтому необходимо точно выяснить, в таком ли хорошем денежном положении находился генерал Гартунг на самом деле? Нет, судебное следствие неумолимо отвечает вам, что денежные обстоятельства Гартунга к 1876 г. были в самом печальном положении. Несмотря на то, что он получал 5 тысяч рублей содержания, занимая довольно видный служебный пост, денег этих ему далеко не хватало, и он был погружен в долги. В этом отношении достаточно будет указать, что имя Гартунга и уплата им процентов не выходили из вексельной книги Занфтлебена, что векселя подсудимого охотно сбывались по 25 копеек за рубль, как показал Николай Занфтлебен. Если мне скажут, что этому последнему, как потерпевшему, трудно поверить — я отвечу предложением в таком случае поверить подсудимому, графу Ланскому, который в одном из писем своих пишет Гартунгу: «Ведь ты знаешь, твои векселя продаются по 25 коп.», а если много векселей известного лица находится в обращении, если их продают за четверть цены, и то не особенно успешно, то вы сами поймете, какой отсюда неутешительный вывод об имущественной состоятельности и даже о самом кредите такого лица. Кроме того, в течение того же 1876 года с Гартунга по векселям взыскивалось в общей сложности до 11 тысяч рублей, и по этим взысканиям судебный пристав с исполнительным листом уже являлся к подсудимому для описи движимого имущества. Это тоже вряд ли может служить доказательством того вполне удовлетворительного денежного положения, на котором настаивает подсудимый.

Итак, денежные обстоятельства генерала Гартунга в 1876 году были не только не в блестящем, но в самом печальном, чуть не в бедственном положении. Он получал содержание, которое достаточно обеспечивало бы другого; возраставшие долги, платеж больших процентов и всякие затруднения, с этим сопряженные, все более и более опутывали его, и вот то положение, в котором мы застаем подсудимого Гартунга ко времени особенно короткого сближения его с Занфтлебеном, ко времени принятия им на себя звания душеприказчика. А когда по важному вопросу об имущественных интересах следует считать доказанным, что лицо, обвиняемое в корыстном, имущественном преступлении, непосредственно перед временем его совершения крайне нуждалось в деньгах и находилось в самых запутанных, затруднительных денежных обстоятельствах, тогда мысль о виновности этого лица получает новую вероятность и правдоподобность, тогда побудительной причины к совершению преступления далеко искать нечего — тогда она налицо.

В 1873 году генерал Гартунг вместе с Федосеевым впервые сделал заем у Занфтлебена по поводу поставки лошадей на Венскую всемирную выставку. Нуждаясь в деньгах, Гартунг занял у него под векселя 20 тысяч рублей, затем, путем, о котором придется еще говорить впоследствии, векселя эти переписывались, по ним уплачивались проценты, которые покойный Занфтлебен, несмотря на дружеские свои отношения к подсудимому, продолжал брать с него в своем обычном, весьма высоком размере, так что и для Гартунга, как и для некоторых других должников покойного, несмотря на все их старания, дружба со старым дельцом была сама по себе, а высокие проценты сами по себе. В сближении Гартунга с покойным немалое значение выпадает на долю Ольги Петровны; она исполняла все приказания мужа, она была хозяйкой в доме его, она вела его книги и переписку, писала Гартунгу письма от имени старика. По показанию бывшего слуги Гартунга, Зюзина, которого ни в каком случае нельзя заподозрить в желании показать что-нибудь невыгодное для подсудимых, генерал Гартунг очень часто бывал у Занфтлебена, завтракал у него и обедал, словом, бывал у него в доме, как человек хорошо знакомый, весьма близкий, чуть ли не дружный с хозяином дома. Втроем — покойный, его жена и генерал Гартунг — они не только сходились дома, но, по удостоверению одного свидетеля, предпринимали загородные поездки, в Петровский парк... Невольно возникает важный вопрос: в чем же кроется причина этого сближения, в силу каких побуждений оно совершилось, каким образом могло существовать и поддерживаться?

Рассмотрим этот вопрос с обеих сторон, как по отношению к Гартунгу, так и по отношению к самому Занфтлебену. Один из сыновей его, Василий Васильевич Занфтлебен, весьма определенно показал, что покойному Занфтлебену очень нравилось, что ему было в высшей степени приятно видеть у себя в доме генерала Гартунга и графа Ланского в качестве близких, хороших знакомых. Вещь понятная, слабость довольно естественная, весьма распространенная... В объяснениях Роберта Занфтлебена проскользнуло по этому поводу одно характерное выражение: когда его спросили о том, почему отец его так дорожил близостью с Гартунгом, он, не колеблясь, ответил: помилуйте, ведь он генерал, отцу это было приятно. Простодушно, но верно. Да, покойному было приятно и лестно вместо оставивших его старых друзей, скромных и простых людей — нотариуса Данцигера и Легейде,— видеть около себя генерала Гартунга во всем блеске его титула, в качестве близкого человека, который бывал у него запросто, которого можно посвятить в свои дела, которому передаются самые сокровенные семейные тайны; кроме того, вряд ли можно сомневаться в том, что покойный не пренебрегал и высокими процентами, которые хотя и не совсем аккуратно, но все-таки платил ему Гартунг. Но если такова была со стороны Занфтлебена побудительная причина искать близости с Гартунгом и Ланским, то на какое же побуждение к тому же можно указать со стороны этих последних, и Гартунга в особенности? В совершенной неразрешимости этого вопроса сколько-нибудь благоприятным для подсудимых образом заключается первый повод к их обвинению и первая веская улика против Гартунга. Я спрашиваю вас, людей здравого смысла и практической жизни, есть ли какая-нибудь честно и просто объяснимая надобность человеку, занимающему в обществе положение, подобное генералу Гартунгу, вращающемуся в известном, свойственном этому положению кругу знакомства, добиваться сближения с дисконтером и ростовщиком, стараться сделаться чуть не другом в его доме, принимать участие в его делах, наконец, принимать на себя звание его душеприказчика и поспешно при первой возможности пользоваться плодами этого звания?

А ведь так, именно так поступил Гартунг! Ничем, никакою верностью какому-то данному слову, никакой слабостью характера нельзя объяснить этих поступков в благоприятном для Гартунга смысле; между ним и Занфтлебеном всегда лежала целая бездна. Здесь нельзя не указать еще на одно небезынтересное обстоятельство. Гартунг сделался душеприказчиком Занфтлебена не один, а вместе с графом Ланским, который еще в 1861 году был признан несостоятельным должником и, следовательно, по закону душеприказчиком быть не мог. Граф Ланской утверждает, что сам он в течение целых 16 лет и не подозревал об этом — я предоставляю вам оценить это объяснение по достоинству, так как опровержения оно не заслуживает. А вот Гартунг знал об этой несостоятельности и, несмотря на то, вместе с заведомо для него несостоятельным должником, принял на себя обязанности душеприказчика. Вы помните, как неожиданно и кстати выяснил это гражданский истец, представив засвидетельствованные копии с двух бумаг за подписью самого Гартунга к присяжному попечителю по делам несостоятельного должника графа Ланского; эти бумаги явились именно в ту минуту, когда генерал Гартунг только что развязно и уверенно сказал нам, что он не знал и даже не мог знать о несостоятельности графа Ланского. Пусть это послужит для вас мерилом того, насколько вообще можно верить объяснениям подсудимого.

Заметим мимоходом, что и все вообще близкие знакомые Ланского хорошо знали о его несостоятельности; так, вызванный свидетель Безобразов, на повторенные вопросы, знал ли он об этом, о несостоятельности Ланского, долго уклонялся от ответа, но наконец сердито отвечал нам: «Ну, знал!»

За генералом Гартунгом и графом Ланским следует отметить еще двух лиц, окружавших покойного Занфтлебена в последнее время его жизни. Лица эти — присяжный стряпчий Алферов и крестьянин Егор Мышаков. Первоначальное знакомство покойного с Алферовым как-то мало выяснилось, но нам довольно знать, что, между прочим, ему Занфтлебён поручал вести такие свои вексельные дела, от которых отказывались другие, например, присяжный поверенный Спиро. Мы знаем также, что Алферов — опытный делец и практик старого Сената, долго исполнявший секретарские и даже обер-секретарские обязанности; оставив службу в момент введения судебной реформы, он стал заниматься ходатайством по делам в качестве присяжного стряпчего Коммерческого суда и впоследствии по свидетельству суда Окружного. Он — юрист старого закала, человек речистый, ловкий, вкрадчивый и изворотливый (таким рисуется Алферов), ставший поверенным покойного Занфтлебена и после его смерти — душеприказчиков его генерала Гартунга и графа Ланского. Кто же такой Мышаков? Мальчиком, чуть не ребенком, он поступил на службу к Василию Карловичу, сначала без жалования, потом за постепенно возраставшее вознаграждение. Прежде он находился на посылках, потом сделался настоящим слугою в доме, накрывал на стол, подавал гостям платье, сидел в передней (где его видели многие свидетели), а затем мало-помалу начал исполнять разные поручения по вексельным делам Василия Карловича. Замечательно, что со времени сближения Василия Карловича с Ольгой Петровной, по словам некоторых свидетелей, во внешнем виде и обстановке Егора Мышакова разом произошла значительная перемена к лучшему: он стал носить хорошее платье, тратить деньги, даже жить не совсем по средствам. Проживая сначала в доме Занфтлебена, он затем нанимает отдельную квартиру, номер на Тверской, в доме Шаблыкина, в номерах Трофимова, в тех самых номерах, где жила сестра Ольги Петровны, Мария Петровна Онуфриева. Сюда же весьма часто приезжала и сама Ольга Петровна для того, говорит она, чтобы давать ему разные поручения по делам, поверять его действия и принимать от него отчет. Я думаю, что само собою ясно, какое именно положение занимал Мышаков при старике Занфтлебене и его делах, как через руки его проходили деньги и как он пользовался этим, а деньги эти оставили след в его руках. Конечную характеристику Егора Мышакова я заимствую у самих подсудимых и сошлюсь на наверно памятное вам одно письмо графа Ланского к генералу Гартунгу. Резко отозвался о Мышакове граф Ланской, обидным словом обозвал его, выражая твердую уверенность, что Мышаков, воспитанный Занфтлебеном на темных делишках, сам его обкрадывал. Граф Ланской не ошибся, на это есть у нас и некоторые доказательства. Егор Мышаков говорит, что при жизни Василия Карловича у него было 400 рублей, которые хранились у покойного. Не знаю, как он, живя не по средствам, мог в такое короткое время накопить их из жалованья; по обыску же у Мышакова нашли некоторые вещи, «старый хлам» по его выражению: счета на заложенные вещи, штемпель и некоторые векселя, принадлежавшие покойному, разные собственные его, Мышакова, золотые вещи и еще около 400 рублей денег.

Окруженный своей второй женой, Алферовым и Мышаковым, Гартунгом и Ланским, Занфтлебен переехал в мае 1876 года на дачу в село Леоново; он переехал туда совсем больной, обреченный на смерть; доктор Мамонов, прежде всегда лечивший его, не счел возможным посещать его на даче и передал его лечение доктору Кувшинникову, который не скрывал от Ольги Петровны, что на выздоровление Василия Карловича нет никакой надежды.

Из всех только что изложенных мной данных оказывается, что перед самой смертью Василия Карловича вокруг его болезненного и смертного одра сошлись и сблизились Ольга Петровна, Егор Мышаков, Гартунг, Алферов и отчасти Ланской. Едва Василий Карлович испустил дух, сближение подсудимых между собой превратилось в крепкий оборонительный и наступательный союз. Последующие события показали, что связывающей нитью этого союза, его причиной и душой был общий денежный интерес, центром которого был сам Василий Карлович Занфтлебен, или, лучше сказать, его касса. Ольге Петровне по завещанию было отказано немного, 10 тысяч, а если она хотела большего, то ей самой нужно было позаботиться о своем обеспечении. Мышаков уже давно познакомился с хозяйскими деньгами и не легко ему было с ними навсегда расстаться. Небезвыгодно было для Алферова взыскивать по векселям покойного в качестве поверенного за гонорар, но гораздо выгоднее было бы ему взыскивать по этим векселям просто для себя и без дальних хлопот деньги класть в собственный карман. Для генерала Гартунга в портфеле покойного скрывались весьма неприятные для него собственные его векселя по предъявлению, которые после смерти Занфтлебена могли очутиться в руках наследников и наделать Гартунгу много самых скучных и тяжелых хлопот. Таким образом, если, с одной стороны, между генералом Гартунгом, графом Ланским, Ольгой Петровной, Мышаковым и Алферовым не было и не могло быть ничего общего, а с другой, ничто в образе жизни, обстановке и характере покойного Занфтлебена не представляло собою объяснения и оправдания сближению между ними, и если плодом этого сближения, как мы увидим впоследствии, явилось расхищение имущества покойного, то вывод отсюда понятен: вокруг умирающего старика подсудимых соединили общие денежные интересы, общая корысть, общее будущее преступление. Шаг за шагом, внимательно и подробно проследите вместе со мной все события, совершившиеся между 11 и 16 июня 1876 года, и затем все обстоятельства, бывшие ближайшими неизбежными последствиями, и вы убедитесь, что никакого другого заключения о свойстве поступков подсудимых быть не может.

11 июня рано утром Занфтлебен почувствовал себя очень дурно и обратился к жене с просьбой съездить за доктором в Москву. Она уехала, оставив мужа на попечение его сестер, своей няни Екатерины Степановой и преданного себе слуги Ивана Зюзина; Мышакова на даче не было, он был в Москве. Прибыв в Москву, Ольга Петровна заезжала к доктору Мамонову, пригласила на дачу доктора Кувшинникова и, заехав за сестрой своей Марьей Петровной Онуфриевой, вместе с ней отправилась обратно на дачу. Дорогой, на Мещанской улице, встречает их хозяин дачи г. Капустин и сообщает Ольге Петровне, что муж ее скончался. Что же делает вдова, что следовало ей делать в эту горькую минуту, если не по любви к потерянному ею мужу, то хоть по простому чувству приличия и человечности? Что, она едет дальше, погруженная в скорбь, печальная, в слезах, едет к трупу своего мужа плакать и молиться над ним? Нет, она круто поворачивает назад, она поспешно едет к душеприказчику генералу Гартунгу... Ее первой мыслью было сохранить имущество, обезопасить его, как бы оно не досталось законным наследникам, как бы поскорее забрать его в свои руки. Одна эта мысль господствует в голове Ольги Петровны, и ею только она руководствуется во всех своих дальнейших действиях. Итак, она возвращается назад и приезжает к генералу Гартунгу. Приехав к нему, говорит она, пригласить его на дачу как душеприказчика, она застала у него Мышакова, которого Гартунг немедленно послал известить наследников о смерти Василия Занфтлебена. Совершенно иначе и в странное противоречие с госпожой своей рассказывает об этом Мышаков. По его словам, утром, часов в 5, в номер его явилась Ольга Петровна и, сказав, что мужу ее очень дурно, послала его, Мышакова, за доктором Мамоновым; затем, тоже по приказанию Ольги Петровны, он отправился к Гартунгу, чтобы пригласить его на дачу, застал генерала еще спящим и оставил ему записку; потом поехал опять к Мамонову, от него к Гартунгу, но его не застал дома, так как он уже уехал на дачу. Каким образом объяснить такое разноречие? Почему в действительности наследникам и детям не дано было знать о кончине покойного, тогда как об этом тотчас же было сообщено Гартунгу? Наследники узнали о смерти отца совершенно случайно и лишь тогда, когда все имущество было уже забрано, и все таким образом было уже покончено. Мышаков только вечером явился в контору торгового дома Занфтлебена и сообщил, что Василий Карлович скончался не рано утром, а днем, и то он явился в контору, когда там уже никого из наследников не было, так как они незадолго перед тем узнали обо всем от Алферова, которому, как оказалось, были известны даже все подробности кончины Василия Карловича. По поводу посылки за наследниками нелишним будет вспомнить показание Василия Васильевича Занфтлебена о том, что когда он сказал мачехе по возвращении ее, что нужно послать за его братьями и сестрами — наследниками, то Ольга Петровна ответила, что не нужно, потому что все равно они не поедут. 11 июня в третьем часу дня Николай Занфтлебен встретился в Московском трактире с Алферовым и здесь узнал от него о смерти отца. Тогда только наследники могли оповестить друг друга и только к вечеру собрались на дачу.

Итак, Гартунг говорит, что он очень колебался, ехать ли ему или нет, что ему трудно было на это решиться; праздные, искусные слова, уже по одному тому, что колебание в конце концов прошло и решимость явилась. Прибыв на дачу, вдова и Гартунг начали свои распоряжения, которым предшествовало уединенное совещание в парке при даче. Затем вместе с Мышаковым они вошли в кабинет покойного, отворили все ящики письменного стола, вынули все лежавшие в них документы в портфелях и отдельно, собрали все торговые книги, взяли наличные деньги, и все это, размещенное, что в свертки бумаги, а что в карманы Гартунга, Мышаков и Гартунг увезли в Москву. Во время собирания документов в кабинете для того, чтобы увязать их, понадобилась веревка, за нею вышел Мышаков, встретил на лестнице Василия Занфтлебена и взял у него случайно оказавшуюся веревку. Вслед за Мышаковым вошел в кабинет и Василий Занфтлебен, но застал там все уже собранным, уложенным и завернутым в бумагу. Что именно и откуда было взято, Занфтлебен не видал, и при том, как Ольга Петровна, Гартунг и Мышаков овладели имуществом покойного, он не присутствовал. Не был при этом и верный слуга подсудимых Зюзин; так далеко не простерлось его усердие к их интересам, и на все вопросы о том, при нем ли собирали и увозили документы, мы получили только уклончивые ответы: «Не знаю, да не помню». А если никто, кроме подсудимых, никто из посторонних лиц не присутствовал при том, как они забрали имущество и увезли его, значит, это был увоз, и увоз этот совершился тайно. И не только тайно, без свидетелей, но и поспешно, без описи, без опечатания. К подъезду подана карета, в которую сели Гартунг и Мышаков; последнему, казалось бы, подобало сидеть на козлах, но нет, и он также, охраняя драгоценное имущество, сел в карету. На вопрос о том, почему это так случилось, Гартунг объясняет, что он распорядился так для безопасности, ввиду глухого местоположения села Леонова. Под Москвой, карета, звание воина, оружие, шестой час летнего июльского вечера — странные опасения... Не общие ли интересы, скрывавшиеся в груде увозимых документов, соединили господина и слугу, не их ли нужно было совокупными усилиями прятать и беречь от нескромных взглядов и неприятных встреч, быть может, уже спешащих в Леоново наследников...

Говоря об имущественной несостоятельности подсудимых, я упустил два факта, бросающие на эту несостоятельность некоторый свет, и чтобы более не возвращаться к этому вопросу и не обойти ничего сколько-нибудь имеющего значение для дела, я считаю нужным теперь же пополнить пробел. Здесь был допрошен свидетель Яковлев, показание которого, довольно характерное, вероятно, осталось в вашей памяти. Защита спрашивала его, известно ли ему, что у Гартунга было недвижимое имение и что это недвижимое имение было им продано в 1876 году, т. е. в самый год совершения преступления, за значительную сумму? Таким путем защита, очевидно, хотела выяснить, что у Гартунга должны были находиться в руках свободные наличные деньги, и, следовательно, у него не было даже достаточно побудительной причины посягать на имущество Занфтлебена. К сожалению, попытка защиты не увенчалась успехом: свидетель Яковлев охотно подтвердил факт продажи имения, но все значение этого факта разрушил тем, что не мог определить размеров суммы, полученной Гартунгом за проданное имение, а взамен этого удостоверил, что имение было заложено, так что за уплатой долга Гартунгу приходилось только дополучить некоторую сумму, но какую именно, мы не узнали от Яковлева. Замечательно вместе с тем, что в формулярном списке Гартунга, находящемся при деле, значится, что никакого недвижимого имения он не имеет. Затем, полезно будет вспомнить, что в числе вещественных доказательств есть письмо Марии Петровны к Гартунгу, относящееся к 1876 году; в письме этом г-жа Онуфриева весьма резко приглашает Гартунга уплатить ей тысячу рублей, которые она дала ему под вексель; Гартунг объясняет, что никогда тысячи рублей у Онуфриевой он не занимал, а занял только 400 рублей. Трудно поверить этому; представляется совершенно непонятным, почему же г-жа Онуфриева говорит именно о 1 тысяче рублей, об их уплате, не без горькой иронии прося Гартунга хотя бы раз в жизни сдержать данное слово. Во всяком случае, эта необходимость занимать у г-жи Онуфриевой деньги и невозможность заплатить ей долг вряд ли может говорить в пользу его состоятельности и вряд ли все это не служит прямым подтверждением сделанного мной вывода о полной имущественной несостоятельности, о совершенном расстройстве денежных дел Гартунга в год совершения преступления. Точно так же есть у нас и доказательство несостоятельности Алферова, есть письмо, написанное той же Марией Петровной Онуфриевой весной 1876 года. Из этого письма оказывается, что Алферов крайне нуждался в деньгах, и что г-жа Онуфриева у свидетельницы Матюниной занимала деньги, чтобы избавить его не более не менее как от долговой тюрьмы.

Затем, господа присяжные заседатели, я позволяю себе возвратиться к тому пункту в развитии обвинения, на котором я вынужден был остановиться. Среди событий 11 июня возникал важный и решительный вопрос, вопрос о том, имели ли подсудимые, совершая увоз документов, оставшихся после смерти Занфтлебена, какое-либо право на это действие, и оправдывалось ли оно хотя целью той настоятельной, неизбежной, крайней необходимости, на которую ссылаются подсудимые. В оправдание свое они прежде всего говорят, что один из них, Гартунг, был душеприказчиком покойного и как душеприказчик, в силу одного этого звания, имел и право, и обязанность немедленно распорядиться оставшимся имуществом, а следовательно, и увезти его, взять в свои руки. Так ли это? Нет, такого права он не имел, такой обязанности на нем не лежало, и неосновательной ссылкой на законность только прикрывается, хотя и неудачно, вполне неправильный, произвольный и сам по себе подозрительный характер его поступка 11 июня.

Гартунг был назначен душеприказчиком по духовному завещанию, а духовное завещание по закону исполняется по воле завещателя или наследниками, или душеприказчиком, но, говорит закон, всякое духовное завещание, домашнее или нотариальное, прежде всякого по нем исполнения представляется в надлежащее присутственное место для утверждения, и только по утверждении оно выдается лицам, на то уполномоченным, для исполнения. Только с момента утверждения духовного завещания и выдачи его к исполнению наступают, следовательно, права душеприказчика и может быть какая-либо речь о них. Духовное же завещание Занфтлебена было представлено в Окружной суд к утверждению 17 июня и было утверждено 28 июля. Между тем все действия, из которых слагается преступление, относятся к 11, 12, 13, 14, 15 и 16 числам июня, т. е. все эти действия предшествовали утверждению завещания и, стало быть, когда увозилось, а затем и скрывалось имущество, ген. Гартунг, хотя и назначенный душеприказчиком, еще не был и не мог быть законным распорядителем этого имущества. Его обязанности законно начинались только с той минуты, когда завещание было выдано ему судом, а в данном случае определение Окружного суда об утверждении духовного завещания было еще обжаловано в Судебной Палате и только вследствие определения этой последней в декабре 1876 года завещание было выдано к исполнению. Перед вами старались провести мысль, что иначе было прежде, что по практике старого Сената душеприказчик мог, не выжидая утверждения завещания и выдачи его, приступить немедленно к распоряжению оставшимся после завещателя имуществом. Так ли это было или нет, для нас вполне безразлично по одному тому, что если бы даже это и было так, то эта практика доброго старого времени давно уже отжила свои дни. Она могла быть практикой только того времени, когда еще существовало охранительное судопроизводство; теперь же, с введением охранительных мер, закон установил целый ряд способов, которыми премудро охраняет наследников именно от действий, подобных действиям подсудимых. Говорить нам теперь о порядках этого старого времени вряд ли приходится.

Итак, если генерал Гартунг не имел законного права забрать в свои руки имущество наследников Занфтлебена и увезти его к себе, то посмотрим, не было ли фактической необходимости так поступить, не был ли он поставлен в особые условия по крайней необходимости решиться на произвольный поступок, может ли он этими условиями оправдывать и объяснять то, что было сделано им 11 июня? Прежде всего, Гартунгу не могло быть неизвестно, что по закону никто, а тем более лицо в его положении, неведением закона отговариваться не может. Для охранения имущества, оставшегося после умершего и принадлежащего многим наследникам, и между ними малолетним, существуют охранительные меры и охранительная власть, а потому, когда перед ним, как объясняет он, возник вопрос о необходимости охранить имущество, то к этой власти и нужно было обратиться, а не распоряжаться тайно и самовольно. Переходя затем к вопросу о том, действовал ли, увозя имущество, Гартунг лишь по крайней в том необходимости, мы в действиях его невольно наталкиваемся на признаки чего-то странного, чего-то затаенного, какой-то плохо скрытой неправды, требующей обнаружения и разоблачения. Если справедливо объяснение подсудимого Гартунга о том, что он увозил имущество единственно для охранения от расхищения, то, казалось бы, всего прямее, естественнее и проще было все это имущество собрать, как оно и было собрано, взять печать и опечатать при свидетелях. Тогда, действительно, с некоторым правом на доверие можно было бы сказать: «Я взял имущество для того, чтобы охранить; представителей охранительной власти при этом не было, да я и не считал нужным обращаться к ним. Я поступил, быть может, неправильно, но не злоумышленно, потому что я принял свои охранительные меры, я опечатал имущество при свидетелях». Вопрос о том, почему не так, а иначе поступили подсудимые, так естественно и неизбежно вытекает из их объяснений, что они были вынуждены отвечать на это. Каковы же эти ответы? У Гартунга на все есть один ответ: «Не подумал, не пришло в голову». У Ольги же Петровны странным образом является другой ответ: «Они хотели опечатать имущество и искали сургуч и печать на письменном столе, не нашли и только потому не опечатали имущество». Странное, необъяснимое разноречие двух деятелей одного и того же действия по отношению к одной из важнейших его подробностей! Но мы пойдем дальше. Мы допустим на минуту, что опечатание имущества не было произведено по той или другой, хотя и странной, но и невинной причине.

Нужно было составить хотя бы самую поверхностную, краткую опись взятого имущества; составить ее для предосторожности неизбежно, когда человек, не имеющий никаких тайных, задних мыслей, чувствует, что к нему в руки попало чужое добро. Почему подсудимые не описали имущества? Почему они, приняв на себя, по их словам, охранение этого имущества, не приняли этой предосторожности? Ответ тот же: Гартунг «не подумал», «он не знал этих формальностей». Судите сами, насколько можно придавать значение такому объяснению. Есть, впрочем, у подсудимых другое объяснение, на которое, когда исчерпаны другие, они ссылаются: это то, что ящик письменного стола перед увозом документов оказался отпертым. Ольга Петровна говорит, что 11 июня, приехав из Москвы на дачу, она увидела, что один из ящиков стола отперт, между тем как, уезжая, она сама заперла его; это дало ей повод предположить, что в документах рылись, что они могли быть похищены. Она сообщила об этом Гартунгу, который тогда решился отправиться в кабинет и уже прямо, без дальнейших рассуждений принять имущество и увезти его к себе. В каком же положении оказались в этом ящике документы, были ли какие признаки того, чтобы кто-либо в них рылся? «Нет, не было». Все было в порядке. Да, если ящик и был отперт, если и верить этому, то на кого может пасть подозрение в попытке расхитить имущество покойного? Кроме Василия Занфтлебена, на даче были только Крадовиль и Хемниц, Екатерина Степанова, Зюзин, все только люди близкие, безусловно преданные Ольге Петровне. А Василий Занфтлебен, по удостоверению отца, в кабинете не распоряжался и даже сами подсудимые не решаются заявить на него какое-либо подозрение. Наконец, если уже так необходимо было поскорее принять имущество в свое распоряжение, то не естественно ли было обеспечить себя и свою совесть хотя такой простой, грубой предосторожностью, как приглашение ближайших представителей власти присутствовать при взятии имущества. Это так естественно и неотразимо, так бьет в глаза своей ясностью, что сами подсудимые, заранее предчувствуя страшную силу выводимого отсюда заключения, стараются доказать нам, что такие меры были с их стороны приняты, что они посылали в волостное правление за волостным старшиной, потом за становым приставом, наконец управляющим дачами, но ничего не подействовало, никто не явился присутствовать при приеме и увозе документов, точно все сговорились отказаться исполнять законные требования подсудимых! Посылали, говорят нам, за становым приставом доктора Кувшинникова и Ивана Зюзина с тем, чтобы, заехав к приставу (он жил в Бутырках), Кувшинников передал бы ему приглашение и сам поехал бы далее в Москву, а Зюзин, нарочно для этого взятый, привез бы на дачу ответ пристава. Какая предусмотрительность и какая неудача! Посланные не застали пристава, он был в уезде, но Гартунг и Ольга Петровна на даче ждали возвращения Зюзина, и когда он явился с известием, что его нет, только тогда, объясняют подсудимые, стали они принимать имущество.

Так ли это было на самом деле? Василий Занфтлебен утверждает, что действительно посылали за становым приставом, но вовсе не для того, чтобы пригласить на дачу, а только для того, чтобы взять у него свидетельство, необходимое на провоз тела покойного в Москву. Приезда станового пристава никто не ожидал, и собирание документов в кабинете началось гораздо раньше возвращения Зюзина от пристава, стало быть, к нему приступили и на него решились вовсе не ввиду привезенного Зюзиным известия. Когда Зюзин вернулся, все уже было кончено и на даче уже не было ни Гартунга, ни Мышакова, ни документов и никакого другого ценного имущества покойного. Предположим, однако же, что нельзя было дождаться станового пристава, произвести прием имущества можно было и без него, и если далека была его квартира, а сам он находился в отсутствии, то близко, под руками находился старшина и волостное правление — в селе Растокине, менее чем в одной версте от Леонова. Подсудимые утверждают, что Гартунг посылал звать старшину, но тот не явился. К сожалению, судебное следствие несомненно убеждает, что в этом показании подсудимых от первого до последнего слова все ложно или сомнительно, сомнительно уже потому, что в подтверждение своих показаний подсудимые дают только такие показания, которые никак не могут быть проверены. На предложение разъяснить, кого же они посылали за старшиной, подсудимые могли указать только на часто упоминаемого ими покойного кучера Ивана, то есть на свидетеля, который умер, которого спросить уже нельзя! Спрашиваем самого волостного старшину Гранилина, не приходил ли кто-нибудь за ним звать его на дачу Занфтлебена? «Нет, я с 9 часов утра,— говорит он,— до вечера бываю в волости, а если меня там нет (что бывает очень редко), то всегда там остается или волостной писарь, или его помощник, которые и посылают за мной, если я понадоблюсь». Твердо и определенно давал Гранилин свои спокойные и ясные ответы; смысл их был один: никто 11 июня не посылал за ним из села Леонова по случаю смерти старика Занфтлебена, и если б было хотя что-либо подобное, то непременно осталось бы у него в памяти. Так говорит старшина, человек, далеко стоящий от настоящего дела, не имеющий никакого повода под присягой искажать истину. А так как Иван-кучер умер и его показанием уже нельзя проверить Гранилина, то и остается вывод, что за волостным старшиной никто не посылал, никто его присутствовать при взятии имущества покойного не приглашал. Когда же убедились, что оправдание, основанное на посылке за старшиной, плохо, проверки не выдерживает, тогда придумали нечто иное, стали говорить, что посылали за управляющим дачами. И это, к несчастью, не подтвердилось, так как управляющий Силаев объяснил, что ничего подобного он не помнит, а между тем смерть такого жильца на дачах, как Занфтлебен, человека богатого, известного,— происшествие заметное, исключительные обстоятельства, его сопровождавшие, не могли ускользнуть из памяти Силаева. Но если уже никак нельзя было пригласить станового пристава, волостного старшину, управляющего дачами, то ведь рядом с дачей Занфтлебена была церковь, и священник этой церкви только что перед увозом имущества совершил панихиду по покойному. Можно ли было пригласить его? Да, конечно. А был ли он приглашен? Нет. Наконец, можно было просто выйти на улицу, обратиться к первому попавшемуся обывателю-крестьянину, пригласить его в дом и попросить постоять в кабинете в качестве стороннего свидетеля. Ничего этого не сделали, никого не звали и не ждали, принимали, собирали и увозили имущество только три лица, подсудимые: генерал Гартунг, Ольга Петровна и Мышаков. Были в доме и родственники покойного, две сестры г-жи Крадовиль и Хемниц, но и на них подсудимые не могут указать как на лиц, присутствовавших при приеме Гартунгом имущества.

Итак, прием и увоз совершены были тайно, молчаливо, поспешно, без опечатания, без описи, без свидетелей. Несколько противоречит этому только показание одного свидетеля Ивана Зюзина; он не утверждает прямо, что сам лично находился при том, как Гартунг и другие выбирали документы из письменного стола, но говорит, что все совершалось при открытых дверях, что Василий Занфтлебен мог видеть все происходившее. Василий Занфтлебен безусловно отрицает это, но я не думаю, чтобы нужно было мне опровергать показание Зюзина. Вспомним для оценки этого показания только 2—3 факта: Зюзин — двоюродный брат подсудимому Мышакову, Зюзин — его земляк и большой приятель, Зюзин после службы у Занфтлебена прямо перешел на службу к г-же Крадовиль, а от г-жи Крадовиль к генералу Гартунгу, у которого и находился в услужении долгое время спустя после начала следствия, между прочим, и в тот печальный день, когда у Гартунга при этом следствии был произведен обыск. Зачем Гартунгу нужно было именно Зюзина пригласить к себе в услужение, зачем нужно было Зюзину, этому важному свидетелю по делу и бывшему слуге покойного, перейти через дом сестры покойного и найти себе пристанище у Гартунга, а затем странным образом скрыться от него незадолго до суда, чтобы в дни суда уже не находиться в услужении у подсудимого? Не легко проникнуть в эту тайну, да, пожалуй, пусть она и остается тайной, но ведь всякому дан здравый смысл, дано простое нравственное чувство, и этим чувством как-то смутно ощущается, что в этой тайне есть что-то подозрительное, темное...

Таким образом, все обстоятельства тайного увоза Гартунгом, Ольгой Петровной и Мышаковым документов Занфтлебена являются в высшей степени странными и подозрительными, чтобы пока не сказать более. Невольно приходит на мысль, что так не принимают имущества для того, чтобы охранить его, но так похищают его для того, чтобы им воспользоваться. Если же вы вспомните, что при таких обстоятельствах увоза мы уже имеем несомненные данные того, что генерал Гартунг крайне нуждался в деньгах, нуждались и другие соучастники его, что он был назначен душеприказчиком покойного, что в массе документов находились и его собственные векселя, находилась вексельная книга — тот единственный документ, по которому можно удостоверить, кто и сколько состоял должным покойному. Если вы вспомните далее, что когда имущество было приведено в известность, то ни этих собственных векселей Гартунга, ни этой вексельной книги уже не оказалось, что они исчезли безвозвратно после того, как все имущество в течение почти суток находилось в полном, безотчетном, бесконтрольном обладании самого должника — генерала Гартунга, то и для вас станет очевидным, что увоз имущества не был только увозом, а похищением, для которого звание душеприказчика было не более как прикрытие, внешняя оболочка, ширма. Припомните слова графа Ланского, сказанные им в этот же день, 11 июня, слова, слышанные Яблоновским и Кунтом, когда Ланской вместе с Зюзиным проходил мимо террасы. Ланской сказал замечательные слова, он упрекнул Гартунга в недальновидности, употребил бранный эпитет и воскликнул: «Зачем он не взял все документы, что ж ему?!» В этих словах кроется намек на то удобное право, которое сознавал за собой генерал Гартунг. Ведь он душеприказчик, он действует согласно праву, данному ему покойным, кто же может помешать ему распорядиться по своему усмотрению и, прикрываясь этим, соблюсти и свои выгоды?

Затем несколько замечаний об отношении к событиям 11 июня подсудимых Ланского и Алферова.

11 июня 1876 года, в самый день смерти Занфтлебена, Ланской был в Леонове на даче и играл там довольно деятельную роль. Приехав, по-видимому, уже после того, как все имущество было увезено Гартунгом, он переговаривался о чем-то довольно таинственно с Ольгой Петровной, ходил и шептался с Зюзиным, причем произнес уже вам известные слова о Гартунге и документах. Здесь же на даче к нему уже обращались как к душеприказчику, здесь он узнал и подробности взятия Гартунгом всех документов, выслушал все справедливые претензии, подозрения собравшихся к вечеру наследников, но тем не менее, решительно одобрил все действия Гартунга, вдовы и Мышакова в завладении оставшимся имуществом.

Гораздо интереснее и важнее вопрос о том, знал ли обо всем случившемся Алферов? И если знал, то когда и откуда почерпнул он эти сведения?

11 июня в 3 часа дня, когда никто из наследников еще не знал о кончине Занфтлебена, Алферову уже все было известно: он знал даже, что после смерти Занфтлебена осталось только 25 рублей, тогда как незадолго перед тем, по его словам, Мышаков привез покойному большую сумму. Алферов сообщил Николаю Занфтлебену всякие интересные подробности и, между прочим, что сам он сейчас с дачи, что при нем и умер Василий Карлович, что ему все там происходившее хорошо известно. Оказалось, правда, что Алферов слегка увлекся в своем рассказе Николаю Занфтлебену, так как 11 июня он в Леонове на даче вовсе не был. Но вывод отсюда далеко не в пользу его. Мне кажется, что для него было бы лучше, если б он, сказав, что сам был на даче, не сказал лжи. Будь он там случайно, не было бы ничего странного и подозрительного в том, что все обстоятельства кончины Занфтлебена ему уже известны во всей подробности. Но его не было на даче, а он уже все знал, и знал гораздо раньше всех других и даже тех, кому всего ближе, всего нужнее было знать, раньше детей - наследников. Не следует ли из этого, что Алферову было дано знать о всем чуть не первому, что к нему прежде всего бросилась вдова и главный душеприказчик за советами и наставлениями. Есть указание на то, что в самых событиях 11 июня дело не обошлось без умной головы и опытной руки Алферова; припомните показание свидетеля Колпакова: Гартунг говорил ему, что все его участие в этом деле совершилось по совету Алферова, а совет Алферова именно в том и состоял, чтобы как можно скорее забрать в свои руки имущество покойного Занфтлебена и распорядиться им. Увозя с дачи переданное ему вдовой имущество, оставшееся после смерти Занфтлебена, Гартунг, кроме документов, увез небольшую сумму наличных денег. Если увоз имущества не был похищением, а охранением имущества душеприказчиком, как нас хотят уверить, значит, деньги, увезенные Гартунгом, представляют все, что после смерти Занфтлебена осталось налицо. Посмотрим, так ли это оказалось на самом деле. Да, говорят нам, осталось только 200 рублей, вот вся та сумма наличных денег, которая, по показанию вдовы и душеприказчиков, осталась после покойного, та сумма, которую Гартунг при пресловутом своем отчете представил к следствию. К сожалению, подсудимые упустили из виду кой-какие выкладки, кой-какие соображения, и с грозной, обличающей силой стоит теперь над ними эта молчаливая, но подавляющая и неотразимая логика цифр и документов. Свидетель Крапоткин за две недели до кончины Занфтлебена уплатил ему свой долг в 500 рублей. Николаю Занфтлебену Алферов говорил, что Гартунг взял у Ольги Петровны 500 рублей на похороны. Свидетелям Яблоновскому и Роберту Занфтлебену Алферов говорил: отчего вы не спросите Мышакова, куда делись 6 или 7 тысяч, привезенные им Занфтлебену незадолго до смерти? Где же эти деньги? Мне скажут, что все это одни слова! Хорошо, не будем верить словам, будем верить документам, благо у нас есть они, есть кассовая книга, значение которой убийственно для оправданий подсудимых. В этой книжке рукой самой Ольги Петровны за май 1876 года в остатке значится 1 тысяча 680 рублей чистой прибыли. Вычитая из этой суммы все записанные ее же рукой расходы с 1 по 11 июня, т. е. по день смерти, и не принимая даже в расчет записанный за те же дни приход, в чистом остатке мы получим 1 тысячу 200 рублей. Вот что осталось после покойного, вот что должно быть налицо. «Где же эти деньги?» — спрашиваем мы у ген. Гартунга, Ольги Петровны и Мышакова. Вот когда подсудимые дадут нам удовлетворительный ответ, почему они считают взятыми ими только 200 рублей, когда в действительности они взяли 1 тысячу 200 рублей, тогда мы в праве будем согласиться с ними в том, что только 200 рублей осталось после покойного и что и эти деньги были взяты Гартунгом для охранения. Но нечего и ждать ответа: дать его нельзя, нельзя потому, что увоз имущества был не охранением его, а деянием, заключающим в себе явные и несомненные признаки простого похищения.

11 июня вечером на дачу собрались наследники. О том, что произошло между ними и Ольгой Петровной в это достопамятное время, мне придется говорить впоследствии, когда речь пойдет об исчезновении вексельной книги, теперь же я только вскользь напомню вам обстоятельства. Приехав на дачу, наследники Занфтлебена, его 3 сына, 2 дочери и их спутники, застали там полный имущественный разгром: ни документов, ни вещей, ни книг, ни денег, ничего, все вывезено... Кем? Душеприказчиком генералом Гартунгом. Вот единственный ответ, который вдова дала наследникам. Думается мне, и в подтверждение такого предположения имеется в деле много оснований, что о приезде наследников, об их претензиях и требованиях, о заявленном ими нежелании оставить это дело так и подчиняться действиям мачехи и душеприказчика,— обо всем было заблаговременно сообщено в Москву тому, в чьих руках было имущество; думается это мне, между прочим, потому, что уже на другой день рано утром вызывается и появляется на сцену Алферов. Если документы, если все имущество было забрано единственно с целью охранить, то и во всех последующих действиях мы должны встретить только все признаки такого охранения: мы увидим документы в целости, нетронутыми, неприкосновенными, увидим их при первой же возможности переданными надлежащей власти. Ведь духовное завещание еще не утверждено; положим, Гартунг постоянно отговаривается и оправдывается незнанием закона, но он же постоянно ссылается на Алферова, которому законы весьма не безызвестны, который знает лучше, чем многие другие, не только самые законы, но даже и все обходы их, этих законов. Как же при таких обстоятельствах поступают подсудимые, душеприказчик и его советник и поверенный: не трогают имущества, хранят его, как зеницу ока? Сдают подлежащей власти? О, нет! Проходит вечер, ночь, а раннее утро следующего дня уже застает их за разбором имущества... Овладев им, они роются в нем, чего-то ищут, что-то распределяют, о чем-то совещаются. Николай Занфтлебен и Колпаков утром 12 июня застают Гартунга и Алферова в квартире первого в таком положении: оба сидят в кабинете около круглого стола, перед ними груды бумаг и раскрытый портфель, из портфеля вынуты векселя. Векселя они рассматривают и читают, словом, имуществом уже распоряжаются и, заметьте, что это происходит после того, как в течение около суток, с 2—4 часов дня 11 числа и до утра 12, оно находилось в полном, безусловном, безотчетном владении Гартунга, Ольги Петровны и Мышакова. Вся остальная часть дня 11 числа и вся ночь, все утро 12 до приезда к Гартунгу Николая Занфтлебена и Колпакова оставались в распоряжении подсудимых, и Гартунга в особенности, для того, чтобы беспрепятственно и спокойно совершить в имуществе все, что нужно, для чего совершилось и самое его принятие душеприказчиком... Времени, удобств, возможности было слишком достаточно, даже, пожалуй, больше, чем нужно, так что, когда 12 июня к Гартунгу явились Николай Занфтлебен и Колпаков, застали его и Алферова за разбором документов и потребовали, по крайней мере, опечатания этого имущества, им смело могли сдать и допустить до опечатания только то, что сдать и опечатать было угодно Гартунгу и Алферову. Но то ли это было, что Гартунг при помощи Ольги Петровны и Мышакова забрал на даче и привез к себе, проверить не было и нет возможности, и в этом оставалось бы только верить их чести, поверить им на слово, а можно ли так поступить, все настоящее дело служит тому лучшим и печальным доказательством. Из свидетельских показаний вы, вероятно, хорошо запомнили ту сцену 12 июня, когда Николай Занфтлебен и Колпаков явились к Гартунгу и потребовали у него сдачи увезенных документов. Вы помните, как, выслушав это требование, Гартунг немедленно с Алферовым удалился в другую комнату на консультацию, которая имела замечательный результат. Возвратившись, Гартунг объявил, что он считает ненужным передавать куда-либо для охранения имущество покойного, так как оно и у него, Гартунга, достаточно охранено. Со своей стороны, подтверждая это, Алферов для большей убедительности сослался на свою 25-летнюю опытность в таких делах, на свою долголетнюю практику — службу в старом сенате. Аргументы были веские, трудно было не убедиться ими, но наследники оказались недоверчивы и просили, по крайней мере, хоть опечатать документы. Не сразу согласились и на это, но Ланской, откуда-то появившийся, посоветовал исполнить такое скромное требование наследников. И вот документы были опечатаны, но, вероятно, только те, которые Гартунг и Алферов уже не могли не сдать Николаю Занфтлебену, будучи им застигнуты за теми документами, а далеко не все то, что было увезено с дачи. Скоро оказалось, что количество и состав 11 июня увезенного и количество и состав опечатанного 12 июня вовсе не тождественны между собой. Немало документального имущества было вовсе уничтожено, немало было скрыто от опечатания и не замедлило обнаружиться и появиться в разных местах и при разных обстоятельствах.

На другой день, 13 июня, наследники собрались в квартире Гартунга для производства описи вместе с судебным приставом Ухтомским, и тут-то только были приняты настоящие, законные охранительные меры, меры правильные, честные. Опись 13 числа отняла, по крайней мере, у подсудимых возможность воспользоваться всеми плодами их поступка, но и в эту опись, мы не должны забыть, вошло только то имущество, которое накануне было опечатано, а опечатано же было только то, что Гартунг и Алферов показали Николаю Занфтлебену и Колпакову. Но если все в действиях подсудимых было, как утверждают они, законно, правильно и чисто, если в деянии их можно видеть разве только одну легкую опрометчивость, то, очевидно, когда за увезенным имуществом явился уже не наследник, лицо частное, а представитель власти, судебный пристав, тогда не должно было быть и мысли о сопротивлении, об уклонении, а между тем что знаем мы о поведении подсудимых? Вы помните, что когда 13 июня к Гартунгу приехали наследники и судебный пристав, то первый встретивший их ответ был: «Генерала нет дома, генерал не принимает!» А он был дома, у него во внутренних комнатах скрывалась Ольга Петровна, был тут и Мышаков, а впоследствии оказалось, что тут был и Ланской. Когда наследники спросили, где Ольга Петровна и Ланской, лакей Гартунга сказал, что они ушли, а между тем висело их платье. Затем, когда г-жа Кунт вышла к воротам посмотреть, не едет ли брат ее Николай, то у ворот увидала Ланского, который как будто высматривал, по-видимому, кого-то поджидал. Ожидал он, как можно думать по последствиям, квартального надзирателя Ловягина. Странно, почти необъяснимо, чтобы не сказать больше, было поведение этого квартального надзирателя в квартире Гартунга 13 июня. Оценка образа действий Ловягина — не наше дело, но некоторые факты, связанные с его присутствием при описи, имеют для нас значение. Зачем понадобилось Гартунгу заблаговременно приглашать к себе Ловягина, посылать даже свой экипаж за ним? Зачем нужно было импонировать наследникам появлением полиции и принимать такие экстраординарные меры к охранению в квартире частного лица порядка, который никак не нарушался, а в присутствии судебного пристава вряд ли и мог быть нарушен? Судебный пристав объяснил Ловягину, что присутствие его совершенно неуместно, неудобно, что он может удалиться; несмотря на это, Ловягин счел возможным спокойно занять место при производстве описи и даже заняться разбором документов, самовольно, правда, но и самоуверенно: Ловягин брал в руки векселя, рассматривал их, перебирал, и решительность своих действий простер до того, что нашел возможным прямо выразить свое мнение о том, что те документы, на которых есть бланки покойного, должны быть признаны принадлежащими уже не покойному, а кому-либо другому. Никто квартального надзирателя об этом не спрашивал, и, казалось бы, ему менее, чем всякому другому, следовало представлять такие объяснения, но сильный полученным им приглашением, он считал нужным и возможным именно таким образом поступить. Сказав, что векселя с бланком принадлежат другому, Ловягин ушел и не успел еще, по собственному его выражению, «поселиться» в смежной комнате, так чтобы его пребывание осталось для наследников неизвестным, о чем его просил Гартунг, как из смежной комнаты появилась Ольга Петровна, и, обращаясь к судебному приставу, слово в слово повторяет заявление Ловягина: «Векселя с бланками мужа моего,— сказала она,— принадлежат не ему, а мне». Вот, между прочим, зачем нужен был квартальный надзиратель Ловягин! Чего-то боялись в этот день душеприказчики и вдова, чего-то ожидали для себя опасного и неприятного и спешили оградить себя не совсем уместным усердием услужливого представителя полицейской власти. Так незачем поступать людям, которые чужое имущество взяли честным путем, добросовестно, законно.

Таким образом истинный смысл увоза и всех событий 11 июня постепенно выясняется и обнаруживается похищение документов и скрытие их от описи. Все подсудимые в один голос говорят: 11 числа имущество было увезено, 12 Николай Занфтлебен с Колпаковым у Гартунга его опечатали, а 13 оно уже было описано судебным приставом, то есть было описано все, что осталось на даче покойного Занфтлебена после его смерти, в чем же можно обвинять их? Но в том-то и дело, что 13 июня в квартире было описано далеко не все, что осталось и было увезено, ибо после, при дальнейших описях, в разных местах были найдены и описаны документы при обстоятельствах, явно указывающих на сокрытие и похищение. Для того, чтобы убедиться в этом, вспомните хоть опись, произведенную 13 июня на даче в селе Леонове. Накануне, 12, становой пристав, приглашенный наследниками, опечатал все найденное им на даче имущество покойного. Между прочим, когда хотели опечатать комод Ольги Петровны, она просила не опечатывать его, потому что там будто хранятся одни только вещи, лично ей принадлежащие,— белье и платье. Становой пристав не нашел возможным согласиться на такую просьбу и все-таки опечатал этот комод. А на другой день, 13-го, когда судебный пристав Жаринов явился на дачу для описи имущества, и выяснилось, почему Ольге Петровне так не хотелось, чтобы комод был опечатан: в этом самом комоде, в котором, по ее словам, хранилось только одно ее белье и платье, был найден весьма аккуратно спрятанный исполнительный лист на князя Суворова и Барятинского в 6 тысяч рублей. Нужно было объяснить такое странное местонахождение этого документа, вот она и спешит объяснить это, говоря, будто исполнительный лист дан был ей мужем для возвращения Суворову как погашенный уплатой, что она бросила его в комод, но не исполнила поручения мужа вследствие забывчивости. Кроме явной неправдоподобности такого объяснения, нельзя не остановиться еще на следующем обстоятельстве: подсудимый Алферов на предварительном следствии, между прочим, показал, как это значится в обвинительном акте, что о существовании этого исполнительного листа ему, Алферову, было известно, что он знал то, что этот исполнительный лист оплачен и даже неоднократно говорил Гартунгу и Ольге Петровне, что его нужно возвратить князю Суворову, и что в ответ на это ему сказали, что все собираются возвратить. Спрашивается, когда же Алферову сделалось известно об этом исполнительном листе и когда он имел с подсудимым этот замечательный разговор? Ведь исполнительный лист 12 июня находился в комоде, а 13 июня уже он был описан судебным приставом и сдан в мировой съезд; 11, 12 или 13 утром Гартунг, Ольга Петровна и Алферов уже виделись, совещались о том, что делать с документами.

16 июня наследники собрались с судебным приставом Ухтомским в номере Марьи Петровны Онуфриевой, в доме Шаблыкина, где была временная квартира Ольги Петровны. Когда здесь г-жа Кунт спросила у своей мачехи, есть ли у нее еще какие-нибудь документы покойного, та ответила, что никаких документов у нее нет. Казалось бы, что после событий 11, 12 и 13 июня и двух уже произведенных описей иначе не могло и быть, если только подсудимые не имели в виду скрыть некоторые документы и ими воспользоваться. Но оказалось иначе: документы нашлись, и с убийственною для Ольги Петровны последовательностью. Опись происходила таким образом: смотрели сначала вообще все помещение и ничего не нашли, но затем наследница, госпожа Кунт, заметила, что этот поверхностный осмотр ни к чему не приведет, и попросила выдвинуть ящики комодов и шкафа. Ольга Петровна весьма неохотно должна была исполнить это желание, отперла комод, показала, что там только одни ковры и шторы, и хотела быстро задвинуть ящики, но г-жа Кунт пожелала удостовериться, и вот под коврами и шторами оказалось на 11 тысяч разных векселей покойного. Подсудимые говорят, что векселя эти не имели никакой ценности, что это был старый хлам, брошенный покойным в комод, когда этот комод перевозили к Онуфриевой перед переездом на дачу, а перевозил его все тот же покойный Иван, кучер. Против этого нельзя не возразить: прежде всего, не в характере покойного, как он здесь обрисовался, было бросать что бы то ни было из своих документов, но мы имеем и другое, более положительное доказательство того, что объяснения обвиняемых ложны: в комоде между векселями был вексель и Ле-Вассарь, о котором вы неоднократно слышали на суде. Защита огласила перед вами тот факт, что он будто бы был признан несостоятельным должником, и что конкурс его кончился по полторы копейки за рубль, но в настоящее время, уже за последние годы, оказывается, что Ле-Вассарь весьма состоятельный человек, получает большое содержание, что и по этим самым векселям женою покойного с него уже взыскано 6 тысяч рублей. Затем был там и документ Дубенского, которому еще не истекал и срок; кроме этих векселей, найденных в комоде, один вексель найден был в сумке при самой Ольге Петровне, которая сумку эту зачем-то открыла, и г-жа Кунт заметила в ней документ, который оказался векселем Калинина в 100 рублей. Ольга Петровна Занфтлебен говорит, что вексель этот муж ей дал для передачи Мышакову для взыскания, но она забыла это сделать. Очень понятно, почему она дает такое объяснение: будь вексель с бланком, как другие, она сказала бы, как говорит о других, что муж подарил ей его вместе с другими; но бланка нет, и вот она принуждена дать уже другое и совсем неудачное объяснение. Еще во время описи 13 июня на даче из чайного ящика Ольги Петровны был вынут конверт, в котором оказался вексель Кунт в 7 тысяч рублей; вексель этот, по словам Ольги Петровны, был передан ей мужем для возвращения после его смерти в виде подарка Кунт. Сама возможность этого опровергается и показаниями свидетелей, и содержанием духовного завещания, в котором сказано, что все долги детей отцу должны быть приняты в расчете при выделении им завещанных частей. При таких-то обстоятельствах некоторые документы из оставшихся после покойного и частью увезенных Гартунгом 11 июня, а частью оставленных у себя вдовою найдены в самых ненадлежащих, несвойственных местах при самых подозрительных и странных обстоятельствах. В суматохе старались припрятать векселя куда попало, чем и объясняется нахождение документов в разных местах. Таким образом, все документы, хотя и приведенные в известность и вошедшие в охранительные описи 15 и 16 июня, оказываются увезенными с дачи 11 июня с явными признаками намерения их похитить.

Затем, есть еще целый ряд документов, которые не только были похищены, и похищены, по-видимому, 11 июня вместе с другими документами, но и при всех описях были тщательно скрыты и утаены. Из этих тщательно скрытых документов известная часть пришлась на долю каждого из подсудимых, кроме графа Ланского. Ясные следы такого дележа бесспорно и положительно выяснены следствием. К каждому из подсудимых ведет один такой след преступления, выразившийся в том, что у каждого из них оказалось по одному векселю, похищенному и скрытому от описи. Я далек от мысли, что документы эти представляют все то, что досталось каждому на его долю; нет, это только образчик того, что осталось не разъясненным, не раскрытым, что вследствие похищения вексельной книги как подробного и точного списка всех документов не могло быть ни проверено, ни обнаружено. Начинаю их рассматривать. У Ольги Петровны был найден вексель, весьма ценный, в 7 тысяч рублей, принадлежащий Панчулидзеву. Этот вексель оказался у нее уже тогда, когда возникло предварительное следствие; строя фундамент для оправдания своих поступков, заявляя, что все векселя с бланками принадлежат ей, она включила в это заявление и этот вексель Панчулидзева в 7 тысяч рублей от 23 января 1876 года сроком на шесть месяцев. Ко дню смерти Занфтлебена срок платежа по этому векселю еще не наступил, его спрятали, и только при следствии он был отобран у поверенного Ольги Петровны Генерта. Этот вексель не попал ни в опись судебного пристава князя Ухтомского, ни в опись судебного пристава Жаринова; об этом векселе речь зашла только тогда, когда Ольга Петровна решилась категорически заявить, что все векселя с бланком мужа подарены ей, словом, вексель этот был утаен от описи, а следовательно, похищен. По объяснению Ольги Петровны, вексель Панчулидзева был ей передан покойным ее мужем в собственность при свидетеле Крапоткине, но это ложь, потому что свидетель Крапоткин безусловно отвергает такую ссылку на него Ольги Петровны. Замечательное объяснение дает по поводу этого векселя Алферов: «После последней описи, произведенной 16 июня в номере Ольги Петровны,— говорит он,— Ольга Петровна дала ему доверенность на взыскание по этому векселю и по другим таким же документам покойного с его бланками». Вместе с доверенностью Ольга Петровна передала ему в конверте и самые векселя, то были векселя Панчулидзева, Титова, Безобразова, Вырубова, Жукова, всего на сумму до 15 тысяч рублей. К этому объяснению нам придется еще возвратиться, пока же мы отметим только, что вексель Панчулидзева в 7 тысяч рублей вместе с векселем Титова и Безобразова были взяты с дачи, вовсе не предъявлены ни к одной из описей, хранились сначала у Ольги Петровны, а затем у Алферова, который, в конце концов, опять зачем-то передал их Ольге Петровне. По словам Алферова, вместе с векселем Панчулидзева был передан ему и вексель Жукова, и, между тем, этот последний вексель 12 июня еще был в руках Мышакова и Гартунга; значит, между 12 и 16 числом этот вексель для каких-то целей переходил у подсудимых из рук в руки. Оказывается, что если на долю Ольги Петровны пришелся вексель Панчулидзева, на долю Гартунга, между прочим, именно этот вексель Жукова в 2 тысячи. Вексель был небольшой, но по нему была и та первая уплата в 200—300 рублей, которую Гартунг успел получить. Велико и красноречиво значение обстоятельств, сопровождавших нахождение этого векселя у подсудимого; эпизод о векселе Жукова представляет одну из самых ярких, характерных страниц в настоящем деле, в грустной и темной истории преступления, составляющей его предмет.

Редко изобличается так подсудимый, как был изобличен Гартунг по поводу векселя Жукова, редко с таким неотразимым, безнадежным поличным в руках удается так настигнуть заподозренного, как то было с Гартунгом и векселем Жукова. В коротких словах я напомню вам этот небольшой эпизод. 12 июня Колпаков вместе с Николаем Занфтлебеном с известными вам целями были в квартире Гартунга; собираясь ехать вместе с Мышаковым к нему за вексельной книгой, Николай Занфтлебен заметил, что Гартунг как будто отозвал его в отдельную комнату; это свидетелю показалось подозрительным; он подошел к этой комнате и, незамеченный собеседниками, в неплотно припертые двери увидел такую сцену: Гартунг стоял против Мышакова, передавшего ему какую-то бумагу, которая по форме была похожа на вексель с протестом. Они о чем-то тихо говорили, и в заключение Гартунг бумагу положил в карман. Затем, дорогой, Николай Занфтлебен спросил у Мышакова, что ему говорил Гартунг в отдельной комнате; тот отвечал, что Гартунг давал ему приказания насчет похорон, но когда Николай Занфтлебен спросил его: а какой вексель Гартунг положил к себе в карман, то Мышаков смутился и сознался, что это был вексель Жукова, который хотел произвести по нему уплату. По возвращении в квартиру Гартунга Николай Занфтлебен, когда уже все документы, представленные душеприказчиком и Алферовым, были опечатаны, предложил Гартунгу роковой вопрос: он спросил его, все ли тут опечатано, что было им увезено с дачи накануне 11 июня? Гартунг ответил положительно и твердо: «Все», и тогда-то Николай Занфтлебен спросил его: «А какой же вексель у вас в кармане?» Гартунг, сконфуженный, смешавшийся, отрезанный от всякого отступления, был поставлен в горькую необходимость вынуть вексель из своего кармана; вексель этот и оказался векселем Жукова. Я полагаю, что весь этот эпизод не нуждается в комментариях и разъяснениях, что вывод, который следует отсюда сделать, неизбежен и ясен сам по себе. Я ограничусь только тем, что вексель Жукова прямо назову поличным преступления.

Что же говорит об этом векселе сам подсудимый? В обвинительном акте сопоставлена сущность прежних его ответов. На первом допросе, 28 августа, спрошенный еще в качестве свидетеля, Гартунг прямо отрицал у себя нахождение этого векселя, он сказал, что только слышал, что этот вексель находится у Мышакова. Тогда еще можно было говорить так, потому что тогда обстоятельства дела еще не были выяснены. На втором же допросе Гартунг уже вынужден был сознаться, что вексель Жукова был у него в руках, но был передан им Мышакову для взыскания. Мышаков же объясняет, что ему вексель этот был передан еще покойным, и уже он отдал его Гартунгу, который положил его на стол; затем он узнал, что Жуков хочет произвести уплату, и сообщил об этом Гартунгу. Оказывается, однако же, что вовсе не сам Жуков хотел платить по векселю, а что к нему явился Мышаков с запискою на карточке Василия Карловича Занфтлебена, в записке этой значилось, что Занфтлебен умер, а душеприказчик его просит произвести уплату. Жуков по указаниям Мышакова отправился к Гартунгу, и тот сказал ему: «Мне нужны деньги на похороны, не можете ли вы уплатить по векселю». Жуков уплатил, что мог: в один раз 100, в другой 150 рублей 16 и 17 июня. На эти числа подсудимый просил вас обратить особое внимание, потому что они, по его мнению, доказывают, что он не хотел скрыть от наследников время получения уплаты. Но важно и доказано вовсе не то, что он не скрыл времени уплаты, а важно то, что он самый вексель скрыл от описи, а затем стал даже получать по нему платежи. Если же впоследствии, при описи 13 июня, Гартунг и заявил приставу о существовании не представленного, однако ж, а только потом найденного у него по обыску векселя, то причина этого более чем понятна: ему больше ничего делать не оставалось, так как накануне, 12 июня, он был настигнут с этим векселем в руках.

Теперь о Мышакове. У него были найдены по обыску два векселя покойного: Панфилова и Баженова в 100 рублей каждый. По поводу первого из этих векселей Мышаков объяснил, что Панфилов находился в услужении у Василия Карловича и однажды, нуждаясь в деньгах, должен был занять денег и занял их у него, Мышакова, но вексель был написан на имя Василия Карловича Занфтлебена. Свидетель Панфилов это подтверждает, но мы не забудем, что он родственник Мышакова, что на предварительном следствии он не мог быть ни разыскан, ни допрошен, что сюда его пригласил сам подсудимый, Мышаков, и что на судебном следствии Панфилов с поспешностью и жаром подтвердил все, о чем бы его ни спросила защита. Как бы то ни было, такое объяснение Мышакова о векселе Панфилова прямо идет вразрез со всеми нашими свидетелями о характере, привычках и денежных делах покойного. Вексель Баженова, объясняет далее Мышаков, не имеет стоимости. Баженов здесь спрошен не был, и все усилия Мышакова и его защиты доказать это не удались. Во всяком случае, мы знаем, что вексель этот был скрыт от описи и только впоследствии, по обыску, найден у Мышакова.

На долю Алферова приходится принадлежавший покойному вексель Николая Занфтлебена в 1 тысячу 500 рублей, тот самый вексель, по поводу которого здесь еще на судебном следствии происходили такие оживленные прения, и обвинение в похищении которого, по-видимому, гораздо сильнее волнует Алферова, чем все то несравненно худшее, что ему приписывается в настоящем деле. Вексель этот также не попал в опись, и о нем никто и не слыхал до тех самых пор, как в августе 1876 г. в контору Николая Занфтлебена явился некто Грузов и заявил, что имеет взыскание с Николая Занфтлебена по векселю на имя его отца в 1 тысячу 500 рублей, когда же его спросили, каким образом вексель этот перешел к нему, Грузов в присутствии Эрнеста Занфтлебена, Лезина и Тамбурера сказал, что получил его от Алферова, который ему был должен и передал этот вексель в собственность, сказав, что сам получил его от Василия Карловича Занфтлебена как гонорар за ведение его дела. Это им показалось очень странным, потому что не в обычае было у покойного своих поверенных вознаграждать векселями. Грузову посоветовали возвратить этот вексель обратно Алферову как подозрительно ему доставшийся. Сам Алферов говорит нам, что вексель в 1 тысячу 500 рублей передал ему покойный Занфтлебен, предоставив распорядиться этим векселем по усмотрению, и если пожелает, то и обратить его в собственность. В единственное подтверждение таких своих объяснений он ссылается на то, что в марте или апреле 1876 года, и еще при жизни покойного, он представил Николаю Занфтлебену список его векселей, и в этом списке значился и его вексель от 4 ноября в 1 тысячу 500 рублей, о котором идет речь. Но так как несомненно, что покойный векселя свои передавал своим поверенным не в собственность, а только для взыскания, и так как из всей истории с Грузовым видно, что Алферов векселем на Николая Занфтлебена в 1 тысячу 500 рублей пользовался именно как своею собственностью, то если Алферову и удастся доказать, что вексель этот он получил еще от самого покойного, результатом таких его усилий будет одно: его придется обвинять и признавать виновным уже не в похищении, а в присвоении себе векселя, вверенного ему только для взыскания. С таким видоизменением обвинения я готов согласиться, но нелишним считаю вам заметить, что Николай Занфтлебен представил вам записку Алферова, в которой, действительно, значится вексель от 4 ноября, но не в 1 тысячу 500 рублей, а в 2 тысячи, причем эта цифра переправлена. Николай Занфтлебен говорит, что он переправил эту цифру на 1 тысячу 500 рублей, Алферов же, в свою очередь, утверждает, что переправа эта принадлежит ему. Алферов говорит, кроме того, что есть еще письмо, которое должно удостоверить получение им векселя еще при жизни Василия Карловича Занфтлебена; письма этого не оказалось, почему мы и не вправе что-либо на нем основывать. Мы вспомним и о расписке Грузова, которой тоже нет, и на которую ссылается Алферов как на доказательство того, что и он передавал ему вексель только для взыскания; эту расписку тщетно искал Алферов, но найти не мог, а Грузов умер и спросить его нельзя, так что Алферову, впервые заговорившему об этой расписке при следствии, уже после смерти Грузова, весьма удобно теперь делать в свое оправдание такие указания, которые проверить нет уже никакой возможности. Я повторяю, однако же, что не могу настоятельно утверждать того, что этот вексель в 1 тысячу 500 рублей находился именно в числе документов, похищенных 11 июня. Я полагаю, что вопрос о нем может быть разрешен так: если вы признаете, что этот вексель находился в общей массе увезенных Гартунгом документов, что Алферов не получал его от покойного Занфтлебена, то присутствие его впоследствии в руках Алферова, при намерении им воспользоваться, укажет на прямое участие Алферова в похищении; если же вы признаете правдивыми объяснения Алферова о том, что он вексель получил от самого Занфтлебена, то вам придется обвинить его в другом преступлении, а именно в том, что он, получив этот вексель для взыскания, присвоил его себе.

Нам предстоит затем обратиться к последнему векселю, скрытому от описи; он не приурочивается ни к кому из подсудимых отдельно, но приходится на всех их вместе, вероятно, потому, что вексель самый денежный, самый верный, самый завидный. Это тот вексель Базилевского, заменивший собою исполнительный лист на Суворова и Барятинского, в выгодах от которого все приняли посильное участие: на долю каждого из подсудимых досталась часть суммы, вырученной по этому векселю. История его не сложная, но убедительная. Князь Суворов был должен покойному Занфтлебену вместе с князем Барятинским. По векселям, ими выданным, поверенный Занфтлебена Озембловский производил в Петербургском коммерческом суде взыскание, по которому и получил исполнительный лист в 6 тысяч 600 рублей. Кроме этого исполнительного листа, у кн. Суворова были еще счета с Занфтлебеном. Пожелав совершенно расплатиться с ним, он через приятеля своего Бегичева предложил ему в уплату вексель Базилевского в 12 тысяч рублей, по которому было уже получено 4 тысячи и оставалось дополучить 8 тысяч. Таким образом, вексель этот вполне погашал долг Суворова. Принятый покойным, он хранился долго между другими документами и, что особенно важно для нас, после его смерти совершенно бесследно пропал. О существовании его наследники и власти достоверно и положительно узнали только в январе 1877 года, когда у Гартунга по обыску найдены были прямые указания на этот вексель, когда Николай Занфтлебен узнал, что по нему в Петербурге Мышаковым уже были получены деньги, когда у самого Мышакова была найдена расписка Гартунга в получении денег по векселю Базилевского. То был вексель драгоценный, обещавший сразу легко и много, его нужно было припрятать получше, подальше, так, чтобы никто не мог найти; в удобную минуту по нему, наверно, можно было получить уплату. Все это подсудимым прекрасно удалось.

Из показаний их самих и документов, найденных у них по обыскам, мы узнаем некоторые весьма интересные подробности о том, какими обстоятельствами сопровождалось получение денег по этому векселю. В июле, после того, как уже кончились всякие описи, в квартире Ольги Петровны, в номере ее сестры, было совещание. Сюда собрались все: душеприказчик Гартунг, Ланской, общий поверенный Алферов, а впоследствии и Мышаков; говорили, объяснились, узнали друг от друга, что по векселю Базилевского можно прямо получить деньги, удостоверились, что ему наступает срок 2 августа. Распорядителем этого совещания и главным деятелем его был, по словам Алферова, генерал Гартунг, который и сказал Мышакову, что ему нужно съездить в Петербург для получения денег, что он, Мышаков, как человек свой, не чужой, должен это важное, ответственное поручение по общему согласию исполнить. Мышакову был выдан документ, причем самым дружеским патриархальным образом, даже не взяли с него расписки и отправили его в Петербург. Там он, по-видимому, несколько дней ждал уплаты, так как Гартунг телеграммою приказал ему дождаться платежа и непременно привезти деньги, 8 тысяч рублей. Мышаков получил эти деньги с Базилевского, доставил их в Москву и передал Гартунгу. О получении этих денег, замечает Ланской, подсудимые не сочли нужным уведомить наследников. Еще бы! Могло ли быть иначе: тогда ведь уже ничем нельзя было бы воспользоваться. Что же сделали с этими деньгами подсудимые? Сдали их подлежащей власти, или, по крайней мере, как достояние наследников, как чужую собственность, свято в неприкосновенности хранили у себя? О, нет! Они поступили благоразумнее и проще, они поделили эти деньги между собой: Мышакову досталось 700 рублей за хлопоты, а хлопоты по взысканию, говорит Гартунг, по словам Мышакова, были большие, так как Базилевского нужно было разыскивать; по показанию же Суворова, хлопот не могло быть никаких, так как Базилевский вовсе не скрывался и за получением уплаты стоило только обратиться к его отцу в контору. Кроме того, на поездку в Петербург Мышакову было выдано около 100 рублей (80 и 15). Итак Мышаков на свою долю получил около 800 рублей. У Гартунга осталось до 7 тысяч 300 рублей; из них он выдал Ольге Петровне 2 тысячи рублей, а на долю Алферова пришлось 1 тысяча 500 рублей. Вероятно, за хлопоты и в вознаграждение по званию душеприказчика у Гартунга осталось все остальное. Очутился в стороне один лишь Ланской, который ничего не получил, а лишь участвовал в совещании и посылке Мышакова в Петербург. По получении денег с Базилевского состоялся замечательный расчет душеприказчика с Суворовым. Вы помните, что срок векселю Базилевского был 2 августа, а уплата по нему денег, как видно из телеграммы, найденной у Мышакова и других сведений, произошла 6 августа. Очевидно, только после этой уплаты долги Суворова могли считаться вполне уплаченными и погашенными. Между тем еще в июле Гартунг прислал ему через того же Мышакова расписку без числа, но от июля в том, что все долги его сполна погашены, так как по векселю Базилевского уже получена уплата. Эта расписка, писанная вчерне Алферовым, была выдана без всякой оговорки, без колебания и сомнения, по личному доверию к своим знакомым, из желания поскорее сделать им приятное! Судите сами, так ли действуют добросовестные душеприказчики, оберегающие вверенные им чужие денежные интересы.

Относительно векселя Базилевского показания подсудимых отличаются, по обыкновению, замечательным разнообразием. Так, Гартунг говорит, что этого векселя он даже не видал, что уже и совсем невероятно. Ольга Петровна объясняет, что получила его от мужа и передала Мышакову для дисконта, затем Мышаков передал этот вексель Алферову, а Алферов опять возвратил его Мышакову. Таким образом вексель обошел чуть ли не всех подсудимых. Мышаков говорит, что вексель ему передал из рук в руки Алферов, а съездить в Петербург за деньгами его просил Гартунг; Алферов же объясняет, что векселя Базилевского у него вовсе не было, а что вексель этот, действительно, Мышаков приносил к нему, но он, Алферов, его не взял и велел передать Гартунгу. При этом Алферов знаменательно добавляет, что сокрытию этого векселя из описей он чрезвычайно удивился. В конце концов из всех обстоятельств, касающихся векселя Базилевского, следует сделать такой несомненный и крайне неутешительный для подсудимых вывод: вексель Базилевского похищен у покойного Занфтлебена 11 июня между другими его документами и тщательно скрыт от всех охранительных описей и от наследников. Как нечто весьма выгодное и верное, он побывал в руках у каждого из подсудимых и был предметом разных совещаний и переговоров. Затем по этому векселю поспешно получили деньги, поделили их между собой и, нужно отдать им справедливость, сделали это весьма осторожно, весьма ловко, не в то самое время, когда по заявлению наследников в окружном суде и судебной палате шла гражданская тяжба с душеприказчиками, но уже после начатия предварительного следствия о их поступках, чуть не ввиду следственной власти, которой только в конце предварительного следствия удалось напасть на следы этой важной добычи преступления.

Затем несколько слов о также похищенных из имущества покойного векселях Безобразова и Титова. Безобразов и Титов — это старые и близкие друзья душеприказчиков, и особенно Ланского. Они были должны покойному Занфтлебену по векселям, оба на сумму около 3 тысяч. Этих векселей в описанном имуществе покойного в том виде, в каком оно было принято от Гартунга, не оказалось. Безобразов говорит, что свой долг уплатил Занфтлебену еще в декабре 1875 г., причем и вексель его был уничтожен, а Титов, по его словам, погасил свой долг в марте 1876 г. и тоже свой вексель получил обратно и его уничтожил. Между тем оказывается, что уже после смерти Занфтлебена, то есть после 11 июня, в руках Алферова, по собственному его показанию, находились эти самые документы, так что, с одной стороны, в одно и то же время векселя Безобразова и Титова как оплаченные были уничтожены, а с другой, как неоплаченные находились для взыскания у Алферова! Кому же верить? Вывод из этого можно сделать такой: векселя Титова и Безобразова не были вполне оплачены, остались у Занфтлебена после его смерти и 11 июня были похищены вместе с другими векселями, а затем уничтожены, потому что с друзей своих душеприказчики не считали возможным требовать уплаты. Алферов по этому поводу выражался весьма определенно, он подробно описал, какие именно векселя ему передала Ольга Петровна после смерти мужа. Их было всего на 15 тысяч: вексель Панчулидзева в 7 тысяч, Жукова на 2 тысячи, Вырубова на 3 тысячи, а остальные, следовательно, всего на 3 тысячи рублей, векселя Титова и Безобразова. Подержав у себя некоторое время эти векселя, он возвратил их обратно Ольге Петровне.

Господа присяжные заседатели! Быть может, внимание ваше уже утомлено, но настоящее дело так сложно, а всестороннее объяснение его так необходимо в интересах правосудия, что я решаюсь просить еще на некоторое время вашего внимания. Я пришел к тому заключению, что 11 июня, после смерти Занфтлебена, все принадлежавшие ему векселя были похищены, а из некоторых даже извлечены выгоды; это было для подсудимых тем удобнее, тем возможнее, что на большей части из документов, по крайней мере, на самых ценных, были бланки покойного Занфтлебена, что весьма облегчало пользование ими: возможно было пустить их в оборот или же продать их, или отдать векселедателям. Скоро, однако же, похищение было обнаружено, и дальнейшее пользование плодами кражи по необходимости, приостановилось. Тогда, вероятно, по совету опытных людей, придумали очень хорошую и остроумную уловку: стали утверждать, что большая часть увезенных с дачи векселей были еще покойным Занфтлебеном подарены в собственность Ольги Петровны; при помощи такого объяснения было всего легче объяснить и оправдать сокрытие от описи тех векселей, которые были от нее утаены. Этим способом казалось так удобно и так безопасно все свести к простому гражданскому спору о праве собственности на увезенные с дачи векселя. И вот вы слышали, как Ольга Петровна утверждала, что покойный Занфтлебен еще при жизни передал ей на 80 тысяч своих векселей по бланкам в полную собственность, так что ныне все эти векселя принадлежат ей. По поводу этого заявления прежде всего заметим, что 11 июня, в день смерти покойного, когда на дачу его прибыли наследники и между ними и вдовою происходили уже ссоры из-за оставшегося имущества, когда возник вопрос и о вексельной книге и о векселях Гартунга, тогда никакой речи об этих подаренных векселях на 80 тысяч рублей не было, никакого заявления о таком порядке вдова не сделала, ей, вероятно, еще не успели внушить его. То же самое повторилось и на другой день, 12 июня, и только на третий день, 13 июня, когда в квартире Гартунга уже кончилась опись, Ольга Петровна вышла откуда-то из внутренних комнат и заявила, что все векселя с бланками покойного принадлежат ей. Это заявление она поддерживала на предварительном следствии, поддерживает его и здесь на суде.

Нам предстоит рассмотреть его на основании данных, обнаруженных на судебном следствии. Я утверждаю, что это заявление с первого до последнего слова ложно, что векселя ей переданы ее покойным мужем не были, и что если она это утверждает, то только для того, чтобы, с одной стороны, оправдать себя, а с другой — удержать не принадлежащие ей, но увезенные ею вместе с Гартунгом векселя в своей собственности. Собственно говоря, даже не нужно было бы серьезно доказывать лживость такого объяснения; она представляется слишком очевидной: нельзя же, в самом деле, вас уверить, что все векселя покойного принадлежат подсудимой только потому, что на них его бланки, когда мы знаем, что и по завещанию ей всего-навсего назначена особая небольшая сумма в 10 тысяч рублей. Пока сама Ольга Петровна Занфтлебен не докажет, что векселя действительно были подарены ей мужем и поэтому принадлежат ей, мы не имеем ни права, ни основания верить, так как для нас является доказанным неоспоримо, что векселя, выданные на имя Василия Карловича Занфтлебена, принадлежат ему же и остались после его смерти как имущество его наследников. Для того, однако же, чтобы не возникло никаких сомнений в справедливости выводов обвинения, рассмотрим ближе это заявление подсудимой. Прежде всего, для чего именно поставлены были на векселях бланки, которые теперь дают возможность вдове сделать попытку присвоить себе самые ценные документы мужа? Объясняется ли происхождение этих бланков как-нибудь иначе, ближе к истине, естественнее и правдоподобнее? По единогласному показанию всех свидетелей, покойный ставил бланки на своих векселях только в одном случае, именно, когда передавал их своим поверенным для взыскания, так как доверенностей он обыкновенно не выдавал, и поверенные, как это, впрочем, довольно часто практикуется по вексельным делам, в силу бланков производили взыскания уже от своего имени, обеспечив вместе с тем самого Занфтлебена выдачей расписок в принятии от него векселей.

Я имел уже случай обратить ваше внимание на распределение самого качества всех векселей по категориям бланков. Во всем имуществе, вошедшем в описи 13 и 16 июня, векселей без бланков приходится всего на 17 тысяч, векселей с безоборотным бланком на 8 тысяч, а наибольшее количество векселей, на сумму около 80 тысяч рублей, осталось векселей с бланками ответственными. Покойный, говорят свидетели, держался порядка, общего многим дисконтерам: не получая уплаты по векселям или почему-нибудь желая сбыть их, он ставил свои ответственные бланки, по которым векселя вследствие его значительного кредита приобретали еще больше ценности; и затем передавал векселя другим лицам. Дарить же векселя на 80 тысяч рублей, хотя бы и жене, было совершенно не в характере и не в обычае Василия Карловича; все, что мы знаем об этом характере, безусловно противоречит самой мысли о возможности подобного подарка. Противоречат ей и все свидетели, с которыми покойный имел разговор об обеспечении своей второй жены: так, свидетелю Крапоткину покойный в конце 1875 г. говорил, что хочет обеспечить Ольгу Петровну всего тысяч на 6—7; другой свидетель, Жеребин, человек, близкий к покойному, но зато весьма далеко стоящий от настоящего дела, также удостоверил, что незадолго до своей второй женитьбы Василий Карлович Занфтлебен говорил ему, что обеспечил Ольгу Петровну 7 тысячами чистых наличных денег из числа 15 тысяч рублей, только что полученных им от Талызина. Свидетелю присяжному поверенному Спиро покойный незадолго до своей смерти сказал, что хотел бы обеспечить жену свою, потому что боится, чтобы ее не обидели. Когда же Спиро заметил, что он еще при жизни может передать ей свои документы по бланкам, покойный, ответив отрицательно, произнес замечательные слова, он сказал: «Да, передать, а там и поминай ее как звали». Вот какое грустное сомнение гнездилось в мыслях старика, вот что должно было удержать его и в самом деле удержало от такой передачи! Мы знаем его упорный, подозрительный характер, его скупость; в отношениях даже к своим близким, к детям, даже в мелочах у него всегда примешивался денежный интерес. Возможно ли на основании одного только заявления подсудимой допустить, чтобы такой человек без оглядки, без мысли и соображения о будущем и возможных его случайностях еще при жизни щедрой рукой отдал все наиболее ценные свои документы на сравнительно огромную сумму своей второй жене, которая, по собственному его убеждению, была привязана к нему главным образом материально, и из материальных же побуждений была в состоянии его оставить?! Свидетели почти в один голос утверждают, что такая передача векселей была немыслима и невозможна, тем более, что в тот самый момент, когда, по словам г-жи Занфтлебен, совершился этот подарок, покойный даже нуждался: на него поступали взыскания, денег на расплату у него не было; ему ли было передавать свои векселя в полную собственность женщине, которая, хотя и стала его женой, но всякую минуту могла его бросить и уйти? Лучшим доказательством невозможности этой передачи и, следовательно, лживости заявления Ольги Петровны, служит содержание духовного завещания, оставленного покойным. По этому завещанию, в котором воля покойного определена весьма точно, Ольге Петровне назначено всего 10 тысяч рублей, не более и не менее, с просьбой немедленно выдать ей их наличными деньгами. Вот все, что покойный имел в виду сделать для своей второй жены.

Обеспечение в таком размере является естественным и, по свидетельским показаниям, вполне соответственным характеру покойного и его предсмертным отношениям к Ольге Петровне, в которой он видел не столько жену, сколько сиделку. Я полагаю также, что если бы Василий Карлович Занфтлебен, как утверждает подсудимая, и пожелал действительно передать ей свои векселя, то всего ближе и проще было бы ему эту передачу удостоверить двумя строчками, помещенными в конце духовного завещания. Между тем ничего подобного нет, кроме наличности бланков, происхождение которых нам известно и объясняется совершенно другим путем, имеется только одно голословное ее заявление, что векселя ей подарены. Проверяя шаг за шагом это заявление, мы прежде всего наталкиваемся на кассовую книгу покойного, из которой видно, что до самой смерти его Спиро, Жуков, Вырубов и другие платили ему проценты по тем самым векселям, которые, как утверждает Ольга Петровна, были ей переданы и принадлежат ей. Впрочем, она и тут не смущается и продолжает говорить, что муж подарил ей векселя, а проценты по ним продолжал получать сам; к сожалению, и это объяснение не выдерживает никакой поверки. Сама Ольга Петровна показывала прежде, что векселя ей были переданы мужем в марте 1876 г., а затем самым странным образом изменила свои показания и стала говорить, что она получила их в конце апреля, что они хранились у нее, в ее собственном столе. 11 июня, передавая все документы Гартунгу, она вынесла и их из своей комнаты и отдала ему. Подсудимый Гартунг, вообще не имеющий никакого желания ей противоречить, все-таки не решается утверждать, что это было на самом деле так, он объясняет, что все было им взято из письменного стола покойного, и Ольга Петровна никаких документов из своей комнаты ему не приносила. Затем, если векселя действительно принадлежали ей, зачем же было передавать их генералу Гартунгу? Почему, в таком случае, она не передала ему и другие свои вещи для охранения? Она говорит, что боялась, что наследники отнимут у нее эти векселя, но возможно ли, правдоподобно ли, чтобы наследники стали отнимать у нее то, что и без того перед законом составляет их неотъемлемую наследственную собственность, так как векселя написаны на имя их отца, а поставленные на них его ответственные бланки отнюдь и ни в каком случае не удостоверяют передачу их его жене. Не лишено значения и то, что Гартунг ни 12 июня Колпакову и Николаю Занфтлебену, ни 13 июня при производстве у него в квартире описи ни единым словом не упомянул о принадлежности векселей Ольге Петровне.

Затем заметим, что сами участники преступления не верят факту передачи векселей Ольге Петровне. Гартунг утверждает, что Занфтлебен говорил ему об обеспечении своей жены по духовному завещанию в 10 тысяч рублей, но ни о каком другом обеспечении никакой речи не было и, когда 11 июня ему, Гартунгу, Ольга Петровна впервые сказала, что векселя переданы ей мужем в собственность по бланкам, подсудимому это заявление показалось весьма странным. А если странным показалось оно Гартунгу, тогда тем более странным и подозрительным кажется оно нам теперь. Алферов также объясняет, что Василий Карлович Занфтлебен показывал ему завещание, советовался с ним о его форме, но решительно ничего не говорил ему о передаче Ольге Петровне на 80 тысяч рублей векселей в обеспечение. Далее, есть у нас еще и другие доказательства, быть может, и еще более веские: между векселями, будто бы переданными Ольге Петровне, имеется вексель Спиро, выданный им покойному 10 мая 1876 года. Это уж окончательно непонятно и необъяснимо; если объяснение Ольги Петровны о передаче ей мужем векселей справедливо, то оказывается необходимым допустить, что то, что явилось на свет в мае месяце, уже могло быть передано одним лицом другому в марте или апреле?! На векселе Спиро, таким образом, покойным был поставлен бланк, и вексель этот подарен им своей жене месяцем раньше, чем самый вексель тот был написан?! Когда Ольге Петровне пришлось выяснить это щекотливое место ее объяснений, когда ей напомнили о нем, она сразу переменила тактику и, забыв прежние свои показания, уличенная и смутившаяся, стала говорить, что все векселя были ей переданы в апреле, а один вексель Спиро в мае того же года. Но ведь это грубо, шито белыми нитками и такому объяснению никто не поверит! Есть и другой вексель, Панчулидзева, в 7 тысяч, который также значится в числе векселей, будто бы переданных ей по бланку. Что мы знаем об этом векселе? Свидетельница Матюнина, весьма благоприятствующая подсудимым, сообщила нам, что этот вексель был в ее присутствии подарен Василием Карловичем Занфтлебеном своей жене в ноябре 1875 года. Как же выйти из этой новой дилеммы? Что-нибудь одно, или в конце апреля, или в ноябре 1875 г., а в разное время вряд ли можно дарить один и тот же предмет!

Однако же факт передачи векселей подтверждается свидетелями Бегичевым, Хемниц и Крадовиль. О показании Бегичева на предварительном следствии в смысле его оценки я не могу сказать многого. Бегичева на суде не было, мы не имели возможности слышать устного разговора, не могли подвергнуть его благодетельно действующему на некоторых свидетелей перекрестному допросу; весьма вероятно, что путем такого допроса и мы, и сам Бегичев пришли бы к несколько иным выводам; как бы то ни было, нельзя не вспомнить, что Бегичев — близкий приятель подсудимых и в то же время такой же, как и они, должник покойного, и что по этому письменному его показанию, идущему прямо вразрез со всеми другими обстоятельствами дела, вряд ли можно придавать сколько-нибудь решительное значение. Точно также показания сестер покойного, Хемниц и Крадовиль, вряд ли нуждаются в опровержении; не говорим уже о их прежней вражде с покойной женой Занфтлебена и тесной приязни со второй женой его, подсудимой, стоит только несколько остановиться на одной черте их же собственных показаний. Покойный брат их, по их словам, сказал им весной 1876 г., что обеспечил свою жену суммой в 80 тысяч рублей; когда же они спросили у него, оставляет ли он что-либо по завещанию им, сестрам своим, то Занфтлебен, отвечая утвердительно, заявил им, что передал об этом своей жене и что «от Ольги после все узнаете». Оказывается, однако, что по завещанию Крадовиль и Хемниц, несмотря на видимую заботливость покойного обо всех родных своих, не получают ничего. Взамен же этого Ольга Петровна великодушно заявляет, что муж ее именно с тем и передал ей на 80 тысяч векселей, чтобы она из этой суммы 27 тысяч рублей выделила его бедным сестрам.

Отсюда понятно, что именно в настоящую минуту соединяет свидетельниц и подсудимую, что заставляет их по поводу факта передачи векселей сочувствовать друг другу и впадать в один и тот же тон. Не в том ли кроется причина такой трогательной гармонии, что сестры прямо и непосредственно заинтересованы в участи вдовы и ее показаний, что их прямая денежная выгода зависит от разрешения вопроса о передаче векселей в пользу или во вред Ольге Петровне. Если по суду объяснения ее об этой передаче будут правильны, векселя достанутся ей, то, в силу ее же заявления, свидетельницы получат свои доли; вот они и подтверждают, сколько могут, все, что угодно подсудимой. Быть может, это и не так, но при таких сомнениях можно ли решиться показания Крадовиль и Хемниц класть в основание своего суждения? Вот почему трудно не признать, что гражданский спор о праве собственности на векселя, так смело и решительно заявленной Ольгой Петровной, сводится к такой, уже не гражданской, а уголовной постановке дела, по которой предусмотрительный и благоразумный похититель, похитив у умершего деньги, говорит потом в свое оправдание, что деньги эти он получил от умершего в подарок. Потерпевший ведь не воскреснет, его не спросят, могила тайн своих не выдаст, как же не рассчитывать на безнаказанность?

Таким же явным отпечатком выяснены и отмечены все объяснения подсудимых, Гартунга и Ольги Петровны, по поводу обвинения Гартунга в похищении с участием Ольги Петровны и Мышакова в общей массе документов, увезенных им 11 июня, собственных своих векселей на имя покойного Занфтлебена на сумму всего более 6 тысяч рублей серебром. Объяснения эти, как падение перед теми неотразимыми уликами, которые дало нам следствие, имеют особенную важность в настоящем деле, так как по убеждению обвинительной власти первый мотив преступления, первый шаг по пути к нему для Гартунга было именно это похищение и истребление собственных векселей. То была могучая побудительная причина, соблазн, с которым он не справился, и который толкнул его на преступление. Генерал Гартунг должен был Занфтлебену всего, по пяти векселям, сумму в 6 тысяч 500 рублей, из которых один вексель, в 1 тысячу, был выдан Гартунгом вместе с Ланским. После того как Гартунг 11 июня забрал и увез к себе все документы покойного, после того как все отобранное у него и разысканное в других местах имущество было приведено в известность, оказалось, что между документами в составе этого имущества собственных векселей Гартунга уже нет, что они исчезли. Куда и как, вот в чем вопрос? Четыре голых факта, друг с другом сопоставленных, подсказывают на него роковой изобличающий ответ.

Во-первых, и в 1876 году Гартунг был должен покойному 6 тысяч 500 рублей по векселям, которые хранились у покойного в общем документальном его имуществе. Во-вторых, 11 июня 1876 г., сейчас же после смерти Занфтлебена, должник его Гартунг, забрал и увез все оставшееся имущество, в том числе и все документы. В-третьих, документы эти, неопечатанные и неописанные, около суток находились в безотчетном распоряжении Гартунга, и в-четвертых, по отобрании их от Гартунга между ними собственных его, им выданных векселей уже не нашлось! В объяснение такого знаменательного сцепления фактов Гартунг говорит, что он действительно в 1876 г. был должен покойному, но долг свой уплатил ему сполна, и векселя свои на его имя уничтожил, а затем занял такую же сумму у Ольги Петровны, выдал ей совершенно такие же векселя, которые и не исчезли, а налицо все до одного. Обвинение же утверждает, что это объяснение ложно, что Гартунг при помощи Ольги Петровны и Мышакова 11 июня свои векселя похитил и уничтожил, а уж потом, когда явилась опасность, когда возникло дело и в отдаленном будущем смутно и неясно мелькнула перспектива суда, тогда точные подобия похищенных векселей были написаны на имя Ольги Петровны и придумано слышанное вами объяснение об уплате долга покойному. Объяснение довольно остроумное, ловко обдуманное, смело высказанное, но, к сожалению, неудачное, опровергнутое, разрушенное. Прежде всего кидается в глаза само собою явное неправдоподобие всего рассказа об обстоятельствах, при которых совершилась эта передача. Гартунг, повествуют подсудимые, привез деньги Занфтлебену в уплату своего долга в то время, когда покойный нуждался в. деньгах. Что же сделал Занфтлебен? Он взял эти деньги и тут же подарил их своей жене! Генералу же Гартунгу возвратил его векселя. А Гартунг, несмотря на то, что только сейчас уплатил долг мужу, тут же опять занял ту же сумму у жены и выдал ей точно такие же векселя! Было ли это хоть сколько-нибудь согласно с характером, привычками, взглядами и состоянием дел Занфтлебена? Это вопрос, который, я полагаю, не трудно разрешить. Бывают на свете странности, странные поступки и странные сделки, но есть пределы, за которыми странное сразу переходит в неправдоподобное и подозрительное. Странность же сделки, сообщаемой подсудимым, я могу сравнить разве только со странностью такого положения, когда должник хочет уверить, что он охранял от расхищения имущество своего кредитора, и в том числе свои же векселя. Относительно самого времени такой сделки подсудимые впадают в самое грубое разноречие между собой. Так, Ольга Петровна утверждает, что векселя были переписаны на ее имя в январе 1876 г., по словам Гартунга, это произошло месяцем позже, в феврале. Далеко не в пользу достоверности факта говорит и такое разноречие, но что же думать и сказать об этой достоверности ввиду показания весьма расположенной к подсудимым свидетельницы Матюниной? Если даже предположить, что по отношению к одному из важнейших пунктов своих оправданий Гартунг мог ошибиться целым месяцем, то как же согласовать все это с показанием Матюниной? Она показала, что дала взаймы деньги Занфтлебену, который передал ей в обеспечение долга, между прочим, один вексель Гартунга в 1 тысячу рублей на его имя; вексель этот был написан от 5 марта 1876 г. Затем покойный вскоре прислал к ней Мышакова за этим векселем, она отдала его, а 9 марта вексель этот был возвращен ей переписанным, и уже на имя Ольги Петровны. Итак, одни и те же векселя были переписаны, т. е. одно и то же событие совершилось и в январе, и в феврале, и в марте...

Не следует ли отсюда заключить, что события этого не совершалось вовсе, что объяснения подсудимых о нем ложны, потому что они, как это часто бывает, плохо сговорились между собой, и это разноречие, ими не замеченное, их выдало. Векселя, говорит Гартунг, были переписаны на имя Ольги Петровны, но почему же в кассовой книге покойного до самой его смерти, по 6 июня, значится уплата ему процентов по этим векселям? А потому, по-прежнему ничем не смущаясь, отвечают нам, что векселя были переданы Ольге Петровне, проценты же поступали в собственность ее мужа. Подсудимым, впрочем, уже не в первый раз приходится выказывать так свое бесцеремонное и смелое, чтобы не сказать больше, отношение свое к факту переписки векселей Гартунга. 13 июня, во время описи в его квартире, на вопрос наследников, где же находятся эти векселя, которые, по мнению их, должны быть здесь, в описываемой массе, граф Ланской дал весьма решительный, прямой ответ: «здесь, так здесь, а нет, так нет», т. е. в переводе с образного языка графа Ланского на язык общеупотребительный, хоть их и нет, хоть они и исчезли, да все уж обделано, концы спрятаны, и вам, наследникам, остается покориться и молчать.

И в самом деле, тогда у подсудимых все уже было кончено, все подготовлено, по крайней мере, все нужное и главное...

Алферов идет гораздо дальше Ланского; в своих пространных объяснениях он прямо даже заявил свое глубокое личное убеждение в том, что векселя Гартунга переписаны после смерти Занфтлебена, другими словами, свое глубокое убеждение в лживости показаний Ольги Петровны и генерала Гартунга. Судебная практика представляет немало примеров такого оговора из-за угла: г. Алферов с вредной для его сотоварищей откровенностью смело идет по торной дороге, проложенной многими его предшественниками на скамье подсудимых. По-видимому, он увидал, что дело плохо, что некоторые важные факты обвинения удостоверяются твердо, вот он и спешит зайти вперед и, по возможности сваливая с себя вину, перенести ее на других, а самому стать за ширмы. С таким поведением Алферова мы, впрочем, еще встретимся. Нельзя, как бы то ни было, не согласиться с высказанным убеждением, потому что было время, когда и сама Ольга Петровна уже после смерти мужа выражала убеждение в несомненном существовании векселей Гартунга на его имя. Когда 11 июня наследники приехали на дачу в Леоново и узнали, что все имущество увезено Гартунгом, они спросили, где же векселя самого Гартунга? Вдова положительно и прямо отвечала им, что Гартунг взял все бумаги, в том числе и свои собственные векселя; при этом она сказала, что он должен покойному по векселям более 5 тысяч рублей, затем, вечером того же дня, она уже стала говорить, что, как ей кажется, Гартунг уплатил ее мужу половину своего долга и остался должен только около 3 тысяч. Уже на другой день, 12, когда на дачу явился становой пристав, Ольга Петровна впервые заявила, что Гартунг ничего мужу ее не должен, а должен ей, подсудимой, ту же сумму. Защита тщательно расспрашивала свидетелей в разъяснение того обстоятельства, виделась ли Ольга Петровна с Гартунгом в промежутке времени между 11 и 12 и успела ли она сговориться с ним? Защита несколько ошиблась в своих предположениях о выводах обвинения: было бы слишком детским, простодушным объяснением мнение о том, что если Ольга Петровна не виделась с Гартунгом, то не могла и сговориться с ним и на основании такого уговора изменить свои показания о векселях; ей вовсе не нужно было для этого видеться с ним, все объясняется очень просто, той растерянностью и тем же расстройством, на которые она ссылается для оправдания своих противоречий. Когда 11 июня с дачи уехал Гартунг и скоро, вслед за ним, нагрянули наследники, требуя от нее отчета, она, расстроенная их требованиями, сгоряча легко могла, не сообразив, в чем дело, проговориться о векселях, но скоро вслед за тем опомнилась, успокоилась, сообразила и стала поправляться. Так впервые и мог возникнуть фактический рассказ о переписке векселей. Наконец, если даже Ольга Петровна не ездила в Москву, не видела Гартунга с вечера 11 до 12 июня, то разве это исключает возможность стачки; кто ж поручится, что не было переслано записки, хоть бы через Зюзина, или через Мышакова, или через другого верного слугу.

Вспомните показание свидетеля Стежинского, которому Мышаков на похоронах Занфтлебена не без дерзости бросил такую фразу: «Наследники покойного ничего не получат, потому что векселя уже переписаны». Смысл этих слов был, по удостоверению свидетеля, такой, что тот, кому нужно, свое дело уже сделал, и ему бояться нечего, наследникам наследства не видать! Слова эти прямо совпадают с заключением обвинения о том, что векселя Гартунга были похищены, истреблены, а затем, по возбуждении дела, переписаны на имя Ольги Петровны. Волей-неволей приходится ей, однако, объяснить, почему же в таком случае в кассовой книге ее мужа до 6 июня записана уплата ему процентов Гартунгом; на это у Ольги Петровны есть один обычный ее ответ: деньги по векселям Гартунга муж подарил ей, а проценты по векселям, вновь написанным на ее имя, она в свою очередь уступила мужу. Это неизменное объяснение подсудимой я предоставляю вам самим обсудить и оценить по достоинству. Замечательно еще и вот какое обстоятельство: если верить рассказу подсудимых о поводах к переписке векселей Гартунга по желанию самого Занфтлебена и о подробностях этой переписки, то окажется, что новые векселя, на имя Ольги Петровны, были написаны на числа и сроки старых векселей на имя покойного, с которых они были как бы копиями, так как Гартунг и у подсудимой будто бы занял ту же сумму и на тех же условиях, что и у покойного ее мужа. Между тем при сравнении записей старых векселей по книгам Занфтлебена с имеющимися при деле новыми векселями на имя Ольги Петровны, те и другие оказываются далеко не совпадающими. Так, в старых векселях вексель, подписанный Гартунгом вместе с Ланским, значится от 8—18 числа, а в новых тот же вексель уже почему-то от 30 числа. Если бы новые векселя прямо и точь-в-точь переписывались со старых, еще существующих и только лишь обреченных на уничтожение и замену, такой ошибки или такого ничем не вызванного недоразумения произойти бы не могло. Но ошибка эта становится вполне понятной и объяснится очень просто, как только мы предположим, что новые векселя были написаны уже по возбуждении дела, когда явилась в них необходимость, долго спустя после похищения и истребления, так что списывать было не с чего, по книгам было справиться нельзя, они уже были отобраны, приходилось писать на память; вот и вкралась маленькая, незаметная, но предательская ошибка. Далее, как объяснить и согласить между собою, с одной стороны, показание Ланского о том, что свою часть долга по общему с Гартунгом векселю на имя покойного от 8—18 числа он погасил еще в апреле 1876 г., с присутствием его же надписи на таком же векселе уже на имя Ольги Петровны от 30 числа и с одним из его писем, отобранным у Гартунга и относящимся к августу, сентябрю и октябрю 1876 г., в котором он сообщает, что во исполнение его, Гартунга, желания дал Ольге Петровне свою подпись на этом векселе. Наконец, подсудимые видят лучшее доказательство своей правоты в расплате Гартунга с Ольгой Петровной по двум новым векселям. Гартунг говорит: «Меня обвиняют в похищении у покойного своих векселей, но какая же была мне цель их похищать, когда я по таким же векселям заплатил вдове; ведь мне все равно, кому платить!» Опять, заметим мы на это, далеко не все равно! Кто же не поймет сущности этой пресловутой расплаты: понятно, что раз человек пошел на преступление, он должен идти уже до конца. Ведь было бы нелепо и смешно, если бы по новым векселям, переписанным для скрытия следов преступления, для виду, на имя Ольги Петровны, она не стала бы взыскивать с Гартунга; тогда всякий прямо сказал бы, что это долг фиктивный, не векселя, а что-то вроде декорации из вексельной бумаги. Эта расплата через нотариусов произошла, если вы помните, в октябре 1876 года, т. е. через 3 месяца после начала предварительного следствия. Ольга Петровна предъявила сначала один вексель ко взысканию. Гартунг внес в уплату 1 тысячу рублей нотариусу и, не довольствуясь возвращением ему векселя с надписью об уплате, для чего-то взял от нотариуса Тарасова особое удостоверение в уплате. Затем то же самое повторилось и с другим векселем, предъявленным Ольгой Петровной; опять уплата через нотариуса, уже другого, Шубинского, опять взятие удостоверения об уплате, но опять, как и в первом случае, деньги вносятся, векселя возвращаются, словом, все устраивается через того же Егора Мышакова, верного слугу обеих сторон — и векселедателя, и векселедержательницы. Если только мы будем выходить из того положения, что Гартунг и Ольга Петровна действовали в настоящем деле сообща, то факт торжественной расплаты явится перед нами в свете, вряд ли особенно благоприятном для подсудимых. Это довольно ловко придуманная уловка, отвод подозрения, способ спрятать концы. И как немного было нужно для этого приема: свободная на несколько дней 1 тысяча рублей наличных денег, спокойно и безопасно переходившая из кармана Гартунга в руки Мышакова, из рук его в карман Ольги Петровны, а потом, вероятно, опять в карман Гартунга, векселя, писанные задними числами, немного беззастенчивой смелости и апломба, вот и вся комедия расплаты разыграна, и ее участники могут прямо указывать на нее как на доказательство своей невинности. С этой целью взяты и удостоверения нотариусов об уплате по векселям; иначе они были бы совершенно лишними. Судите сами, много ли стоит этот решительнейший из аргументов в пользу подсудимых!

Мы видели, таким образом, что из всех похищенных документов могла быть извлечена, а частью и была извлечена прямая выгода. Но все это можно было совершить при одном условии: при отсутствии всякого документального несомненного доказательства наличности у Занфтлебена тех или других документов; при таком доказательстве, при подробном списке всех наличных документов, всякий недочет в них всегда можно было бы проверить, и виновные в таком недочете были бы пойманы на первом же шагу. Такое несомненное доказательство, такой подробный список всех наличных документов остался после покойного, но он исчез теперь, его уже нет, и я утверждаю, что он был похищен. Это та вексельная книга, о которой здесь так часто и так много говорилось. Куда она девалась, как она пропала, никто не знает. Но зато с достоверностью известно и доказано, что она существовала в промежутке времени между 11 и 12 июня, то есть между увозом векселей с дачи Гартунгом и опечатанием их в его квартире Колпаковым и Николаем Занфтлебеном. В тот же промежуток и в тех же руках, руках Гартунга, она и исчезла. Кому же и зачем могло быть нужно ее исчезновение? Существенное, драгоценное значение этой вексельной книги доказывать почти нечего: между вами я вижу торговых людей, которые сразу поймут, что восстановить без этой книги наличность долгового имущества Занфтлебена ко дню его смерти совершенно невозможно; этого никак нельзя сделать по сохранившимся двум его счетным книгам: приходо-расходной, или кассовой, и алфавитной.

Покойный Занфтлебен был дисконтер, все состояние его осталось в векселях, в кассовую же книгу записывался приход и расход не по одним только векселям, а и по всем другим операциям покойного, по его личным, семейным и домашним счетам. Оставшимся книгам была произведена и бухгалтерская экспертиза, но эксперты наотрез отказались дать свое заключение о наличности имущества по этим книгам; эксперты прямо высказали, что между книгой кассовой и алфавитной нет никакой связи, что по количеству и свойству оставшихся после покойного долговых документов необходимо заключить, что была другая книга, в которой были записаны именно векселя, сумма каждого, векселедатель, дубликаты, отметки о платеже капитала и процентов, словом, все относящееся к каждой отдельной вексельной операции покойного. Целый ряд свидетелей, человек 10, в разное время видели эту вексельную книгу у Занфтлебена; если мы проследим этот ряд, то увидим, что он начинается с 1875 года и кончается последним днем перед кончиною Занфтлебена. Так, Крапоткин видел вексельную книгу в конце 1875 года, в декабре, Лезин в январе 1876 года, Лентовский и Жеребин в феврале, Спиро в марте, Жуков около того же времени, Стежинский уже в Леонове, на даче, за две недели до смерти Занфтлебена, а сын его Василий Занфтлебен утверждает, что она была у покойного до самой его смерти. Сама Ольга Петровна категорически признала перед вами, что вексельная книга была цела в момент смерти ее мужа и лежала на его письменном столе, куда же потом она исчезла, ей будто бы неизвестно. По единогласному удостоверению свидетелей, покойный до последней минуты с ней не расставался, он вел в ней сам свои заметки, хранил ее у себя на письменном столе, часто пересматривал и чуть ли не всем должникам своим говорил, что в случае смерти его книга эта будет служить единственным доказательством по их расчетам; так, например, в вексельной книге были все отметки о дубликатах и только по ней можно определить действительную сумму, данную покойным взаймы под вексель. Между тем как по кассовой книге было невозможно даже приблизительно проверить документы и установить наличность их, по вексельной книге во всякую данную минуту было весьма легко это сделать и притом с совершенною точностью. Книга эта велась таким образом, что совокупность записей незачеркнутых, т. е. векселей неоплаченных, всегда соответствовала наличности имевшихся у покойного в данную минуту документов. Ольга Петровна говорит, что в последнее время перед смертью Занфтлебена вексельная книга уже вышла из употребления и, замененная алфавитной книгой, была в грязном и ветхом виде; в подтверждение этого она даже сослалась на собаку, которая будто бы всегда таскала эту книгу. К сожалению, это такое указание, которое проверить мы никак не можем, что же касается до замены вексельной книги алфавитной, то обстоятельство это опровергается не только показаниями всех свидетелей, не только свойством и содержанием алфавитной книги, едва начатой, писанной рукой самой подсудимой и не имеющей ровно никакого значения, но даже и показанием той же Ольги Петровны, которая проговорилась, что до последнего времени вносила некоторые сведения в вексельную книгу, т. е. вела ее. Когда наследники 11 июня приехали на дачу, то Ольга Петровна на вопрос о вексельной книге ответила, что ее взял Гартунг, которому она передала все книги, оставшиеся после смерти мужа, в том числе и вексельную. Затем в квартире ген. Гартунга 12 июня произошел весьма интересный эпизод: когда Николай Занфтлебен спросил у него, где вексельная книга, подсудимый, не отрицая нахождения ее у него в руках, сказал, что передал ее Мышакову для того, чтобы выписать фамилии лиц, которых нужно было пригласить на похороны. Странные приглашения на похороны посредством вексельной книги! Поехал он к Мышакову вместе с ним самим, но у Мышакова оказалась вовсе не вексельная, а другая, совершенно ненужная, памятная книжка.

Два месяца спустя случилось другое происшествие, так же, как приведенный эпизод, доказывающее, что вексельная книга, увезенная с дачи Гартунгом, исчезла у него в руках. Один из должников и неплательщиков покойного, Федосеев, скрывался одно время от долгов у самого Гартунга, своего приятеля. В гостинице «Англия» он был настигнут наследником, Николаем Занфтлебеном, его поверенным Колпаковым и родственником Яблоновским; они, предъявив Федосееву поимочный лист, пригласили его следовать за ними и за сопровождавшими их полицейскими чиновниками в долговое отделение. Федосеев, конечно, не желая подвергнуться таким неприятным последствиям своего долга, заявил наследникам, что они неправильно взыскивают такую сумму его долга по векселям, так как он был должен их отцу гораздо меньше, а весь излишек долга произошел лишь оттого, что покойный брал с него дубликаты. Наследники заметили, что восстановить и определить этого теперь (это было в августе 1876 года) уже невозможно вследствие того, что пропала вексельная книга; тогда Федосеев сказал, что вексельная книга, как он слышал от Гартунга, цела, что она найдется и будет своевременно представлена. Почувствовав впоследствии, что у него вырвались слова, весьма неблагоприятные для его приятеля, Федосеев в своем показании при следствии поспешил объяснить, что он от самого Гартунга ничего о вексельной книге не слыхал и что уже сам он на основании заявления генерала о том, что ему известна сумма действительного его, Федосеева, долга, заключил о целости вексельной книги как существенного документа для определения этой суммы. Плохая, безотрадная для подсудимого, хотя и приятельская поправка! Подсудимый Алферов со свойственной ему откровенностью, когда дело идет не о нем, а о других, сообщил нам, что и он знал важное значение вексельной книги и что он, Алферов, даже совершенно убежден в ее уничтожении. Уж если Алферов убежден в этом, то как же нам не держаться того же убеждения, когда приходится судить самого Алферова, который также не совсем чужд пропаже этой книги, которому также весьма полезно было ее уничтожение для того, чтобы иметь возможность вместе с другими скрыть векселя от описи и воспользоваться разными связанными с этим выгодами. Итак, сомнения быть не может, что вексельная книга была похищена и уничтожена, и обвинение в этом падает на подсудимых Гартунга, Ольгу Занфтлебен и Мышакова с неотразимой роковой силой.

Уж после того, как по настоящему делу было начато предварительное следствие, Гартунгом были сделаны через Яковлева, друга Яблоновского, и других неоднократные попытки к примирению с потерпевшими; он старался покончить дело миром на таких условиях: Гартунг отказывался от звания душеприказчика, но с тем, чтобы наследники выдали ему обязательство, что никаких претензий по поводу имущества покойного они к нему не заявляют. Так вряд ли станет поступать невинный человек, сильный сознанием своей правоты; он презирает своих клеветников и не боится их, он не унижается до того, чтобы входить с ними в сделки, чтобы ценою отказа от своих законных прав и справедливых действий покупать примирение, чуть не вымаливать его...

Я вряд ли был бы прав, если б утверждал, что генерал Гартунг совершил похищение векселей Занфтлебена единственно для того, чтобы доставить выгоду себе и другим подсудимым, своим соучастникам. Пользуясь званием душеприказчика, он не забыл и своих приятелей, которых было много между должниками покойного. При всякой возможности он в явный ущерб интересам наследников делал поблажки своим хорошим знакомым, разоблачая тем свое странное отношение к принятому на себя званию. Так, когда с Бегичева были взысканы наследниками и опекой по векселю 500 рублей; Гартунг в качестве душеприказчика поспешил возвратить ему эти деньги, записав это в свой отчет, и теперь объясняет это тем, что с Бегичева взыскано было по векселю, бывшему только дубликатом, как будто он, Гартунг, был вправе на основании одного только заявления Бегичева распорядиться в его пользу деньгами Занфтлебена. Или, быть может, он узнал о том, что этот вексель Бегичева был дубликатом, из вексельной книги? В таком случае я беру свое замечание об уплате 500 рублей Бегичеву назад, но зато спрошу у подсудимого, где же вексельная книга, какая судьба постигла ее в его руках? Что-нибудь одно, или то, или другое; для Гартунга это безвыходная дилемма... Далее, когда с Федосеева наследники и опека производили взыскание по векселям, выданным им покойному, когда по этому взысканию Федосееву угрожало личное задержание, что делает душеприказчик Гартунг? Он явно мирволит неплатящему и скрывающемуся должнику завещателя. Мало того: от наследников и от полиции он скрывает его в своей квартире; мало и этого: он делает полиции письменное заявление, чтобы взыскание с Федосеева было прекращено, что оно неправильно и незаконно, что даже против истцов, наследников, уже возбуждено уголовное преследование. А между тем все это ложно и до чрезвычайности прозрачно и знаменательно.

Не лучше поступает и Ольга Петровна: сейчас же после смерти мужа, несмотря на то, что ей назначено в завещании всего 10 тысяч, она ни мало не стесняется получить из денег, вырученных по векселю Базилевского, от ген. Гартунга как от душеприказчика в счет завещанных 2 тысячи рублей, а затем судебным порядком, вероятно, ради соблюдения приличий, предъявить к нему иск об уплате ей, согласно завещанию, сполна всех 10 тысяч рублей. В этом смысле и состоялось благоприятное для Ольги Петровны решение Судебной палаты и даже выдан ей исполнительный лист. А уплата 2 тысяч рублей, произведенная дружеским, домашним образом, так бы и осталась втайне, если б только Гартунгу вследствие привлечения его к следствию не понадобилось представить к делу отчет в полученных и израсходованных им деньгах покойного, и в этом отчете показать как важную статью расхода и уплату вдове 2 тысяч рублей. Уличенная в таком вряд ли особенно благовидном приеме, Ольга Петровна объясняет, что эти 2 тысячи рублей она хотела зачесть впоследствии в присужденные ей 10 тысяч рублей. Наивно, смело, но неправдоподобно!

Есть у нас кое-какие указания и относительно поведения Мышакова и его образа жизни. Вскоре после смерти Занфтлебена Мышакова уже встречают свидетели в ресторане «Яр» среди всей обстановки дорого стоящего кутежа. По обыску, произведенному на предварительном следствии, у Мышакова найдено до 400 рублей денег, золотые вещи и разные векселя. Оказалось, что он уже сам начал давать взаймы деньги под проценты, что доктору Кувшинникову, например, он дал 200 рублей, а вексель взял написанным почему-то на имя Ольги Петровны. Все это, говорит Мышаков, добыто им честным трудом. Так ли это, мы с достоверностью знать не можем, но как-то этому не верится, когда известно, какого свойства был труд Мышакова еще при жизни покойного, и в особенности, какие тяжкие и темные труды выпали на его долю в преступных событиях 11, 12, 13, 16 июня и последующих дней. Интересны также отношения Гартунга к Мышакову после совершения преступления. Гартунг с июня 1876 г. и до 1877 г. содержит Мышакова на свой счет, платит ему жалованье, платит за его квартиру, употребляет его для всяких, между прочим, и для своих частных дел. Гартунг объяснил нам, что Мышаков ему нужен был как душеприказчику по делам Занфтлебена. То же думает и обвинение, но только, по мнению его, Мышаков был нужен генералу не для помощи при заведовании имуществом Занфтлебена, а для пособничества при его расхищении; платил же Гартунг Мышакову деньгами Занфтлебена и платил, нужно сознаться, необычайно щедро. По одному делу Базилевского при получении с него 8 тысяч рублей по векселю Гартунг, как видно из его черновых заметок, найденных у него по обыску, и из расписок, найденных по обыску у Мышакова, заплатил ему бог весть зачем и по какому праву за хлопоты 700 рублей, далее 80 рублей, затем 25 за дорогу и, наконец, каких-то еще 300. Может быть, Гартунг или его защита будет доказывать, что эти непонятные куртажные 300 рублей он имел в виду заплатить Мышакову за взыскание с Базилевского и уже потом, по его требованию, увеличил эту сумму до 700 рублей; я заранее утверждаю, что такое объяснение не годится, потому что черновые записки, в которых записано о 300 рублях куртажных Мышакову, помечены 27 августа, а расписка о 700 рублях за дело Базилевского выдана Мышаковым за 16 дней, 11 августа, т. е. 300 рублей он получил от Гартунга уже после того, как от него же получил уже 700 рублей. Так необъяснимо и бесцеремонно тратились эти злополучные занфтлебеновские деньги.

Своеобразным и верным себе, своей природе, своим привычкам, представляется в своем последующем поведении Алферов. Два слова и о нем. Припомните подробности из показаний Роберта Занфтлебена и Яблоновского. Когда уже возникло по настоящему делу следствие, но г. Алферов еще не был привлечен к нему по обвинению в пособничестве Гартунгу и другим подсудимым, тогда г. Алферов и о них, нынешних своих товарищах, и о потерпевших, и о всем настоящем деле был другого мнения, нежели теперь. Тогда он спешил соорудить себе убежище и, встретив однажды в коридоре окружного суда потерпевших Роберта Занфтлебена и Яблоновского, нимало не смущаясь, заявил им, что он, Алферов, может быть им весьма полезен, что все эти «генералы и графы», так выразился весьма неуважительно Алферов, «сущая дрянь», и таким образом высказал явное свое согласие и намерение перебежать и передаться на другую сторону. Судите сами об этом факте! Нет, уж лучше пусть бы подсудимый Алферов держался крепче за своих товарищей по преступлению, лучше пусть бы он не выдавал их, тогда, по крайней мере, в его нравственном облике, обрисовавшемся на суде, не было бы одной особенно отталкивающей черты — предательства! О поведении и образе действия Алферова есть еще и другие замечательные подробности: Гартунг вообще в настоящем деле является подсудимым, но в отношении Алферова Гартунг по поводу одного обстоятельства является, мне кажется, потерпевшим. Алферов воспользовался векселем, похищенным у Занфтлебена, и принял участие в преступных действиях, совершенных, по мнению обвинения, Гартунгом, но представился удобный случай, и он не удержался, чтобы не обмануть и самого Гартунга. Вот каким образом это случилось: Гартунг в качестве душеприказчика заключил условие с Алферовым как с поверенным; содержание этого условия вы, вероятно, помните: Алферов по этому условию брался ходатайствовать по делам наследства Занфтлебена на таком основании: за дело по утверждению духовного завещания ему следует 750 рублей, затем 10 процентов с каждого взысканного рубля, на пошлины и расходы ему должны выдать 1 тысячу 500 рублей и в случае отказа от ведения дел платят неустойку 500 рублей; если же духовное завещание и Гартунг и Ланской в звании душеприказчиков не будут утверждены, то Алферов возвращает деньгами 750 рублей, но удерживает деньги, выговоренные на пошлины и на расходы. В исполнение этого условия Гартунг уплатил Алферову 1 тысячу 500 рублей, а в израсходованных деньгах получил представленный им к следствию в качестве оправдательного документа замечательный счет, писанный рукою Алферова. Пока счет этот на суде не предъявлялся, пока о нем еще не было речи, Алферов был смел, решителен, давал свои объяснения с апломбом и возмущенным видом негодующей невинности, но как только дело дошло до счета, он не мог даже скрыть своего смущения, своего беспокойства, своего волнения; торопливые объяснения его стали путаться и сбиваться до того, что из них пришлось сделать заключение, что в сущности Алферов никаких настоящих объяснений в своем распоряжении не имеет, что он изобличен вполне.

Между различными расходами, показанными в этом счете, там значится за лист гербовой бумаги, на котором должно быть написано духовное завещание, 330 рублей. А между тем из прочтенного перед вами определения Окружного суда об утверждении завещания Занфтлебена вы слышали, что никакой гербовой пошлины по этому завещанию не полагалось, а что всего-навсего с Алферова как с поверенного душеприказчиков, представившего завещание к утверждению, было взыскано 20 с чем-то рублей пошлин, крепостных и актовых. Таким образом, Алферов, выставив в своем счете несуществующий лист гербовой бумаги, похитил у Гартунга, по званию душеприказчика, 330 рублей, а Гартунг счет этот выдает за оправдательный документ своих расходов! Все объяснения Алферова сводятся к тому, что этот явно ложный счет не был им представлен Гартунгу в числе оправдательных документов, что он не знает даже, как он попал к Гартунгу, так как этот счет он, Алферов, писал еще для покойного Занфтлебена по его просьбе и вручил ему его для сведений, поэтому, если верить Алферову, покойный еще при жизни уже хлопотал об утверждении своего завещания... Вот до чего может довести человека желание во что бы то ни стало, в ущерб здравому смыслу объяснить и оправдать то, что имеет только одно значение следов преступления. На основании правил нового гербового устава завещания пишутся на 40-копеечном листе гербовой бумаги, но где же было знать это Гартунгу, который и без того по настоящему делу часто ссылался на свое плохое знание законов. Алферов знал, что если он и покажет в счете 330 рублей на лист гербовой бумаги, то это пройдет незамеченным, и он спокойно получит деньги, тем более, что и душеприказчикам нечего много думать: ведь деньги эти чужие... Вот Алферов и утаил эти деньги отчасти у наследников Занфтлебена, отчасти у Гартунга.

Затем мне остается в коротких словах формулировать обвинение, назвать и перечислить те преступные деяния, в которых я обвиняю подсудимых.

Я обвиняю Гартунга, Ольгу Петровну Занфтлебен и Егора Мышакова в том, что по предварительному между собою соглашению они 11 июня 1876 года похитили из имущества, оставшегося после покойного Занфтлебена: во-первых, вексельную книгу, во-вторых, собственные векселя Гартунга на сумму 6 тысяч 500 рублей, в-третьих, все документы, которые впоследствии, когда увезенное имущество было отобрано у подсудимых, вошли в описи 13 и 16 июня, в-четвертых, все документы, не попавшие в описи и от нее скрытые, как векселя Жукова, Панчулидзева, Панфилова, Баженова; в-пятых, вексель Базилевского и в-шестых, векселя Титова и Безобразова.

Я обвиняю далее Алферова в том, что он, зная о всех обстоятельствах этого преступления, разными действиями, указаниями и советами оказал подсудимым свое содействие в том, чтобы воспользоваться плодами преступления и скрыть его следы; кроме того, в том, что он принял к себе похищенный в числе других вексель Николая Занфтлебена в 1 тысячу 500 рублей, зная о его похищении. Если же вы поверили бы объяснениям Алферова о том, что он получил этот вексель до смерти Занфтлебена от него самого, то я обвиняю Алферова в другом преступлении — в том, что он вексель этот себе присвоил (к суду). Такое изменение обвинения я нахожу возможным ввиду равенства ответственности за то и за другое преступление (к присяжным заседателям). Я нахожу, что указанная мною вспомогательная деятельность Алферова заключалась в том, что он с целью удержать похищенные документы во владении генерала Гартунга, Ольги Петровны Занфтлебен и Мышакова вместе с Гартунгом 12 июня участвовал в разборе этих похищенных документов, указывал, что следует делать с ними дальше, а затем явился поверенным душеприказчиков по возникшим у них делам о похищенном имуществе, и в получении на свою долю от этих душеприказчиков более 1 тысячи 500 рублей денег, заведомо для него добытых путем преступления.

Наконец, на основании данных судебного следствия, графа Ланского я обвиняю в том, что он, зная о всех обстоятельствах похищения документов 11 июня 1876 года, с целью удержать похищенные векселя в руках душеприказчика генерала Гартунга давал советы не выдавать их надлежащей власти и в качестве второго душеприказчика участвовал в выдаче доверенности Алферову, расписки Суворову, в посылке Мышакова для получения по векселю Базилевского и в других распоряжениях генерала Гартунга похищенным имуществом. По поводу графа Ланского я вместе с тем, во избежание всякой односторонности и всякого преувеличения, считаю своею обязанностью оговориться: между тем как о всех других подсудимых пришлось говорить немало, имя графа Ланского если и упоминалось, то больше по поводу разных его слов и писем, так как прежде он далеко не был так молчалив, как здесь на суде. Самое же его участие в настоящем деле, доказанное положительно в обозначенных мною пределах, является преступным, я должен сказать по совести, более со стороны формальной, чем по внутреннему своему значению. Зная обо всем, он во всем участвовал как-то нехотя, пассивно. Имея вначале свои виды на имущество покойного, на что указывают его письма о своем контрагенте Шранц, которого он хотел «засадить» в долговое отделение при помощи векселей, оставшихся после Занфтлебена, граф Ланской впоследствии как будто спохватился, отказался от звания душеприказчика и сам лично не воспользовался ни одним похищенным документом.

Рассматривая дело по совести и внутреннему убеждению, не связанные никакими формальными признаками преступления, никакою наличностью улик, вы оцените эти обстоятельства по их достоинству и, быть может, дадите им благоприятное для подсудимого графа Ланского место в вашем приговоре. Я же должен был представить вам все данные, все факты, все соображения о виновности всех лиц, преданных вашему суду.

Если в заключение мы бросим беглый взгляд на общий нравственный характер преступления, составляющего предмет настоящего процесса, оно предстанет перед нами во всем своем неприглядном и безотрадном виде. Пользуясь смертью и всегда сопровождающим ее общим смятением, подсудимые похитили денежное и документальное имущество покойного, частью для того, чтобы извлечь из него прямую выгоду, вырученные по векселям деньги положить в свой карман или войти в преступное соглашение с векселедателями. Их не остановило присущее каждому человеку невольное уважение к едва остывшему праху покойного, они рылись в его документах, торопливо разбирали, забирали их и наполняли ими свои карманы, между тем как в раскрытую дверь им видно было еще не положенное в гроб тело отошедшего в вечность. Всеми своими помыслами они были погружены в своекорыстные и темные расчеты, в векселя и расписки, в бланки ответственные и безоборотные, в проценты и счетные книги в ту самую минуту, торжественнее и печальнее которой не бывает в жизни, когда умиляется и смягчается самое черствое сердце, когда добрые люди плачут и молятся о спасении души новопреставленного... Всеми своими последующими поступками подсудимые показали, что не у смертного одра близкого им покойника, не среди окружающего его скорбного благоговения были тогда их мрачные мысли: они были далеко в соображениях практического, финансового свойства. Вдова думала о том, что в награду за проданную молодость и тяжкий уход за больным стариком смешно было бы удовольствоваться оставленными ей по завещанию несчастными 10 тысячами рублей, когда под руками есть возможность получить их 80, стоит только сказать, что все векселя с бланками подарены ей ее покойным мужем. Слуга думал о том, что хорошо было бы на вольные хозяйские деньги отведать разных заманчивых прелестей жизни, щеголевато одеться, покататься на лихачах, покутить у «Яра» в веселой компании среди цыган и шампанского. Душеприказчик... мне думается, что через последующие события сквозит и его боязливая, неотвязная мысль. Быть может, смущаясь и робея, сам еще не веря себе, с невольной краской стыда на лице и он думал о своих злополучных векселях, скрывающихся в этой беззащитной перед ним груде гербовой бумаги, векселях, которые так легко найти и изорвать, о своем безденежье, которое так легко поправить, о вероятных выгодах своего нового звания, которые так легко приобрести... И вот жадные руки потянулись к наследству ростовщика, забрали и поделили его, но, увы, всех концов схоронить не сумели, а главное, не успели. Быстро, однако ж, вернулось присутствие духа, сначала немного расстроенное внезапным обнаружением преступления, и соучастники отдали себе отчет в своей юридической силе. Немало помогли при этом практические и дальновидные советы опытного юриста.

И в самом деле, чего бояться им? Ведь стоит только все свести к личным семейным счетам и к простому гражданскому спору между сонаследниками... О, это смелое сведение дела к спору гражданскому! Какой это удобный, приятный, распространенный, новый путь! Скоро, скоро настанет время, когда нож поднимут над человеком, требуя у него кошелька и станут говорить, что это спор о праве гражданском! А у подсудимых есть еще другое хорошее убежище: ведь один из участников, и чуть ли не самый главный, самим покойным уполномоченный, его душеприказчик. Положим, он душеприказчик, исполняющий будто бы волю покойного задолго до утверждения ее к исполнению, похищающий вряд ли согласно с этой волей свои векселя, расходующий деньги покойного направо и налево, мирволящий его должникам, отдающий вынужденный и наполовину вымышленный отчет в своих действиях через три месяца после привлечения его к следствию, но ведь он все же душеприказчик... И потому о своих правах и своих действиях Гартунг несколько другого мнения, нежели обвинительная власть. Она полагает, что он похитил имущество покойного, а он уверен, что охранил его; она думает, что наследники потерпели от совершенного им преступления, а у него хватило духу сказать в глаза одному из них, что он действовал в их же интересах, что своим вмешательством он, странно выговорить, облагодетельствовал их. Между этими облагодетельствованными Гартунгом наследниками есть одно лицо, на которое да будет мне позволено обратить ваше внимание. Это та бедная, болезненная, пороком сердца страдающая 14-летняя девочка, которую прежде так любил отец и которую так жестоко оттолкнула от него мачеха.

Это та маленькая Августа, о воспитании и благоустройстве которой и о заведовании капиталом ее предсмертный голос отца так трогательно просил генерала Гартунга и графа Ланского постараться и позаботиться. Ну, вот они и постарались, и позаботились: опекуны и душеприказчики, мачеха, слуга и поверенный, все соединились для того, чтобы облагодетельствовать малолетнюю сироту-наследницу расхищением ее имущества. Нравственное чувство глубоко возмущается этой стороной настоящего дела, и когда вы, господа присяжные заседатели, во время ваших совещаний будете сводить расчеты подсудимых с потерпевшими, эту маленькую, беззащитную потерпевшую вы не забудьте!

Еще несколько заключительных слов, и моя обязанность будет исполнена.

Если вы, милостивые государи, согласитесь со мною и примете мои выводы, если мне удалось сообщить вам хоть долю того сознательного и глубокого убеждения, которое руководило словом моим, судьба обвинения обеспечена. В настоящем же деле его торжество будет и торжеством правосудия. Мужественно и спокойно, без колебаний и без сожаления скажите перед судом и подсудимыми, перед обществом и своею совестью, что закон нельзя попирать безнаказанно, что чужая собственность должна быть священна одинаково и для маленьких, и для высокопоставленных людей. Не бойтесь суровости вашего решения и его справедливых последствий, виновные должны быть наказаны, и в этом деле, как и во всех других, быть может, даже скорее и больше, чем во многих других. Ни вы, ни я, никто из здесь присутствующих не может закрыть глаза перед несомненным общественным и воспитательным значением вашего приговора. Тысячи людей и здесь, и за пределами этой залы с нетерпением ждут вашего ответа на вопрос о виновности подсудимых с генералом Гартунгом во главе. Они хотят знать, так же ли общественное правосудие карает за преступления сильных, как и слабых людей, так же ли оно строго к тому, кто, все имея, чтоб не поддаться соблазну, не устоял перед ним, как и к тому, кого толкнула в беду нищета, голод, безрассветное невежество. Они хотят слышать, можно ли безнаказанно, прикрываясь своим положением, своими правилами, своими ложными объяснениями, поправлять свои денежные обстоятельства путем кражи у мертвого и его малолетней наследницы. Они хотят убедиться, найдут ли представители общественной совести в себе достаточно нравственной силы, чтобы покарать по заслугам стремление к легкой наживе, поместившееся и на высокой ступени общественной лестницы так же прочно и властно, как и везде. Дайте же, милостивые государи, на эти вопросы, во имя справедливости и в назидание ваших сограждан, достойный и твердый ответ. Скажите, и благодетельной правдой будет проникнуто ваше слово, что за разоблаченные перед вами деяния Гартунгу, его соучастникам и всем, кто подобен им, место не в уважении общества, не в передовых рядах его, не в безнаказанном благоденствии, а в обвинительном приговоре общественного, присяжного суда.

Господа присяжные! Смерть каждого человека производит известные перемены как в мире физическом, так и в мире духовно-нравственном. Из общества людей вычеркивается один из живых его членов, уступая другим и свое общественное положение, если он его имел, и свои имущественные права в форме наследства. Отсюда возникают более или менее разнообразные последствия, появляются новые интересы, завязываются иные отношения. Но редкий человек живет бездомным, одиноким; почти у каждого есть своя семья, родные, друзья, и для этих лиц в умершем теряется не только известный член общества, но смерть уносит с собою близкого для них человека. Каждому, я думаю, знакомы в его жизни такие утраты, каждому из нас памятны те минуты, какие переживали мы при виде трупа любимого человека, который еще так недавно был с нами, чувствовал, мыслил, как мы, и от которого теперь осталось только то, что было человеком. В особенности же страшно поражает нас та первая минута, когда мы, стоя у смертного одра умирающего, видим, что дорогая жизнь уже отлетела, или когда мы слышим впервые роковое известие о том, что не стало в живых близкого нам человека. Как ни вероятен бывает иногда конец, как ни неизбежен, по-видимому, печальный исход, но человек, по естественному побуждению, мысленно всегда старается отдалить его, не хочет верить, чтобы он мог так скоро наступить, и надежда редко покидает его до тех пор, пока страшная действительность не отнимет у него этой надежды навсегда. Но если смерть уже сама в себе заключает нечто невольно ужасающее, если крепкий нервами мужчина не может хладнокровно отнестись к утрате близкого человека, то насколько же сильнее она должна повлиять на женщину, которая по своей природе гораздо деликатнее, восприимчивее, впечатлительнее, нежели грубый, сравнительно, мужчина! Рядом с жизнью ума, у женщины развита гораздо более жизнь сердца; женское сердце умеет сильнее любить и потому сильнее чувствовать утрату любимого человека.

И вот, когда совершится подобный факт, мы знаем, как несчастная женщина бывает всецело поглощена своим горем, как бы парализующим ее остальную деятельность. Никаких посторонних забот для нее не существует, никакого дела она не в состоянии делать, никакие обыденные мысли не идут ей в голову: ее ум занят одной мыслью о постигшей ее утрате, ее сердце полно одним чувством, чувством скорби о погибшем близком ей человеке... Каким же страшным, неестественным явлением должно нам показаться, когда, услыхав впервые о смерти своего мужа, столь близкая к нему, по ее словам, жена, вместо того, чтобы скорее спешить к его праху, отправляется разыскивать своих сообщников для расхищения имущества, оставшегося после него, когда первая мысль жены при известии о кончине мужа — не о поразившей ее утрате, а о том имуществе, которое он ей оставил, когда те лица, которые, казалось, так любили покойного и заботились о нем при жизни, быстро сбрасывают с себя маску после его смерти и у неостывшего еще, быть может, трупа являются во всей наготе их преступных замыслов и деяний! Такого рода факт беззаконного нарушения прав живых и глубокого поругания памяти умершего вы, господа присяжные, имеете перед собою в настоящем деле, а виновников его вы видите в лицах, сидящих на скамье подсудимых!

Если бы кто-либо окинул настоящее дело беглым взглядом, только поверхностно, с высоты птичьего полета, как говорят французы, то и тогда он не мог бы не поразиться невольно двумя крупными фактами, стоящими в прологе к преступлению. Первый из этих фактов — брак 25-летней девушки с 64-летним, больным, полуумирающим стариком, второй — духовное завещание, в котором у купца-портного, занимавшегося дисконтом векселей и отдачей денег в рост, назначаются душеприказчиками превосходительный генерал и сиятельный граф! Из послужного списка одного из них мы узнаем, что он, состоя в чине генерал-майора по армейской кавалерии, занимает довольно видный пост по службе, члена совета государственного коннозаводства и управляющего вторым коннозаводским округом. Другой, по чину полковник гвардии, по происхождению граф, сын известного в свое время министра. Не странно ли встретить у такого мелкого, ничтожного в общественном смысле человека, каким был Василий Карлович Занфтлебен, таких именитых душеприказчиков? Что могло их заставить принять на себя это звание? Что могло их сделать друзьями Василия Карловича Занфтлебена? Разгадку этого обстоятельства мы очень скоро находим в данных, имеющихся в настоящем деле. Несмотря на свои титулы и звания, и генерал Гартунг, и граф Ланской — оба находятся в весьма плохом имущественном положении и оба постоянно нуждаются в деньгах, хотя, впрочем, в различной степени: Гартунг берет взаймы сотнями и тысячами рублей, а графу Ланскому бывает иногда нужно десять целковых «на перехватку». Они друзья-приятели между собою, их связывает старинная дружба, и они нередко изыскивают способы занять, где можно, денег. Нельзя сказать, чтобы они были аккуратны в уплате своих долгов,— по крайней мере, сестра г-жи Занфтлебен, Марья Петровна Онуфриева, просит в письме Гартунга уплатить ей тысячу рублей, взятых им на шесть дней и неуплаченных в течение шести месяцев. Нужда у них доходит иногда до того, что, по словам графа Ланского, «хоть в петлю лезь». При таком положении они не стесняются процентами: так Гартунг ежемесячно платит высокие проценты Василию Карловичу Занфтлебену, Ланской в письме просит Гартунга достать ему тысячу рублей, прибавляя, что за процентами он не постоит. Ему тем легче не стесняться процентами, что он уже объявлен несостоятельным должником с 1861 года. Эта постоянная настойчивая нужда в деньгах заставляет прибегать Гартунга и Ланского к таким личностям, с которыми они, по всей вероятности, никогда не сошлись бы иначе, потому что они не имеют с ними ничего общего ни по их происхождению, ни по образованию, ни по общественному положению. Нужда привела их к дружбе с покойным Василием Карловичем Занфтлебеном, нужда вовлекла их в союз с такого рода особой, как Ольга Петровна Занфтлебен, нужда заставила их призвать к себе на помощь Алферова и Мышакова, о которых вы помните, в каком тоне и в каких выражениях отзывается Ланской в своих письмах.

Частые посещения подсудимыми Гартунгом и Ланским дома Василия Карловича Занфтлебена и участие их в его семейных делах совпадают с тем временем, когда девица Ольга Петровна Онуфриева сделалась госпожою Занфтлебен. Я не предлагал, господа присяжные, во все время судебного следствия никому из свидетелей вопросов о прошедшей жизни этой женщины и теперь не стану касаться ее прошлого, каково бы оно ни было, потому что, являясь представителем интересов детей покойного Василия Карловича Занфтлебена, я не хочу сводить настоящее дело на почву их личных расчетов с мачехой. Ее жизнь и действительность имеют для меня значения только с момента вступления ее в дом Василия Карловича Занфтлебена. Она является, как вы помните, в этот дом из номеров Трофимова, в доме Шаблыкина, в роли домашней чтицы для Василия Карловича Занфтлебена и учительницы для его дочери, но при этом с первого же раза с высокой, почти неслыханной, даже для высокообразованных женщин, оплатой ее труда со стороны далеко не щедрого старика — сторублевым жалованьем в месяц. Называясь чтицей, может быть, она и читала что-либо Василию Карловичу Занфтлебену, но верно то, что она была домашней учительницей, ничему не учившей. Какого рода другие услуги были с ее стороны, мы не знаем, но видим только, что несколько времени спустя она к скромным именам чтицы и учительницы дочери Василия Карловича Занфтлебена прибавила еще и имя его невесты. Пара была интересная: жених был старше своей невесты, а впоследствии и жены, на 39 с лишком лет! Разница в летах между мужем и женой на 40 лет — это факт, над которым стоит, господа присяжные, призадуматься, потому что он осветит вам многое в настоящем деле. Мы знаем, правда, как исключение, бывали примеры, что молодые девушки привязывались к старикам сильною любовью, истинным неподдельным чувством. Но там или манил к себе скорее идеал, который соединялся с человеком, или этот человек был отмечен каким-либо особым гением, талантом, силою ума, или же, наконец, его окружал ореол величия, славы, власти, который ослеплял и увлекал женское сердце. Ни о чем подобном, конечно, в данном случае не могло быть и речи. Что мог иметь лично привлекательного старый портной, занимающийся дисконтом векселей, для 25-летней девушки с институтским образованием?

Но бывает иногда и так, что человек в известных годах ищет покоя, и из благодарности, оценивая многолетнюю преданность, самоотвержение и услуги, будучи одинок и бездетен, дает покоившей его и ходившей за ним под старость женщине свое имя и состояние. Мне кажется, что по отношению к Ольге Петровне смешно бы было даже говорить об этом: беззаветная преданность как-то не вяжется с вопросом о сторублевом в месяц жалованьи, платившемся за услуги, а покоя менее, чем чего-либо другого, приносил этот брак. Старик Занфтлебен по смерти своей первой жены далеко не был одиноким: у него был, как вы помните, женатый сын и замужние дочери, которые старались успокоить его, развлечь, постоянно бывали у него и приглашали его к себе, а холостые сыновья и маленькая дочь даже жили с ним. Ольге Петровне Онуфриевой нужно было сначала отдалить его от семьи, рассорить с нею, чтобы сделать его одиноким и потом играть с успехом на этой струнке. Брак с Ольгой Петровной не только не приносил старику желанного, быть может, покоя, но, наоборот, он был им куплен дорогою ценою; результатом его была неизбежная ломка всей прежней обстановки, к которой так привыкают в старые годы, он влек за собою ссору с детьми, размолвку и даже окончательный разрыв со всеми старыми друзьями, которыми так дорожит человек под старость. Всякая уважающая себя девушка едва ли бы решилась на подобный брак, хотя бы ради одного того, чтобы не вносить раздора в семью между отцом и детьми. Но Ольга Петровна была не такова: она пустила в ход все свое влияние, чтобы достичь своей цели во что бы то ни стало. Нет ничего удивительного, что дети и близкие знакомые Василия Карловича Занфтлебена восстали против предполагаемого брака. Люди бывают вообще часто склонны к самообольщению, а тем более в известные годы и в известном отношении. Если с одной стороны, может быть, верили чувству, то с другой был только вопрос о цене, о деньгах. При тех обстоятельствах, среди которых устраивался брак, можно было прямо сказать, что это был не союз любви, но союз корысти с одной стороны и неразумного самообольщения с другой. Муж был средством для Ольги Петровны, капитал — ее целью, женщина предавала себя дряхлому, больному, одной ногой уже стоявшему в могиле старику; к несчастью, брак не могли расстроить ни просьбы детей, ни влияние и советы друзей; старика поймали ловко и держали крепко. Брак, хотя и со скандалом, совершился 7 января 1876 года; молодому новобрачному было в это время 64 года, он имел 8 человек детей и 10 внуков.

Вместе с браком меняется вся жизнь Василия Карловича Занфтлебена. Дети у него перестают бывать; только изредка навещают его дочери на короткое время; прежние знакомые также оставляют его, не желая встречаться с новой хозяйкой дома. Лишь впоследствии, ничего не зная о браке отца, приезжает к нему сын его Василий, который до поры до времени остается жить у него; Василия Занфтлебена держат в черном теле и, несмотря на его присутствие, всеми делами покойного заведует его молодая жена. В доме появляются новые личности, Ольга Петровна сближается с сестрами своего мужа, особенно с Натальей Карловной Крадовиль, при жизни первой его жены никогда не бывавшей в доме, мало-помалу получает все большее и большее значение Егор Мышаков, с успехом разыгрывающий роль преданного слуги; начинают все чаще и чаще посещать Василия Карловича Занфтлебена генерал Гартунг и граф Ланской. Спустя два с половиной месяца после брака уничтожается прежнее духовное завещание и составляется новое, в котором душеприказчиками, вместо прежних Данцигера и Легейде, являются Гартунг и Ланской. Но, несмотря на все влияние, несмотря на все давление на старика, в нем не могли, как видно, уничтожить все-таки отеческого чувства справедливости к детям и формальным образом лишить их отцовского состояния. Несмотря на ссору с детьми, Василий Карлович Занфтлебен не мог не чувствовать всей неловкости своего положения, внутренне не сознавать себя неправым перед ними, не помнить того, что большая часть его состояния нажита им на деньги их умершей матери, и в последнем предсмертном акте, в духовном завещании, он, за исключением 10 тысяч и движимости, назначенных его второй жене, все остальное имущество разделяет поровну между детьми. Тогда-то, быть может, у Ольги Петровны Занфтлебен, обманутой в ее ожиданиях перевести в свои руки все имущество Василия Карловича Занфтлебена путем законным, зародилась мысль достигнуть этого иным способом при помощи усердных союзников после его смерти; а это представлялось легким и возможным как по свойству самого имущества, так и по тому положению, в котором она находилась. Ей пришлось ждать не долго. Не прошло еще полугода со времени брака и менее трех месяцев со времени составления последнего духовного завещания, как Василий Карлович Занфтлебен 11 июня 1876 г. скончался на даче в с. Леонове.

Смерть его была условным знаком к общему расхищению его имущества. Первым делом нужно было позаботиться о том, чтобы дети до поры до времени не знали о смерти их отца, чтобы успеть взять все, что было нужно. Известие о смерти мужа застало Ольгу Петровну на дороге из Москвы в Леоново. Вместо того, чтобы по весьма естественному человеческому чувству ехать скорее на дачу, где лежало тело только что скончавшегося мужа, Ольга Петровна поворачивает оглобли назад и спешит уведомить о его смерти своих сообщников. Действительно, нужно было ковать железо, пока оно было горячо. Она возвращается на дачу, но уже не одна: вместе с нею приезжает Гартунг, о смерти Василия Карловича Занфтлебена узнают тотчас же Ланской и Алферов. Не уведомляют о смерти Василия Карловича Занфтлебена только тех, кому скорее всего следовало бы дать знать о ней,— детей его. На предложение Василия Занфтлебена послать известить своих братьев и сестер о кончине отца дворника Ольга Петровна отвечает, что дворник не поедет, а самому ему послать от себя не на что, потому что у него нет ни копейки денег. Только случайно, встретясь с Алферовым уже в три часа дня, Николай Занфтлебен узнает от него о том, что отец умер; Егор же Мышаков является в квартиру Николая Занфтлебена только в шесть часов вечера и сообщает его тестю о смерти Василия Карловича Занфтлебена, последовавшей будто бы в 4 часа дня. Пока Николай Занфтлебен, услыхав от Алферова печальную весть, поспешил уведомить других братьев и сестер о кончине отца и затем немедля поехал на дачу, дело было уже сделано: Гартунга и Мышакова уже не было на даче, в зале лежало тело отца, в кабинете на письменном столе не оставалось ничего, ящики стола были также пусты, а документы, книги и деньги были увезены.

Как обстоятельства, сопровождавшие увоз имущества покойного Занфтлебена, так равно и прочие события 11 и 12 июня настолько подробно изложены вам, господа присяжные, представителем обвинительной власти, что, считая излишним повторять вам то же самое, я хочу только остановиться на объяснениях Гартунга по поводу его деятельности в это время. Неправильность и незаконность действий по предмету охранения имущества Василия Карловича Занфтлебена подсудимый Гартунг объясняет своею неосторожностью, оплошностью, происходившей от незнания закона, но без всякого преступного умысла. Обвинитель в своей речи указывает вам на то, что неведением закона никто оправдываться не может, но я пойду далее. Я охотно готов допустить, что человек — не юрист, не знающий всех установленных законом формальностей, может иногда впасть в невольную ошибку и совершить такой поступок, который с точки зрения формального закона будет преступным его нарушением, но за который по совести никогда никто не станет казнить человека. Я даже не хочу ставить в вину Гартунгу то, что, принимая на себя обязанности душеприказчика, он не позаботился о том, чтобы уяснить их себе; но я не могу поверить, чтобы Гартунг, человек образованный, не знал того, что знает каждый, я полагаю, из присутствующих здесь, то есть, что обыкновенно после смерти известного лица тотчас же дают знать о том полицейской власти для опечатания его имущества, и что этим имуществом никто не может распоряжаться до известного времени. Невозможно предположить, чтобы Гартунг не знал такой простой и столь известной формальности, для которой не требуется никаких специальных знаний, и думал, что его звание душеприказчика может заменить собою законную власть. Тем более, что в данном случае само положение дела, ввиду отношений наследников к мачехе, указывало ему на необходимость поступать как можно осторожнее и не пренебрегать никакими формальностями во избежание возможных нареканий и неприятностей в будущем. А между тем Гартунг действует совершенно в противоположном смысле. Правда, Гартунг говорит, что он увез имущество Занфтлебена после того, как лакей Иван Зюзин вернулся с ответом, что станового пристава нет дома, но Василий Занфтлебен положительно утверждает, что Гартунг уехал еще до возвращения посланного от станового пристава, к которому посылали только затем, чтобы просить свидетельство на провоз тела в Москву. Но, оставя в стороне даже это показание, ссылка Гартунга на старшину и управляющего, которых, по его словам, он приглашал за отсутствием станового, вполне опровергнута свидетельством этих лиц, как при предварительном следствии, так и здесь на суде. Несоставление описи взятому имуществу Гартунг объясняет тем, что не подумал об этом, да и не знал о такой формальности; на вопрос, почему бы ему было не опечатать стол и кабинет до прибытия полиции, отвечает, что ему это не пришло в голову; совместный отъезд с дачи с Мышаковым он объясняет боязнью нападения злоумышленников по дороге из Леонова в Москву. Сопоставьте все эти данные между собою и вы придете к заключению, что здесь неведением закона прикрывается не случайная ошибка, а нечто иное. Если мы слышим ложные, опровергнутые по делу показания, если все нарушения формальностей систематически клонятся к одной известной цели, если нам приводят ряд неправдоподобных объяснений, то единственный вывод, который мы можем при таких условиях сделать по совести,— тот, что эти неудачные объяснения и ссылки скрывают за собой не простую только оплошность или опрометчивость, а преступление.

Похитив документы, надо было схоронить концы в воду, но этого нельзя было сделать, пока оставалась в целости так называемая вексельная книга. Ее существование и значение вам уже объяснено. Здесь на суде было высказано более нежели странное предположение, что уничтожение этой книги было выгодно для наследников Василия Карловича Занфтлебена, получивших возможность взыскивать через то по дубликатам векселей. Смею положительно утверждать, что в этом отношении существование вексельной книги для наследников было совершенно безразлично и что, по условиям совершения вексельных сделок и записи их в эту книгу, она не могла бы иметь никакого значения, если бы наследники Василия Карловича Занфтлебена вздумали искать по дубликатам и при нахождении вексельной книги налицо. Уничтожение ее необходимо было не гражданским истцам, а тем, относительно которых имена и цифры, стоявшие в этой книге, являлись бы безмолвными, но вместе с тем неотразимыми уликами преступления.

По вексельной книге, сравнивая ее с кассовой, можно было самым точным образом определить все состояние Василия Карловича Занфтлебена. Скрыть обе эти книги было нельзя; уничтожить вексельную книгу было гораздо выгоднее кассовой, в которой отмечались только текущие платежи. Несомненно, что вексельная книга находилась на даче в с. Леонове до увоза Гартунгом всех книг и документов покойного; несомненно, что когда приехали дети умершего, то ее уже не было. Они употребили все усилия, чтобы разыскать пропавшую книгу, и в этом смысле их действия стояли вне всякого подозрения. Они спрашивают о книге, приезжая на дачу в день смерти отца и не найдя ее у вдовы; один из первых вопросов, обращенных Николаем Занфтлебеном к генералу Гартунгу на другой день, 12 июня, ввиду слов Ольги Петровны, что книга взята им вместе с другими документами, была: «Где же вексельная книга отца?» Не зная, что сказать, Гартунг отвечает, что книга им отдана Егору Мышакову для написания по ней пригласительных билетов на похороны Василия Карловича Занфтлебена. Как ни странной могла показаться вышедшая из головы генерала Гартунга мысль устроить заимодавцу погребальный кортеж из его должников, но не имея причины не доверять приведенным словам, Николай Занфтлебен, не медля, предлагает Мышакову, бывшему тут же, ехать за книгой. Мышаков весьма ловко, уклончиво отвечает, что у него действительно «есть одна книга», и едет за нею к себе в номер с Николаем Занфтлебеном, вполне рассчитывающим получить от него ту книгу, о которой только что было говорено, т. е. вексельную. Но вместо вексельной книги Егор Мышаков вынимает из сундука свою собственную черновую памятную книжку и отдает ее Николаю Занфтлебену, уверяя, что более у него никакой книги нет. Несмотря на все поиски, наследники Василия Карловича Занфтлебена не могли разыскать пропавшей книги, и в конце концов подсудимые должны были при следствии сознаться, что книга эта действительно была у покойного до самой его смерти, обходя только существенный вопрос о том, куда она девалась. В таком положении представляется по делу скрытие этой книги, изредка упоминаемой затем при следствии в отрывочных предложениях, что книга эта найдется, или в загадочных намеках на то, что она скрыта в земле в Леоновском парке. Куда бы она ни девалась, во всяком случае, для нас несомненным образом констатированы те факты, что вексельная книга Василия Карловича Занфтлебена находилась в день его смерти в числе других его книг, что все его документы и книги были увезены с дачи генералом Гартунгом и что книга эта затем исчезла.

Одновременно с этими событиями подсудимые с лихорадочной поспешностью стараются об утверждении духовного завещания Василия Карловича Занфтлебена. Спустя три дня после его смерти заключается душеприказчиками с Алферовым условие, в котором предусмотрительно указывается на возможность неутверждения генерала Гартунга и графа Ланского в охранительном порядке душеприказчиками, еще в то время, когда ни от кого никакого спора не было. Затем Алферов, не медля, представляет завещание к утверждению в Московский окружной суд, показывая при этом цену оставшегося имущества в 120 тысяч рублей. Рассматривая это завещание, мне скажут, что ни Гартунг, ни Ланской ничего по нему не получали в свою пользу и что кроме хлопот и труда им звание душеприказчиков доставить ничего не могло. Да, господа присяжные, по-видимому, это так, но только по-видимому. Нам известно, в человеческом несовершенном обществе существуют такие гражданские законы и формальности, за которыми нередко укрывается ряд беззаконных действий, почти неуловимых для карающего правосудия. Закон говорит, например, что движимая вещь считается собственностью того, в чьих руках она находится; закон этот заключает в себе принцип великой житейской мудрости, но как часто при переводе или сокрытии имущества он служит надежным щитом для преступлений! Все мы знаем, как иногда усердно стараются и хлопочут попасть в опекуны или в конкурсные управления, где с первого разу, кажется, ничего не предстоит, кроме одних неприятных трудов, а затем, смотришь, у неимущих являются состояния! Гартунгу необходимо нужно было сделаться душеприказчиком для того, чтобы войти в дело, чтобы взять в свои руки состояние Василия Карловича Занфтлебена. Каким бы образом иначе ему удалось истребить свои собственные векселя? Как мог бы он получить тайком деньги с Базилевского? И кто знает, что было бы дальше, если бы не настоящее дело, которое приостановило его деятельность. Конечно, Гартунг и другие подсудимые не могли предвидеть вперед всех подробностей, но общий план, бесспорно, было легко начертать. Старик Занфтлебен был в ссоре со своими детьми, которые у него не бывали; его окружали лица, вполне преданные Гартунгу; он мог быть вполне уверенным, что всегда раньше детей узнает о смерти их отца и будет в состоянии исполнить со своими сообщниками все ими задуманное, а потом в случае опасности укрыться за звание душеприказчика. Отголосок подобного плана слышится в очевидно придуманных на этот случай приписываемых Василию Карловичу Занфтлебену словах Ольги Петровны: «Как из меня дух вон, сейчас же отдай все Гартунгу». Чем объяснить себе иначе то упорное желание, с каким Гартунг старался остаться душеприказчиком, во что бы то ни стало? Интересы малолетней ограждены учрежденным помимо духовного завещания опекунским управлением; Ольга Петровна Занфтлебен спешит запастись судебным определением на взыскание завещанных ей денег; наследники в один голос говорят, что не желают иметь его душеприказчиком, а он настойчиво спорит и остается им. Что могло руководить Гартунгом в этом случае? Желание сдержать данное Василию Карловичу Занфтлебену обещание охранять его имущество? Но неужели, видя распоряжения Гартунга и его поступки по отношению к вверенному ему имуществу, можно серьезно рассуждать об этом? Или, быть может, гордость, уязвленное самолюбие, которое действительно иногда может заставить человека стараться поставить на своем во что бы то ни стало? Нет, господа присяжные, оставим все эти громкие слова, которые если и будут вам говорить в этом случае, то ради того только, чтобы пышными именами прикрыть недостойные дела, и обратимся прямо к действительности. Одно из откровенных писем графа Ланского генералу Гартунгу весьма наглядно, попросту высказывает, для чего так хотелось Гартунгу остаться душеприказчиком, в избитой, правда, но слишком выразительной поговорке: для того, чтобы «ловить рыбу в мутной воде». Вот простое разрешение этой задачи, вырвавшейся из-под пера одного из соучастников дела! Действительно, вода была сильно взмучена, и рыбы в ней было немало. Посмотрим же, сколько каждый из ловцов наловил для себя этой рыбы?

Я начну с Ольги Петровны Занфтлебен. На ее часть пришлось больше всего; ей досталась львиная доля добычи. У нее оказалось, кроме отдельного векселя Панчулидзева в 7 тысяч рублей и переписанных на ее имя векселей Гартунга, документов покойного мужа ее на 81 тысячу 916 рублей серебром. Но я не думаю, чтобы в этой цифре было все, ею похищенное. При отсутствии вексельной книги невозможно документально проследить и доказать количество всей пропажи; из кассовой книги покойного, например, видно, что Наталья Крадовиль платила ему проценты по векселю в апреле 1876 года, а между тем векселя ее нет; по показанию Алферова, им были переданы Ольге Петровне Занфтлебен векселя Титова и Безобразова, уплаты по ним в кассовой книге не значится, а векселей нет. И сколько еще, может быть, скрыто, похищено или уничтожено векселей — этого определить мы не можем при всем желании, и нам приходится спасать после крушения только то, что можно спасти.

Длинный список тех векселей, которые, по словам Ольги Петровны, она получила в подарок от мужа и которые, по мнению обвинения, ею похищены, отличается тем, что все эти векселя имеют на себе ответственный бланк Василия Карловича Занфтлебена. Другими словами, Василий Карлович Занфтлебен дарил ей векселя на самого себя, а в настоящее время, за его смертью, она будет иметь право в том случае, если эти векселя останутся ее собственностью, взыскивать по ним всю сумму с наследников, так что дети покойного должны будут прежде всего уплатить своей мачехе с лишком 80 тысяч рублей, исключить свои личные долги, заплатить долги Василия Карловича Занфтлебена, и в результате у них не останется ничего. Целый ряд как фактических данных, так и соображений самых веских, по большей части указанных вам уже обвинителем, приводят нас к убеждению в ложности показания Ольги Петровны о подарке ей векселей. Невозможно, по моему мнению, прежде всего логически предположить, чтобы Василий Карлович Занфтлебен, раз обеспечивший жену по духовному завещанию в конце марта 1876 года десятитысячным выделом с прибавлением к нему всей движимости и находивший, как видно, что для нее, прежде ничего не имевшей, этого было слишком достаточно, в апреле месяце того же года прибавил еще к этому обеспечению не какую-нибудь тысячу или две тысячи рублей, а в восемь раз больше — 81 тысячу 916 рублей! Само завещание теряло при этом всякий смысл и значение. Действуя таким образом по отношению к своим детям, старик Занфтлебен одною рукою брал у них то, что давал другой. Обеспечив участь своих детей на случай его смерти составлением духовного завещания, в котором он разделил между ними все свое имущество, он в то же время в действительности лишал таким образом наследства не только его буйных и непокорных, по словам защиты, сыновей, но и ни в чем не повинных дочерей своих. Все, знавшие близко характер покойного, недоверчивого к другим и требовавшего безусловного доверия к себе скупого старика, единогласно утверждают, что немыслимо допустить, чтобы он мог когда-либо кому-либо подарить векселя вообще, а тем более со своим ответственным бланком. Припомните показания свидетелей Крапоткина и Спиро. Этим порядком он отдавал себя совершенно в руки Ольги Петровны, которая имела возможность при первой ссоре тотчас же предъявить на него векселя ко взысканию, да и кто знает, стала ли бы она жить с больным, вовсе непривлекательным для нее стариком, имея в своих руках на такую сумму его векселей? По первоначальному показанию Ольги Петровны, в алфавитную книгу были внесены документы Василия Карловича Занфтлебена, а все те, которые составляют будто бы ее собственность, значатся в этой книге; показания этих лиц удостоверяют, что они считают себя должными Василию Карловичу Занфтлебену, но не его жене. Никому из душеприказчиков он не говорит об этом подарке, и самому генералу Гартунгу, впервые слышавшему заявление о подарке векселей от Ольги Петровны, это кажется странным и невероятным. При этом она считает в числе подаренных ей вексель Жукова, который даже по показанию Гартунга, был передан ему не ею, а Мышаковым. По ее словам, векселя, полученные ею в подарок, хранились отдельно в ее комоде, откуда она их вынула и передала Гартунгу, а Гартунг положительно утверждает, что векселя эти были вынуты ею из того же самого стола Василия Карловича Занфтлебена, где хранились все остальные документы. Сохранившиеся затем копии писем Василия Карловича Занфтлебена до последнего времени указывают на то, что покойный считал эти долги своею собственностью, а не жениной, что ясно видно, например, из письма к Вырубову от 1 мая 1876 года. Наконец, Ольга Петровна Занфтлебен категорически заявила перед вами, господа присяжные, на суде, что подарок всех векселей был сделан ей ее покойным мужем в конце апреля 1876 года, перед отъездом на дачу. И что же оказывается? Что вексель Спиро, подаренный ей в апреле, написан был только 10 мая? Пусть защита мне докажет, что можно было передать в подарок в апреле тот вексель, который появился лишь в мае, и я заявляю, что откажусь от всех своих требований по гражданскому иску. Но до тех пор, пока это представляется мне невозможным, я утверждаю, что вексель этот, как и прочие векселя Василия Карловича Занфтлебена, был не подарен им Ольге Петровне, а похищен ею уже после его смерти, и остаюсь в полной уверенности, что вы, господа присяжные, возвратите наследникам Василия Карловича Занфтлебена то, что им принадлежит по праву и чего их хотят лишить через преступление.

За Ольгой Петровной Занфтлебен следует генерал Гартунг. Факт его преступного участия в деле и истребление им его собственных векселей, его личного долга умершему Занфтлебену, доказывается, по моему мнению, положительно и документально. Припомните показания, данные по этому предмету Ольгой Петровной Занфтлебен, показания самого Гартунга, сравните с показаниями свидетелей и неоспоримыми цифрами, и вы получите полнейшее убеждение в виновности Гартунга. 11 июня, в день смерти мужа, Ольга Петровна, застигнутая неожиданным вопросом врасплох, сначала говорит, что Гартунг состоит должным ее мужу 5 тысяч или 5 тысяч 500 рублей, потом вечером в тот же день говорит, что Гартунг остался должным Василию Карловичу Занфтлебену только половину долга, а другую уже уплатил, а затем, на другой день, заявляет, что Гартунг ему ничего не должен, а должен ей. Очевидные противоречия в своих показаниях она весьма неискусно старается объяснить «нравственным расстройством», хотя все свидетели, видевшие ее в то время, единогласно утверждают, что она вела разговор о долге Гартунга совершенно сознательно, вполне понимая, о чем идет речь. О том, как совершилась переписка векселей на ее имя, Ольга Петровна Занфтлебен рассказывала, что в январе 1876 года Гартунг привез ее мужу 6 тысяч 500 рублей в уплату долга, и муж подарил ей эти деньги, сказав Гартунгу, что если он нуждается в деньгах, то пусть возьмет в долг у нее, что Гартунг и сделал. Генерал Гартунг, поняв, что слишком неловко было бы утверждать одновременно и уплату долга, и новый заем, особенно ввиду того, что время выдачи векселей обозначено не январем, а февралем, мартом и апрелем месяцами, и что по кассовой книге значатся уплаты по двум векселям процентов по 18 февраля и 6 марта 1876 года, так что по ним и срок взыскания еще не наступил, дает по тому же обстоятельству совершенно иные показания, путаясь во времени между январем и февралем. Подсудимый Мышаков представляет со своей стороны третье, несходное с предыдущими объяснение. Подробности этих показаний и разноречий уже приведены обвинителем в его речи, и потому я остановлю ваше внимание только на следующем. Генерал Гартунг утверждает, что все векселя им были переписаны на те же сроки и лично им, без участия Ланского. Между тем в числе имеющихся в деле векселей от имени Гартунга на имя Ольги Петровны Занфтлебен оказывается один, написанный от 20 апреля, тогда как от 20 числа не было, как видно по кассовой книге, ни одного векселя Гартунга Василию Карловичу Занфтлебену, а вексель от 30 апреля подписан, кроме Гартунга, и Ланским, по показанию которого, он в апреле долг свой уже уплатил. Затем, в кассовой книге покойного записана уплата Гартунгом ему процентов по одному из векселей 6 июня 1876 года, то есть за 5 дней до смерти. Отрицать этот факт не было возможности, и вот Ольга Петровна Занфтлебен придумывает весьма оригинальное объяснение, заключающееся в том, что муж ей подарил капитал, должный ему Гартунгом, а она ему сделала со своей стороны подарок процентов на этот капитал! Предоставляю вам самим, господа присяжные, судить о достоинстве подобного показания. По моему мнению, все дело объясняется весьма просто: скрыть существование своих векселей Гартунгу ввиду кассовой книги и других несомненных доказательств этого долга было немыслимо; с другой стороны, сделать себе подарок этих векселей при отсутствии на них бланковых надписей Василия Карловича Занфтлебена, Ольга Петровна Занфтлебен не могла. Нужно было устроить так, чтобы, несмотря на оставшиеся следы, нельзя было добраться до факта истребления этих векселей. Вот почему при возбуждении уголовного следствия и была придумана та комбинация, о которой я только что упомянул. Ольга Петровна Занфтлебен для Гартунга была свой человек, и сделаться с нею, особенно сначала, Гартунгу представлялось весьма легко, тем более, что она от этого ни в каком случае ничего не теряла.

Кроме имущественного ущерба наследникам через истребление своих собственных векселей, Гартунг, пользуясь званием душеприказчика, тайным образом от наследников получил еще восемь тысяч рублей по векселю Базилевского. Поучительный образчик в смысле охранения их имущества по званию душеприказчика представляет собою его деятельность, касающаяся израсходования полученной им по этому векселю суммы. Получение денег по векселю Базилевского тесно связано с историей того исполнительного листа, который был найден в белье Ольги Петровны Занфтлебен. Только тогда стало вполне понятным, почему был спрятан этот исполнительный лист, потому что только с помощью его для наследников открылась возможность узнать о тайном получении денег с Базилевского. Спрятав исполнительный лист, подсудимые спрятали в то же время и вексель Базилевского, никому не заявляя о нем ни при производстве описей имуществу покойного Занфтлебена, ни впоследствии в опеку. Как стараются они сваливать друг на друга свою очевидную вину в этом случае! Гартунг говорит, что вексель этот находился у Алферова; Алферов говорит, что у Мышакова; Мышаков — что у Алферова; Ольга Петровна отзывается незнанием. Как бы то ни было, но после совета, который держали все подсудимые в номере у Ольги Петровны, Мышаков в августе 1876 года был послан в Петербург и, получив 8 тысяч рублей, передал их Гартунгу. Гартунг скрыл это получение и от наследников, и от Сиротского суда, и только когда наследники после поездки одного из них в Петербург, узнав от Озембловского, в чем дело, заявили о том судебному следователю, Гартунг представил отчет в этих деньгах. Посмотрите, как дорого обошелся этот душеприказчик, по его отчету, наследникам! Щедрою рукою сыплет он чужие деньги направо и налево! 750 рублей он платит за утверждение духовного завещания и самого себя с Ланским в звании душеприказчиков; выдает Алферову деньги на предвиденные и непредвиденные расходы, причем платит ему по ложному счету 330 рублей за лист гербовой бумаги, а всего с гонораром 1 тысячу 595 рублей, Озембловскому — 509 рублей, Мышакову за то, что он съездил в Петербург получить 8 тысяч рублей, 10 процентов с этой суммы, другому своему поверенному, Селицкому, за проигранное дело 426 рублей по таксе, как за выигранное, на счет наследников содержит Егора Мышакова, вовсе наследникам не нужного, а необходимого лишь для Гартунга, выдает самовольно, без всякого основания и документа, состоящему с ним в дружеских отношениях г. Бегичеву 500 рублей, представляет счет похорон и указывает на 2 тысячи, выданные Ольге Петровне в счет следующей по духовному завещанию суммы, а Ольга Петровна, в свою очередь, составляет свой счет похоронных издержек, вычитая их из этой суммы. Она, которую покойный приютил и облагодетельствовал, эта признательная жена не хочет истратить ни копейки на погребение своего мужа и относит все до последних мелочей на долю тех детей, которых он, по ее словам, при жизни не хотел пускать к себе в дом, от которых до самой смерти терпел только одни оскорбления и неприятности! При этом следует заметить, что когда Ольга Петровна Занфтлебен предъявила иск в суде о выдаче ей душеприказчиками сполна завещанных десяти тысяч, то ни Гартунг, ни его поверенный не представляют никаких доказательств в полученных уже ею в счет этой суммы 2-х тысяч, и суд присуждает ей всю сумму иска сполна с судебными издержками. В итоге из 8 тысяч рублей, полученных Гартунгом с Базилевского, остается всего 916 рублей, да и те представлены Гартунгом лишь в марте 1877 года, при окончании уголовного следствия. Вот, господа присяжные, каков был генерал Гартунг как душеприказчик и верный охранитель имущества умершего Василия Карловича Занфтлебена в пользу его наследников!

Вторым душеприказчиком по духовному завещанию Занфтлебена был назначен Ланской. Он замешан в это дело менее других; весь его долг по уничтоженному векселю, выданному совместно с Гартунгом Василию Карловичу Занфтлебену, заключался в 500 рублях. Он был значительно осторожнее Гартунга в этом «несчастном» для них, по его словам, деле и только в письмах к Гартунгу изливал «конфиденциально» свои дружеские советы и воззрения, то рекомендуя ему «бомбардировать» Алферова, то упрекая в легкомыслии и представляя в пример свою собственную осторожность, то называя его «старой бабой», то, наконец, изображая блестящие характеристики своих сотрудников по делу и указывая на необходимость прогнать всех «Гришек Отрепьевых», окружающих Гартунга. В его голове, как кажется, было более проектов и чаяний будущего, нежели пользования настоящим. Как можно заключить из отрывочных намеков его писем, он имел в виду сначала расчистить дорогу через удаление опасных соперников, формулируя все действия против враждебного лагеря в одном слове: “засадить”. Так он советует Гартунгу, одновременно с бомбардировкой Алферова, прежде всего «засадить» самого деятельного и наиболее опасного из наследников — Николая Занфтлебена и этим способом, по его мнению, им всем «заткнуть глотку»; получив затем деньги по документам Занфтлебена, «засадить» своего назойливого кредитора Шранца. Может быть, далее нужно было и кого-нибудь еще засадить, но стратегия графа Ланского на первых же порах оказалась плохою; план его кампании не удался и потерпел фиаско. Тогда Ланской, видя неудачу, поспешил отретироваться и, отказавшись от звания душеприказчика, оставил своего друга Гартунга единственным «властелином» в мутной воде занфтлебенского наследства, властелином, превратившимся через несколько времени в обвиняемого, а затем и подсудимого.

Руководителем, советником и адвокатом всей компании, доколе печальная судьба не расстроила союзников, был присяжный стряпчий Московского коммерческого суда, коллежский советник и кавалер Даниил Павлович Алферов. Памятуя о древне-судейском изречении, что руки даны человеку для того, чтобы брать, он брал, брал и брал, и в этом смысле деятельность его является поистине неутомимою. Он брал по распискам и без расписок, по квитанциям и без квитанций, по условию и без условия, одним словом — всячески, когда только, где и сколько можно было взять, так что не знаешь, чего тут было больше: беззастенчивости ли, с которою он брал, или же легковерия, с которым ему давали. Но если рука берущего не уставала, то надо сознаться, что рука дающего сильно оскудела от этих поборов.

Из отчета Гартунга видно, что все его поверенные, не считая содержания Мышакова и 500 рублей, уплаченных им Озембловскому, стоили наследникам 2 тысячи 721 рубль с копейками, из числа каковой суммы Алферову досталось 1 тысяча 595 рублей. На бланке Алферова за № 533 исходящих бумаг его адвокатской канцелярии значится, что он получил вместе с духовным завещанием и доверенностью «на судебные издержки и пошлины» 300 рублей и затем еще 70 рублей. А между тем, господа присяжные, все расходы по представлению духовного завещания к утверждению не могли превышать полутора—двух рублей, судебных же пошлин никаких и никогда при представлении духовного завещания к утверждению не требуется. Затем Алферов получает еще тысячу рублей, из числа которых 750 рублей дается ему по условию за утверждение бесспорного нотариального духовного завещания к исполнению. Как ни значительна была указанная цифра вознаграждения, но, не довольствуясь ею, Алферов представляет Гартунгу вымышленный, ложный отчет в тех издержках, которые им понесены по делу: в этом отчете показано «330 рублей за лист гербовой бумаги, на котором должно быть написано духовное завещание». Но если Алферов, не заплатив ничего за лист гербовой бумаги, не затруднился показать за него уплаченными 330 рублей, то весьма странным представляется, каким образом Гартунг мог принять в счет подобную уплату? Если даже допустить, что Гартунг был настолько не сведущ в юридических делах, что обязался Алферову по условию уплатить за утверждение нотариального духовного завещания 750 рублей, что мог даже предполагать проигрыш подобного дела, как то, которое поручалось им Алферову, то в этом случае нужно было только уметь читать по писанному, чтобы увидеть, что в определении суда об утверждении духовного завещания прямо сказано, что за лист гербовой бумаги ничего не следует. То же самое видно и из надписи, сделанной судом на подлинном духовном завещании, бывшем в руках Гартунга. Какие были потом еще расходы по утверждению завещания, на которые в отчете Гартунга значатся выданными «Алферову без расписки 225 рублей», это знают генерал Гартунг да коллежский советник Алферов, а я объяснить эти расходы отказываюсь. И несмотря на полученную им сумму, Алферов в письме к Ланскому просит ему дать еще полторы тысячи рублей! Алферов не остался также без подарка по настоящему делу; он хотел воспользоваться векселем в 1 тысячу 500 рублей на Николая Занфтлебена и получить по нему себе деньги через адвоката Грузова. В подтверждение передачи ему в собственность этого векселя покойным Занфтлебеном он неудачно сослался на его вдову и затем, будучи уличен свидетельскими показаниями, представил этот вексель при следствии к делу, сделав относительно его на отчете ту надпись, которая, конечно, удержалась, господа присяжные, в вашей памяти. Я не стану далее останавливаться на этом обстоятельстве. Вы видите только, что здесь было систематическое, самое бесцеремонное расхищение имущества умершего Василия Карловича Занфтлебена: тащили векселя, выданные другими, и уничтожали выданные от себя, прятали документы в белье, в старом хламе, в дорожной сумке, представляли ложные счета, брали, не стесняясь, вознаграждение за труды и заслуги, и все это прикрывалось исполнением священной воли умершего со стороны душеприказчиков и благою целью охранения имущества несчастного отца от расхищения этого имущества его блудными сыновьями!

Последним деятелем на этом поприще был подсудимый Егор Мышаков. Это мелкая сошка среди знатного дворянства, полубарин, полулакей, фактотум Гартунга и всей компании, подающий в известном смысле большие надежды в будущем, ловкий комиссионер в кругу того знатного барства, фамилии которого мы встречаем в списке должников Василия Карловича Занфтлебена, и у многих из которых имена настолько же громки, насколько пусты их карманы. О нем чаще говорит граф Ланской в своих письмах к Гартунгу и не скупится на весьма нелестные прилагательные к его имени. При всей своей видимой маловажности, Егор Мышаков был необходимым участником преступления: он присутствовал 11 июня при увозе Гартунгом документов умершего Занфтлебена и сопровождал его в качестве охранителя от предполагаемого нападения злоумышленников по дороге из Леонова в Москву; он находился в квартире Гартунга с 12 июня, когда приезжали к Гартунгу Колпаков и Николай Занфтлебен, которому он наивно вручил вместо вексельной книги свою черновую записную книжку; он ездил в Петербург получать деньги по векселю Базилевского и т. д. По произведенному обыску у Егора Мышакова было найдено, кроме счетов на заложенные вещи, золотых часов и наличных денег 395 рублей, шесть векселей на сумму 1 тысячу 650 рублей, из которых два — Панфилова и Бажанова, по 100 рублей каждый,— написаны на имя Василия Карловича Занфтлебена, и один даже без его бланковой надписи. В свое оправдание он относительно векселя его родственника, Панфилова, сочиняет рассказ о том, что, хотя вексель этот и был написан на имя Василия Карловича Занфтлебена, но деньги Панфилову даны им, Мышаковым, а так как о другом векселе без бланка Василия Карловича Занфтлебена нельзя было сказать того же, то оказывается, что вексель этот был получен им по примеру прочих в подарок от Василия Карловича Занфтлебена.

Как вы видите, господа присяжные, вся имущественная сторона этого дела заключается в подарках, сделанных при жизни Василием Карловичем Занфтлебеном; а если верить защите подсудимых, высказавшей предположение, что уничтожение вексельной книги принесло прямую выгоду его наследникам, то надо думать, что подсудимые, не желая остаться в долгу перед Василием Карловичем Занфтлебеном, подобным способом отблагодарили после его смерти в свою очередь подарком его наследников! Егор Мышаков, так же как и Алферов, был самым законным образом награжден генералом Гартунгом за участие в деле из денег, принадлежавших наследникам: за то, что он съездил в Петербург получить деньги по векселю Базилевского, ему дано Гартунгом 10 процентов с полученной суммы, то есть, кроме путевых расходов, еще 700 рублей серебром, так что за поездку, на которую он употребил несколько дней, он получил с лишком вдвое больше всего своего годового жалованья. При этом нельзя не остановиться на соображении следующего рода: если Мышаков служил у Гартунга на жалованьи в качестве приказчика по делам наследников, то, конечно, Гартунг не имел права платить ему сверх того за данное поручение столь крупное вознаграждение, так как исполнение этого поручения входило в круг обязанностей Мышакова, а если Мышаков получал за каждое порученное ему по имуществу Занфтлебена дело особую плату, то, очевидно, Гартунг не имел никакого основания платить ему жалованье и давать содержание из денег наследников. Но, господа присяжные, щедрость Гартунга в этом случае понятна, смысл данного им Мышакову вознаграждения весьма ясен. И Гартунгу, и Ольге Петровне Занфтлебен необходимо было привлечь и удержать Мышакова на своей стороне. Если Гартунг постарался взять к себе в услужение ничтожного сравнительно, бывшего лакея Занфтлебена, Ивана Зюзина, то тем более ему важно было иметь своим союзником Егора Мышакова, сообщничество которого было крайне необходимо, потому что Егор Мышаков скорее всех мог уличить его в преступлении; Гартунгу необходимо нужно было укрепить за собою Егора Мышакова, купить его молчание, и Егор Мышаков, видя, где он может поживиться, продал интересы своего умершего хозяина, не забывшего его в своем духовном завещании, и явился деятельным помощником Гартунга и Ольги Петровны Занфтлебен по настоящему делу.

Я старался, господа присяжные, определить степень участия каждого из подсудимых в преступлении и характер деятельности каждого из них отдельно. Я считаю себя вправе просить вас уделить мне несколько минут внимания для того, чтобы указать вам в кратких чертах на взаимные отношения по делу подсудимых друг к другу. Когда было возбуждено предварительное следствие по настоящему делу, то подсудимые сначала действовали довольно систематично, единодушно, поддерживая один другого и ссылаясь на свое право делать то, что они делали. Но в скором времени им было убедительно, фактически доказано, что то, что они называют своим правом, служило для них только покровом бесправия. Уголовным следствием был добыт против них ряд уличающих данных, раскрыты были преступные факты, остававшиеся прежде тайными, были произведены внезапные обыски, давшие обильный материал для обвинения, и в стройном до того времени хоре подсудимых послышался страшный диссонанс.. Видя неизбежную беду, они избрали себе девизом «спасайся, кто может», они не познали друг друга, и каждый стал стремиться к тому, чтобы выгородить, во что бы то ни стало, только самого себя. В массе данных ими в это время показаний они до того перепутались, что, если вы припомните содержание этих показаний, внесенных в обвинительный акт, и отчасти выслушанных вами на суде, то редко можете встретить уголовное дело, в котором бы было столько разноголосицы и противоречий в определениях и объяснениях подсудимых, как в настоящем деле. Возьмем, например, показания подсудимых по поводу похищенных векселей: лично у каждого из них, по отношению к самому к себе эти векселя являются подарками покойного, но по отношению к другому каждый из них не верит возможности такого счастья и удивляется. Так что если в способе оправдания подсудимых в личном смысле, для самого себя действовала система подарков, то относительно других была пущена в ход система полнейшего удивления и недоверия. Генерал Гартунг утверждает факт уничтожения своих векселей и переписки их на имя Ольги Петровны Занфтлебен при жизни Василия Карловича Занфтлебена, но ему кажется странным, что у Ольги Петровны Занфтлебен вдруг является пачка векселей на 81 тысячу рублей, подаренных ей, по ее словам, покойным мужем; Ольга Петровна Занфтлебен, в свою очередь, удивляется и не верит возможности передачи Алферову в его собственность векселя в 1 тысячу 500 рублей от Николая Занфтлебена; Алферов в то же время удивляется сокрытию векселя Базилевского и исчезновению векселей Гартунга и высказывает свое убеждение, что векселя эти были переписаны уже по смерти Василия Карловича Занфтлебена.

Не менее интересно проследить отношения подсудимых друг к другу также по письмам, найденным у них при обысках, и в этом смысле письма графа Ланского к Гартунгу представляют особенно драгоценный материал. Письма эти заключают в себе ряд данных, настолько компрометирующих подсудимых, и особенно генерала Гартунга, что с первого взгляда даже представляется странным, как эти письма остались у него неуничтоженными, но, вдумавшись в дело, это становится понятным. Не говоря уже о том, что, по пословице, «на всякого мудреца довольно простоты», а дело идет далеко не о мудрецах, генерал Гартунг, очевидно, никак не ожидал, чтобы по его положению и званию у него могли произвести обыск, и сам защитник его указывал на это обстоятельство, обращая внимание ваше на то, что обыск для Гартунга был совершенно внезапным. Но, кроме того, я полагаю, что хранение этих писем могло иметь и другой смысл. В преступных деяниях, где участвуют несколько сообщников, весьма нередко находят у них неуничтоженными документы, их уличающие, но которые берегутся на всякий случай, как лучшее средство заставить молчать и не выдавать друг друга. Гартунг и граф Ланской — друзья, но мало ли примеров, когда друзья становятся врагами; уже здесь по некоторым письмам видно, что у них начиналась ссора, а письма Ланского представляли для Гартунга возможность и верное средство всегда сдерживать его. Это было оружие, которое он хранил про запас, на всякий случай, для устрашения другого, и которое так неожиданно и метко обратилось против него самого. Переписка, найденная у подсудимых, наглядно рисует нам их отношения между собою в настоящем свете. Генералу Гартунгу Ольга Петровна Занфтлебен, кажется, настолько доверяется, что отдает ему без расписки на 81 тысячу рублей принадлежащих ей векселей, а Марья Петровна Онуфриева, друг и сестра Ольги Петровны Занфтлебен, с которой они вместе живут и занимаются делами, пишет в то же время тому же Гартунгу, чтобы он «хотя один раз сдержал данное им слово», так мало доверия в нравственном смысле он внушает ей. Алферов состоит поверенным всех дел душеприказчиков Гартунга и Ланского, а за ним тайно следят другие лица, которых Ланской в своих письмах зовет общим именем «шпионов Гартунга»; Алферов, по-видимому, доверенное лицо; с ним советуются и ему поручают ведение дела, а по откровенному мнению Ланского, он не более как «сущая дрянь». Я не буду снова повторять того, как думает и отзывается Ланской о Егоре Мышакове. Уже глядя на одно это, что при таких условиях сходятся между собою, притом довольно близко, люди, не имеющие ни взаимного уважения, ни нравственного доверия друг к другу, можно заключить, что не на добро сошлись они, и вы, действительно, могли убедиться сами в том, что соединились между собою эти люди в одну странную группу ради одних и тех же беззаконных целей и интересов, что единственною связью между ними служит одно общее преступление.

Господа присяжные! Не весела была жизнь старика Занфтлебена в ее последние минуты. Как бы предчувствуя приближение смерти, он искал примирения с своими детьми, но несмотря на его желание, примирение это, как известно, не состоялось по причинам, о которых в настоящее время мы можем догадаться, потому что тем из живых, которые знают об этих причинах, не расчет говорить о них, а могилы не выдают своих тайн. Старик умирал в ссоре со своими детьми, почти одинокий, а у единственного из сыновей богатого отца, который был при его смерти, не было рубля для того, чтобы послать дворника известить братьев и сестер о последовавшей кончине их отца. Но казалось, что сама судьба в его смерти хотела оставить детям завет того примирения, которого тщетно искал при жизни больной, обессиленный страданиями старик. Казалось, само провидение не допустило, чтобы святость последней торжественной минуты, когда кончаются все расчеты с земной жизнью, возмущала своим присутствием та, которую защита назовет, быть может, ангелом-хранителем старика и которую я смело позволю себе назвать злым гением всей этой семьи. К изголовью умирающего не склонялась его любящая жена, и он скончался на руках нелюбимого сына из нелюбимой семьи. Он умирал спокойно: он знал, что оставляет духовное завещание, которым обеспечил вполне, самым справедливым образом, будущность своих детей, своей маленькой, некогда столь нежно им любимой дочери. Но если б мог Василий Карлович Занфтлебен из гроба видеть, как жестоко ошибся он и после смерти, точно так же, как ошибался и при своей жизни! Та, которая при нем нарушала мир его семьи, внесла в нее раздор и ссору, не оставила этой семьи в покое и после того, как его уже не стало, саму смерть его она сделала для себя источником беззаконного обогащения и отняла вместе со своими сообщниками почти все завещанное покойным его детям имущество.

Но едва ли бы Ольга Петровна Занфтлебен одна решилась на такое дело, если б не нашла себе могучих союзников. Детей покойного обидели сильные обидчики, с которыми вы призваны рассудить нас, и в этом лежит немалый общественный интерес настоящего дела. Перед лицом бесстрастного закона, как справедливо заметил обвинитель, все равны; для правосудия, изрекающего свой приговор во всеоружии истины, одинаковы и генерал, и крестьянин, и граф, и мещанин. Но с общественной точки зрения преступление, о котором идет речь, обращает на себя внимание всех по лицам, которые в нем являются подсудимыми. Чувство милосердия — святое чувство, но бывают дела, где применение этого чувства равносильно нравственной распущенности. Подобного рода преступление, как настоящее, это барометр общественной нравственности, за которым каждый дорожащий спокойствием общественной жизни должен зорко следить. Здесь общественное положение людей определяет меру оскорбления общественной совести. Соверши такое преступление какой-нибудь человек из низших рядов общества, где господствует нужда, образование недостаточно, инстинкты грубы, никто, пожалуй, не стал бы над ним и задумываться. Нас преступлениями против чужой собственности не удивишь, они кишмя кишат по всей России: в уголовно-статистическом отчете за 1875 г. мы читаем, что из 150 тысяч 317 преступлений вообще более 87 тысяч приходится на долю преступлений против чужого имущества. Но совсем иное дело, когда на скамье подсудимых сидит граф, генерал, коллежский советник! Грязь и лохмотья на нищенском рубище не поразят никого, но будь эта грязь на графской короне или эти лохмотья на генеральском мундире, они невольно остановят на себе внимание каждого.

Бесспорно, что достоинство и значение известного факта определяется, главным образом, всей его обстановкой, условиями его совершения и лицами, в нем участвующими. К преступлению, самому тяжкому, можно иногда отнестись гораздо снисходительнее, нежели к другому, по-видимому, несравненно более мелкому и незначительному: разбойник мог получить прощение, но ничтожный сравнительно торгаш был без пощады, с негодованием выгнал веревкой из храма. Не столько важно в данном случае юридическое определение преступления, сколько внутренний его смысл и значение. В самом деле: куда же бежать от общественного зла, когда преступление имеет свой приют не только в низших слоях общества, но находит блестящих представителей и в высших его сферах; когда люди, занимавшие видное общественное положение, совершают одно из самых грубых имущественных преступлений — кражу? Где же искать в гражданском быту защиты личности, когда облеченный доверием опекун, обязанный по закону и духовному завещанию заботиться об интересах малолетней, забыв закон и презрев последнюю волю умершего, открывает свою опекунскую деятельность тем, что сам вместе с сообщниками расхищает имущество вверенной его попечению малолетней? Что ж остается делать после этого тем жалким беднякам, тем несчастным труженикам, которые, работая изо дня в день, с утра до вечера, ради куска насущного хлеба, тяжелым трудом добывают себе и своим семьям дневное пропитание, но остаются честными, когда и сильные мира сего не гнушаются ради легкой наживы занести преступную руку в чужое имущество для того, чтобы этим имуществом набить свои опустевшие карманы? Как оценить такие факты по достоинству, чего заслуживают люди, творящие подобные дела? Ответ на эти вопросы я жду, господа присяжные, услышать от вас; я надеюсь найти его в вашем приговоре...

Защитник Гартунга присяжный поверенный Щелкан, указав на неправильные приемы обвинения, перешел к фактической стороне дела. Он доказывал, что Гартунг не испытывал крайности, с Ольгой Петровной тесного знакомства не имел. Что касается до не вошедших в опись найденных у других лиц документов, принадлежавших В. К. Занфтлебену, то пусть за них отвечают те лица, у кого они найдены, а не Гартунг. По мнению защитника, деяния Гартунга не есть кража, т. е. тайное похищение имущества, ибо при увозе документов присутствовал В. В. Занфтлебен, а лишь неосторожный поступок, опущение формальностей, Гартунгу, как человеку военному и с гражданскими законами мало знакомому, вполне извинительный. Историю с векселем Жукова считает вымыслом. Описи имущества Занфтлебена Гартунг содействовал, ей не противился. Расходы Гартунга по делам наследников вовсе не так необычны, как то кажется обвинителю: Колпаков получает с опеки то же вознаграждение, какое платилось Гартунгом Алферову. Письма Ланского не составляют доказательства против Гартунга, а скорее говорят в его пользу, так как из них видно, что Гартунг подсылает к Ольге Петровне каких-то лиц для выкупа его собственных векселей. Примирения с наследниками искал не Гартунг, а сами наследники того добивались. Вывод обвинения о невозможности предположить дарение векселей Гартунгу покойным основан на отзывах свидетелей о характере покойного В. К. Занфтлебена; но при таком основании легко впасть в ошибку: то, что раньше было не в характере покойного, перед смертью, при иных условиях, могло быть им совершено. Объяснения Ольги Петровны о записи процентов, уплачиваемых Гартунгом по векселям, на ее имя в книге ее мужа вполне правдоподобны. Что касается уничтожения вексельной книги, то у Гартунга не было цели делать это, так как его долги доказывались другими книгами. Кроме того, уничтожение вексельной книги гораздо выгоднее для наследников, чем для обвиняемых, так как наследники взыскивают теперь по дубликатам векселей. В заключение защитник указал на заинтересованность главных свидетелей по делу — наследников Занфтлебена, и просил присяжных заседателей помнить, с кем они имеют дело.

Защитник О. П. Занфтлебен присяжный поверенный Геннерт доказывал, что Гартунг, переписав после смерти В. К. Занфтлебена свои векселя на имя вдовы, «променял бы кукушку на ястреба», так как, оставляя векселя написанными на имя покойного, он сам, по званию душеприказчика, был бы по ним и взыскателем и уж, конечно, поступил бы с собою в этом случае и мягче, и снисходительнее, чем поступала с ним при взыскании Ольга Петровна. Обвинение основано на показаниях наследников Василия Карловича — лиц, весьма заинтересованных в исходе данного дела, а из слов свидетелей, дающих показания в пользу подсудимых, свидетелей не заинтересованных, а потому вполне достоверных, должно прийти к другим выводам, чем пришел представитель обвинительной власти. Защитник полагает, что покойный назначил своей жене 10 тысяч в духовном завещании для первой необходимости, до получения ею денег по переданным ей векселям. Такая мысль завещателя ясна и из того, что он также распорядился и по отношению своей малолетней дочери Августы, которой в завещании просит выделить 10 тысяч рублей и, вместе с тем, делает ее участницей в общем дележе остального имущества. Доводы обвинения о том, что дарение векселей жене было не в характере скупца покойного, основанные опять-таки на показаниях заинтересованных лиц, опровергаются тем, что покойный при жизни дарил своим детям весьма солидные суммы. Он был щедр даже к детям, к которым не был расположен; отчего же он не должен быть таковым по отношению к любимой им молодой жене?

Коснувшись характеристики подсудимой Ольги Петровны, данной обвинителем, который, говоря о сближении ее с покойным, как будто из желания пощадить нравственное чувство присяжных заседателей, сказал, что «накинет завесу на эту грустную картину», защитник сильно нападает на такой прием, называя его ненужным, ибо, говорит он, «задача суда — не раздавать премии за добродетель, а судить преступление». По мнению защиты, сближение Ольги Петровны с покойным — не результат разврата, а желание Василия Карловича найти себе няньку, что и случилось. Разрыв с детьми и старыми знакомыми у покойного последовал по весьма понятным причинам (неуместность женитьбы в 70 лет и денежные интересы), ничего общего с «безнравственностью» Ольги Петровны не имеющим. Прокурор называет Василия Карловича человеком справедливым, между тем было бы большою несправедливостью отказать любимой жене из состояния в 500 тысяч рублей, как определяют его наследники, лишь 10 тысяч, тогда как, не будь завещания, она по закону получила бы 125 тысяч.

Вот уже пятый день близится к концу, а вам остается еще довольно долго напрягать свое внимание. Вчера и сегодня вы слушали обвинение, которое просило вас, во имя правосудия, во имя справедливости, отнестись к настоящему делу внимательно; защита Занфтлебен обращается к вам с тою же просьбою, с тем же воззванием, просит, чтобы вы, во имя правды, во имя справедливости, отнеслись к ней со вниманием, и ваше внимание, с которым Вы следили за судебным следствием, ручается ей в этом. Прежде всего я должен сказать вам, что то великое начало, которое было поставлено обвинителем в основание его речи, в конце ее было попрано. Обвинитель приводил Вам текст из Евангелия, говорил, что Вы должны руководствоваться одною истиною, правдою, а кончил тем, что, действуя на ваши чувства, возбуждал вас против подсудимых и просил обвинения не во имя правосудия, а во имя несчастной малолетней Августы, страдающей пороком сердца. Господа присяжные заседатели! Если защита обращается к вашему чувству и просит пощадить виновных, она действует на вашу человечность, она просит вас во имя милосердия, положенного в основу суда; но если обвинение переходит на ту же почву, тогда не милосердие возбуждает оно в вас, а месть. Просить беспощадной кары подсудимых во имя несчастной, больной Августы, отторгнутой будто бы Ольгой Петровной от отца, значит уклониться от истинной цели наказания. Обвинитель говорил, что по праву и закону обвинение должно быть строго доказано, и принял на себя обязанность доказать несомненную виновность подсудимых; но, приступая к обвинению, он не выполнил своей обязанности, а рисуя перед Вами картины, пользовался фактами, не подтвержденными судебным следствием, и давал объяснения, полные внутреннего противоречия. Для образца можно указать на характеристику покойного Занфтлебена, который в разные моменты, при разных обстоятельствах являлся непохожим на себя. Занфтлебен как отец, как человек, по мнению обвинителя, был человек скупой, аккуратный, властолюбивый; когда нужно доказать влияние на него Ольги Петровны, обвинитель доказывал, что в характере его произошла перемена, в последнее время он стал заметно мягче, слезливее, нуждался в уходе; затем, когда нужно было объяснить духовное завещание, в старике проявилась опять твердая воля, сломить которую не в силах была Ольга Петровна Занфтлебен. Когда же говорилось о предполагаемом примирении с детьми, то обвинитель выразился, что дома это примирение не могло состояться, потому что там была хозяйка, против которой не стоек был старик. Если вы проследите всю обвинительную речь, то всюду встретите противоречия: и в характеристике Ольги Петровны Занфтлебен, и в определении преступления, и, мне кажется, все настоящее дело представляет собою одно общее противоречие.

Занфтлебен обвиняют в том, что 11 июня, в день смерти своего мужа, она похитила имущество покойного, и похищение это совершилось в момент передачи его душеприказчику Гартунгу. Прежде всего является вопрос, есть ли в данном деле признаки похищения, какие требуются нашим законам, было ли похищение и было ли оно тайно. Обвинитель говорит, что похищение было тайное, но, доказывая это, он наталкивается на факты, опровергающие такое определение. Оказывается, что передача совершалась при свидетелях — здесь была Екатерина Степанова, Зюзин и даже один из наследников умершего, Василий Занфтлебен — и без всяких признаков тайны: дверь кабинета была отворена и вход в него представлялся свободным. Спрашивается, как же могло быть тайное похищение при свидетелях? Обвинитель признает, что свидетели были, но этому обстоятельству придавать значения нельзя, потому что эти свидетели «неизобличенные, непривлеченные», не имеют никакого значения. Что же это значит: «неизобличенные, непривлеченные»? По моему мнению, что-нибудь одно: или эти лица участники преступления и не могут быть свидетелями, или они свидетели, и тогда нет тайны. Правда, Василий Занфтлебен утверждает, что он не знал о том, что передавалось, и обвинитель верит ему, но при всем своем желании отказаться от того, что передача ему была известна, он не мог отказаться от того, что сам подавал веревку для связывания пачки, что в этой пачке лежал портфель отца; в котором хранились документы, и что на столе лежали деньги, бумажки и мелочь, которые взял Гартунг к себе, а стало быть, Василий Занфтлебен не мог сомневаться, что передается имущество его отца; он мог не знать, сколько его, это совершенно верно, но чтобы он не подозревал передачи, чтобы передача для него была совершенная тайна, этого быть не могло. Если, таким образом, имущество покойного передавалось явно, при свидетелях, то как же могли построить обвинение в тайном похищении? Наконец, каким образом могло совершиться само похищение? Можно похитить чужую собственность, когда она в руках другого, но как совершить похищение у самого себя?

Припомните, в каких отношениях находилась Ольга Петровна к своему мужу. Она заведовала делами покойного, ее рукою писались книги, у нее хранились документы и ключи от письменного стола и даже уезжая в Москву 11 июня, она имела ключи при себе; каким же образом могла Ольга Петровна похитить документы, если она была их хранительницею? Но допустим, что была тайная, незаконная передача, но ведь это еще не все для состава преступления; необходимо еще существование и других признаков. Никакое преступление не выражается одними внешними признаками; в действиях должно быть усмотрено намерение, злой умысел, желание похитить известную вещь, воспользоваться ею. Обвинитель оставляет вопрос об умысле, как не существенный, в стороне; он при обвинении Ланского провел новое учение о двух родах преступлений: формальном и душевном; он выразился так: Ланской совершил формальное преступление, но душа его не участвовала в нем. Если основываться на таком учении о формальных преступлениях, тогда, разумеется, об умысле нечего говорить; но это учение появляется впервые, и закон не следует ему, закон говорит, что действие без умысла не составляет преступления, а потому является необходимость в деяниях подсудимых проследить умысел. Если мы рассмотрим действия подсудимых с 11 июня, с момента отъезда Ольги Петровны в Москву за доктором, то вряд ли в состоянии будем подметить в них проявление преступного умысла. При этом я считаю нужным заметить, что защита Занфтлебен находится несколько в особом положении. Помимо тех улик, которые направлены прямо против Ольги Петровны, нам приходится давать объяснения по всем обстоятельствам дела, потому что во многих местах и защита Гартунга останавливалась на Ольге Петровне, предоставляя ей и ее защите представить объяснения; таким образом, мы составляем собою как бы центр, на котором сосредоточивается вся тяжесть опровержения представляемых улик, поэтому я буду останавливаться не только на действиях, приписываемых одной Ольге Петровне, и действиях, совершенных ею совместно с Гартунгом, но и на действиях Гартунга и других.

Прежде всего обвинение утверждает, что умысел совершить похищение у Ольги Петровны явился в тот момент, когда она, возвращаясь из Москвы, встретила у Крестовской заставы Капустина, сообщившего ей о смерти ее мужа, и умысел этот проглядывает в ее поступках: вместо того, чтобы ехать к мужу оплакивать его, чтобы позаботиться о нем, вообще, выразить свои чувства, она поехала к Гартунгу и с ним едет на дачу в Леоново, чтобы совершить преступление. Если обвинение относит к этому моменту возникновение преступного умысла, тогда этот умысел внезапный, каким же образом и когда явился предварительный уговор, и как примирить внезапный умысел Ольги Петровны с внезапным согласием Гартунга и сказать, что умысел Ольги Петровны с замечательною быстротою перешел в умысел Гартунга, так что в следующий уже момент они едут совершать преступление? Допустить подобную мысль возможно лишь при слишком низком мнении о человеческой нравственности и допустить возможность совершать преступление с такою же легкостью, как и всякое безразличное дело. Глубже нужно вдуматься в поступок Ольги Петровны и посмотреть, нет ли ему объяснения в самой жизни ее. Вы слышали, господа, каковы были ее отношения к мужу и его детям. Дети смотрели на нее враждебно, они видели в ней дурную женщину, ставшую между ними и отцом; при жизни мужа это недружелюбное отношение выражалось в нежелании ее видеть. Отношения ее к мужу, разумеется, не могли быть страстны, любовны; слишком большое различие лет полагало тому преграды. Она могла уважать его, чувствовать к нему привязанность и только. При таких условиях представьте себе Ольгу Петровну в тот момент, когда она узнала о смерти мужа. С одной стороны, и смерть при болезненном состоянии Василия Карловича Занфтлебена не могла быть полнейшею неожиданностью, и ее отношения к покойному не могли поразить ее до забвения, с другой стороны, отношения ее к детям выплывали во всей наготе. То, что сдерживало детей в проявлении их вражды — отец,— больше не существует; то, что составляло ее защиту — муж,— только что умер. Туда, на дачу, где жила она с мужем, явятся наследники, и она между ними беззащитна. Первая мысль, первое движение, разумеется, было обратиться к тому, кого покойный назначил своим душеприказчиком, кому в распоряжении просил передать все свое имущество. Ольга Петровна едет к Гартунгу и приглашает на дачу. Какими побуждениями руководствовался покойный, назначая Гартунга душеприказчиком, мы не знаем, но в таком положении Ольги Петровны, может быть, лежала одна из причин назначения душеприказчиком человека, сильного своим положением, способного оградить вдову Занфтлебен.

По приезде на дачу, Гартунг прежде всего посылает за становым приставом. Если подсудимые ехали с намерением совершить похищение, то спрашивается, для какой цели посылать за полицией? Очевидно, что в подобном действии усматривать умысла нельзя. Обвинение говорит, что эта посылка за становым была только на словах, что приезда пристава не дожидались. Обвинение отвергает посылку за становым, основываясь исключительно на показании Василия Занфтлебена и отрицая значение свидетельских показаний Зюзина и Кувшинникова как лиц, не заслуживающих доверия, Зюзина — потому что он служил у Гартунга, а Кувшинникова — на это показание наброшена завеса. Я считаю необходимым сейчас же высказать перед вами тот взгляд, которого придерживается защита при проверке свидетельских показаний. Я определяю достоинство свидетельского показания не по тем или другим отношениям его к делу, а по внутреннему его содержанию. Для меня безразлично, потерпевший ли, родственник ли, слуга или близкий человек той или другой стороны являются перед нами, но если он дает показание, согласное с обстоятельствами дела, если оно не носит следов внутреннего противоречия, мы будем верить ему. Правдивость показания зависит от нравственных качеств человека, а какое мы имеем право по поводу того, что лицо, положим, является потерпевшим по делу, что он слуга подсудимого, заподазривать его нравственные качества и говорить, что он показывает неправду. В своих личных взглядах можно ошибиться, можно быть пристрастным к тому или другому лицу, но когда дело идет о действиях, исполнителем которых был свидетель, в показании может быть только правда или неправда. Если Зюзин говорит, что его самого посылали к становому, что ему приказывали пригласить его на дачу, в этом Зюзин ошибаться не может, а может говорить правду или неправду, и я полагаю, чтобы сказать неправду, недостаточно служить некоторое время у Гартунга. Василий Занфтлебен, рассказывая о том, что к становому посылали лишь за тем, чтобы взять свидетельство, говорит свое предположение, а потому и может ошибаться. Василий Занфтлебен утверждает, что возвращения посыльного от станового не дожидались, и передача совершилась ранее его возвращения; между тем оказывается, посыльный Зюзин был при этой передаче; очевидно, что и здесь произошла ошибка в показании Василия Занфтлебена.

Затем следующий момент по приезде на дачу — это прогулка в роще Гартунга и Ольги Петровны, в продолжение которой, по мнению обвинения, происходили совещания о способах выполнения умысла. Василий Занфтлебен разговора Гартунга и Ольги Петровны во время прогулки не слыхал, и меня удивляет, каким образом мог он проникнуть в их беседу и угадать, что они говорят. Прогулка сама по себе ровно ничего особенного не представляет и умысла не обнаруживает. Показания Василия Занфтлебена и на этот раз не заключают в себе твердых оснований, а между тем он является единственным свидетелем, на которого ссылаются и обвинитель, и гражданский истец, и верят ему во всем, признают факты, им сообщенные, признают и то, что он предполагает. Веря Василию Занфтлебену, обвинение отрицает и то, что посылали за старшиной, хотя свидетельница Екатерина Степанова положительно утверждала, что она сама слышала в кухне от кучера, что его послали за старшиной. Чтобы доказать, что за старшиной не посылали, обвинитель ссылается на старшину Гранилина, говорившего, что за ним не приходили. Приходили ли за ним или нет, того я не знаю, но для меня важно то, что посылали, а раз посылка подтверждается свидетелем, где же тогда тайное похищение и умысел, когда рассылали с приглашениями прибыть на дачу во все стороны! Отвергая достоверность свидетельского показания Екатерины Степановой, обвинение говорит, что на кучера Ивана указывают, потому что он умер. Иван умер в 1877 году великим постом, а следствие началось в июне 1876 года; если обвинению было бы угодно проверить, оно имело к тому возможность, и не вина подсудимых в том, что Ивана не спросили при жизни.

Итак, приезд Гартунга на дачу, его пребывание там умысла похитить имущество не обнаруживают; но, может быть, вид бесхозяйного имущества возбудил преступные мысли, и уже дальнейшие действия подсудимых являются осуществлением этих мыслей. К вечеру 11 числа Гартунг, уезжая с дачи из села Леонова, берет с собой имущество покойного Занфтлебена без описи.

Правильно поступил Гартунг или нет — вопрос другой, какими мотивами руководствовался Гартунг, об этом будет сказано впоследствии, а в данную минуту важно проследить тот же умысел, который мы старались подметить в действиях предыдущих. Остановимся на одном общем соображении: никто не станет сомневаться, что совершающий преступление имеет в виду скрыть его следы, уничтожить возможность подозрения; во имя этого желания и той ненормальности положения, в которую ставит себя преступник, действия его становятся мелочны, подозрительны. Сознавая в себе присутствие злого умысла, преступник боится, чтобы его не подметили другие, в свою очередь, в движении, в словах другого старается угадать скрытое подозрение, и, наоборот, действующий совершенно добросовестно никогда не останавливается на возможности заподозрить его и часто, в этом отношении, впадает в ошибку. Представьте Гартунга в действительности совершающим преступление; разве могла бы быть такая неосторожность с его стороны, как взятие всего имущества без всякой описи? Положим, что он душеприказчик, но он обязан отчетностью перед наследниками, а при подобном действии он теряет основания для своих оправданий, отдает себя в руки наследникам. Представьте Гартунга, с преступной целью разбирающего документы 12 числа у себя в кабинете, с целью похищения сортирующего их; разве был бы возможен вход наследников к нему в кабинет без доклада в отворенную дверь и притом еще в тот момент, когда сортировка документов не окончена, когда, стало быть, цель еще не достигнута. Мыслимо ли в подобных деяниях усмотреть улику, подметить преступный умысел, и не будет ли это противоречить тому, что можем мы представить себе о действиях преступника?

Подобные действия обличают лишь полнейшую их безыскусственность и устраняют мысль о преступлении. Если Гартунг, взяв имущество, считает себя вправе поступить так по званию душеприказчика, то, разумеется, как душеприказчик, он и должен был разобрать документы, им взятые. Идите дальше за происшествиями 12 числа, и вы будете находить лишь подтверждения сказанного защитой. Речь заходит о вексельной книге, которой не оказалось между другими книгами. Положим, она скрыта Гартунгом с преступной целью и, само собой разумеется, уже приискано объяснение ее исчезновению; между тем из показания Николая Занфтлебена вы видите, что у Гартунга даже представления об этой книге не имелось; он отвечает, что все взятые им книги здесь и, ссылаясь на Мышакова, ведет речь о совершенно другой книге. Нужно быть слишком опытным в преступлениях, слишком хладнокровно совершать их и иметь гораздо больший промежуток времени, чтобы создать такой искусный отвод относительно той книги, которая лучше известна наследникам, чем душеприказчику. Собственно говоря, эти три обстоятельства и составляют все, что мы слышали о 12 июня, потому что показание Николая Занфтлебена о векселе Жукова носит в себе слишком яркие следы неправдоподобности. Рассказ о том, что Николай Занфтлебен, явившийся в первый раз в жизни в квартиру Гартунга, подслушал и подсмотрел через дверь из гостиной происходившее в спальне, невольно рождает вопрос, как мог Николай Занфтлебен пройти через неизвестные ему комнаты с прямым расчетом увидеть, что происходит в спальне, не рискуя встретить кого-либо, и затем, как мог Николай Занфтлебен возвратиться в кабинет через гостиную и залу скорее Гартунга и Мышакова, которым нужно пройти одну дверь? Мне также представляется невероятным, чтобы Гартунг не нашелся ответить на весьма, в сущности, неделикатный вопрос Занфтлебена о векселе, находящемся в кармане Гартунга. Полагаю, что человек, привыкший, подобно Гартунгу, вращаться в обществе, сумел бы ответить иначе. Вот эти внутренние противоречия в показании Николая Занфтлебена заставляют верить объяснениям Гартунга и Мышакова. Обвинение, впрочем, не останавливается на этом и простой протест против слишком неделикатного поведения наследников выставляет как улику. Гартунг, говорят, 13 числа не хотел принять наследников, когда был дома; он пригласил квартального Ловягина, он и Ланской не желали допустить описи имущества, когда того требовали наследники. Я говорю, что все эти действия обличают лишь протест, и весьма понятный. Вспомните показание Кунт и Роберта Занфтлебена: лишь только узнали они, что имущество взял Гартунг, без малейшего основания, без улик они назвали это кражей прямо Гартунгу в глаза, на похоронном обеде они обращались к нему с предложением возвратить похищенное, в квартире его они вели себя бесцеремонно, по их собственным словам, подсматривая и подглядывая и создавая улики. После этого понятно, почему наследников не принимали, зачем пригласили Ловягина, но тем не менее, при появлении Ухтомского опись совершилась без всяких противодействий, за исключением нескольких возражений Ланского.

Я останавливался весьма подробно на рассмотрении действий Гартунга, потому что защита Занфтлебен условиями дела поставлена в такое положение; во-первых, потому что она тесно связана с защитой Гартунга, объяснение действий которого неминуемо отражается на Занфтлебен; во-вторых, потому что защита Гартунга часто ссылалась на нас, оставляя нам подробности дела.

Умысел Ольги Петровны, по мнению обвинения, проглядывает в том, что она просила станового пристава не опечатывать того комода, в котором лежал исполнительный лист на Суворова и Барятинского. Если бы Ольге Петровне было известно, что исполнительный лист в комоде, если бы это не был забытый и ничтожный документ, а похищенный, то, само собой разумеется, он или попал бы в общую массу документов, или из комода был бы вынут. А затем, и объяснение Ольги Петровны здесь на суде по этому поводу оправдывает ее. Судебный пристав Жаринов утверждает, что комод запечатан не был, и утверждает это на очной ставке со свидетелем Зайцевым; однако Ольга Петровна не пользуется этим обстоятельством, а утверждает, что комод был запечатан. При описи 11 июня в ее помещении умысел тоже не выплывает на том простом основании, что похищенное не прячут там, где прежде всего будут его искать.

Таким образом оказывается, что преступления не существует, так как нет умысла в деяниях подсудимых и нет самого похищения, потому что имущество покойного по описи соответствует той цифре, о которой, по словам Крапоткина, вызванным показанием Матюниной, покойный заявлял в своем прошении генералу Слезкину. Показание это имеет громадное значение как опровержение всех предположений о размере состояния покойного; Крапоткин заявил, что покойный считал свое имущество в 350 тысяч к декабрю 1875 года уменьшившимся до 240 тысяч, по описи же с теми документами, которые считал покойный старым хламом, оказалось больше этой цифры.

Господа присяжные заседатели, я остановился на составе преступления. Я доказывал, что в действиях Ольги Петровны и Гартунга нельзя отыскать умысла и что имущество Занфтлебена расхищено не было. В своих объяснениях я упустил одно обстоятельство, которому придается особое значение,— это слова Ланского Зюзину, подслушанные наследниками на даче в селе Леонове 11 июня. В словах Ланского «зачем он не взял всего...» или «всех документов», как утверждают другие, обвинение видит многое; Ланской и Зюзин отрицают подобный разговор, но наследники настаивают. Оставим в стороне значение этих слов, мы остановимся на одном — верно ли послышалось наследникам, т. е. могли ли быть сказаны подобные слова. День и час смерти Занфтлебена, конечно, не мог быть известен никому и, несмотря на болезненное его состояние, смерть постигла его неожиданно. 11 числа Ольга Петровна, узнав о смерти рано утром, застала Гартунга еще в постели и тотчас же отправилась с ним на дачу. Имущество было взято Гартунгом около 6 часов вечера, а после отъезда Гартунга приехал Ланской, не встречаясь в этот день с Гартунгом. Стало быть, Ланской действительно мог интересоваться узнать, что происходило на даче до его приезда, потому что раньше узнать ничего не мог, но что мог ему ответить Зюзин? Зюзин служил у Занфтлебена, но в его дела посвящен не был, Зюзин знал, что были взяты документы Гартунгом, но какие это документы, все ли они или остались еще,— этого он знать не мог и, как не имеющий никакого прикосновения к делу, не мог быть даже посвященным в это кем-либо другим; спрашивается, как же мог Зюзин сообщить Ланскому, все или не все взял Гартунг? Ланской мог спрашивать Зюзина, все ли взято, а Зюзин мог ответить только или «не знаю» или «все». Стало быть фраза, приписываемая Ланскому, могла быть сказана только без «не»; Ланской мог говорить, зачем он взял все, видя в этом неосторожность, а наследники не хорошо расслышали эту фразу.

На этих объяснениях, во имя того же закона, который был положен в основу обвинения, защита могла бы остановиться, заявив, что обвинение не доказано, но нам был сделан вызов со стороны поверенного гражданских истцов. Он сказал, что если защита даст объяснение тем фактам, на которых он останавливался, тогда он откажется от своих слов. Я принимаю этот вызов и со своей стороны прошу обвинителя исполнить обещание. Мы явились сюда не для того, чтобы упражняться в словопрениях, здесь решается судьба подсудимых, и потому наше отношение к делу должно быть беспристрастно, а доказательства точны. Итак, я буду останавливаться на фактах в их хронологическом порядке. Прежде всего вам указывали на то, что имущество Занфтлебена оказалось в разных местах, чего не могло быть, если бы оно не было расхищено. Смерть постигает людей неожиданно. В тот момент, когда все обороты находятся в ходу, когда передаются поверенным для взыскания векселя, когда исполняются те или другие поручения, человек умирает, и, разумеется, смерть хозяина не может дать его имуществу способности слететься в одно место. Так случилось и здесь. Когда Занфтлебен умер, громадное количество векселей на 150 тысяч находилось у его поверенного Алферова, несколько документов находилось у Мышакова для исполнения поручений; часть имущества находилась в квартире Онуфриевой, свезенная туда при переезде на дачу, многое было на даче. Разумеется, что само по себе нахождение имущества в разных местах ровно ничего не доказывает, но остановимся отдельно на этих фактах. Прежде всего обвинение занимают векселя на 11 тысяч, найденные в д. Шаблыкина. Ни обвинитель, ни гражданский истец не хотят поверить, что это «старый хлам» потому, что по этим векселям будто бы получено 6 тысяч, не хотят допустить, что эти векселя действительно были сложены в комоде покойным. Вспомните какие документы там были: 1) Два векселя по 80 рублей каждый Вавасера, который был объявлен несостоятельным и кредиторы получили по 1/4 копейки в четыре года. Вавасер лишь в последнее время получил хорошее место и уплатил по одному векселю 80 рублей, но при жизни покойного этого места не имел; 2) Вексель Золотарева, находящегося в безвестной отлучке; 3) Вексель Веприцкого, умершего; 4) Вексель Кунт, по которому, по словам наследников, покойный взыскивать не желал; и, наконец, 5) две расписки Дубенского в получении векселей для взыскания, о которых нет никаких сведений. Вот все документы. Спрашивается, по которому же из них получено 6 тысяч и с кого можно было получать? Очевидно, что доказательства обвинения не вытекают из судебного следствия, и заявление о полученных 6 тысяч вытекает из неизвестного источника.

Вексель Калинина на 100 рублей не мог быть предметом похищения, потому что он был без бланковой надписи и воспользоваться им Ольга Петровна могла только с согласия Калинина, что повлекло бы лишь к новым обвинениям лиц, к делу не причастных, и очевидно, что заявление Ольги Петровны, что накануне этот вексель был привезен ею для протеста, вполне верно. Нам предлагают также объяснить, куда исчезли векселя Титова, Безобразова и Крадовиль, хотя сами обвинители и не представляют доказательств их существования, а напротив, товарищ прокурора говорит, что в кассовой книге значится уплата Титовым в марте месяце 300 рублей, но тем не менее предубеждение так велико, что этой уплаты не допускают. В кассовой книге, говорят, сказано об этом платеже глухо, а векселя эти были и перебывали во всех руках, хотя опять-таки обвинение недоумевает, как это могло случиться. Я полагаю, что там, где обвинение недоумевает, были ли векселя или нет, и у кого они были, и просит вас лишь верить тому, что служит во вред подсудимым, и объяснений со стороны защиты не может быть; как объяснить то, чего не знает обвинение?!

Прежде чем говорить о векселе Базилевского, нужно сказать несколько слов о правах душеприказчика. Вопрос еще спорный, правы ли Гартунг и Алферов, утверждавшие, что душеприказчик имел полное право взять имущество без охранительных мер, или обвинители, утверждающие противное. Дело в том, что принятие охранительных мер по нашему закону не составляет безусловной необходимости, и, напротив, когда они должны быть приняты, строго определено в законе. По моему мнению, Гартунгу следовало сделать опись имуществу для того, чтобы оградить себя перед наследниками, которые могли потребовать от него отчета, единственно ради осторожности, но, с другой стороны, по закону охранительные меры не могли составлять необходимости. Правительствующий Сенат разъяснял, что охранительные меры могут быть принимаемы только тогда, когда имущество, оставшееся после умершего вотченника, составляет в тесном и буквальном смысле слова открывшееся наследство, то есть когда по неизвестности, кому оно будет принадлежать, никто еще не мог вступить во владение иным способом и порядком, законом допускаемым. В этих случаях при несуществовании лица, которому имущество принадлежало, и при неимении в виду того, которому оно по праву могло бы быть передано, открывшееся наследство поступает под охрану законной власти. Душеприказчик, несомненно, является таким лицом, которому в силу завещательных распоряжений имущество могло быть передано для охранения; которому, независимо от времени утверждения завещания к исполнению, могло принадлежать распоряжение этим имуществом. В этом последнем случае можно указать, как на примере, из практики Кассационного Сената, дело Жданова. По существу своему, дело заключалось в том, что некая Ильина, оставила духовное завещание, в котором назначила своим душеприказчиком Жданова, а имущество завещала разным лицам и учреждениям. Завещание было составлено в 1864 г., завещательница умерла в 1866 году, завещание было утверждено в 1869 году, а в 1868 году, то есть почти за год до утверждения, душеприказчик Жданов подал прошение мировому судье о том, чтобы охранительные меры были сняты и ему как душеприказчику было бы предоставлено распорядиться имуществом. Судья отказал, Съезд тоже, а Сенат отменил постановление Съезда. После этих предварительных объяснений мы переходим к векселю Базилевского. Где этот вексель находился, недоумевает обвинение? Вексель этот был у Алферова, между другими документами на 150 тысяч, и место нахождения его ясно указывается объяснениями подсудимых; в опись не попал, потому что не попали все документы, бывшие у Алферова. Векселю этому наступил срок, и нужно было получить деньги; об этом предупреждал душеприказчиков Суворов; само собой разумеется, что в силу своего права душеприказчик должен был произвести взыскание, и действия его с векселем Базилевского не преступны и даже не неправильны. Как распорядились полученными деньгами, вот вопрос: присвоили их или нет? Само собой разумеется, что в похищаемых деньгах расписок не берут и не выдают, что же видим здесь? Прежде всего, выдается расписка Суворову в том, что с ним расчет покончен. Векселю, говорит обвинение, был срок в августе, а расписка выдана в июле, но вы припомните показание Суворова: расписка была написана в июне, но передана Суворову в Петербург после получения денег с Базилевского. Затем, как распоряжаются этими деньгами? Всем выдачам существует отчет с приложением оправдательных документов; правильно или неправильно сделаны выдачи,— это зависело от наследников, принять отчет или нет, но важно то, что он существует и совершенно опровергает похищение. Нас упрекают в том, что Ольга Петровна, получив 2 тысячи в счет завещанной суммы, затем предъявила иск в 10 тысяч, откуда выводится заключение, что эти 2 тысячи указывают на ее долю в дележе. Но как же поступить иначе? Если бы она предъявила иск в 8 тысяч, тогда 2 тысячи полученные удерживались бы из 8 тысяч, и Ольга Петровна не получила бы все 10 тысяч.

Оканчивая с векселем Базилевского, посмотрим исполнительный лист на Суворова и Барятинского, найденный 13 июня. Исполнительный лист, по словам Ольги Петровны Занфтлебен, был отдан ей покойным мужем, чтобы она возвратила его Суворову и Барятинскому, так как удовлетворение уже было получено. Против обвинения в похищении этого листа и в подтверждение справедливости слов Занфтлебен самым лучшим доказательством служит тот же исполнительный лист. Какое мог иметь значение исполнительный лист в руках Занфтлебен или кого-либо из обвиняемых? Независимо от того, что лист этот оплачен векселем Базилевского, что хорошо известно Занфтлебен, лист выдан на имя Озембловского с передаточной надписью последнего на имя покойного Занфтлебена. Правильно или неправильно совершена эта передача, вопрос другой, но получить по этому листу могли лишь Озембловский или наследники Занфтлебена и никто другой; очевидно, что этот лист в глазах душеприказчиков и Ольги Петровны не мог иметь какого-либо значения.

Свидетельница и наследница Кунт относительно пакета с надписью «Кунт», заключавшего в себе вексель Кунт на 7 тысяч, представленного становому приставу, утверждала, что пакет этот похищен Ольгой Занфтлебен, так как дарить векселя, хотя бы и в предсмертном распоряжении, не было в характере ее отца, да к тому же и пакет этот хранился в сахарнице. Обвинение следует за Кунт и также видит в этом пакете доказательство расхищения. Прежде всего, похитить вексель самих наследников слишком рискованно и, кроме того, бесполезно, потому что предъявить вексель потерпевшим — значит, дать им доказательство, а не предъявить — сделать точно также подарок в пользу Кунт. Кроме того, сама надпись на конверте ясно указывает на справедливость объяснений Ольги Петровны. Нужно сказать несколько слов о конвертах. Нам не удалось увидеть на судебном следствии ни одного конверта, между тем Василий Занфтлебен показал, что отец его вкладывал векселя в особые пакеты и делал надписи; мы также знаем, что векселя на 81 тысячу, в похищении которых обвиняется Ольга Петровна, находились в особом пакете и вынуты были из пакета 12 июня в квартире Гартунга Николаем Занфтлебеном, у которого и остался этот пакет и другие, по его же словам. Невольно спрашиваешь себя, отчего же эти пакеты не представлены и не были ли на них надписи, которые могли бы разрешить наши недоразумения или послужить одним из обстоятельств, облегчающих раскрытие истины? Но пакетов нет, и вопрос остается без ответа и, разумеется, дело нашей совести придать или нет этому обстоятельству значение.

О векселях Гартунга, во избежание повторений, говорить не буду, к объяснениям же защиты по поводу векселей на 81 тысячу прибавлю несколько замечаний. По мнению обвинения, объяснения Ольги Петровны о том, что эти векселя подарены ей мужем, есть позднейший вымысел, явившийся под влиянием опытного человека; хотя, говорит обвинитель, об этом и было заявлено 12 числа на даче, но этому заявлению не придается никакого значения, замечу от себя, потому что оно разрушает предположение обвинителя. Если 12 числа на даче, откуда не выезжала Ольга Петровна с момента увоза документов, куда не явился опытный человек, и где неотлучно присутствовали наследники, Ольга Петровна заявила становому приставу об этих векселях, то ясно, что не под влиянием совета опытных людей действовала она, а под влиянием иных обстоятельств. Придумывать такие сложные, в сущности, комбинации в такую минуту, когда пристав находил возможным сдерживать наследников от допросов Ольги Петровны, полагаю, она не могла. Обвинение чувствует, что в этом пункте его доказательства слишком слабы, и потому оно изменяет своему обещанию представить несомненные доказательства и говорит, что оно в них не нуждается, а предоставляет самой Занфтлебен доказать принадлежность векселей ей, указывая со своей стороны главным образом на то, что дарить векселя не было в характере покойного, что векселя с бланками — большая часть из оставшихся, и что ставить бланки было в привычке покойного. Мне кажется, что соображения эти ничем не подтверждаются, во-первых, а во-вторых, действительно есть доказательства принадлежности этих векселей Ольге Петровне.

Говоря о том, что дарить векселя не было в характере покойного, обвинение забывает, что этот подарок был сделан как обеспечение на случай смерти. Как бы ни был скуп Занфтлебен, он, однако, знал, я думаю, что, умирая, богатство с собой взять нельзя, оно должно остаться живым, и, смотря по тому, в чью сторону склонялись его симпатии, в сторону жены или детей, тому он и оставит большую долю. По своей скупости и недоверчивости покойный не давал права полного распоряжения теми векселями, которые предназначались в обеспечение Ольги Петровны, это правда. Он сам заведовал ими, сам сносился с должниками, получал проценты; вот почему и значится в кассовой его книге получение по векселям процентов, но все это нимало не опровергает объяснений Ольги Петровны. Да и скупость самого Занфтлебена совсем по делу не доказана; напротив, мы видим большое количество векселей от имени его сыновей, что указывает на то, что в деньгах им не отказывалось; свидетель Крапоткин помнит, что еще в 1875 году покойный желал обеспечить Ольгу Петровну деньгами, а свидетель Жеребин знает, что из денег, полученных от Талызина, Занфтлебен подарил Ольге Петровне 7 тысяч, а в ноябре при Матюниной он подарил ей вексель Панчулидзева; все это относится к тому времени, когда еще Ольга Петровна не была женой Занфтлебена. Бланки на векселях я считаю прямым доказательством того, что они были действительно переданы покойным Ольге Петровне, во-первых, потому что бланк обозначает эту передачу, а во-вторых, потому что нет иных объяснений этим бланкам. Допустить привычку Занфтлебена ставить бланки значит допустить привычку класть ценные вещи вместе с горючим материалом, да, кроме того, из письма Озембловскому мы узнаем совершенно противное. Покойный спрашивает Озембловского, как он желает принять векселя, по доверенности или по бланку; отсюда ясно, что бланк ставился по мере надобности; какая же другая потребность могла быть в этом? Поверенным они не могли быть переданы, потому что большинству (на 62) еще не истекли сроки, да притом вы видели, что в подобных обстоятельствах бланк ставился безоборотный. Векселя, бывшие в дисконте, имеют надписи уплаты, а на этих векселях таковых нет. Если они не могли быть переданы поверенным, не были в дисконте, то остается одно, что утверждает Ольга Петровна, и что точно подтверждается свидетелями Матюниной, Титовым, Безобразовым, Суворовым и Спиро, то есть, что этими векселями покойный обеспечил Ольгу Петровну на случай своей смерти. Из этих векселей выделяется вексель Спиро от 10 мая, составляющий, по мнению обвинителей, противоречие с объяснениями и Занфтлебен, и свидетелей, утверждающих, что передача векселей произошла в апреле. Точно определить число передачи, полагаю, никто не может, даже и сама Занфтлебен, и нужно полагать, что передача не происходила одновременно, но вексель Спиро совсем и не был подарен ей. Припомните слова Ольги Петровны о том, что покойный просил этот вексель передать Спиро, если он заплатит по бланку, и затем, если вы остановитесь на показании Спиро, вы будете иметь объяснение этим словам. Спиро желал занять у Занфтлебена денег, но, за неимением их, получил бланк для дисконта, а в обеспечение выдал вексель. Когда Спиро уплачивал по бланку, то вексель, взятый в обеспечение, разумеется, должен быть возвращен.

Исчезновение вексельной книги составляет последнее обстоятельство, на котором мы должны остановиться. Обвинение утверждает, что книга эта похищена и уничтожена душеприказчиками и Ольгой Занфтлебен с целью лишить наследников возможности определить состояние покойного и тем, стало быть, скрыть следы похищения документов. Прежде всего, следовательно, нужно определить, какое могла иметь значение эта книга после смерти Занфтлебена. Для него, разумеется, это была книга важная, потому что каждый значок, непонятный другим, обозначал много для Занфтлебена. На основании осмотра других книг и свидетельских показаний, мы можем составить себе понятие о вексельной книге. Книга эта заключала запись векселей под известным числом и сумму долга; в скобках обозначался действительный долг. Уплата по векселю обозначалась вычеркиванием его в книге. Спрашивается: такая книга, в которой проведение черты уничтожало вексель, могла ли служить документом для наследников и должников и уликой для подсудимых? Она не имела ровно никакого значения, потому что проверить по ней действительное количество векселей было очень трудно; при том характере ведения книг, который мы замечаем, для должников цифра в скобках ровно ничего не доказывала; а душеприказчики чертой в книге могли уничтожить всякий вексель, и проверить этого нельзя, потому что черту проведет всякий одинаково. Да, наконец, какую пользу может принести уничтожение вексельной книги, когда по кассовой можно проследить получение по тем же документам, которые значились в вексельной, когда, наконец, есть книга алфавитная совершенно одинакового содержания.

Очевидно, что цели похитить эту книгу нет и не могло быть никакой, и только лишь отсутствие этой книги здесь на суде дает наследникам широкий простор строить ни на чем не основанные предположения и обвинения...

Думается мне, что обстоятельства, выставленные против подсудимых, объяснены и разобраны с достаточной подробностью, и мне остается еще представить вам общую характеристику действующих лиц и их отношений.

В объяснениях обвинителя было очень много намеков, не разъясненных превращений, объяснить которые он отказывался сам, и все это, думаю я, происходит от одностороннего взгляда на дело, от желания отыскать в действиях подсудимых преднамеренное зло. Нужно посмотреть на дело без всякого предубеждения, и картина семейных отношений явится слишком обычной. Я не назову, по примеру обвинения, наследников Занфтлебена дурными людьми, не назову потому, что это будет против моего убеждения. Когда впервые я как защитник, выслушивал объяснения Ольги Петровны, проникнулся жалобой на злобу наследников против нее, я был увлечен ее горем и несчастьем и восстановлен против них. Казалось мне, что это в самом деле дурные люди, проникнутые лишь чувством мести и злобы против Ольги Петровны, но хладнокровное отношение к делу, пять дней судебного следствия, давшего много того, чего не добыло следствие предварительное,— все это привело меня к убеждению, что ни Ольга Петровна, ни наследники, ни сам покойный Занфтлебен не создавали семейных неурядиц, а явились они сами собой и привели к печальным результатам. Свидетельница Матюнина показала, что покойный начал свою деятельность, как говорится, с гроша и впоследствии нажил то значительное состояние, которое служит теперь предметом раздора. Начавший свою деятельность с ничтожными средствами, Занфтлебен мог приобрести состояние только путем умеренности, аккуратности и даже скупости, ему была известна нужда, лишения и тот трудный путь, который нужно пройти, чтобы избавиться от них.

Дети Занфтлебена воспитаны уже при иных условиях. Им не пришлось испытывать нужды и лишений, и они выработали себе взгляды на жизнь, различные от взглядов отца. Там, где отец их чувствовал излишество, они представляли нужду, где отец видел роскошь, они видели необходимость. Различие условий воспитания, различие взглядов породили первые столкновения между отцом и детьми. Все показания наследников в настоящее время сводятся к тому, что отец их был человек скупой, властолюбивый, что он не давал им средств даже на образование, и между тем, наряду с этими показаниями, вы видите значительное количество документов на каждого из сыновей, указывающих, что отец давал им деньги и довольно много, а духовное завещание указывает, что документы брались не для взыскания по ним, а для справедливого раздела наследства. Свидетели, в свою очередь, показывают, что из-за денег были довольно частые столкновения между отцом и детьми. Сыновья просят денег столько, сколько им кажется нужным, отец дает столько, сколько он считает необходимым, отказ отца порождает в детях недовольство против него, а отец видит в этом непочтение. Судебное следствие дает нам возможность вывести заключение, что еще при жизни матери между отцом и детьми Занфтлебен происходили недоразумения, доходившие до того, что отец жаловался на своих детей близким знакомым, и мы знаем от Матюниной даже случай болезни матери, причина которой приписывалась детям. Со смерти матери поводов для столкновений является больше. Больной и раздражительный старик не может примириться с той жизнью, которую ведут его дети, шум ему надоедает, он начинает искать уединения и вместе с тем нуждается в уходе; он сталкивается с Ольгой Петровной, которая впоследствии становится его женой. Ольга Петровна была девушка бедная, не имевшая ни средств, ни близких людей, поставленная в необходимость зарабатывать свой хлеб на первых порах, по выходе из Николаевского института; не трудно, разумеется, завлечь старика, и почин к их сближению должен принадлежать самому Занфтлебену. Как бы там ни было, для помощи ли бедной девице, или с другими целями, но Занфтлебен приехал в квартиру Онуфриевой и предложил ей у себя место за 100 рублей в месяц. С этого времени начинается отдаление детей от отца и сближение покойного с Ольгой Петровной. Независимо от ее интриг и не по ее вине отдаление детей перешло впоследствии в окончательный разрыв. Я говорю «независимо от Ольги Петровны», потому что и показания свидетелей характеризуют ее как женщину скромную, к которой покойный относился с любовью, и, главным образом, духовное завещание, при ней составленное и хранившееся у так называемого сообщника ее, положительно доказывает справедливость этой мысли. Если допустить, что характер Ольги Петровны от одного знакомства с Занфтлебеном быстро, моментально изменился, как думает обвинение; если допустить, что она из неопытной институтки быстро превратилась в опытную женщину, руководимую в своих поступках лишь корыстными целями, тогда невозможно понять, как такая женщина допустила завещание не исключительно в свою пользу. Составление завещания сводится всецело к выражению расположения покойного к детям или жене, кого больше он любит, тому и откажет. Вы замечаете, что раздор между отцом и детьми был явный, дети не бывали у своего отца, стало быть, почва для того, чтобы уговорить старика лишить детей наследства, готова, и нельзя допустить, чтобы женщина, имевшая влияние на разрыв, как думает обвинение, стремившаяся завладеть всем состоянием, присутствовавшая при составлении завещания, не достигла своей цели. Если духовное завещание оставляет большую часть, громадную часть в пользу детей, и если это духовное завещание писано при Ольге Петровне, очевидно, что она не употребляла и не желала употреблять никакого влияния на старика во вред детям. Обвинитель, разумеется, такого объяснения допустить не желает, потому что оно уничтожило бы самые основные обвинения, и потому он дает иное объяснение, впадая в весьма яркие противоречия. Характеризуя покойного Занфтлебена как отца семейства, обвинитель говорил, что он был человек скупой, властолюбивый, жестокий, он приписывает ему такие качества, которые лишают возможности предполагать о сильном влиянии на него неопытной девушки, и вот, чтобы доказать это влияние, обвинитель изменяет характеристику Занфтлебена. Он говорит, что в характере старика ко времени сближения его с Ольгой Петровной стало заметно некоторое раздвоение — он стал слабее, мягче, слезливее, нуждался в уходе и вместе с тем увеличилась его болезненная подозрительность. Но и при таком, разумеется, возможном изменении характера нужно, однако, указать в другой стороне способность воспользоваться размягченностью старика, и обвинение делает быстрый переход к характеристике Ольги Петровны, превратив ее из неопытной в злую, коварную и опытную женщину. Однако, оказывается, есть факты, противоречащие такому выводу, а именно духовное завещание, в котором влияние незаметно, и обвинитель говорит: «Как ни был слаб старик, однако воля его была достаточно сильна», и там, где вопрос коснулся денег, эту волю побороть не могли, а затем, тотчас же переходя к объяснению о несостоявшемся примирении с детьми, обвинитель говорит, что покойный не желал мириться с ними у себя, «потому что там была хозяйка, против которой не стоек был старик». Вы видите, что для того, чтобы обойти эти факты, обвинение прибегает к таким различным характеристикам и Занфтлебена, и Ольги Петровны, что в деле фигурируют не два лица, а пять.

Таким образом, не желание и интриги Ольги Петровны привели к разрыву между отцом и детьми, а единственно факт ее сближения сам по себе. Дети узнали, что их старый отец познакомился и сблизился с женщиною — и этого было достаточно, чтобы возбудить в них недовольство, проявившееся в весьма энергичных действиях, направленных и против этой женщины, и против отца. Ни друзья покойного — Данцигер и Легейде, ни наследники, старавшиеся очернить Ольгу Петровну, не могли указать фактов, компрометирующих ее. Первые говорили, что ее не знают совсем, а вторые удостоверили, что Ольга Петровна жила прежде при очень бедной обстановке, однако и те, и другие высказали много негодования, много предубеждений. Самый факт сближения Занфтлебена с Ольгой Петровной заставил друзей покойного оставить его, а наследников прибегать к такого рода действиям, которые, разумеется, восстановляли против них старика. В самом деле, мог ли властолюбивый, подозрительный старик сносить вмешательство детей в его внутреннюю жизнь? И, разумеется, в действиях, подобным тем, какие были при его венчании, должен был усмотреть полнейшее неуважение к себе детей. Поступки детей отталкивали его от них и привязывали к той, которая посвятила ему и свою молодость, и время, и труд. Повторяю, почва была слишком приготовлена для того, чтобы в тот момент, когда решался вопрос, кому отдать состояние, жене любезной или детям непочтительным, корыстолюбивая женщина могла бы с успехом воспользоваться таким положением. Само собой разумеется, что Ольга Петровна не могла страстно любить старика, она могла уважать его, могла чувствовать привязанность, но, с другой стороны, раз связав свою судьбу со стариком, ей не представлялось иного выхода, как согласиться быть его женой, хотя положение ее в этом звании было крайне затруднительно. Пока жив старик, она имеет в нем защитника от несправедливых нападений наследников, умер он, и она очутится лицом к лицу с теми, которые видят в ней причину всякого зла; и старик Занфтлебен ясно сознавал это. Наступают последние дни его, Занфтлебен чувствует, что силы его оставляют, пред ним ясно рисуется положение его вдовы среди наследников, и старик желает отыскать среди своих знакомых лицо, которое в качестве душеприказчика могло бы защитить ее; друзья и близкие люди отказались, и выбор пал на Гартунга. Вы знаете, что отношения Занфтлебена к Гартунгу никогда не были дружескими, близкими. В письмах к Гартунгу Занфтлебен называет его «Ваше превосходительство», тон его письма несколько заискивающий. Занфтлебен знает Гартунга за честного человека, верит ему и без стеснения может поручить все свое имущество. С другой стороны, положение Гартунга дает ему право рассчитывать на беспристрастное отношение к жене и детям Занфтлебена, а некоторая влиятельность Гартунга давала возможность рассчитывать на устранение различных столкновений. В этих видах покойный просил Гартунга взять все его имущество тотчас после его смерти и вручил ему завещание. Наступает, наконец, и день смерти, и Ольга Петровна, впервые почувствовав себя одинокой, прямо обращается к тому, кого указал покойный муж. Напуганная враждою, она упрашивает его немедленно взять все, и это неосторожное движение в глазах раздраженных наследников послужило поводом к тому, что и тот, под чье покровительство хотел покойный поставить свою вдову, попадает вместе с нею на скамью подсудимых, где гибнет все: честь, положение, связи, средства, все прилипает к этой скамье. Теперь и я могу сказать, что настоящий процесс представляет печальное явление. Печальное потому, что месть и злоба, облекшись в рубище несчастья, находят убежище под охраною суда и закона. Вы хладнокровно обсудите все факты, отбросив мрачные картины обвинения, и вынесете ваш справедливый приговор.

Защитник Мышакова помощник присяжного поверенного Саблин доказывал, что Мышаков попал на скамью подсудимых по злобе наследников Занфтлебена, а также потому, что, не будь он привлечен к ответственности в качестве обвиняемого, не был бы тайным похищением и увоз документов с дачи, при котором присутствовал Мышаков, не как соучастник, а как постороннее лицо—свидетель. Все объяснения Мышакова о находившихся у него документах покойного не только правдоподобны, но и подтверждаются данными настоящего дела. Что касается трат Мышакова не по средствам, на что указывает обвинение, то эта улика не основательна: Мышаков получал 50 рублей в месяц содержания и проценты за ведение дел с Занфтлебена и, кроме того, занимался комиссионерством, за что получал приличные куши. Все это вместе давало Мышакову возможность жить так, как он жил. Историю с векселем Жукова и с передачей Мышаковым своей памятной книги вместо вексельной защитник считает вымыслом Николая Занфтлебена и не видит ни одной улики к тому, чтобы признать Мышакова виновным.

Защитник графа Ланского присяжный поверенный Соловьев, заметив, что настоящее дело подлежит ведению суда гражданского, а не уголовного, сослался на слова обвинителя, сказавшего в своей речи, что обвинение графа Ланского представляется возможным с формальной стороны, в сущности же он непричастен к действиям других обвиняемых, и выразил свою уверенность в оправдании подсудимого Ланского.

Защитник Алферова присяжный поверенный Веселовский указал на то, что Алферов в близких отношениях с подсудимыми никогда не был, напротив, еще до начала следствия его отношения с мнимыми соучастниками сделались натянутыми, он был лишен доверенности. За получением денег в Петербург посылают не Алферова, а Мышакова. С Гартунгом Алферов впервые виделся на другой день после смерти Василия Карловича, почему ни о каком предварительном соглашении не может быть речи. Показания Николая Занфтлебена о встрече 11 июня с Алферовым в трактире и о переданных последним сведениях про смерть Василия Карловича ложны. Вознаграждение, полученное Алферовым за ведение дел с Гартунга, не чрезмерно. Счет расходам, найденный по обыску у Гартунга, в котором значится, между прочим, 330 рублей на лист гербовой бумаги, Алферовым не подписан и вовсе не является оправдательным документом, а лишь примерной сметой расходов нового духовного завещания. Смета эта была составлена еще при жизни Занфтлебена.

Ответная речь прокурора Н. В. Муравьева

Я не надолго затрудню, господа присяжные заседатели, ваше утомленное внимание. Я буду краток и позволю себе сделать лишь немного замечаний по поводу пространных объяснений моих многочисленных противников. По необходимости замечания эти будут беглы и отрывочны. Я считаю необходимым исчерпать до конца все средства обвинения, меня обязывает к этому лежащая на мне задача, глубокое убеждение в правоте дела, обвинения, стремление к тому, чтобы истина не была перед вами запутана и затуманена, чтобы явно виновные не вышли отсюда торжествующими и безнаказанными. Как можно было ожидать, мои соображения и выводы вызвали немало нареканий и упреков со стороны защиты. Целый гром, хотя и без молнии, разразился над обвинением. Защита не пожалела слов и восклицаний в увлечении борьбы. Так, защитник Мышакова заявил решительно и строго, что он порицает образ действий обвинения, защитник Ланского удивлялся обвинению, второй защитник г-жи Занфтлебен торжественно выразил обвинению свое совершенное неодобрение во всех отношениях: и со стороны формы, и со стороны содержания. Было бы весьма печально для обвинения, если б судьями его доказательств и его выводов являлись защитники, но, к счастью, обвинение может утешить себя сознанием, что не они, а вы, милостивые государи, перед глазами которых происходило судебное следствие, перед беспристрастным вниманием которых обвинение и защита развивали свои доводы, рассудите, кто прав из нас. Проникнутое уважением ко всему, что во имя своего долга и своих убеждений отстаивает дело свое, обвинение не последует примеру защиты и не позволит себе относиться к своему противнику с порицанием, сожалением, неодобрением, удивлением и другими тому подобными чувствами, не совсем уместными в судебном состязании сторон; оно не позволит себе ни малейшей резкости, даже по поводу того приема, который сочли возможным пустить в ход первый и второй защитники Ольги Петровны Занфтлебен, восклицая, что по настоящему делу обвинение выходит как из пределов всех человеческих чувств, так и из пределов самого закона. Пусть свободная защита восклицает все, что ей угодно, все, что она считает нужным в интересах своей цели; равнодушное к враждебным увлечениям защиты, обвинение думает, что исполнило свой долг, и что один только ваш приговор решит, как и в каких пределах оно действовало. Но после всех упреков от защиты обвинению «за неосторожное обращение с фактами и за несправедливое их освещение, даже за их искажение» оставалось ожидать, что сама защита будет свободна от таких упреков, сама будет вполне осторожно обращаться с фактами, на которых она строит свои доводы, до последней степени осторожна, не решится говорить перед вами о том, чего никогда не было, или скрыть от вас то, что было, что стало несомненным. Так, казалось бы, должно было неминуемо случиться, но не так случилось на самом деле. Выслушав объяснения защиты, обвинение пришло к положительному заключению, что все брошенные ему упреки в неосторожном обращении с фактами защите следовало бы без дальних поисков сделать самой себе. И вот, в виде примеров, некоторые к тому доказательства.

Много говорили вам о свидетельнице Матюниной, которую нужно было представить как главную фундаментальную свидетельницу в пользу подсудимых, самую почтенную, самую добросовестную, самую беспристрастную, чтобы в заключение сказать: вот какую важную свидетельницу вызвала защита, вот кому, а не сомнительным свидетелям, вызванным обвинением, вас защита просит верить. Проверяем список свидетелей и видим, что и г-жа Матюнина, как и все почти свидетели, благоприятствующие подсудимым, вызваны все тем же обвинением. Независимо от этой маленькой ошибки, мелькнувшей у первого защитника г-жи Занфтлебен, по поводу свидетельницы Екатерины Степановой тоже обнаружился такой, вряд ли вполне осторожный, но зато смелый и простой прием: пока нужно было для известных целей показание Екатерины Степановой, в известной его части, ему верили, на нем основывались, его хвалили и одобряли; но как только речь дошла до того места, которое никак не укладывалось в желаемые рамки, разбило их, так вам сказали: «Верить ей всего нельзя, мало ли что она может говорить, вот этого не признает сама Ольга Петровна!» Как свидетельница, в известных отношениях, Степанова была очень хороша и можно было говорить, основываясь на ее словах, что наследники клевещут на Ольгу Петровну, что ее отношения к Василию Карловичу Занфтлебену были самые чистые, беспорочные, невинные — все это было согласно с тем фантастическим нравственным образом подсудимой, который перед вами рисовали, на беду выяснился щекотливый вопрос о 100 рублях жалованья в месяц неизвестно по какой должности — факт, удостоверенный также Екатериной Степановой... Тут уже больше ничего делать не осталось, фактов таких Ольга Петровна признавать не хочет, вот и оказалось, что Екатерина Степанова как свидетельница никуда не годна.

Второй защитник г-жи Занфтлебен больше всего метал громом в обвинение, но из его речи приходится отметить два небезынтересных обстоятельства. Говоря о расписке, выданной кн. Суворову, г. защитник решился утверждать, что будто бы расписка князю Суворову была выдана не раньше числа получения денег по векселю Базилевского и притом в Москве, а не в Петербурге. Я предоставляю вам рассудить, не есть ли такая передача факта искажение его со стороны защиты, или это ошибка; может быть, мне изменили слух и память, но я слышал и понял показание свидетеля Суворова именно так, что он получил расписку раньше уплаты денег по векселю Базилевского, и трудно было иначе понять его, так как сами подсудимые не считали нужным объяснять и оправдывать свои действия относительно этой расписки; действия, именно потому и явившиеся странными и подозрительными, что расписка была дана прежде, чем получено удовлетворение.

Далее, не лишено значения то обстоятельство, что многие и притом важные доводы защиты вращаются около того самого покойного кучера Ивана, о котором здесь, на судебном следствии, а отчасти уже в прениях, было говорено много, пожалуй, даже слишком много. Оказывается, что покойный Иван-кучер не только верно служил подсудимым при жизни, но после смерти продолжает отслуживать им верную службу. Оказывается, что не только подсудимые во всех сомнительных и трудных случаях прибегают к этому Ивану-кучеру, но что и защита не чуждается такого способа обращаться к загробному свидетельству этого никем не спрошенного покойника, когда не хватает других более веских аргументов. К сожалению, этим способом защитник Ольги Петровны Занфтлебен воспользовался не совсем удачно и не совсем осторожно. Вам было с ударением заявлено, что, по словам свидетельницы Екатерины Степановой, 11 июня подсудимые за волостным старшиной приглашать его присутствовать при принятии имущества посылали кучера; об этом говорил Гартунг, и таким образом факт посылки за старшиной мог бы быть удостоверен этим умершим теперь свидетелем. Подсудимые не виноваты, восклицает защита, что им приходится ссылаться на мертвого свидетеля, а виновата в этом обвинительная власть, которая имела возможность вызвать этого свидетеля, так как, по словам той же Степановой, кучер Иван умер только великим постом нынешнего 1877 года, а следствие возникло еще летом 1876 г. Обвинительная власть спешит проверить это заявление и что же? Результат, действительность которого, вероятно, вам удостоверит председатель, выходит поразительный: оказывается, что во время предварительного следствия ни один из подсудимых ни разу не сослался на этого свидетеля, и что об имени его и самом существовании его на белом свете впервые упомянуто 11 марта 1877 г. в показании Екатерины Степановой, которая, говоря о нем, называет его уже «покойным» Иваном-кучером и сообщает именно о том смутившем защиту факте, что он умер великим постом 1877 г. Вот почему, даже рискуя подвергнуться громовым укоризнам и негодованию защиты, обвинительная власть не могла вызвать для допроса из могилы Ивана-кучера, который, по заявлению подсудимых, если б не смерть, подтвердил бы их невинность...

Защитник прибегает и к другому способу аргументации, также вряд ли особенно удачному. В речи Алферова нельзя было не заметить неоднократных ссылок на господина председателя с просьбой подтвердить известные доводы и факты, им приводимые. Так, он находит, что в обвинительном акте неверно сказано, что, по показанию Алферова, он узнал о смерти Василия Занфтлебена 11 июня рано утром от Мышакова, между тем ничего подобного Алферов будто бы не показывал, а показал, что он узнал о смерти Занфтлебена только случайно от Марии Петровны Онуфриевой. На это обвинению остается только заметить, что оно не виновато в том, что Алферову угодно было и на предварительном следствии, и на судебном следствии по нескольку раз, смотря по обстоятельствам, сначала говорить одно, а потом другое. Не подобало бы защите, упоминая об одних его показаниях, забывать о других, им же данных и по тому же поводу, и, не справившись хорошенько со своими воспоминаниями, бросать обвинению совершенно неосновательные укоры. Защита Алферова пошла и дальше: она решилась утверждать, что, вопреки заявлению обвинения, счет Алферова, собственноручно им написанный, о расходах, понесенных им по утверждению духовного завещания и, между прочим, о расходе в 330 рублей на мнимую покупку листа гербовой бумаги, будто бы был найден в квартире Гартунга по обыску и никогда не был и не мог быть им представлен к следствию в числе оправдательных документов к своему отчету. Я понимаю, что таким приемом защите хотелось отпарировать вывод обвинения о похищении Алферовым 330 рублей у самого генерала Гартунга и придать хоть некоторую долю вероятности совершенно невероятным объяснениям Алферова по этому предмету, но я вынужден заметить, что в этом заявлении защиты от первого до последнего слова все неосновательно и несогласно с действительностью: пресловутый счет вовсе не был найден по обыску у ген. Гартунга, а 8 марта 1877 г. представлен им к следствию в качестве одного из оправдательных документов и в качестве такового был нам представлен между другими оправдательными документами 8 отдела, тома 5-го следственного производства. Господин председатель, я убежден, не откажется удостоверить перед вами, что и на этот раз не обвинение погрешило против истины. Вот, господа, некоторые факты; их достаточно, чтобы оценить отношение защиты к доказательствам, и вот почему обвинение смеет думать, что несправедливо были брошены ему упреки в неосторожном обращении с этими доказательствами и что в ответ на эти упреки ему остается только напомнить защите мудрый возглас: «врачу — исцелись сам!»

Затем два слова об отчете, который Гартунг представил к следствию и который, хотя и подробно разобранный и разоблаченный представителем гражданского иска, послужил однако же исходной точкой многих соображений защиты Гартунга, веденной, замечу мимоходом, с такой умеренностью и сдержанностью тона, которым обвинение не может не отдать должной справедливости.

В этом отчете, в самом факте его представления усматривается обстоятельство, будто бы прямо оправдывающее Гартунга, прямо свидетельствующее о том, что, вторгаясь в дела наследства покойного Занфтлебена и распоряжаясь забранным его имуществом, он вовсе не имел в виду им воспользоваться. Я не имел еще случая высказать вам свое мнение по поводу этого отчета. Я нахожу, что как он сам, так и факт представления его к следствию, если уж не видеть в нем даже некоторого косвенного сознания и желания возвратить деньги, неправильно, преступно захваченные, в смысле оправдательном во всяком случае сводится к нулю: если человек обвиняется в похищении денег и в этом преступлении изобличается, если против него уже возбуждено преследование и он уже привлечен к следствию, а затем, когда ему покажут результаты этого следствия, он является к следователю и говорит: «Вот деньги, которые у меня остались, я их возвращаю», разве это доказательство его невиновности, повод к его оправданию? Это доказательство только того, что он не хочет пользоваться последними плодами преступления, может быть, именно потому, что находит необходимым возвратить хоть часть похищенного ввиду скорого суда. От первой до последней, все траты, указанные в отчете Гартунга, были незаконны, потому что он получил все истраченные им деньги исключительно по документам, похищенным и скрытым от описи. Вам говорили далее, что Гартунг, если даже допустить возможность уничтожения им своих векселей, в сущности, от этого нисколько бы не выиграл, а напротив, по живописному выражению первого защитника Ольги Петровны, он только променял бы «кукушку на ястреба». По мнению защиты, суть такого невыгодного промена заключается в том, что, забрав документы Занфтлебена в качестве его душеприказчика, Гартунг, даже не уничтожая своих векселей, впоследствии, как душеприказчик, мог будто бы сам же с себя взыскивать. Каким это образом Гартунг мог взыскивать с самого себя по своим собственным векселям — этого обвинение не поняло, и разъяснение такой гипотезы остается за противной стороной. Говорили вам еще, что в деле есть письмо Ланского к Гартунгу, в котором первый укоряет последнего за то, что тот подсылает будто бы к Ольге Петровне покупать свои векселя; в этом видят со стороны Гартунга намерение выручить их из рук Ольги Петровны, и, следовательно, отсутствие между ними стачки по поводу этих фиктивных, как доказывало обвинение, векселей. Я же думаю, что дело объясняется очень просто и не совсем так, как хочется защите. В конце 1876 года — времени, к которому относятся письма Ланского,— между участниками преступления явно произошел некоторый разлад, этим же преступлением обусловленный после его совершения; между подсудимыми расстроился тот союз, который соединил их на общее и для всех выгодное дело, расстроился вследствие грозы надвигавшейся опасности. Следствие уже возникло, улики обнаруживались и разрастались, и в каждом явилась мысль спасти себя, хотя бы и в ущерб другим своим товарищам по преступлению. Несомненные признаки этого разлада разбросаны и в показаниях подсудимых, и в приложенных к делу документах. Так, осенью 1876 года между Ланским и Алферовым возникает переписка, свидетельствующая о их взаимном недоверии. В письмах своих к Гартунгу Ланской щедро раздает Алферову и Ольге Петровне самые нелестные эпитеты. Ольга Петровна со своей стороны резко упрекает Алферова и разрывает с ним все отношения. Сестра ее и она сама стали настоятельно требовать у Гартунга уплаты долга, а при следствии Алферов, Гартунг и Ольга Петровна взаимно усердно стараются взвалить друг на друга всю тяжесть ответственности. Отношения между г-жой Занфтлебен и Гартунгом принимают особый, враждебно-недоверчивый характер. Связанные тайной преступления, оба они боятся разоблачения одним поступков и помыслов другого, друг за другом следят, друг другу не верят. А к этому еще примешивается денежный интерес: для того, чтобы скрыть похищение и уничтожение своих векселей, Гартунг, для удостоверения своего объяснения о причинах отсутствия их в имуществе покойного, должен был выдать такие же векселя на имя Ольги Петровны. Она этим пользуется и за свое молчание, за участие в комедии взыскания и расплаты по этим векселям требует с него денег, беспокоит его, лишает уверенности в своей безопасности, в успехе плана. Вот он старается от нее отделаться и выручить от нее свои векселя, отнять у нее возможность вредить и выманивать у него деньги, и притом делает осторожно, незаметно для нее самой, переход от нее векселей в другие, более верные и преданные руки.

Немало усилий и труда потратила защита на то, чтобы представить в привлекательном виде как саму Ольгу Петровну Занфтлебен, так и ее отношения ко всем участвующим в деле лицам. Перед вами рисовали поэтический и увлекательный образ бедной, но трудолюбивой молодой девушки, жившей одиноко и беспомощно, трудом снискавшей себе пропитание, а в конце концов сделавшейся ангелом-хранителем больного старика... Обвинение представляет подсудимой и ее защите приписывать ей всевозможные высоконравственные черты; оно не дает себе труда опровергать перед вами такую характеристику, потому что надеется, что все относящиеся к ней данные судебного следствия свежи еще в вашей памяти, и вы сами, без посторонней помощи, сумеете с помощью простого нравственного чувства решить, что следует вам подумать об Ольге Петровне Занфтлебен и ее поступках. Вы, конечно, сообразите сами, насколько слышанные вами восхваления и панегирики подсудимой вяжутся с некоторыми довольно красноречивыми фактами, несомненно установленными следствием. Не повторяя уже сказанного и не вдаваясь ни в какие подробности, я попрошу вас только вспомнить такую обстановку: 24‑летнюю девушку, вдвоем с одной прислугой живущую в номерах, лишенную всяких определенных средств к существованию, случайно посещает 65-летний богатый, но дряхлый и болезненный старик. В первое же свидание, перекинувшись двумя—тремя словами, оставшимися тайной, они друг друга понимают, и девушка тотчас же переезжает в дом к старику-вдовцу с жалованьем по 100 рублей в месяц. Не одиноким и беспомощным она находит своего покровителя, как неверно думает защита: нет, она сама делает его одиноким и беспомощным, она отталкивает от него детей, любимую дочь, друзей, знакомых, в семье поселяет раздор, вражду, ненависть и злобу. А в результате старик женится на этой девушке за 4 месяца до своей кончины, и у нее появляются наличные деньги, векселя, ценная недвижимость, капитал по завещанию... И вот говорят, что все это нисколько не противоречит нравственности, напротив, чуть ли даже не вполне согласно с ней!

Последнее замечание мое отнесу к тем юридическим соображениям и доводам, которые в таком щедром изобилии были предложены вам защитой. Она не поскупилась на пространные и порой весьма своеобразные истолкования закона.

Много было сказано, очень, быть может, и остроумного, и нового, но, к сожалению, с законом несогласного, много и вовсе лишнего, так как все, что вам будет нужно из области закона, вы услышите от господина председателя. Так, утверждали перед вами, что нечего и упрекать подсудимых в том, что они не прибегали к охранению имущества покойного в установленном порядке посредством описи, что даже странно видеть в этом что-либо подозрительное, потому, будто бы, что закон вовсе не обязывает непременно, во что бы то ни стало, прибегать к охранительной описи оставшегося имущества. Это не совсем верно, так как после Занфтлебена осталась малолетняя дочь-наследница, а в таком случае охранительная опись обязательно должна быть произведена. Вам говорили также, что подсудимых невозможно обвинять в похищении документов уже по одному тому, что в действиях их не было существенного признака законного понятия о похищении,— тайного взятия имущества, так как при увозе документов будто бы присутствовал Василий Васильевич Занфтлебен и могли присутствовать через отворенную дверь Иван Зюзин и Екатерина Степанова. Вывод этот не согласен ни с фактами, ни с законом. Показания свидетелей Василия Занфтлебена, Зюзина и Степановой уже были мною достаточно разобраны: никто из них в самом деле не присутствовал при том, как Гартунг при помощи Ольги Петровны и Мышакова забирал документы, следовательно, он сделал это тайно, в присутствии только своих соучастников. Если же защите угодно во что бы то ни стало доказать, что документы были увезены явно, при свидетелях, то подсудимых пришлось бы обвинять уже не в краже, не в тайном похищении, а в похищении открытом, в грабеже, потому что невозможно отрицать присутствия в их действиях корыстной цели, намерения воспользоваться забранным имуществом. С точки же зрения закона тайны вовсе даже и не нужно для наличности того преступного деяния, в котором я обвиняю подсудимых. Статья 1657 Уложения, которая деяние это предусматривает, преследует не только того, кто похитит, т. е. тайно возьмет ценный документ и им воспользуется, но и того, кто просто истребит такой чужой документ, каким бы способом он ни попал к нему в руки. Между прочим, этот последний случай буквально подходит к деянию генерала Гартунга по отношению к собственным своим векселям; забрав их в свои руки, хотя бы в качестве душеприказчика, он затем, по убеждению обвинения, именно и истребил их.

Говорили вам потом, что нельзя похитить то, что находится в ваших же собственных руках, а между тем все в доме покойного Занфтлебена, в том числе и денежные документы, находились в руках Ольги Петровны Занфтлебен, в полном и непосредственном ее распоряжении. Откуда почерпнула защита такие сведения, откуда вывела она такое необычайное заключение об общности имущества супругов, лишающей жену всякой возможности похитить что-либо у мужа, я понимать отказываюсь; во всяком случае, эти сведения и это заключение вытекают не из обстоятельств настоящего дела и не из закона.

Доказывали перед вами, наконец, и доказывали с жаром, достойным лучшего дела, что во всех обнаруженных на суде действиях подсудимых нет ни малейших признаков умысла воспользоваться забранными документами, нет никакой корыстной! цели, никакого преступного намерения. Против этого спорить я теперь не стану; с одной стороны, опровергать такие доказательства и соображения защиты значило бы вновь повторить все те бесчисленные данные, в которых преступный умысел выступает и бьет в глаза на каждом почти шагу, а с другой, по способу аргументации, принятому защитой, возражать ей мудрено. Вопрос о том, можно ли видеть в известных поступках подсудимых признаки умысла на преступление, защита ставит на почву такую шаткую и скользкую, что разрешение этого вопроса является просто делом вкуса. При известном взгляде на вещи, пожалуй, и ни в чем не увидишь умысла. Похититель, забравшийся в дом через взлом окна и схваченный на месте, может сказать, что он просто-напросто пришел в гости; похититель, запустивший руку в карман прохожего и в этом же положении настигнутый, ведь может объяснить, что он руководствовался только чувством любопытства, желанием узнать, что лежит в кармане. Ведь и такие объяснения можно, если хочется, признать правдоподобными, и в таких положениях, при особом к тому стремлении, не видеть и тени умысла на преступление...

Говорили еще, что душеприказчик в силу такого своего звания не имеет никакой ни физической, ни юридической возможности похитить или присвоить себе имущество, оставшееся после смерти завещателя, что настоящее дело чисто гражданское, что... но довольно! Всего не перечтешь! Много юридических вопросов поднимала и победоносно в свою пользу разрешала красноречивая защита, в обширные и глубокие разъяснения и толкования закона вдавалась она, но как-то невольно по поводу всех этих вопросов, разъяснений и толкований, нимало, впрочем, не поколебавших конечный вывод обвинения, на мысль приходят те пророчески-скорбные слова великого преобразователя русской земли, которые написаны там, на зерцале, стоящем на судейском столе: «Понеже ничто так к управлению Государства нужно есть, как твердое хранение прав гражданских, понеже всуе законы писати, ежели их не исполняти, или ими играти, как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти и еще есть и зело тщатся всякие меры чинить под фортециею правды!»

После этой речи говорил поверенный гражданских истцов присяжный поверенный Пржевальский. Господа присяжные! Выслушанные вами объяснения защиты ставят меня в необходимость представить вам со своей стороны возражения, которые отнимут, впрочем, у вас немного времени, так как я не стану говорить по поводу всех, иногда более чем странных доводов, которые приводились защитой вследствие, быть может, весьма понятного увлечения целью достигнуть оправдания подсудимых, и ограничусь в своем ответе только самым существенным. Дело идет об имуществе умершего Василия Карловича Занфтлебена. Дети его являются на суде и просят, чтобы им возвратили это имущество, которое у них похитили. Как ни справедлива такая просьба, как ни законно подобное желание, но защита говорит вам, что наследникам Занфтлебена нельзя доверять, потому что это лица, прямо заинтересованные в деле. Пусть будет так; не верьте им. Верьте вашим собственным глазам и вашему здравому смыслу.

Умерший после себя оставил книги, из которых вы сами рассматривали в числе вещественных доказательств его кассовую книгу. Это была несомненно его книга, и что же вы в ней видели? Что в ней значатся проценты, которые получались с генерала Гартунга до последних дней жизни Василия Карловича Занфтлебена, и поступали они в кассу его, а не Ольги Петровны. Вам показывали его алфавитную книгу — и в ней написаны имена его должников, тех самых, векселя которых Ольга Петровна присваивает себе. Но к удивлению нашему оказывается, что книги принадлежат Василию Карловичу Занфтлебену, касса его, деньги давал взаймы он, проценты получал он, а капитал не его. Здесь в объяснениях по этому поводу со стороны Ольги Петровны начинается нечто вроде игры в прятки, причем одна книга служит для нее ширмой при объяснениях другой. Ее спрашивают: как мог Василий Карлович Занфтлебен постоянно, до самой смерти получать в свою пользу проценты с Гартунга, когда капитал и векселя уже не принадлежали ему? Ольга Петровна отвечает, что она подарила ему проценты, а доказательством того, что векселя не принадлежали ему, служит, по ее словам, алфавитная книга, в которой они поэтому и не записаны. После такого объяснения естественно предположить, что, стало быть, алфавитная книга Василия Карловича Занфтлебена служит доказательством принадлежности ему векселей. А между тем из числа векселей, записанных в этой книге, на 81 тысячу 916 рублей оказываются собственностью Ольги Петровны! Будь налицо вексельная книга, то, конечно, такие объяснения были бы немыслимы, так как эта книга совместно с кассовой тотчас бы доказала всю их несостоятельность. Вот почему, повторяю я снова, для подсудимых была необходимая потребность уничтожить эту книгу; но им не удалось скрыть вполне доказательства принадлежности векселей Василию Карловичу Занфтлебену. Для этого нужно бы было уничтожить и кассовую, и вексельную книги; но тогда уже самый факт исчезновения деловых книг покойного Занфтлебена служил бы против подсудимых несомненной уликой.

Какую-нибудь книгу надо было оставить, и оставить кассовую было вполне выгоднее, потому что можно было похитить более, ввиду того, что в кассовой книге отмечались лишь одни текущие платежи. Если вычеркивался вексель из вексельной книги и не переносился на следующий месяц, то по нему необходимо должно было значиться получение денег в кассовой книге; в случае же неплатежа по векселю капитальной суммы и процентов никакого следа этого векселя в кассовой книге не оставалось, и, за уничтожением вексельной книги, доказать документально его существование становилось невозможным. Это объясняет нам, почему в кассовой книге не встречается многих из тех векселей, которые с ответственным бланком Василия Карловича Занфтлебена явились в виде подарка у Ольги Петровны Занфтлебен. Что бланки на этих векселях были выставлены давно для дисконта и взыскания по некоторым из них, это представляется несомненным ввиду показания свидетеля Спиро.

Но особенного внимания заслуживает вексель, выданный этим свидетелем в мае 1876 года и подаренный, по словам Ольги Петровны, ей в апреле того же года. Я предложил защите объяснить нам этот факт, и защита смело и отважно приняла мой вызов. Я, признаюсь, с немалым изумлением ждал подобного рода объяснения и недоумевал, каким образом можно передать из своих рук в руки другого в виде подарка то, чего сам не имеешь и что в действительности не существует. Но в ответе защиты я нашел только, говоря известным выражением, одни «слова, слова, слова!» Вместо ожидаемого объяснения факта, удостоверенного подсудимой, я услыхал собственное сочинение защитника. Смысл его объяснений был, насколько помню, таков, что Ольга Петровна Занфтлебен могла забыть время получения в подарок этих векселей, так как в человеческой памяти удерживаются события, но забывается время. Уже представитель обвинения справедливо заметил, что трудно, невозможно забыть время получения в подарок такой крупной суммы как с лишком 80 тысяч рублей! Я думаю, что не только Ольга Петровна Занфтлебен, но и лицо, гораздо более состоятельное, нежели она, не забыло бы на всю жизнь о времени такого подарка. Но, кроме того, я с особенной силой настаивал при судебном следствии на том, чтобы Ольга Петровна Занфтлебен указала нам, когда именно она получила в подарок от своего покойного мужа векселя на сумму 81 тысячу 916 рублей, в числе которых находится и вексель Спиро, и она не сказала, что не помнит времени, когда это было, но самым точным образом определила передачу ей этого подарка в конце апреля 1876 года.

Я обращаюсь, господа присяжные, к вашему здравому смыслу, который укажет вам, насколько могут заслуживать доверия показания Ольги Петровны Занфтлебен по настоящему делу и насколько они могут быть признаны правдоподобными при существовании того духовного завещания, которое составил Василий Карлович Занфтлебен. Не имел же в самом деле в виду старик Занфтлебен, распределяя между детьми свое имущество, не оставить им из этого имущества ничего! Защита старалась в своих речах, между прочим, доказать, что состояние Василия Карловича Занфтлебена было вовсе не так громадно, как говорят его дети. Но если это верно, то ведь по отношению к разбираемому вопросу это служит скорее в пользу обвинения, нежели во вред ему; здесь можно сказать: чем хуже, тем лучше. Чем меньше было состояние у Василия Карловича Занфтлебена, тем меньше вероятен факт подарка в 81 тысячу 916 рублей Ольге Петровне Занфтлебен. Отдавая ей векселя со своим ответственным бланком, он давал ей право по смерти взыскивать деньги по этим векселям с его детей; и в настоящее время она, конечно, не станет разыскивать должников, но получит исполнительный лист на наследников и будет, по мере взыскания ими денег с других кредиторов, брать эти деньги в удовлетворение своей претензии, пока не выберет всего сполна.

Господа присяжные! Вопрос об этом деле поставлен ребром: или Ольга Петровна Занфтлебен, жившая три года тому назад в одной комнате за 10 рублей в месяц (я говорю это не в смысле упрека ее бедности, я слишком далек от этого, но указываю лишь на факт) и получающая теперь по духовному завещанию 10 тысяч рублей вместе со всею движимостью, помимо того, что ею приобретено уже при жизни мужа или скрыто после его смерти, получит еще с лишком 80 тысяч рублей, а детям отца, считавшего свое состояние сотнями тысяч, не достанется почти ничего, или же каждый получит то, что ему назначено по духовному завещанию согласно воле умершего. Василий Карлович Занфтлебен оставил после себя духовное завещание, в котором он никого не обидел, но сделал, во избежание всяких споров и недоразумений, самые точные указания относительно распределения своего имущества, чтобы каждый пользовался тем, что ему назначено, и не искал захватить того, что ему не следует. В этом завещании, замечательно справедливом по его внутреннему содержанию, сказался отчасти характер того оригинального старика, который, не находя никакой процент высоким, в то же время считал бесчестным взыскивать по дубликатам векселей и, добровольно возвращая их даже тогда, когда о существовании их плательщику не было известно, говорил: «Я не уступлю своего, но не хочу чужого». Да позволено будет мне, являющемуся представителем интересов детей умершего, сказать подсудимым его словами: «Мы не хотим чужого, вашего, но отдайте нам наше, мы его вам не уступим». И думается мне, что суд совести не оставит в руках подсудимых то, что они присвоили себе путем беззакония. Вчера защитник Ольги Петровны Занфтлебен сказал, что мы пришли сюда для того, чтобы раздавать премии за добродетель. Это совершенно верно, да, признаюсь, и немного затруднительно было бы рассуждать о добродетели в смысле защиты Ольги Петровны Занфтлебен. Но, господа присяжные, если мы пришли сюда не для выдачи премий добродетели, то и не для того же, чтобы через оправдание подсудимых раздавать награды за преступление!

Помощник присяжного поверенного Курилов. Возражая защите, обвинитель и гражданский истец говорили вам, что защита неправильно представила факты и, однако, не указали этих неправильностей, а напротив, обвинитель высказал несколько соображений, подтверждающих доводы защиты. Из них более существенное значение имеет указание на то, что вычеркивать в вексельной книге не позволяло время, так как для этого нужно было проверить книгу с векселями; если время не позволяло этого, как же в таком случае обвинитель приписывает подсудимым более сложную работу, говоря, что они составили алфавитную книгу вместо вексельной. Для того и другого нужно векселя проверить и, если на это безусловно нет времени, то, стало быть, алфавитная книга написана при жизни Занфтлебена и может служить для проверки, а из алфавитной мы не замечаем того, что доказывало обвинение по вопросу о расхищении имущества. Что же касается до гражданского истца, то он в конце своей речи высказал цель настоящего дела. Он не возражал против доказательств, а сказал вам, что пред вами явились наследники и просят возвратить, что, по их мнению, отнято. То, что принадлежит наследникам, они получат во всяком случае, но ставить судьбу людей наряду с деньгами и просить присяжных обвинить людей без фактов, без улик нельзя.

Далее, после кратких возражений других защитников, последовали слова подсудимых и резюме председательствующего; затем присяжным заседателям был вручен вопросный лист с 61 в нем вопросом. После 4-часового совещания присяжные заседатели вынесли вердикт, в коем признали виновными генерала Гартунга и О. П. Занфтлебен в тайном похищении вексельной книги с целью получить через то выгоду, и в таком же похищении некоторых векселей по предварительному уговору с другими лицами; Алферова в присвоении векселя Николая Занфтлебена, переданного ему покойным для взыскания. Ланского и Мышакова признали невиновными.

Обвинительный приговор, вынесенный присяжными заседателями Гартунгу, Ольге Занфтлебен, только подтвердил, что жить с этим больше нельзя, и, выслушав его, генерал Гартунг тут же, в суде, застрелился.

Понуро расходилась из суда и публика, видимо, сожалея о тех овациях, которые за три часа перед тем она так шумно и восторженно расточала перед жестоким талантом молодого обвинителя.

Смерть с лихвою искупила грех обвиняемого, и по отношению к нему осталось только сожаление.

Угнетающим образом подействовала эта смерть и на суд, и объявление резолюции было отложено до следующего дня.

На другой день приговор Алферову и Ольге Занфтлебен был объявлен в совершенно пустом зале. Никому уже не пришло в голову отягчать их положение всенародным позором, да и присуждены они были к сравнительно кратковременной ссылке: Занфтлебен — в Сибирь, а Алферов — в Олонецкую губернию. Граф же Ланской и Мышаков были оправданы.

А впоследствии Сенат кассировал не только приговор, но и самое предание суду по тому делу, находя, что в данном случае нет состава преступления.

Процесс интересен блестящими выступлениями обвинителя П. Н. Обнинского и защитника Ф. Н. Плевако, которые сумели достойно повести себя в достаточно щекотливой ситуации, вызванной непродуманным поведением членов суда.

По обвинению в предумышленном убийстве посредством выстрела из револьвера дворянина Байрашевского суду предана дворянка Прасковья Петровна Качка, 19 лет.

Председательствовал товарищ председателя Д. Е. Рынкевич, обвинял прокурор окружного суда П. Н. Обнинский, защищал присяжный поверенный Ф. Н. Плевако.

По открытии судебного заседания были введены врачи-эксперты Левенштейн, Державин, Добров, Булыгинский и Гиляров, которые и остались присутствовать при судебном следствии.

Из свидетелей не явились по законным причинам: Мария и Ольга Пресецкие, Мисенчевич, Синькевич — по жительству в другом судебном округе, Перо и Александра Качка — по болезни.

Содержание обвинительного акта заключается в следующем:

15 марта 1879 года, около 7 часов вечера, в меблированных комнатах рижского гражданина Шмоля, в доме Квирина, в квартире, занимаемой студентом Технического училища Гортынским, дворянка Прасковья Качка выстрелом из револьвера убила дворянина Байрашевского.

Показаниями свидетелей, очевидцев этого убийства, выяснено следующее. В этот день, около 6 часов вечера, в квартиру Гортынского, занимавшего в доме Квирина только одну небольшую комнату, кроме упомянутых Качки и Байрашевского, собрались его знакомые, студенты Технического училища Савич, Мисенчевич, Тянгинский, Перо, Виленский и Малышев. Все они пели сначала хором, а потом вследствие просьбы некоторых из присутствующих Качка стала петь одна. Поместившись против Байрашевского, который сидел за столом в расстоянии одного или двух шагов от нее, Качка пробовала петь несколько песен и романсов, но голос ее дрожал и обрывался; во время пения последнего романса она внезапно прервала его и, вынув из кармана револьвер, выстрелила в Байрашевского. Это произошло так неожиданно, что никто из присутствующих не имел возможности предупредить случившегося. Пораженный пулей в правый висок Байрашевский не успел произнести ни одного слова, упал со стула и тотчас же умер. Качка после сделанного ею выстрела опустилась на стоявшую подле кровать, около которой впоследствии свидетелями был поднят револьвер с пятью зарядами.

По прибытии полиции, тотчас же приглашенной на место происшествия самими свидетелями, Качка заявила, что причины, побудившие ее совершить убийство, она объяснить не желает, добавив при этом, что собиралась убить Байрашевского уже давно.

При первом допросе у судебного следователя, признавая себя виновной в убийстве с заранее обдуманным намерением, Качка показала, что решилась еще за месяц перед тем покончить с Байрашевским. Далее она объяснила, что револьвер она приобрела за неделю до убийства в Москве, в магазине «Центральный склад оружия» (что и подтвердилось при следствии) и накануне убийства зарядила его шестью пулями; убив Байрашевского, она хотела убить и себя, но не успела этого сделать, так как револьвер выпал у нее из рук. На вопрос о причинах, побудивших ее совершить преступление, она ответила: «Мы любили друг друга; любить нам мешало постороннее обстоятельство, в силу которого я и убила его. Обстоятельство это разъяснить я не желаю, потому что нахожу его не относящимся к делу».

Дальнейшим следствием было выяснено, что с августа 1878 г. Качка поселилась в Петербурге, где она слушала университетские курсы и близко сошлась со слушателем Медико-хирургической академии Брониславом Байрашевским, с которым еще раньше была знакома, живя с ним в Москве на одной квартире. В Петербурге это знакомство перешло в любовную связь. Байрашевский дал обещание Качке жениться на ней, но под разными предлогами постоянно уклонялся исполнить это и в последнее время, видимо, стал избегать встречаться с ней. Причиною такого поведения Байрашевского была любовь к другой женщине, подруге Качки — девице Ольге Пресецкой, которой он также дал слово сделаться ее мужем. Качка, заметив охлаждение к ней Байрашевского и любовь его к Пресецкой, изменила свои дружеские отношения к последней. Стараясь безуспешно возвратить к себе любовь Байрашевского, впала в состояние раздражения и однажды на вопрос Марии Пресецкой (сестры Ольги Пресецкой), что бы Качка сделала, если б человек, которого она любит, полюбил другую, Качка ответила, что убила бы себя и его для того, чтобы оставить третье лицо одно наслаждаться. Пресецкая передала эти слова Байрашевскому, посоветовав ему остерегаться Качки.

26 февраля 1879 года Байрашевский уехал в Москву, предполагая пробыть здесь несколько дней и затем, дождавшись приезда из Петербурга Ольги Пресецкой, ехать вместе с последней к своим родным. Об отъезде Байрашевского Качка узнала в тот же день и со следующим поездом отправилась также в Москву. Прибыв сюда, она первоначально остановилась в Северной гостинице, близ вокзала Николаевской железной дороги. Затем, через два месяца, переехала в Бригадирский переулок, в д. Мартынова, в квартиру Марии Пресецкой, где остановился Байрашевский. Пробыв у Марии Пресецкой дня три, Качка переехала в меблированные комнаты Шмоля, где и прожила до последнего времени. Отсюда дней за десять до совершения убийства она написала и отослала по городской почте в Московское губернское жандармское управление письмо следующего содержания: «Спешите арестовать очень опасную молоденькую пропагандистку, которая намеревается в это лето много навредить вам. Ее фамилия — Прасковья Качка»; затем следует адрес ее квартиры.

15 марта утром приехала в Москву Ольга Пресецкая и остановилась у своей сестры в доме Мартынова. На вокзале она была встречена Байрашевским, который, пробыв с нею вместе в квартире ее сестры до 5 часов вечера, отправился к Гортынскому, где и сообщил Качке о приезде Ольги Пресецкой.

По предъявлении Качке показаний свидетелей, она дала более определенное объяснение о причинах, побудивших ее убить Байрашевского, причем объяснила, что страдающее самолюбие заставило ее прежде молчать о бесчестном поступке Байрашевского относительно ее, и затем подробно рассказала о своем внутреннем состоянии в то время, когда впервые у ней явилось сомнение в любви к ней Байрашевского, которому она отдалась, рискуя сделаться матерью; о тех душевных страданиях, которые испытывала она, когда окончательно убедилась в отсутствии этой любви и узнала о любви его к Пресецкой; как затем ее собственное чувство любви к Байрашевскому смешалось с чувством ненависти к нему же и как, наконец, она, подавленная отчаянием, решилась убить последнего. «Страданий чаша переполнилась,— говорит она в своем показании,— и я решилась убить себя» и затем, как бы оправдываясь, что не сделала этого, продолжает: «Чтобы лишить себя жизни, нужно иметь много и много присутствия духа. Купила я револьвер, думая не сегодня, так завтра покончить с собой. Он (Байрашевский) не верил этому, смеялся над моим решением, смеялся, как я узнала, с этой женщиной (Ольгой Пресецкой), ставшей нам поперек дороги. Вообще, от ненависти до любви один только шаг. И вот минутами я начала ненавидеть его, ненавидеть и в то же время любить больше жизни». По поводу выше приведенного письма, посланного в жандармское управление, Качка объяснила, что, отправляя это письмо, она хотела, чтобы какая-нибудь посторонняя сила удержала ее от убийства.

По инициативе брата и матери обвиняемой при производстве предварительного следствия был возбужден вопрос о психическом состоянии Качки во время совершения ею преступления. Поводом к этому послужило заявление брата ее, студента Горного института Александра Качки, который в заявлении своем, поданном прокурору, утверждал, что Качка беременна, и просил произвести освидетельствование ее умственных способностей. Предположение о беременности Качки оказалось ложным, и хотя приглашенный для первоначального освидетельствования исполняющий должность главного врача Преображенской больницы Державин, основываясь главным образом на объяснении самой обвиняемой, признал достаточно доказанным, что Качка совершила свой поступок в припадке умоисступления, обусловленного поражением центральной нервной системы, и что после совершения убийства она впала в тоскливое возбужденное настроение духа с наклонностью к самоубийству, в каковом находится и до настоящего времени (15 июня 1879 г.), но дальнейшее продолжительное наблюдение врачей над Качкой обнаружило неосновательность такого заключения: врач Рубинштейн, посещавший Качку во время содержания при Басманном доме, старший врач тюремных больниц Булыгинский, наблюдавший Качку в течение более месяца в больнице, и, наконец, врачи, производившие освидетельствование Качки в присутствии Московского окружного суда — начальник Московского врачебного управления Кетчер, непременный член того же управления Добров и врач Пятницкой части Гиляров нашли, на основании подробно изложенных в заключении своем выводов и соображений, что Качка умственно здорова и что во время совершения ею убийства она не была лишена сознательной воли.

Наконец, и сама обвиняемая при заключении следствия, в последних своих показаниях между прочим говорит в этом отношении следующее: «Что доктора признали меня не сумасшедшею, так иначе и быть не могло, ибо я действительно нормальна в умственном отношении». «Никогда не будет примирения совести, потому что я в своих собственных глазах, помимо суда, людей и Бога вполне виновна пред собой, пред вами и обществом. Преступно мое прошлое, бесполезно настоящее — судите беспощадно!»

В словах этих нельзя не видеть прямого указания на то, как сознательно относится сама обвиняемая к совершенному ею преступлению.

Вследствие чего поименованная дворянка, Прасковья Качка, 19 лет, обвиняется в убийстве и подлежит суду с участием присяжных заседателей.

На судебном следствии подсудимая признала себя виновной в убийстве Байрашевского и рассказала, что родилась в Оренбургской губернии и при жизни отца, который умер, когда ей было пять или шесть лет, жила в деревне. После смерти отца мать ее вышла во второй раз замуж за гувернера Битмиди, когда ей было лет 9, она была увезена в Петербург, где воспитывалась до 4 класса в гимназии. Когда семья ее переехала в Москву, она училась в гимназии в Москве до 16 лет. Не окончив курса, по настоянию матери выйдя из третьего класса, она уехала в деревню, в имение отчима, в 'Тульскую губернию, где прожила с полгода, и с отчимом приехала снова в Москву, а мать ее осталась в деревне. В Москве познакомилась с Ольгой Пресецкой, которую она очень полюбила. Не желая возвращаться в деревню и несмотря на неудовольствие отчима, она осталась жить в Москве и поселилась вместе с Ольгой Пресецкой, которая жила в меблированных комнатах. Приблизительно через месяц после того они встретились и познакомились с Байрашевским, которому было в это время 20 лет. Это было весной 1878 года. Пресецкая уехала на лето в Полтавскую губернию, а она в деревню к матери. В конце июля ее мать вследствие разлада с мужем уехала в Варшаву, а она с отчимом в Москву, где у Марии Пресецкой, которая была на курсах, встретилась снова с ее сестрой, Ольгой Пресецкой и, прожив с ней до августа, уехала с ней в Петербург к Байрашевскому, с которым они и поселились в квартире на Петербургской стороне. Здесь она жила не прописанной, так как опекун не давал ей вида на жительство. Когда приехал в Петербург ее отчим, он хотел поселиться вместе с ними, но помещение, состоящее из двух комнат, было слишком тесно. Она с Ольгой Пресецкой переехала на Бассейную улицу, где была прописана только одна Ольга Пресецкая, а ее отчим жил вместе с Байрашевским. Байрашевский сначала был студентом Технического училища, затем перешел в Медико-хирургическую академию в Петербурге, из которой впоследствии также вышел, думая поселиться в деревне. Отчим ее был арестован и выслав за границу. В Петербурге она ничем определенным не занималась и ходила читать книги в Публичную библиотеку. Из Петербурга она приехала в Москву в тот же день, в который и Байрашевский, и остановилась сначала в Северной гостинице, а потом дня четыре жила у Марии Пресецкой.

От Марии Пресецкой она переехала в номера Квирина, где жил Гортынский, товарищ Байрашевского по Техническому училищу. Здесь к ней раз или два заходил Байрашевский. Накануне убийства она разочлась за номер и раздарила все вещи, а ранее того снималась в фотографии и раздавала карточки. Многое из подробностей, предшествовавших убийству и сопровождавших его, она совершенно не помнит: тогда она себя чувствовала как в лихорадке. В продолжение целого месяца она думала то убить Байрашевского, то себя, и намерения эти постоянно перемежались.

Из свидетельских показаний представляют интерес следующие:

Свидетель Савич, подтвердив обстоятельства события, изложенные в обвинительном акте, заметил, что на основании разных мелочей он заключил, что подсудимая была не вполне нормальна.

Свидетель Гортынский, между прочим, сообщил мнение, которое он составил о подсудимой. Он находил ее женщиной весьма умной, не ставящей себе узкой цели в жизни; она не думала о нарядах, смотрела на жизнь серьезно, хотела трудиться, следила за текущей журналистикой, занималась политической экономией и общественными вопросами. За несколько дней до убийства подсудимая часто заходила к свидетелю и постоянно говорила о Байрашевском и о своих к нему отношениях, прежних, более дружественных, и новых, когда Байрашевский стал безразлично, холодно относиться к ней. То она восхищалась Байрашевским, восхваляя его, то бранила его. Часто она приходила в отчаяние и говорила, что покончит с собой. Однажды она Байрашевского увидала куда-то уезжающим, с чемоданом в руках. Это обстоятельство на нее так подействовало, что она провела всю ночь в самых ужасных истерических припадках. Ненормальное ее поведение заставило свидетеля предложить ей положить револьвер, которым она запаслась заранее, в его комод, на что она согласилась, но через несколько времени стала просить его отдать ей револьвер, говоря, что в магазине револьверов много, что она может купить другой, если решит покончить с собой, и что подобные меры ее остановить не могут. Видя логичность этого рассуждения, свидетель отдал ей револьвер. 15 марта Качка была заметно возбуждена, ходила по комнате и пела, но пение ее часто обрывалось. Комната была узкая, было в ней человек десять и места оставалось очень немного. За несколько минут до убийства она остановилась перед Байрашевским, который сидел за столом и пил чай. Тут же стоял комод, так что расстояние до Байрашевского было в один шаг. Качка продолжала петь. Затем пение ее оборвалось, песню подхватили другие. В этот момент раздался выстрел, и Байрашевский упал. Вслед за выстрелом она также упала на кровать, и с нею началась истерика: она смеялась, плакала и затем сказала, что жалеет, что не убила себя, что револьвер выпал из ее рук. Истерика продолжалась беспрерывно, и началась галлюцинация: она говорила, что Байрашевский жив, он под снегом, под покрывалом, что он явится и они заживут вместе. Свидетель ее навещал после того в Басманной части; она относилась ко всему бессознательно, ничто ее не интересовало, и продолжала казаться ненормальной.

Свидетель Малышев рассказал, что Качка, которую он видел в Петербурге месяца за два до убийства Байрашевского, показалась ему очень странной, была молчалива, в ней заметны были признаки человека, который не может найти себе места, голос ее был какой-то особенный: не то просящий, не то молящий.

В Москве у нее появилось еще более странностей. Свидетель считал ее психически больной. Во время своего пения в комнате Гортынского перед самым выстрелом она передала свидетелю записку с просьбой передать ее «Зине». Так называли они студента Петровской академии, по фамилии Зиновьев. Эту записку свидетель положил в карман и забыл про нее, а, когда спросил эту записку судебный следователь, который узнал о ее существовании от подсудимой, то он вспомнил и нашел записку в кармане и прочитал. В записке этой она просила свидетеля позаботиться о ее брате, который находится в деревне, и в заключение говорит: «Лихом не вспоминайте». Сказав, чтобы эту записку он передал «Зине», она, по мнению свидетеля, употребила хитрость для того, чтобы он не прочитал ее раньше времени. Пение Качки показалось свидетелю особенным, его поразила пропетая ею песня: «Еду ли ночью по улице темной» и потом другая «Чем тебя я огорчила?». Первая песня была пропета задыхающимся голосом и произвела тяжелое впечатление, так что свидетель заплакал.

Врач Кочетков, приглашенный для подачи помощи Байрашевскому, сообщил, что он пришел после выстрела приблизительно через полчаса, застал Байрашевского еще живым, но в бессознательном состоянии; не прошло и двух минут, как тот умер. Рана была нанесена в висок. Он видел Качку, которая была спокойна и заявила, что она застрелила Байрашевского, но вследствие каких причин, скажет судебному следователю. Когда свидетель писал, вероятно, кто-нибудь засмеялся, потому что Качка заявила саркастическим, вполне сознательным тоном, что она этим событием, вероятно, доставила приятное зрелище, так как некоторые смеются.

Свидетель Тингинский показал, что после выстрела он увидал Качку лежащей на кровати. Большинство присутствовавших в это время вышли в волнении в коридор, кто побежал за доктором. Свидетель остался один в комнате и, боясь, чтобы Качка не выстрелила в себя, стоял между кроватью и револьвером, лежавшим на полу возле кресла, на котором продолжал сидеть Байрашевский, свесив руки. В это время Качка встала, подошла к Байрашевскому и поцеловала его, потом отошла, с какой-то блуждающей улыбкой смотрела на него и шептала: «Покой души моей».

Из показаний служанки меблированных комнат Федотовой выяснилось, что подсудимая утром того дня, в который произошло событие, сказала ей, что собирается уезжать, расплатилась за номер и подарила ей подушку, платье и белье.

Свидетель частный пристав Басманной части Ребров объяснил, что Качка содержалась несколько месяцев в части; в первое время с Качкой было несколько случаев истерических припадков, которые повторялись раза по два в день и выражались в смехе, пении, в слезах, в бессоннице. Однажды она, переодевшись монахиней, хотела бежать, но сторож ее остановил у ворот. В разговорах она высказывала желание отравиться.

Свидетельница, мать подсудимой, Битмид (по второму мужу), заявив, что во время события она находилась в Варшаве, на вопросы сторон показала, что Качка родилась в Сибири от брака с первым ее мужем, который пил запоем с редкими перерывами — недели в три — и умер от белой горячки. Когда он не пил, то был человеком смирным, весьма ограниченным, но когда напивался, делался бурным. Она вышла замуж, когда ей было 16 лет, муж был гораздо старше ее, прожила с ним одиннадцать лет. Мать ее первого мужа также пила, два брата ее мужа страдали тем же, один из них умер от удара. Одна из сестер мужа была горбатая, как и ее дочь, другая сестра была истеричная. Прасковья Качка осталась после отца 6 лет, постоянно жила с ней, матерью, и только два года тому назад они расстались. После смерти первого мужа она вышла замуж через два года за гувернера при своем старшем сыне. Второй муж был моложе ее на четыре года, был характера неустановившегося, и она с мужем расходилась во взглядах на воспитание детей. Прасковья Качка была странный ребенок: неумеренный, капризный, крайне впечатлительный, нервный, как-то неопределенно болезненный. Характер ее, когда ей было лет 10—11, также был странен: по временам она была очень добрая, по временам чрезвычайно сердитая, то она училась прекрасно, то очень плохо; поразительно было читать ее отметки: то и дело — двенадцать и ноль, двенадцать и ноль. Когда ей было 14 лет, у нее была скарлатина, затем доктора нашли у нее расстройство сердца. Кроме Прасковьи, у свидетельницы было семеро детей, двое из них умерли, мужчины были подвержены пьянству. Доктор Португалов, который лечил ее первого мужа и видел всех детей, говорил ей, что они зачаты при таких условиях и от такого мужа, что не могут быть нормальны. Свидетельница и сама страдает нервным расстройством, особенно раньше, при первом муже, страдала бессонницей, недостатком аппетита, упадком духа и болезнью сердца.

На вопрос эксперта Державина свидетельница рассказала, что у Прасковьи Качки бывали иногда припадки жестокости: она любила мучить животных. Случилось однажды, что она пропала, стали ее разыскивать — нашли на бойне, куда она ушла смотреть, как убивают скот.

Свидетельница Анна Качка, сестра подсудимой (горбатая) осталась после смерти отца четырех лет: сестра ее в детстве была странная и капризная: падала на пол, слепла от слез и билась головой. Она много читала книг фантастического содержания и даже философского, которые доставала из библиотеки отчима. В детстве по поводу воспитания детей происходили при детях споры между матерью и отчимом, вследствие этого был беспорядок, то они учились, то переставали учиться. Сестра ее Прасковья любила сильные ощущения, ходила, например, в грозу на кладбище.

По требованию обвинителя прочтены были показания Марии и Ольги Пресецких и Александра Качки, не явившихся по законной причине.

Из показаний Марии и Ольги Пресецких видно, что Качка, приехав в Москву из Петербурга вслед за Байрашевским, говорила Марии Пресецкой, что она любит Байрашевского и что он любит ее, а когда свидетельница, знавшая из писем от сестры своей Ольги, посылаемых ей из Петербурга, что сестра ее невеста Байрашевского и что свадьба ее с Байрашевским предполагается после каникул, дала понять это Качке, то последняя призналась, что это действительно так, что она сама заметила близость между Ольгой Пресецкой и Байрашевским, что скрывала это из самолюбия, но что она питает надежду, что Байрашевский полюбит ее, Качку, и что она уедет с ним из Москвы до приезда сестры ее, свидетельницы, из Петербурга. Еще раньше того Мария Пресецкая спрашивала Качку, как бы она поступила, если бы тот человек, которого она любит, полюбил другую; на это Качка ответила, что она убила бы себя и его для того, чтобы оставить третье лицо одной наслаждаться. Переезд Качки, остановившейся у Марии Пресецкой, в дом Квирина вызван был выяснившимися отношениями Байрашевского к Ольге Пресецкой, шероховатостью вследствие этого отношений Марии Пресецкой к Качке, неудобством для нее встречи с Ольгой, которая приехала к сестре из Петербурга утром того дня, в который произошло убийство Байрашевского. Этот последний встретил Ольгу Пресецкую на вокзале, проводил в квартиру ее сестры и пробыл там до 5 часов вечера, когда отправился к Гортынскому. От него же, Байрашевского, Качка узнала о приезде в Москву в этот день Ольги Пресецкой. В день приезда Ольги сестры, когда Байрашевский ушел к Гортынскому, порешили объясниться с Качкой при Байрашевском о том, что Ольга Пресецкая не виновата, что этот последний любит ее, а не Качку. Мария Пресецкая думает, что Качка совершила свой поступок по расстроенному состоянию, хотя не считает ее психически больным человеком.

По просьбе подсудимой было прочтено показание, данное ею на предварительном следствии, в котором она признает за писанную ею записку, представленную следователю Малышевым, которому она передала ее для «Зины», и письмо в жандармское управление. Письмо это она послала, действуя безумно, в силу своего расстроенного состояния, в надежде, что какая-либо посторонняя сила остановит ее от убийства. Далее, признает за свой револьвер и сознается, что сделала из него выстрел в Байрашевского, и по поводу прочтенных ей показаний Ольги и Марии Пресецких считает невозможным говорить что-либо по поводу их, так как находит показание Ольги Пресецкой ниже всякой критики, а показание Марии Пресецкой пристрастным как родной сестры Ольги.

На суде подсудимая продолжает утверждать, что показания Пресецких не правильны, что Ольга ошибалась, что у нее не было полного разрыва с Байрашевским, что он не выказывал к ней равнодушия.

Из прочтенного на суде показания брата подсудимой, Александра Качки, студента Горного института, оказывается, что он почти совершенно не знал своей сестры Прасковьи до 1879 года, так как по семейным обстоятельствам не жил никогда вместе. Он даже не знал, что она жила четыре месяца в Петербурге, когда в 1879 году она пришла к нему и рассказала о своих отношениях к Байрашевскому. Сестра его по развитию своему была совершенный ребенок; притом у нее был порывистый, увлекающийся характер, не сдерживаемый никем, так как около нее никого не было: мать, которая одна могла бы ей помочь и советом и любовью, бросила семью из ревности к отчиму и уехала, оставив семью. В Петербурге сестра его была одна. Байрашевский ей понравился почти с первого раза; он был для нее первым учителем, и они вместе читали, занимались, спорили, и этот взаимный обмен мыслей сближал их все более и более. Результатом всего этого со стороны его сестры явилась любовь страстная, беззаветная, и она отдалась Байрашевскому. Она считала его своим мужем, так как он говорил ей постоянно о свадьбе. Сестра просила свидетеля устроить их свадьбу, так как ни у него, ни у нее не было средств, а отчима она просить не хотела. Им нужны были деньги еще для того, чтобы вдвоем съездить в Гродно к родителям Байрашевского и упросить их согласиться на их брак, так как, по словам Байрашевского, его родители, которых он очень любил, могут лишь с большим трудом согласиться на брак его, католика, с православной. Однако Байрашевский нашел предлог и уехал в Гродно один, оставив сестру свидетеля в очень трудных обстоятельствах одну в Петербурге. По мнению свидетеля, сближение с девушкой, почти ребенком, обещание жениться и неисполнение этого обещания в продолжение трех месяцев своей связи, тогда как сделать это скорее было прямой обязанностью всякого честного человека, пользование теми небольшими средствами, которые его сестра имела через свидетеля в то время, когда она уехала от отчима и жила от отчима отдельно — факты, которые не могут не характеризовать дурно Байрашевского. Байрашевский вернулся и, хотя привез согласие на брак родителей, как говорил он, но венчаться было нельзя, так как был пост. Сознание, что она должна быть матерью и что у ее ребенка не будет отца, давило ее. Это отзывалось на ее характере, который становился все более раздражительным, порывистым и нервным, так что знакомые спрашивали у свидетеля, не помешана ли его сестра. Единственным мотивом преступления были, по мнению свидетеля, ревность и отчаяние, вызванное или нарушением обещания, или прямым разрывом со стороны Байрашевского; не могло не влиять также и психическое состояние его сестры, которое было совершенно ненормально в последнее время.

По поводу этих показаний подсудимая на вопросы председательствующего старается оправдать Байрашевского, говоря, что он был хороший человек, что, хотя фактически обман существовал, он поступил не бесчестно, мог увлекаться, сознательно бесчестного поступка он совершить не мог, совершил его под влиянием страсти и молодости и что, несмотря на то, что она его убила, она любила его так, как никого не любила, и уважает до сих пор.

По просьбе защитника было прочтено письмо подсудимой в жандармское управление и показание не явившегося свидетеля, Болеслава Перо, товарища Байрашевского по Техническому училищу, жившего с ним и Качкой на одной квартире в Москве. В этом показании свидетель описывает отношения, бывшие между подсудимой и Байрашевским, известные из предыдущего, рассказывает о событии преступления в комнате Гортынского и о ненормальном состоянии Качки после убийства Байрашевского.

В последнем показании подсудимой, прочтенном по ходатайству защитника, Качка описывает свое состояние, когда к ней в душу закралось первое сомнение в прочности привязанности к ней Байрашевского, и затем, когда она уверилась в охлаждении к ней чувств Байрашевского вследствие любви его другой женщины. Страдания заставили ее купить револьвер и решиться убить себя. Байрашевский не верил ее решению покончить с собой, смеялся над ней, смеялся вместе, как она узнала, с той женщиной, которая стала им поперек дороги.

Расстроенное ее воображение рисовало ей картины смерти ее и Байрашевского среди вьюги, когда над их молчаливыми могилами ветер поет свои заунывные песни. Страдания достигли своего апогея, и она, обезумевшая, убила безгранично ею любимого человека.

Затем был прочтен журнал наблюдений старшего врача тюремных больниц в Москве господина Булыгинского, произведенных в Московской тюремной больнице, который заканчивался так: «Во время пребывания Прасковьи Качки в больнице не только не замечено в ней никаких признаков расстройства умственных способностей, но даже не было со стороны ее организма никаких объективных явлений, из которых можно было бы заключить о существовании ненормальной раздражительности или слабости нервной системы; субъективные же болезненные явления (жалобы на чрезмерную чувствительность и бессонницу) были так незначительны, что при употреблении средств, умеряющих кровообращение, в незначительных дозах быстро прекращались. Странное же спокойное отношение Качки к совершенному ею преступлению и к своей участи достаточно объясняется замеченным в ней вообще легкомыслием и односторонним материалистическим направлением строя ее мыслей и чувств, необходимо выработавшимися при самообразовании посредством вышеупомянутых (сочинения Спенсера, «Логика» Милля, «Опыты статистических исследований» Янсона, «Капитал» Маркса, «Исследование позитивной философии» Канта, Лесевича и др.) книг, которые она с увлечением читала и изучала, не получив нравственного воспитания и предварительной систематической подготовки к правильному уразумению того, что в них изложено».

Из прочтенного на суде акта освидетельствования в умственных способностях подсудимой в Московском окружном суде, подписанного начальником врачебного управления Кетчером, непременным членом врачебного управления доктором Добровым и врачом Пятницкой части доктором Гиляровым, причем с заключением врачей, изложенным в нем, вполне согласился окружной суд, видно, что врачи, согласно с Булыгинским, нашли, что подсудимая здорова и во время совершения ею убийства не была лишена сознательной воли, хотя все предшествовавшее: дурное воспитание, неправильная жизнь, спутанность понятий вследствие чтения без всякого разбора книг философского и социалистического содержания без достаточной к тому научной подготовки и угнетающая страсть ревности — не могли не иметь влияния на ослабление и неправильное направление ее воли.

По ходатайству защитника суд постановил прочесть заключение Державина, исправлявшего должность главного врача Преображенской больницы для душевнобольных, который во время предварительного следствия был в качестве свидетеля. По мнению Державина, Качка получила в наследство от своих родителей порочную организацию нервной системы, ибо еще в детстве начала страдать по временам сердцебиением и обнаруживала наклонность к истерии. В период развития половых инстинктов при отсутствии правильного постороннего надзора за ней, при недостаточности образования, да еще при любовном ухаживании за ней отчима потребность рефлектировать на раздражение извне у Качки усилилась; она избрала самостоятельную жизнь и сделалась рабой своих ощущений. Появление в период развития половых инстинктов на истерической почве тоски, припадки которой при действительном поводе к страданию легко разрослись и довели Качку до конвульсивного взрыва,— все это служит достаточным доказательством, что Качка совершила свой поступок в припадке умоисступления, обусловленном поражением центральной нервной системы. После же убийства и до настоящего времени она находится, по мнению Державина, в тоскливо-возбужденном настроении духа с наклонностью к самоубийству (Hystero-melanholia).

По заявлению одного из экспертов, Левенштейна, суд постановил удовлетворить ходатайство эксперта об освидетельствовании сердца подсудимой в особой комнате в присутствии остальных экспертов.

Затем экспертами были высказаны заключения о состоянии умственных способностей подсудимой в момент совершения ею преступления.

Державин, главный врач Преображенской больницы, указав на наследственное предрасположение к болезни, которое Качка получила от своих родителей, рассмотрел всю ее жизнь с детства и пришел к заключению, что она совершила убийство под влиянием болезненного аффекта или, приближаясь к выражению закона, в припадке умоисступления, обусловленном болезненным расстройством нервной системы.

Булыгинский, старший врач Московской тюремной больницы, заметил, что он наблюдал Качку в сентябре, стало быть, долго спустя после совершения ею убийства, так что не может точно определить, в каком настроении она была в момент совершения преступления. Приняв в соображение все то, что ему известно из судебного следствия, можно прийти к убеждению, что в самой Качке патологических явлений, таких, которые бы можно считать за существенные признаки психических изменений, не было, но взявши в расчет самое преступление, совершенное на основании разъясненных поводов, а равно и обстановку преступления, он находит, что самое преступление говорит за поступок человека, находившегося в ненормальном состоянии, что причина поступка патологическая и что причина эта лежит не в самой Качке, а в тех условиях, при которых пришлось ей существовать, начиная чуть ли не с десяти лет.

Эксперт Добров, сославшись на прочтенный на суде акт освидетельствования Качки, в котором он принимал участие и который им подписан, прослушав судебное следствие, не находил обстоятельств, которые бы заставили изменить его прежнее мнение, и признавал Качку действовавшей во время убийства сознательно. Качка субъект совершенно здоровый. Наследственное предрасположение, на которое указывают, представляет слишком мало данных для суждения по этому предмету, так что не представляется несомненных данных признать это предрасположение в семействе, у членов которого не замечается развития нервных или душевных болезней. Напротив, родственники Качки одарены хорошими умственными способностями. Мотив преступления самый обыкновенный и не заключает в себе ненормальных явлений. Если бы у подсудимой была меланхолия или вообще расстройство умственных способностей, то она совершила бы преступление в самый разгар своих страстей, когда стала убеждаться в измене Байрашевского. Последовавшее за убийством состояние подсудимой представляет собой сильное нервное состояние. Положим, что тут была истерика, но это доказывает, что она, Качка, нормальна: ненормальный человек не имел бы этого. Даже закоренелые злодеи — и те всегда бывают в расстроенном состоянии после убийства. Если эксперт не может назвать подсудимую больной, то признает ее настолько нравственно пострадавшей, что она заслуживает снисхождения и сожаления.

Эксперт Гиляров сказал, что ни в обстоятельствах дела, ни в объяснениях, данных Качкой при предварительном освидетельствовании в окружном суде, он не находит данных для предположения о ненормальном состоянии ее умственных способностей.

Эксперт Левенштейн, психиатр, директор лечебницы для душевнобольных, находил имеющими громадное значение показания свидетелей о происхождении Качки от отца, страдавшего запоем, покушавшегося на самоубийство и умершего от белой горячки, и от матери — женщины нервной до истерики. Для передачи наследственного предрасположения не нужно крупных фактов, для этого достаточно весьма немного. От родителей детям передается так называемый зародыш болезни, который может при хороших условиях жизни развиваться только до известной степени, затем на долгое время оставаться без всяких изменений, но при благоприятных условиях он может быстро развиться до громадных размеров. Самый могущественный момент для произведения психической болезни, как справедливо говорит Гризингер, есть наследственное предрасположение. В данном случае не мудрено, что при воспитании, при котором не было противовеса, ребенок оказался болезненным. Особенности характера Качки, на которые ссылаются свидетели, указывают на глубоко брошенное семя в ее психическую сферу; эти особенности суть важные этиологические моменты для воспроизведения весьма серьезных душевных болезней. Записка в жандармское управление в глазах эксперта имеет большое значение, потому что в науке есть много указаний и доводов, что больные, у которых страсти сильно бушуют, часто прибегают к ложным доносам на себя; у них не хватает силы воли покончить с собой; они предпочитают более страшное преступление — убить другого — для того только, чтобы не умереть от своей руки, а от руки палача на эшафоте. 15 марта Качка узнает, что приехала Ольга Пресецкая и приехала именно за тем, чтобы оторвать от ее сердца любимого человека, и вот в ней начинается последняя борьба, при которой душевные терзания должны быть сильнейшими. Качка автоматически берет револьвер, отправляется на квартиру Гортынского, начинает там петь, причем голос ее дрожит, обрывается, слышится рыдание, являются судорожные движения, она тяжело дышит и еле-еле держится на ногах, вдруг, не кончивши романса, остановилась, начинается замешательство ума, уничтожается свобода воли, останавливается течение идеи, теряется сознание... аффект, рефлекс, рефлекторные движения, выстрел, падает Байрашевский, падает револьвер и падает сама Качка на кровать вследствие быстро наступившего истощения нервной системы с упадком психических и физических сил. Остановившись, далее, на понятии аффекта, эксперт формулировал свой ответ на заданный судом вопрос следующим образом: Прасковья Качка находилась во время совершения убийства под влиянием патологического аффекта — в припадке умоисступления.

На вопрос защитника о значении изданного еще в 1835 году Высочайше утвержденного мнения о правилах, которыми следует руководствоваться при освидетельствовании лиц, которые в припадке учиняют убийства, эксперт заметил, что эти правила и до сих пор остаются без изменений, что он не может сказать, что он руководствуется этими правилами, но в них есть определения довольно старые, которые не соответствуют новой науке.

Суд после допроса экспертов постановил дополнить судебное следствие еще некоторыми следственными действиями, которые произвести при закрытых дверях. Председательствовавший объявил постановление суда об освидетельствовании подсудимой через акушерку. Услышав это, подсудимая истерически зарыдала.

Публика была впущена после того, как был прочитан протокол освидетельствования подсудимой, и затем обвинитель был приглашен произнести речь.

Господа присяжные заседатели! 15 марта прошлого года вечером в меблированных комнатах Квирина на Басманной был убит выстрелом из револьвера бывший студент Медико-хирургической академии дворянин Бронислав Байрашевский. Убийство совершено в номере студента Гортынского в то время, когда у него собрались товарищи и знакомые; между ними находилась и девица Прасковья Качка, тут же сознавшаяся в этом убийстве, но объяснившая, что открыть причину убийства она не желает.

Предварительным следствием было между прочим обнаружено, что Качка и Байрашевский познакомились в Москве еще в 1878 г. Почти одинаковый возраст, общая цель — подготовить себя к предстоящей деятельности научным образованием, наконец, совместное жительство на общей квартире,— все это не могло не способствовать сближению молодых людей. Научные занятия шли без всякого руководства, без достаточной к тому подготовки и потому, вместо желаемой цели, привели к совершенно иному результату: молодые люди полюбили друг друга.

Зародившись в дружбе, любовь эта скоро, в Качке по крайней мере, перешла в страсть: обещание Байрашевского жениться на Качке давало полный простор такому чувству. По отзывам свидетелей, Качка перестала заниматься; появились перемены в характере, привычках, и она, видимо, находилась под гнетом какого-то страстного беспокойного влечения, с резкими переходами от беспредельной веселости к мрачному настроению, как это часто случается у влюбленных. Байрашевский, напротив того, начал заметно охладевать к Качке, избегал даже встречаться с ней, откладывал свадьбу и т. п. И это уже после того, когда взаимные отношения их достигли того предела, за которым подозревалась возможность сделаться матерью.

В этом периоде их взаимных отношений, когда страстное чувство Качки достигло своего высшего напряжения, Байрашевский изменяет ей и становится женихом другой девушки, ее же подруги — Ольги Пресецкой, которая также одновременно жила и занималась с ними на общей квартире.

Сначала только подозревая измену, но вскоре убедившись в этом, Качка начинает жестоко страдать, ищет выхода в мысли о самоубийстве, решается покончить и с Байрашевским, покупает револьвер, но еще колеблется в своем решении. Через неделю, именно 15 марта, узнав о приезде из Петербурга Ольги Пресецкой, с тем, чтобы ехать с Байрашевским к родителям его и обвенчаться там, Качка вечером того же дня убивает Байрашевского в то время, когда все окружающие наслаждались ее пением.

Вот и вся история несчастной любви Качки и того трагического исхода, который привел ее сегодня на скамью подсудимых. Уже из моего короткого рассказа, основанного на бесспорных фактах судебного следствия, вы, господа присяжные заседатели, могли убедиться, что дело идет об одном из обыкновеннейших убийств с обыкновеннейшим мотивом — ревностью, т. е. о деянии, хотя и несомненно преступном, но вызванном и обусловленном логическим ходом событий, последовательным развитием страстей, присущих каждому и умственно здоровому человеку, а стало быть, о деянии психически нормальном.

Не столь ясным и простым представлялось дело прежде, в начале предварительного следствия: в высшей степени самолюбивая, все еще любящая убитого ею жениха. Качка долгое время не хотела раскрыть причину убийства, ей тяжело было обнаружить поведение покойного, бросить на него тень, сделать ему упрек... Еще тяжелее было ей признать что она, отдавшаяся своему жениху, забыта ради другой, забыта и поругана; ей было больно даже и подумать об этом; понятно, что на первых порах она должна была молчать о причине. Это сообщило загадочность делу. Подозревался болезненный аффект, появились слухи о политической цели убийства... Следствию удалось, однако, доказать как полнейшую несостоятельность этих обоих предположений, так и раскрыть истинную причину убийства. На это, между прочим, потребовалось много времени, и вот почему мы только сегодня приступаем к судебному разрешению события, совершившегося ровно год тому назад,— события, столь несложного по своим внешним очертаниям и, кроме того, засвидетельствованного собственным сознанием обвиняемой. Зато факт, сначала загадочный, низведен был в область понятных для каждого, того искренно желающего, и самых обыкновенных явлений. Доказать это последнее положение составляет в нашем деле главнейшую преобладающую задачу обвинения, так как сама подсудимая и ее защита, как это видно по оконченному судебному следствию, стараются, совершенно для меня неожиданно, вернуть дело снова в ту туманную сферу, из которой оно первоначально возникло.

Для уразумения того, является ли известное деяние свободным продуктом злой воли или совершено оно под гнетом душевной болезни, весьма важно знать повод, вследствие которого возникло первое сомнение относительно умственной состоятельности и свободной воли обвиняемого. Важно это потому, что если повод такой обусловлен каким-нибудь субъективным явлением, обнаруженным в поведении самого обвиняемого, то, естественно, к предположению о его нормальном состоянии мы должны отнестись более или менее доверчиво; если же, наоборот, повод этот стоит вне сферы личных явлений из жизни и натуры обвиняемого и возник по чьему-либо стороннему указанию или по излишней, хотя и весьма почтенной в этом случае, мнительности следователей, то такое обстоятельство может иметь значение только тогда, когда возбужденной по такому поводу врачебной экспертизой подозрения эти в чем-либо подтвердятся. Применяя эти общие положения к рассматриваемому случаю, мы видим, что повод, благодаря которому возникло сомнение в умственном здоровье девицы Качки, должен быть отнесен не к первой, а ко второй категории; он пришел к нам, так сказать, снаружи. Первое сомнение было возбуждено братом подсудимой, заявившим следователю о беременности сестры и о развившемся вследствие этого ее душевном расстройстве; сомнение подкреплялось долгим и упорным молчанием подсудимой об истинной причине убийства. Но когда стараниями следователя была обнаружена эта причина, когда произведена была врачебная экспертиза, то стало несомненным: 1) что заявление о беременности было внушено исключительно чувством братской любви и не имело под собой никакой фактической основы; 2) что мотивом убийства была не душевная болезнь, а просто ревность. И так повод к сомнению, зародившись извне, не получил при обследовании никакого подтверждения.

Результатом освидетельствования явилось заключение врачей о полном умственном здоровье и, следовательно, полной способности ко вменению. Единственным диссонансом в таком гармоническом соглашении представляется мнение врача Державина. Мнение это, основанное не только на кратком, а можно сказать, на мимолетном наблюдении, положительно опровергается как заключением врача Булыгинского, наблюдавшего ее более месяца и, стало быть, изучившего ее природу несравненно основательнее, так и конечным заключением целой коллегии врачей-экспертов, Кетчера, Доброва и Гилярова, свидетельствовавших Качку в судебном заседании. Оба эти акта были прочитаны на суде, и вы могли убедиться в основательности, всесторонности и внимательности, с которыми отнеслись эксперты эти к своей трудной и сложной задаче. Далеко не таково заключение Державина. Державин в своем заключении совершенно игнорирует фактические обстоятельства и говорит лишь о субъективных свойствах обвиняемой, дознанных им из ее же слов. Действительно, если закрыть глаза на отношения Качки к Байрашевскому и Пресецкой, на поведение Байрашевского, на его измену, на силу любви Качки и т. д., тогда, пожалуй, можно приписать убийство душевной болезни, но уже никак не той raptus melancholicus, которую нашел Державин.

Насколько Качка обладала сознанием в момент убийства и чутко относилась даже к мелочным событиям, видно из двух доказанных следствием явлений, из которых одно предшествовало убийству, а другое за ним следовало: за 2 часа до выстрела Качка вручает свидетелю Малышеву прочитанную на суде записку свою о брате и домашних своих распоряжениях, а тотчас после убийства по поводу чьего-то смеха иронически замечает, что она доставила своим поступком кому-то удовольствие.

Мысль об убийстве зрела и развивалась в долгом, хотя и мучительном, процессе нравственного страдания обвиняемой; она зародилась в измене Байрашевского, а не в каких-нибудь «ложных убеждениях», и разрешилась 15 марта, когда приехала его новая невеста Пресецкая и когда Качка, в последний раз перед разлукой навеки, видела своего жениха; в этих последних обстоятельствах, пожалуй, можно допустить внешний толчок, ускоривший развязку, но разве это может лишить факт его осмысленной причины, сознательного стимула, логически подготовленного рядом событий мира действительного, помимо всякой деятельности воображения, миража «ложных убеждений», аффекта и т. п. Где же тут «raptus melancholicus»?

Что касается указаний Державина на пьянство отца Качки, о чем говорит и ее мать в своем показании, то и отсюда невозможно вывести какого-либо заключения о нравственной болезни дочери их, Прасковьи Качки, так как у тех родителей, кроме нее, были дети: Александр, Владимир, Анна и Елизавета; все они умственно совершенно здоровы; отчего же пьянство отца отразилось бы только на Прасковье Качке?

На предложенный мной по этому поводу вопрос эксперт Державин мог возразить только то, что в семействе Качки запой отца отразился, кроме Прасковьи Качки, и на сестре ее Анне физическим уродством; но вы помните, господа присяжные заседатели, что об этом уродстве показывала мать ее, госпожа Битмид, и причину его объяснила случайным обстоятельством — падением или ушибом.

Врач Левенштейн вовсе не наблюдал Качку, и поэтому его заключение уже чисто теоретического свойства. Чтобы доказать вам всю его несостоятельность в этом отношении, а также чтобы помочь вам в уяснении психической стороны дела и того значения, какое может иметь для суда врачебная экспертиза вообще, мне необходимо привести хотя в выдержках мнения нескольких научных авторитетов в занимающем нас вопросе:

«Ни в одном из случаев, требующих вмешательства судебного врача,— говорит Шайнштейн,— для него не бывает так близка возможность переступить за черту своей компетентности, как при исследовании умственного состояния с целью определить, находится ли данное лицо в здравом уме или нет; ибо, высказывая свое мнение, он тем самым высказывает и свое личное суждение о том, можно ли этому лицу вменить данное действие его как свободное и сознательное. А между тем решение этого последнего вопроса, как по здравой логике, так и по точному смыслу большей части законодательств, принадлежит не врачу, а судье. Ни в одном отделе судебной медицины не было поэтому более бесплодных теоретических рассуждений и ни к чему не ведущей полемики, как в судебной психиатрии. Задача врача душевных болезней ограничена представлением судье возможно полной картины физического и нравственного состояния обвиняемого и объяснением, какое влияние то или другое могло иметь на его образ действий вообще. Дальнейшую же оценку этих фактов врач представляет судье; притом к сфере компетентности врача относится только часть тех душевных состояний, которыми исключается вменяемость,— именно одни душевные болезни; все же другие условия, как-то: недостаточное воспитание, заблуждение, страсти и нравственные потрясения, в качестве общепонятных психологических моментов, подлежат оценке судьи».

«Решение вопроса о вменяемости,— говорит Миттермайер,— принадлежит исключительно судье или присяжным, а врачи должны доставить им только сведения, дающие возможность решить этот вопрос или облегчающие это решение».

«Не всякое видоизменение умственной деятельности, происшедшее вследствие болезненного состояния, возможно бывает признать душевной болезнью; болезненное расстройство умственной деятельности в конкретном случае еще не безусловно влечет за собой признание того, что действия больного находились под влиянием такого расстройства, исключающего свободное определение воли, и несомненно, что не все действия душевнобольных носят отпечаток душевных их страданий». (Д-р Скржечка, профес.,— «Душевные болезни по отношению к учению о вменении»).

«Нет ни одного симптома расстройства умственной деятельности, который бы исключительно был свойством душевной болезни и не встречался бы в нормальном состоянии. Отдельные лица в умственном отношении бесконечно разнообразны, и нет типа, который мог бы служить нормой умственно душевного здоровья. Судебная антропология вращается исключительно на почве врачебного опыта и наблюдения и не должна ни разрешать вопроса о способности ко вменению, как понятии чисто юридическом, ни теряться в метафизически-спекулятивном исследовании абстрактной свободы воли. Абсолютной свободы воли, в смысле философов, вероятно, не было и не будет; требования же, предъявляемые государством к индивидуальной воле, всегда ограничиваются относительной ее свободой; государство требует от частного лица лишь способности производить сравнительную оценку представлений и до известной, установленной обществом нормы поступаться чувственными эгоистическими побуждениями в пользу разумных представлений, соответствующих требованиям нравственности и государственным законам. Относительно вопроса о том, насколько для судьи обязательно заключение врача, можно положительно сказать, что судье принадлежит право оценки заключения, и он может отвергнуть его. Ввиду столь многих плохих заключений, предъявляемых по настоящее время в судах, было бы весьма неудобно не признавать этого права за судом, но оно должно распространяться лишь на формальную правильность, точность и тщательность его, а никак не на научную компетентность выводов, сделанных врачом». (Крафт-Эбинг, доктор,— «Начала уголовной психологии»).

Все только что приведенные мной отзывы известнейших представителей науки сводятся к такому общему выводу, имеющему прямое отношение к рассматриваемому сегодня делу: судебная психиатрия изобилует бесплодными теоретическими рассуждениями; неосновательные заключения врачей очень часто предъявляются в судах; врачебная экспертиза поэтому служит для суда только пособием, пользоваться которым можно лишь с величайшей осторожностью; решение вопроса о вменении и оценка фактов, послуживших поводом к экспертизе, всецело принадлежат суду, ибо это вопросы исключительно юридического свойства. Условия воспитания, страсти и нравственные потрясения (т. е. единственные двигатели в убийстве Байрашевского) отнюдь нельзя смешивать с душевными болезнями. Бывают случаи, когда и одержимые такими болезнями могут обладать свободной волей, и потому тогда и они даже подлежат вменению за совершенные ими деяния. Вообще, для вменения достаточно и относительной свободы воли, так как безусловной не существует. Применяя эти общие выводы к нашему делу, мы получаем конечный и до очевидности простой итог: там, где мнения врачей расходятся, надо отдать предпочтение тому, которое более согласуется с выводами из фактов.

Правда, некоторые психиатры допускают возможность болезни и в человеке, действующем, по-видимому, целесообразно и разумно, т. е. с мотивом, предумышленном, даже скрытностью и т. п., но для этого необходимо, чтобы на такую болезнь имелись какие-нибудь указания в жизни и поведении субъекта вне совершенного им преступного деяния сомнительной вменяемости; таких указаний в биографии Качки, очень подробно и именно с этой целью обследованной, мы не находим. С другой стороны, в этом отношении следует иметь в виду, что все иностранные кодексы, на которые обыкновенно такие врачи ссылаются, допускают «неполную вменяемость», а некоторые врачи и юристы просто указывают на сомнительные психические страдания как на обстоятельства, смягчающие вину, и в таком случае роль подобных внутренних влияний делается совершенно тождественной с тем значением, какое имеют иногда внешние обстоятельства, например, повод к раздражению, вовлечение другим, несовершеннолетие, вынужденность и т. п. обстоятельства, при наличности которых смягчается наказание.

Наконец, существуют мнения, доводящие подобный взгляд до крайних пределов: по мнению некоторых врачей, сумасшедший человек может действовать совершенно так же, как и умственно здоровый; существует так называемая «больная логика», «судорожное сознание» — границ нет, по крайней мере, для современной психиатрии они неуловимы. Что же это значит? Это значит, что и экспериментальное знание имеет свои границы, за которыми вся сумма его сводится к нулю. Но, господа присяжные заседатели, человек обладает свойством более высшего источника, свойством, ему прирожденным,— разумом, здравым смыслом. Область его начинается как раз там, где экспериментальный вывод дает в результате такой ноль.

Итак, обратимся к этой нашей способности и последуем ее указаниям, тем более, что такое право в данном случае признают за нами, юристами, и приведенные мной медицинские авторитеты. Мы видели, что преступление было сознательное, больше — оно совершено лицом, способным, как оказалось по показаниям и переписке его, к тонкому и глубокому анализу личных ощущений и к чуткой восприимчивости явлений внешнего мира; мотив, бесспорно доказанный,— ревность; цель узкая, себялюбивая, выраженная формулой: «Если не мне, так никому!»; раскаяние, угрызения совести, ясные следы которых мы видели в последующем поведении подсудимой: она мучается, просит себе кары, покушается отравиться; наконец, колебания (записка в жандармское управление) и т. п.— вот те несомненные очертания, в каких предстает нашему умственному взору страшная, как и всегда, картина убийства, совершенного Качкой. Очертания эти стройны и гармоничны, они останутся теми же, откуда бы ни вздумалось освещать их, и только близорукому наблюдателю может в них мерещиться нечто иное, чем то, что они изображают в действительности. Преступление в данном случае не представляется явлением, стоящим особняком, явлением, как бы выхваченном из окружающей его сферы предшествовавших и следующих за ним событий, чем-то совершенно им чуждым, как это бывает у сумасшедших. Напротив того, убийство здесь тесно, органически связано со всем тем, что ему предшествовало и что за ним следовало. Оно — необходимое звено в этой прочно составленной цепи. Разорвать такую живую цепь не в силах никакая экспертиза; прежде чем уверовать в противное, надо отречься от своего собственного разума или умышленно закрыть глаза перед очевидными каждому, победоносно убедительными фактами.

Таким образом, по вопросу о вменении, главнейшему в рассматриваемом процессе, судебное и предварительное следствия дают нам такие общие итоги; с одной стороны, предположение о душевной болезни обвиняемой, возникшее по ошибочному заявлению брата Качки и затем поддержанное врачом Державиным с не менее очевидными для каждого ошибками, разрушается теоретически коллективным заключением врачей-экспертов; с другой стороны, фактические обстоятельства, доказанные следствием,— обманутая любовь, ревность, разрыв и т. п.— складываются в таком бессомненном для вывода сочетании, что совокупностью своей образуют вполне естественный, для каждого понятный мотив преступления. Оба эти различными, совершенно самостоятельными путями достигнутые итоги ведут к третьему убеждению — в полном умственном здравии подсудимой, а следовательно, и в полной способности ее к вменению. Так высказалось большинство экспертов, так говорят все до единого обстоятельства дела, наконец, так говорит и сама подсудимая; так, следовательно, должны сказать и вы, господа присяжные, в своих ответах по этому вопросу.

Покончив с психической стороной процесса, перехожу к рассмотрению другого, особо от этой стороны стоящего взгляда, который я рискую встретить в возражениях защиты или в некоторых впечатлениях, вынесенных лицами, призванными участвовать в разрешении дела; взгляд этот, возводимый иногда в теорию, уже не раз проявлялся в известных судебных процессах, и потому мне нельзя оставить его без внимания.

Качка вызывает к себе сострадание. Это далеко не заурядная подсудимая, для многих она окружена ореолом романтического трагизма; убийство совершено под гнетом тяжелым, осложняющимся страстной натурой обвиняемой, едва не обезумевшей от любви и ревности. Байрашевский вырвал из ее рук счастье, которое она, доверчивая и влюбленная, купила дорогой ценой,— ценой своей девственности! Она получила право на месть!

Все это с известной точки зрения так, все это еще подробнее скажет вам защита... Но вдали от всего этого, в грозном безмолвии смерти одиноко стоит перед вами образ убитого юноши... Родственники Качки пришли сюда, чтобы вместе с моим талантливым противником своими речами и показаниями облегчить участь подсудимой; за Байрашевского никто не явился: его нечего спасать, его никто не подымет из гроба! Мы не видим здесь безутешного горя его родителей, на старости лет потерявших единственного сына; мы не слышим здесь отчаянного плача его невесты, у которой убили жениха чуть не накануне свадьбы!.. Я один здесь, который говорю от его имени, на мне одном лежит обязанность защищать перед вами его святое право на осуждение убийцы... Он умер с детски-беззаботной улыбкой на устах, застывший отблеск которой сохранился на предъявленной вам фотографии с трупа. Вряд ли у человека с черным прошлым можно подметить в момент смерти такую улыбку.

Не спорю, Байрашевский виноват перед Качкой. Я первый принял это во внимание при определении степени уголовной ответственности в своем обвинительном акте; но разве за такую вину казнят смертью? Если государство в таких случаях не считает себя вправе на такую казнь, то может ли защищаться таким правом частное лицо? За что в самом деле погиб Байрашевский? Он изменил своей возлюбленной, в этом виновато его молодое сердце; корыстного мотива измены, мотива, который сделал бы ее отвратительной, здесь не было; было просто сердечное увлечение, с которым 20-летний юноша, быть может, был не в силах и бороться. И вот за это смертная казнь, казнь беспощадная, исполненная публично, как бы в назидание окружающим! Вот что сказал бы нам убитый Байрашевский, если бы мог находиться здесь.

К этому я должен прибавить еще следующее: уголовное правосудие преследует двойственную задачу. Кроме наказания преступнику, всякий приговор по каждому делу вообще, а по такому, как сегодняшнее, в особенности, имеет воспитательное значение. Есть люди, которые прислушиваются к решениям гласного суда, сообразуют с ними поведение в тех или иных случаях, и если суд представителей общественной совести торжественно и всенародно объявляет, что частное лицо может безнаказанно мстить за обиду даже лишением жизни, то вслед за оправданным преступником всегда готова двинуться целая вереница последователей, рассчитывающих на безнаказанность. И тогда где и в чем найдется гарантия личной свободы и безопасности? Чем оградится естественное право каждого живущего на продолжение своей жизни? Все это вопросы высшего порядка, вопросы, перед которыми должна в вашем приговоре склониться и личность подсудимой, сколько бы ни вызывала она к себе превратной симпатии и малодушного в этом случае сострадания.

Полагая поэтому, что Качка не будет оправдана ни ради ошибочно подозреваемого в ней душевного расстройства, ни ради только что рассмотренных мной столь же ошибочных и еще более опасных социологических соображений, я могу заняться теперь определением тех границ, в которых считаю справедливым предъявить вам свое обвинение. В этом отношении я обязан особенной осмотрительностью ввиду тех последних слов, которые записала Качка в протоколе предъявленного ей следственного производства: «Преступно мое прошлое, бесполезно настоящее — судите беспощадно!» Я ищу только справедливости и только с этой целью ставлю себе вопрос.

К какому именно из предусматриваемых нашим уложением видов убийства следует отнести совершенное Качкой преступление? С первого взгляда, казалось бы, что оно является плодом «заранее обдуманного намерения», т. е. при обстоятельстве, особенно отягчающем вину. Действительно, мысль об убийстве рождается и зреет в голове подсудимой. Задолго до его совершения она покупает револьвер, заряжает его, держит его при себе в вечер убийства. Но при внимательном сопоставлении и тщательной оценке всех фактов, рисующих нам внутренний мир подсудимой незадолго до убийства и в самый момент его совершения нельзя сказать с полной уверенностью, чтобы тут действовало заранее обдуманное намерение в том смысле, как это понимает наш уголовный закон. Револьвер Качка покупает, чтобы застрелить себя. Это объяснение ее не опровергается по следствию, и потому мы не имеем основания заподозрить его искренность. Затем, Качка в момент преступления настолько еще, по собственному ее показанию, любила и вместе с тем ненавидела своего бывшего жениха, настолько еще страдала недавней изменой, что намерение убить его могло скорее явиться внезапно под влиянием особо угнетающих или особо раздражающих нервную восприимчивость условий. Такими условиями в данном случае были: во-первых, известие, полученное за 2 часа до убийства, о приезде из Петербурга невесты Байрашевского и о предстоящем отъезде ее со своим женихом. Качка поэтому знала, что видит Байрашевского свободным уже в последний раз; он уезжает, чтобы соединиться с другой навсегда; теперь, в этот ужасный вечер, рушится ее последняя надежда, и затем — разлука навеки! Во-вторых, пение. Песни Качки, по словам собеседников, отличались на этот раз особенно мрачным и вместе с тем особенно чарующим характером; они были так близки по содержанию к ее собственному тогдашнему душевному настроению, были так обаятельны даже для посторонних слушателей. Очевидно, сама Качка, любящая музыку и глубоко ее чувствующая, не могла не проникнуться такими песнями: «Голос ее дрожал и обрывался, в нем слышались рыдания»,— говорят свидетели; явилось нервное возбуждение... револьвер был в руках; Байрашевский сидел почти рядом, мечтая о своей новой невесте; Качка пела про несчастную любовь и в то же время на лице его мучительно наблюдала ту улыбку чужого нарождающегося счастья, какую он унес с собой и в могилу... И Качка не устояла: раздался выстрел и разбил это ненавистное счастье!..

Не приезжай в этот день Пресецкая, не будь этого раздражающего пения, может быть, решимость Качки, с которой она боролась (это доказано письмом ее в жандармское управление), не достигла бы своего ужасного осуществления. Да и самая эта решимость, как выразилась Качка в одном из своих показаний, «как-то не оформливалась»: мысли — то об убийстве Байрашевского, то о самоубийстве, то об исполнении того и другого зараз,— очевидно, возникали в уме и проносились мимо. Так по ясному когда-то небу проносятся перед грозой облака, но кто угадает, из которого впервые сверкнет молния и загремит гром?.. То было представление, искушение, идея, отчаяние, все, что хотите, но только не «намерение» и притом «заранее обдуманное».

Вот, почему, господа присяжные заседатели, я не решаюсь возвышать свое обвинение, настаивая на этом признаке, хотя в некоторых взятых в отдельности фактах и можно было бы подыскать для того известное основание.

Я предпочитаю приурочить деяние Качки к той статье, которая выставлена в утвержденном судебной палатой обвинительном акте и которая говорит об убийстве без заранее обдуманного намерения, в запальчивости или раздражении, но не случайном, а умышленном, т. е. сознательном. Если не было «запальчивости», то могло быть «раздражение», вызванное, с одной стороны, суммой всех тех психических, но совершенно нормальных явлений, о которых так много было говорено вчера, и с другой — той обстановкой самого преступления, о которой я только что упомянул.

В конце концов от вас, господа присяжные заседатели, будет зависеть признать в деянии Качки наличность «раздражения» или отвергнуть этот признак; все, сказанное мной в этом отношении, внушено лишь целью представить вам свои соображения и тем облегчить разрешение этого частного, второстепенного в обвинении вопроса. Что же касается остальных признаков преследуемого преступления — неслучайности и сознания,— то в том, что эти признаки были налицо, ни в ком не может возникнуть и сомнения: стреляя из ею же самою заряженного револьвера в лоб, чуть не в упор, Качка не могла не сознавать, что посягает на жизнь другого, и потому действовала умышленно, а поступая так, не могла, конечно, застрелить Байрашевского «случайно».

Приговор ваш в тех скромных пределах обвинения, какие я установил в своей речи, будет справедлив. Вы можете признать смягчающие обстоятельства, но не оставите подсудимую без наказания, которого одинаково требуют как ее собственная возмущенная совесть, так и совесть общественная, представителями которой являетесь вы на суде.

Господа присяжные! Накануне, при допросе экспертов, председатель обратился к одному из них с вопросом: «По-вашему, выходит, что вся душевная жизнь обусловливается состоянием мозга?» Вопросом этим брошено было подозрение, что психиатрия в ее последних словах есть наука материалистическая и что, склонившись к выводам психиатров, мы дадим на суде место «материалистическому» мирообъяснению. Нельзя не признать уместность вопроса, ибо правосудие не имело бы места там, где царило бы подобное учение, но вместе с тем, надеюсь, что вы не разделите того обвинения против науки, какое сделано во вчерашнем вопросе господина председателя. В области мысли действительно существуют, то последовательно, то рядом два диаметральных объяснения человеческой жизни — материалистическое и спиритуалистическое. Первое хочет всю нашу духовную жизнь свести к животному, плотскому процессу. По нему, наши пороки и добродетели — результат умственного здоровья или расстройства органов. По второму воззрению — душа, воплощаясь в тело, могуча и независима от состояния своего носителя.

Ссылаясь на примеры мучеников, героев и т. п., защитники этой последней теории совершенно разрывают связь души и тела. Но если против первой теории возмущается совесть и ее отвергнет ваше нравственное чувство, то и второе не устоит перед голосом вашего опытом богатого здравого смысла. Допуская взаимодействие двух начал, но не уничтожая одно в другом, вы не впадете в противоречие с самым высшим из нравственных учений, христианским. Это возвысившее дух человеческий на подобающую высоту учение само дает основания для третьего, среднего между крайностями воззрения. Психиатрия, заподозренная в материалистическом методе, главным образом стояла за наследственность душевных болезней и за слабость душевных сил при расстройстве организма прирожденными и приобретенными болезнями.

В библейских примерах (Ханаан, Вавилон и т. п.) защита доказывала, что наследственность признавалась уже тогда широким учением о милосердии, о филантропии путем материальной помощи, проповедуемой Евангелием. Защита утверждала то положение, что заботой о материальном довольстве страждущих и неимущих признается, что лишения и недостатки мешают росту человеческого духа: ведь это учение с последовательностью, достойной всеведения Учителя, всю жизнь человеческую регулировало с точки зрения единственно ценной цели, цели духа и вечности.

Те же воззрения о наследственности сил души и ее достатков и недостатков признавались и историческим опытом народа. Защитник припомнил наше древнерусское предубеждение к Ольговичам и расположение к Мономаховичам, оправдывавшееся фактом: рачитель и сберегатель мира Мономах воскрешался в род его потомков, а беспокойные Ольговичи отражали хищнический инстинкт своего прародича. Защитник опытами жизни доказывал, что вся наша практическая мудрость, наши вероятные предположения созданы под влиянием двух аксиом житейской философии: влияния наследственности и материальных плотских условий в значительной дозе на физиономию и характер души и ее деятельности.

Установив точку зрения на вопрос, защитник прочел присяжным страницы из Каспара, Шюлэ, Гольцендорфа и др., доказывающих то же положение, которое утверждалось и вызванными психиатрами. Особенное впечатление производили страницы из книги доктора Шюлэ, из Илленау «Курс психиатрии» о детях-наследственниках. Казалось, что это не из книги автора, ничего не знающего про Прасковью Качку, а лист, вырванный из истории ее детства. Затем началось изложение фактов судебного следствия, доказывающих, что Прасковья Качка именно такова, какой ее представляли эксперты в период от зачатия до оставления ею домашнего очага.

Само возникновение ее на свет было омерзительно. Это не благословенная чета предавалась естественным наслаждениям супругов. В период запоя, в чаду вина и вызванной им плотской сладострастной похоти, ей дана жизнь. Ее носила мать, постоянно волнуемая сценами домашнего буйства и страхом за своего грубо-разгульного мужа. Вместо колыбельных песен до ее младенческого слуха долетали лишь крики ужаса и брани да сцены кутежа и попоек. Она потеряла отца будучи 6 лет. Но жизнь от того не исправилась. Мать ее, может быть, надломленная прежней жизнью, захотела пожить, подышать на воле, но она очень скоро вся отдалась погоне за своим личным счастьем, а детей бросила на произвол судьбы. Ее замужество за бывшего гувернера ее детей, ныне высланного из России, Битмида, который моложе ее чуть не на 10 лет; ее дальнейшее поглощение своими новыми чувствами и предоставление детей воле судеб; заброшенное, неряшливое воспитание; полный разрыв чувственной женщины и иностранца-мужа с русской жизнью, с русской верой, с различными поверьями, дающими столько светлых, чарующих детство радостей; словом, семя жизни Прасковьи Качки было брошено не в плодоносный тук, а в гнилую почву. Каким-то чудом оно дало — и зачем дало?— росток, но к этому ростку не было приложено заботы и любви: его вскормили и взлелеяли ветры буйные, суровые вьюги и беспорядочные смены стихий. В этом семействе, которое, собственно говоря, не было семейством, а механическим соединением нескольких отдельных лиц, полагали, что сходить в церковь, заставить пропеть над собой брачные молитвы значит совершить брак. Нет, от первого поцелуя супругов до той минуты, когда наши дети, окрепшие духом и телом, нас оставляют для новых, самостоятельных союзов, брак не перестает быть священной тайной, высокой обязанностью мужа и жены, отца и матери, нравственно ответственных за рост души и тела, за направление и чистоту ума и воли тех, кого вызвала к жизни супружеская любовь.

Воспитание было, действительно, странное. Фундамента не было, а между тем, в присутствии детей, и особенно в присутствии Паши, любимицы отчима, не стесняясь, говорили о вещах выше ее понимания, осмеивали и осуждали существующие явления, а взамен ничего не давали. Таким образом, воспитание доразрушило то, чего не могло разрушить физическое нездоровье. О влиянии воспитания нечего и говорить. Не все ли мы теперь плачемся, видя, как много бед у нас от нерадения семейств к этой величайшей обязанности отцов? В дальнейшем ходе речи были изложены, по фактам следствия, события от 13 до 16 лет жизни Качки. Стареющая мать, чувствуя охлаждение мужа, вступила в борьбу с этим обстоятельством. При постоянных переездах с места на место, из деревни то в Петербург, то в Москву, то в Тулу, ребенок нигде не может остаться, освоиться, а супруги между тем поминутно в перебранках из-за чувства. Сцены ревности начинают наполнять жизнь Битмидов. Мать доходит до подозрений к дочери и, бросив мужа, а с ним и всех детей первого брака, сама уезжает в Варшаву. Проходят дни и годы, а она даже и не подумает о судьбе детей, не поинтересуется ими.

В одиночестве, около выросшей в девушку Паши, Битмид-отчим, действительно, стал мечтать о других отношениях. Но когда он стал высказывать их, в девушке заговорил нравственный инстинкт. Ей страшно стало от предложения и невозможно долее оставаться у отчима. Ласки, которые она считала за отцовские, оказались ласками мужчины-искателя; дом, который она принимала за родной, стал чужим. Нить порвалась. Мать далеко... Бездомная сирота ушла из дому. Но куда, к кому?.. Вот вопрос.

В Москве была подруга по школе. Она — к ней. Там ее приютили и ввели в кружок, доселе ею неведанный. Целая кучка молодежи живут, не ссорясь, читают, учатся. Ни сцен ее бывшего очага, ни плотоядных инстинктов она не видит. Ее потянуло сюда. Здесь на нее ласково взглянул Байрашевский, выдававшийся над прочими знанием, обстоятельностью. Бездомное существо, зверек, у которого нет пристанища, дорого ценит привет. Она привязалась к нему со всем жаром первого увлечения. Но он выше ее: другие его понимают, а она нет. Начинается догонка, бег; как и всякий бег — скачками. На фундаменте недоделанного и превратного воспитания увлекающаяся юность, увидевшая в ней умную и развитую девушку, начинает строить беспорядочное здание: плохо владеющая, может быть, первыми началами арифметики садится за сложные формулы новейших социологов; девушка, не работавшая ни разу в жизни за вознаграждение, обсуждает по Марксу отношения труда и капитала; не умеющая перечислить городов родного края, не знающая порядком беглого очерка судеб прошлого человечества, читает мыслителей, мечтающих о новых межах для будущего. Понятно, что звуки доносились до уха, но мысль убегала. Да и читалось это не для цели знания: читать то, что он читает, понимать то, что его интересует, жить им — стало девизом девушки. Он едет в Питер. Она — туда. Здесь роман пошел к развязке. Юноша приласкал девушку, может быть, сам увлекаясь, сам себе веря, что она ему по душе пришлась. Началось счастье. Но оно было кратковременно. Легко загоревшаяся страсть легко и потухла у Байрашевского. Другая женщина приглянулась, другую стало жаль, другое состояние он смешал с любовью, и легко и без борьбы он пошел на новое наслаждение.

Она почувствовала горе. Она узнала его. В словах, которые воспроизвести мы теперь не можем, было изложено, каким ударом было для покинутой ее горе. Кратковременное счастье только больнее, жгучее сделало для нее ее пустую, бесприютную, одинокую долю. Будущее с того шага, как захлопнется навсегда дверь в покой ее друга, представлялось темным, далеким, не озаренным ни на одну минуту, неизвестным. И она услыхала первые приступы мысли об уничтожении. Кого? Себя или его — она сама не знала. Жить и не видеть его, знать, что он есть и не мочь подойти к нему — это какой-то неестественный факт, невозможность. И вот, любя его и ненавидя, она борется с этими чувствами и не может дать преобладание одному над другим.

Он поехал в Москву, она, как ягненок за маткой, за ним, не размышляя, не соображая. Здесь ее не узнали. Все в ней было перерождено: привычки, характер. Она вела себя странно; непривычные к психиатрическим наблюдениям лица, и те узнали в ней ненормальность, увидав в душе гнетущую ее против воли, свыше воли тоску. Она собирается убить себя. Ее берегут, остаются с ней, убирают у ней револьвер. Порыв убить себя сменяется порывом убить милого. В одной и той же душе идет трагическая борьба: одна и та же рука заряжает пистолет и пишет на самое себя донос в жандармское управление, прося арестовать опасную пропагандистку Прасковью Качку, очевидно, желая, чтобы посторонняя сила связала ее больную волю и помешала идее перейти в дело. Но доносу, как и следовало, не поверили.

Наступил последний день. К чему-то страшному она готовилась. Она отдала первой встречной все свои вещи. Видимо, мысль самоубийства охватила ее. Но ей еще раз захотелось взглянуть на Байрашевского. Она пошла. Точно злой дух шепнул ему новым ударом поразить грудь полуребенка, страдалицы: он сказал ей, что приехала та, которую он любит, что он встретил ее, был с ней, может быть, огнем горели его глаза, когда он передавал, не щадя чужой муки, о часах своей радости. И представилось ей в разрезе с ее горем, ее покинутой и осмеянной любовью, молодое чужое счастье. Как в вине и разгуле пытается иной забыть горе, попыталась она в песнях размыкать свое; но песни или не давались ей, или будили в ней воспоминания прошлого утраченного счастья и надрывали душу. Она пела как никогда; голос ее был, по выражению юноши Малышева, страшен. В нем звучали такие ноты, что он, мужчина молодой, крепкий, волновался и плакал. На беду попросили запеть ее любимую песню из Некрасова «Еду ли ночью по улице темной». Кто не знает могучих сил этого певца страданий; кто не находил в его звучных аккордах отражения своего собственного горя, своих собственных невзгод? И она запела... и каждая строка поднимала перед ней ее прошлое со всем его безобразием и со всем гнетом, надломивший молодую жизнь. «Друг беззащитный, больной и бездомный, вдруг предо мной промелькнет твоя тень», — пелось в песне, а перед воображением бедняжки рисовалась сжимающая сердце картина одиночества. «С детства тебя невзлюбила судьба; суров был отец твой угрюмый» — лепетал язык, а память подымала из прошлого образы страшнее, чем говорилось в песне. «Да не на радость сошлась и со мной...» — поспевала песня за новой волной представлений, воспроизводивших ее московскую жизнь, минутное счастье и безграничное горе, сменившее короткие минуты света. Душа ее надрывалась, а песня не щадила, рисуя и гроб, и падение, и проклятия толпы. И под финальные слова: «Или пошла ты дорогой обычной и роковая свершилась судьба» — преступление было сделано.

Сцена за убийством, поцелуй мертвого, плач и хохот, констатированное всеми свидетелями истерическое состояние, видение Байрашевского... все это свидетельствует, что здесь не было расчета, умысла, а было то, что на душу, одаренную силой в один талант, насело горе, какого не выдержит и пятиталантная сила, и она задавлена им, задавлена не легко, не без борьбы. Больная боролась, сама с собой боролась. В решительную минуту, судя по записке, переданной Малышеву для передачи будто бы Зине, она еще себя хотела покончить, но по какой-то неведомой для нас причине одна волна, что несла убийство, перегнала другую, несшую самоубийство, и разрешилась злом, унесшим сразу две жизни, ибо и в ней убито все, все надломлено, все сожжено упреками неумирающей совести и сознанием греха.

Я знаю, что преступление должно быть наказано и что злой должен быть уничтожен в своем зле силой карающего суда. Но присмотритесь к этой, тогда 18-летней женщине, и скажите мне, что она? Зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадить? Не вся ли жизнь ее отвечает, что она — последняя? Нравственно гнилы были те, кто дал ей жизнь. Росла она как будто бы между своими, но у ней были родственники, а не было родных, были производители, но не было родителей. Все, что ей дало бытие и форму, заразило то, что дано. На взгляд практических людей — она труп смердящий. Но правда людей, коли она хочет быть отражением правды Божией, не должна так легко делать дело суда. Правда должна в душу ее войти и прислушаться, как велики были дары унаследованные, и не переборола ли их демоническая сила среды, болезни и страданий? Не с ненавистью, а с любовью судите, если хотите правды. Пусть, по счастливому выражению псалмопевца, правда и милость встретятся в вашем решении, истина и любовь облобызаются. И если эти светлые свойства правды подскажут вам, что ее «я» не заражено злом, а отвертывается от него и содрогается и мучится, не бойтесь этому кажущемуся мертвецу сказать то же, что вопреки холодного расчета и юдольной правды книжников и фарисеев сказано было Великой и Любвеобильной Правдой четверодневному Лазарю: «гряди вон».

Пусть воскреснет она, пусть зло, навеянное на нее извне, как пелена гробовая спадет с нее, пусть правда и ныне, как и прежде, живит и чудодействует! И она оживет. Сегодня для нее великий день. Бездомная скиталица, безродная, ибо разве родная ее мать, не подумавшая, живя целые годы где-то, спросить: а что-то поделывает моя бедная девочка,— безродная скиталица впервые нашла свою мать — родину, Русь, сидящую перед ней в образе представителей общественной совести. Раскройте ваши объятия, я отдаю ее к вам. Делайте, что совесть вам укажет. Если ваше отеческое чувство возмущено грехом детища, сожмите гневно объятия, пусть с криком отчаяния сокрушится это слабое создание и исчезнет. Но если ваше сердце подскажет вам, что в ней, изломанной другими, искалеченной без собственной вины, нет места тому злу, орудием которого она была; если ваше сердце поверит ей, что она, веруя в Бога и в совесть, мучениями и слезами омыла грех бессилия и помраченной болезнью воли,— воскресите ее, и пусть ваш приговор будет новым рождением ее на лучшую, страданиями умудренную жизнь.

После речи защитника суд поставил на разрешение присяжных заседателей следующие вопросы: 1) Доказано ли, что 15 марта 1879 г. в Москве, в доме Квирина, Басманной части, в 8-м часу вечера, в присутствии нескольких лиц дворянка Прасковья Качка выстрелом из револьвера в упор, направленного ею в правый висок, лишила жизни дворянина Бронислава Байрашевского? 2) Если изложенное выше доказано, то доказано ли, что Прасковья Качка совершила это деяние в припадке умоисступления и совершенного беспамятства, от болезни происходящего? 3) Если изложенное в первом вопросе доказано, а изложенное во втором вопросе не доказано, то виновна ли подсудимая, дочь потомственного дворянина Прасковья Петровна Качка, в том, что, имея намерение лишить жизни дворянина Байрашевского и зная, что он будет вечером 15 марта 1879 г. на собрании товарищей у дворянина Гортынского, пришла к Гортынскому с заряженным револьвером и, находясь там, сначала принимала участие в общем пении, а затем, в 8 часов вечера, когда смерклось и огонь еще не был подан, быстро в упор прицелилась Байрашевскому в правый висок и, спустив курок, одним выстрелом лишила его жизни. По ходатайству прокурора был поставлен четвертый вопрос: если Прасковья Качка не виновна по третьему вопросу, то не виновна ли она в том, что, находясь 15 марта 1879 г. на собрании товарищей у дворянина Гортынского, под влиянием чувства раздражения, вызванного в ней холодностью и равнодушием к ней Байрашевского, бывшим при ней заряженным револьвером с целью лишить его жизни одним выстрелом в висок причинила ему смерть?

После краткой речи председательствовавшего присяжные заседатели удалились в совещательную комнату и возвратились, вынеся на первый вопрос ответ: «Да, доказано», и на второй вопрос «Да, доказано». Окружной суд определил подсудимую, дочь потомственного дворянина Прасковью Качку, 19 лет, признанную решением присяжных заседателей совершившею смертоубийство в болезненном припадке умоисступления и совершенного беспамятства, отдать для лечения ее и присмотра за ней в больницу, где и оставить до совершенного ее выздоровления.

Середина семидесятых — начало восьмидесятых годов были ознаменованы новыми веяниями и характером дел: моральные мотивы преступлений отодвинулись далеко и уступили место мотивам материальным. Банки лопались один за другим. И что только не придумывали их заправилы, чтобы растратить пофорсистей чужие деньги. Юханцев, кассир Общества взаимного поземельного кредита, не только поил своих лошадей шампанским, но и заказывал для них золотые подковы; директор Тамбовско-Саратовского банка Борисов украшал лошадей, на которых устраивались катанья, лисьими хвостами...

В Москве один за другим судились после Московского ссудного банка заправила ржевского отделения Волжско-Камского банка, за растрату земской казны — председатель Раненбургской земской управы. Далее рассматривались дела о злоупотреблениях в Московском военном госпитале, Опекунском совете, Саратовско-Симбирском, Кронштадтском банках. Такого же рода процессы проходили в Казани, Саратове и Харькове. Это была какая-то эпидемия, микробы которой гнездились в кассах общественных учреждений, сразу отравляя мозги всех тех, кто получал к этим кассам доступ. Грядущее наказание их уже не страшило, и они целыми компаниями отправлялись в далекий путь в Сибирь и там уже оседали.

Рассматривается дело о вдове капитана гвардии С. К. Седковой, 23 лет, отставном ротмистре В. Д. Лысенкове, 31 года, поручике А. С. Петлине, 28 лет, отставном губернском секретаре А. П. Медведеве, 56 лет, отставном подпоручике А. М. Киткине, 23 лет, отставном надворном советнике К. А. Бороздине, 46 лет, и фехтмейстерском помощнике И. М. Тенисе, 31 года, обвиняемых в подложном составлении духовного завещания от имени умершего капитана гвардии Седкова.

Представительствовал товарищ председателя Н. Б. Якоби, обвинял прокурор окружного суда А. Ф. Кони, гражданским истцом явился присяжный поверенный Г. В. Бардовский, подсудимых защищали присяжные поверенные А. В. Лохвицкий, В. Н. Языков, В. Д. Спасович, А. Л. Боровиковский и г. Войцеховский.

Обвинительный акт по этому делу следующего содержания:

19 июня 1874 года вдова капитана гвардии София Константиновна Седкова предъявила через поверенного в С.-Петербургский окружной суд к утверждению домашнее духовное завещание покойного своего мужа, представляющее в ее полную собственность все без исключения движимое имущество завещателя, в чем бы такое ни заключалось. Духовное завещание, как в самом его акте значится, писано 31 мая 1874 года со слов завещателя фехтмейстерским помощником И. М. Тенисом, подписано по личной просьбе и за слабостью руки завещателя губернским секретарем Медведевым при свидетелях: поручике Петлине, отставном надворном советнике Бороздине и отставном подпоручике Киткине, которые своим подписом удовлетворили как то, что завещатель был в твердой памяти и здравом уме, так и то, что за слабостью руки и по личной просьбе на завещании вместо него расписался губернский секретарь Медведев. Вместе с актом духовного завещания в суде представлено было от вдовы Седковой и свидетельство Введенской церкви о последовавшей 1-го июня того же года смерти мужа ее. 5-го июля того же года брат покойного Седкова кол. секр. А. Е. Седков заявил суду о подложности представленного поверенным вдовы Седковой завещания. Дознанием же полиции: по заявлению находившейся у Седковых в услужении горничной крестьянки Беляевой между тем обнаружено, что накануне смерти Седкова при нем никого из посторонних лиц, кроме жены его и ее, Беляевой, не было, что Седков умер в 8 часов утра, а Медведев и другие подписавшиеся на завещании лица были в тот день у Седковой только вечером. Спрошенная на предварительном следствии Беляева показала, что Седков умер в креслах в 8 часов утра и был затем перенесен ею при помощи Седковой на постель. Хотя несомненно было, что он уже умер, но Седкова положила ему на голову холодный компресс. Затем с утра до вечера Седкова рылась в сундуках и ящиках, отбирала золотые разные и серебряные вещи, пересматривала бумаги и часть их отложила в небольшой окованный железом сундук. Под вечер Седкова пересматривала какие-то узенькие книжечки и говорила, что хорошо, если в банке не узнают ее руку. Вечером Седкова поехала из дома, но вскоре вернулась, сказав, что забыла какую-то бумагу; затем наскоро что-то написала и снова уехала. По возвращении ее домой приехали Медведев, писарь Тенис и нотариус Лысенков с секретарем, но Лысенков с секретарем вскоре уехал за книгою и возвратился уже один. Седкова посылала за Петлиным, который пришел с каким-то военным. Тенис в зале писал, говорили все шепотом и разошлись уже к утру.

На другой день снова был у Седковой нотариус Лысенков, Медведев и, кроме того, Бороздин и Киткин. В этот же день приезжала подруга Седковой Макарова и увезла с собою сундучок с бумагами. Петлин выпытывал от нее, Беляевой, о том, когда Седков умер, и велел никому не говорить правды; а потом в досаде на Седкову за то, что она не дает ему денег, возил ее, Беляеву, к какому-то офицеру, который расспрашивал ее о том, когда Седков умер, и сказал Петлину, чтобы он подал заявление, но какое написал Петлин заявление,— она, Беляева, не знает. Врач Измайловского полка Флитнер, пользовавший Седкова, показал при допросе на следствии, что Седков страдал хроническим воспалением легких, что в последний раз он, Флитнер, был у Седковых в 10 часов вечера 31 мая. Встретив его в передней, Седкова объявила ему, что муж ее умер, и повела его через кухню в комнату покойного; в зале было в то время много народу. Седкова была очень встревожена и рассказывала, что, опасаясь остаться без завещания, она ездила за нотариусом и свидетелями, но возвратясь домой, нашла мужа уже без дыхания. Далее в бессвязных словах она говорила, что она, несчастная женщина, остается без всего; при этом просила Флитнера не говорить, когда муж ее умер, и написать, что он умер позже. Затем свидетель Флитнер присовокупил, что определить час смерти Седкова было трудно, но возможно, что он умер утром, как показывает это горничная.

Спрошенный на предварительном следствии доктор медицины Зенкевич показал, что Седкова обратилась к нему 1 июня вечером с просьбой выдать свидетельство о смерти мужа, так как пользовавший его врач отказал ей в том по неимению времени, за выездом в лагерь. Седкова ему, Зенкевичу, кажется, говорила, что муж ее умер того же числа утром. Найдя тело Седкова совершенно уже охладевшим, он, Зенкевич, выдал свидетельство. Свидетель штабс-капитан Лисевич показал, что в мае месяце, вечером, когда он был у Петлина, Петлин просил его пойти к одному из жильцов в доме и быть свидетелем завещания. Там Петлин познакомил его с Седковой, и затем сели в зале ожидать нотариуса, который приехал в 10-м часу.

Седкова сказала нотариусу, что муж ее уснул и будить его нельзя. Затем она предложила нотариусу написать завещание с чернового. Письмоводитель нотариуса вписал завещание в книгу и стал ожидать, когда можно будет войти к больному. Наконец нотариус и Седкова вошли, но пробыли недолго, и нотариус, выйдя, сказал: «Что-то подозрительно, пошлите за доктором». Послали за доктором, который, приехав, объявил, что больной умер. Затем он, Лисевич, раскланялся и ушел. Далее свидетелем обнаружено, что из банкирской конторы Жадимировского, Баймакова и К° 1 и 4 июня 1874 г. выдано вдове Седкова с текущего счета ее покойного мужа более 30 тысяч рублей по трем чекам от 31 мая за подписью «М. Седков». По сличении почерков эксперты нашли, что подписи на этих чеках писаны рукою вдовы Седковой. Между письмами и бумагами, частью найденными у Седковой при обыске, частью ею самой представленными, оказалось: 1) писанный карандашом счет, в котором означено: Медведеву 12 рублей, Петлину 10 рублей, Лысенкову 500 рублей, Киткину 200 рублей. 2) Записка Бороздина, в которой он просит у Седковой одолжить ему 15 руб., и другая его записка по тому же поводу, в которой, настаивая на присылке ему денег, он присовокупляет: «отказывая, вы меня станете дразнить, а я, право, ничего дурного вам не желал». 3) Записка Петлина: «Милостивая государыня Софья Константиновна, простите за совет, лучше дайте просимое Б.». 4) Расписка Киткина в получении 200 рублей от Седковой. 5) Его же записка, в которой он просит у Седковой одолжить 100 или 200 рублей. 6) Записка без подписи: «Я согласен подписать в таком случае, если мне будет возвращен вексель и 300 рублей, а в противном случае это остается мне известным». 7) Записка Петлина, в которой он просит у Седковой 100 рублей, присовокупляя: «Если вы их дадите — сожалеть не будете». 8) Его же записка следующего содержания: «Быть может, и я не люблю входить, Софья Константиновна, в объяснения с прислугой, но этого требует вам мало ли известное какое дело, а Ирина может попортить мне. А потому вы, я думаю, войдете против вашей любви в объяснение с нею».

Обвиняемые Седкова, Лысенков, Петлин, Киткин, Бороздим, Медведев и Тенис, не признавая себя виновными в подложном составлении духовного завещания, на первоначальном допросе утверждали, что оно составлено было по воле покойного Седкова в том именно порядке, как это в самом акте означено. Обвиняемая же Седкова отвергала равно и обвинение в подлоге по чекам, объясняя, что они подписаны ее мужем. Но вскоре, однако же, после первого допроса обвиняемый Киткин явился к судебному следователю с повинною.

Дело, по объяснению Киткина, происходило таким образом: ночью он получил от Седковой письмо, в котором она просила его немедленно приехать по очень важному делу. Он приехал к ней, однако же, только на следующий день утром, не застал ее дома и от прислуги узнал, что Седков умер. Когда он пришел во второй раз к Седковой, она представила ему Лысенкова, офицера Петлина и просила подписаться на завещании, так как недоставало третьего свидетеля. Петлин говорил при этом, что они сами писали и подписали завещание по просьбе покойного Седкова. Лысенков говорил, что как нотариус, он ничего незаконного не делает, что если Киткин не подпишет, то подпишет другой, что бояться тут нечего. Хотя Седкова, вместе с тем, ему напомнила о векселе, но он, Киткин, не согласившись подписаться, ушел. Сообразив, однако, что по находящемуся в руках Седковой векселю его могут посадить в долговое отделение, он написал из царскосельского вокзала, что согласен подписать, если возвратят ему вексель и дадут вдобавок 300 рублей. Седкова прислала за ним в вокзал, он подписал завещание, получил свой вексель и 200 рублей. Вслед за Киткиным созналась обвиняемая Седкова и объяснила, что о желании ее покойного мужа составить в ее пользу духовное завещание известно было его близкому приятелю капитану Ямщикову. Зная об этом желании мужа, она просила одного поверенного написать проект завещания, показывала этот проект мужу и по его указаниям его переправила.

31 мая в 9 часов вечера она поехала по просьбе мужа к нотариусу Лысенкову и просила его приехать, передав ему проект завещания. От Лысенкова она заехала за Медведевым, и приехав домой, увидела, что муж едва дышит. Когда приехал Лысенков с конторщиком, то послали за Петлиным, который привел и Лисевича, потому что недоставало свидетеля. В это время приезжал доктор Флитнер, но так как муж ее недоволен был его лечением и сказал, чтобы его гнали, если приедет, то ока сказала Флитнеру, что муж кончается. Флитнер, постояв на пороге комнаты, не подходя к больному, уехал. Соглашаясь составить нотариальное духовное завещание, Лысенков говорил, что это будет стоить 10—12 тысяч рублей. Он говорил, что напишет завещание и принесет в комнату ее мужа; она должна будет подписать вместо мужа, а потом уже подпишут свидетели в другой комнате. Проект был вписан в книгу; но когда она сказала Лысенкову, что денег у нее нет, что она может заплатить только на другой день, то Лысенков просил послать за доктором, который и был приглашен Петлиным. До приезда врача она думала еще, что муж очнется; но врач нашел, что муж уже умер. Лысенков объявил тогда, что свидетели подписать уже не согласятся, что он отвезет конторщика и приедет один, причем просил ее задержать Медведева и Петлина. Возвратись затем один, Лысенков объявил, что можно составить домашнее духовное завещание, которое будет стоить 6 тысяч руб., причем он берется достать свидетелей. Медведев привез Тениса; посылали за Киткиным, но он не приехал. Тенис написал завещание, Лысенков ему диктовал, и завещание было подписано Медведевым и Петлиным. На другой день Лысенков привез завещание, подписанное и Бороздиным. Лысенков посоветовал ей подписать чек именем мужа, а Петлин вызывался отправиться с чеком, но она ему не доверила, поехала сама, получила 25 тысяч рублей и выдала Лысенкову 7 тысяч рублей, в том числе одну тысячу рублей на Бороздина. В это утро подписал завещание и Киткин. Лысенков советовал дать деньги Петлину и получил от нее на это 500 рублей. После Петлин взял еще 100 рублей. Затем требовала денег и горничная Ирина Беляева, находившаяся с Петлиным в близких отношениях. При представлении духовного завещания в суд к утверждению она заплатила Лысенкову на расходы по составленному им счету 300 рублей. В день заседания Бороздин не явился, и на следующий день объявил ей, что явится в суд в таком только случае, если она согласится дать ему тысячу рублей; согласился потом, что она выдаст ему на 500 рублей вексель и 500 рублей наличными деньгами. После заседания она, кроме того, выдала Петлину 200 рублей, Киткину 200 рублей, Медведеву 70 рублей и Тенису 50 рублей. Поверенный Титов в то же время заявил ей, что не получил от Лысенкова на расходы денег; Лысенков сначала сказал, что отдаст ей деньги, а потом сказал, что заявлен спор о подлоге, что он скомпрометирован, что если начнется следствие, ему придется платить разным лицам. Когда началось следствие, она просила Лысенкова показать, что он не только видел ее мужа в живых, но и говорил с ним. Лысенков ответил, что это будет стоить много денег. Она тогда выдала по его требованию 5 тысяч ему лично и 3 тысячи рублей на свидетелей.

Обвиняемый Лысенков сознался, что завещание написано было уже после смерти Седкова и объяснил, что вдова Седкова умоляла его помочь ей. Тенис написал завещание с чернового, написанного тогда же самою Седковой; затем подписались Медведев и Петлин. Был ли при этом Бороздин,— он, Лысенков, не помнит. Киткин, кажется, подписал на другой день. Седкова выдала ему, Лысенкову, 500 рублей на расходы по утверждению завещания и больше от нее он ни гроша не получал. Обвиняемый Тенис показал, что он писал завещание со слов Лысенкова, когда уже Седков умер. Медведев, подтверждая показания Седковой, объяснил, что принимал участие в деле без всякой корыстной цели. Седкова по доброй воле подарила ему 70 рублей, сколько же получили другие — не знает. Обвиняемый Петлин, признавая, что завещание подписано было им уже после смерти Седкова, объяснил, что сделал это по просьбе Седковой и Лысенкова, денег от Седковой никаких не получал и сколько получили другие — не знает; слышал от Беляевой, что Лысенков просил у Седковой 6 тысяч рублей за завещание. Обвиняемый Бороздин показал, что знал Седкова по случаю займа у него денег под вексель; жену же его лично не знал. Далее Бороздин объяснил, что с 1873 года он имел несчастие содержаться в долговом отделении и терпел с семейством крайнюю нищету. Нотариус Лысенков постоянно помогал ему деньгами и работою; когда же Лысенков нуждался в свидетелях при совершении актов, то Бороздин являлся и давал в этих случаях свою подпись. 1 июня Лысенков пригласил его к себе в контору и просил его подписать завещание Седкова. Лысенков объяснил при этом, что завещание это, как говорила ему вдова Седкова, продиктовано было Тенису самим Седковым, что Седкова умоляла его, Лысенкова, помочь ей совершить завещание, что он вследствие того взялся приискать свидетелей. Имея к Лысенкову полное доверие как к человеку и как к лицу официальному, нотариусу, он, Бороздин, подписал завещание. Только впоследствии от Ирины Беляевой узнал, что оно составлено было уже после смерти Седкова. После заседания в суде Седкова выдала ему вексель в 500 рублей, наличных же денег она не имела и сама до такой степени нуждалась, что однажды отказала ему в 15 рублях. Обвиняемые Лысенков, Медведев и Бороздин в объяснениях своих, между прочим, указали на то обстоятельство, что покойный Седков получил за женою в приданое около 30 тысяч рублей. Седкова по поводу имущественных отношений к своему мужу на следствии объяснила, что она получила от бабушки приданого 5000 р. наличными деньгами, вексель на Демидова в 5 тысяч рублей и, кроме того, она имела бриллиантов и серебра на 3 тысячи рублей. В 1869 г. она получила еще тысячу рублей, но о том, от кого получила эти деньги, скажет брату мужа, а если он не откажется от требований своих, то объяснит о том на суде. Представляя к следствию на 57 тысяч рублей векселей, принадлежащих покойному Седкову, обвиняемая объяснила, что, кроме того, в окружной суд и в управу благочиния предъявлены ее векселя на 50 тысяч рублей по исполнительным листам, хранящимся частью у нее, частью у судебных приставов, к получению подлежит до 42 тысяч рублей, затем в конторе Баймакова с текущего счета получено ею до 33 тысяч рублей, так что стоимость всего имущества ее покойного мужа простирается до 180 тысяч рублей.

Свидетель полковник Клевезаль, знавший близко семейство Седковых, на следствии показал, что Седкова никакого приданого не получала, что перед свадьбою бабушка ее заняла у Седкова же 1 тысячу рублей под залог векселя Демидова в 3 тысячи рублей. Спрошенный затем вследствие показания обвиняемой свидетель капитан Ямщиков не подтвердил того, чтобы покойный Седков когда-либо говорил ему о желании составить завещание или о намерении оставить имущество своей жене. Следствием, между прочим, обнаружено, что Лысенков уплатил в течение лета 1874 г., с мая месяца по август, более 6 тысяч рублей разным лицам по векселям и внес в общество взаимного кредита на текущий счет с 6 июня по август более 11 тысяч рублей. Лысенков по поводу этого обстоятельства объяснил, что он получил 17 мая 1874 г. от отца своего на уплату долгов 10 тысяч рублей, вследствие чего и выдал вексель в этой сумме сестрам своим. Это подтверждено показанием В. Д Лысенковой, предъявившей следствию и вексель.

На основании всего вышеизложенного вдова капитана гвардии С. К. Седкова, 23 лет, отставной ротмистр В. Д. Лысенков, 31 года, поручик А. С. Петлин, 28 лет, отставной губернский секретарь А. П. Медведев, 56 лет, отставной подпоручик А. М. Киткин, 23 лет, отставной надворный советник К. А. Бороздин, 46 лет, фехтмейстерский помощник Н. М. Тенис, 31 года, обвиняются в том, что 1 июня 1874 года по предварительному между собою соглашению составили подложное, от имени умершего капитана гвардии Седкова, домашнее духовное завещание, которое затем из них вдовою Седковой, как бы наследницею, представлено было в петербургский окружной суд к утверждению, и вдова Седкова, кроме сего, в том, что подписала три чека, от имени покойного своего мужа Седкова и по таким подложно составленным чекам получила принадлежащих ему 31 тысячу рублей из конторы Жадимировского, Баймакова и Кº, что в отношении Седковой составляет преступления, предусмотренные ст. 1691 и 1692 Уложения о наказаниях, в отношении же прочих — преступление, предусмотренное 1691 ст. Уложения. Посему означенные Седкова, Лысенков, Петлин, Киткин, Бороздин, Медведев и Тенис предаются суду С.‑Петербургского окружного суда с участием присяжных заседателей.

После прочтения обвинительного акта подсудимые дали свои объяснения и начались прения сторон.

Господа судьи и господа присяжные заседатели. Дело, по которому вам предстоит произнести приговор, отличается некоторыми характеристическими особенностями. Оно — плод жизни большого города с громадным и разнообразным населением, оно — создание Петербурга, где выработался известный слой людей, которые отличаются приличными манерами и внешнею порядочностью и всегда заключают в своей среде господ, постоянно готовых на всякую неблаговидную, но легкую и неутомительную наживу. К этому слою принадлежат не только подсудимые, но и покойный Седков — этот опытный и заслуженный ростовщик, которого мы отчасти можем воскресить перед собою по оставшимся о нем воспоминаниям,— и даже некоторые свидетели. Все они не голодные и холодные в обыденном смысле слова люди, все не лишены средств и способов честным трудом защититься от скамьи подсудимых. Один из них — известный петербургский нотариус, с одного из самых бойких в отношении сделок мест города, кончивший курс в военно-юридической академии, другой — юрист по образованию и по деятельности, ибо был, к прискорбию для судебного ведомства, членом суда, третий — молодой петербургский чиновник, четвертый — офицер, принадлежавший к почтенному и достаточному семейству. И всех их свела на скамью подсудимых корысть к чужим, незаработанным деньгам. Некоторые, вам конечно памятные, свидетели тоже явились здесь отголосками того мирка, в котором люди живут тем, что имеют капитал, который великодушно распределяется по карманам нуждающихся и возвращается в родные руки,. возросши в короткий срок вдвое и втрое. Мы не будем вспоминать всех их показаний и вообще оставим из свидетелей лишь самых достоверных и необходимых.

Обратимся прежде всего к выяснению главного нравственного вопроса в этом деле, касающегося сущности завещания. Соответствует ли оно желаниям покойного Седкова? Согласно ли оно с его видами и чувствами? Вытекает ли оно из отношений между ним и женою? Пришла ли жена с своим подлогом на помощь решению, которое только не успела привести в исполнение застывшая рука ее любящего и окруженного ее попечениями мужа? Что за человек был Седков? У вас есть данные о нем и в письмах, и в словах свидетелей, его близко знавших. Скромненький офицер с капитальцем в 400 рублей, он пускал его втихомолку в рост, не брезгуя ничем, ни платьем товарища, ни эполетами кутнувшего юноши. Сбирая с мира по нитке, он распространял свои операции и за пределы полка и заполз было и в Константиновский корпус, но оттуда его попросили, однако, удалиться, погрозив разными неприятностями. Тогда он захотел расширить не территорию, но размер своих операций. Для этого нужен был большой капитал. Для капитала был совершен брак, не по любви, конечно, и без всяких нравственных условий и колебаний. Медведев рассказал здесь, как «приезжала сваха, говорила, что десять тысяч, а ей, свахе, чтобы пять сотенных...», сама Седкова заявляет, что ее предложили Седкову. Он не оскорбился предложением, по подлежащем размышлении сам сделал таковое же и получил капитал, не роясь в подробностях истории своей невесты и не отыскивая в ней указаний на мир и согласие предстоящей жизни. От него не скрывали той «легкомысленной жизни», о которой говорила здесь Седкова, но давали вместе с тем деньги. Он тоже не считал нужным скрывать своих свойств, и сразу показал бабке г-жи Седковой, с кем они имеют дело.

Вы слышали интересное показание Клевезаля и Демидова. За Седковой было 5 тысяч и бриллиантов тысячи на три. Но надо было сделать приданое. Ермолаева заняла для этого у Седкова 1 тысячу рублей. Будущий зять, давая деньги, взял в обеспечение вексель Демидова в 5 тысяч рублей и попросил Ермолаеву «для верности» написать на нем свою фамилию. Когда приданое было получено, в виде мебели, белья и платья, старушка принесла и занятую тысячу рублей. Но Седков поступил с нею великодушно. Он не взял денег. Он предпочел оставить у себя вексель в 5 тысяч рублей, на котором, к удивлению Ермолаевой, оказалась ее бланковая надпись. Правда, это стоило ему предложения офицеров Измайловского полка избавить их от своего присутствия, но деньги по векселю он взыскал сполна и таким образом приобрел за женою 13 тысяч рублей. Тогда-то развилась широко его деятельность с векселями, протестами и взысканиями, со скромными процентами по 10 в месяц...

Но жизнь не вышла из скромных рамок. В обыкновенной квартире человека среднего состояния была одна прислуга, обед не всегда готовился дома, а приносился от кухмистера. Развлечений не допускалось никаких. Но Седков не был узким скупцом, который забыл жизнь и ее приманки для сладкого шелеста вексельной и кредитной бумаги. Он решился забыть себя на время, обрезать свои потребности, замкнуться в своих расчетных книгах лишь до поры до времени, чтобы развернуться потом и позабыть годы лишений. Не даром писал он свой расчет занятий, называя его планом жизни и определяя с точностью на много лет вперед,— когда и что он сделает, когда выделить из складочного капитала оборотный, когда образует запасный, начнет ликвидировать дела и после «деятельности в полном разгаре», в 1879 году, будет иметь возможность осуществить написанное под 1880 годом слово — отдых. Таковы были его планы, такова его деятельность, поглощавшая всю его жизнь. Они ручаются за то, что это был холодный и черствый человек.

Такой-то человек женился на Седковой. Она рассказывала здесь, что была взята из института 15 лет, покинула бабушку, жила одна, не стесняясь требованиями общественной жизни. И эта жизнь с нею не стеснялась, открывая ее почти еще детским глазам свои темные, но завлекательные стороны. Она принесла в дом мужа скудное полуобразование, состоявшее лишь в том, что она лепечет по-французски, привычку к развлечениям и удовольствиям, незнакомство с трудом и привычку не отказывать себе в расходах; при этом она, вероятно, принесла не особенно сильное уважение к своему купленному мужу. Дома ее встретили счеты, записные книги, учет в расходах и мелочная, подчас унизительная расчетливость растовщичьего скопидомства. Отсюда споры, ссоры, попреки мотовством и расхищением имущества, сцены за потерянные горничною три рубля и целый ряд стеснений свободы. Отсюда раздражение против мужа, жалобы на него, попреки ему. По институтской манере Седкова принялась за дневник и ему поверяла свои скорби, которых не понимал ее муж, видевший в ней хотя и неизбежную, но отяготительную и разорительную прибавку к полученному капиталу. Защита, конечно, познакомит вас, гг. присяжные, с этим дневником. Вы отнесетесь к нему, без сомнения, надлежащим образом и припомните, что в такого рода документах человек всегда, невольно и незаметно для себя, рисуется и драматизирует пред какими-то ему безвестными будущими читателями.

Тем же направлением проникнут и этот дневник с его маленькою ревностью и длинным, многосложным и чересчур торжественным прощанием с мужем перед происшествием, состоявшим в том, что среди бела дня, близ Чернышева моста, в виду городового, Седкова бросилась в мутную воду Фонтанки с портомойного плота... После этого «покушения на самоубийство» отношения между супругами несколько изменились; шум ли этого происшествия или усиливавшаяся болезнь Седкова были тому причиной, неизвестно, но только писание дневника с жалобами прекращается, и через два года мы видим Седкову вошедшей отчасти во взгляды мужа и начавшую черстветь под влиянием вечных забот мужа о векселях, отсрочках и вычислении процентов. Она начинает исполнять при муже иногда обязанности дарового чтеца, а в последние недели его жизни является и даровым рассыльным, которому поручались иногда даже получения денег. И она, в свою очередь, вкушала от сладости лихвы и прелести роста и потихоньку от мужа, боясь ответа перед ним, выдает деньги под векселя.

Вы знаете историю с векселем Киткина, векселем венецианским, написанным на живом мясе. Вы слышали и о другом подобном же векселе. Но до последнего издыхания Седков не доверял жене. Он жаловался на нее, роптал на ее мотовство, сердился на ее легкомыслие, указывал на ее холодность и безучастие к нему. Вы слышали Ямщикова, Алексея Седкова и Федорова. Вы помните показание Беляевой, что уже в последние дни жизни Седков еще ссорился и бранился с женою «и за деньги, и за поведение». Между ними не могло быть ничего общего, ничего связующего. Дитя их, на любви к которому могли бы сойтись и легкомысленное сердце одной, и черствое сердце другого, вскоре умерло. В прошлом не было любви, в настоящем — ни уважения, ни сходства целей, наклонностей и характеров. Поэтому мы встречаем в дневнике Седковой знаменательное указание, что в первые годы брака и муж ее вел свой собственный, секретно от нее, дневник. Но, господа, семья, где муж и жена, «едино тело и един дух», по выражению церкви, ведут два параллельных дневника и, скрываясь друг от друга, поверяют бумаге свое взаимное недовольство,— семья эта есть поле битвы, на котором расположены два враждебных стана, не доверяющие друг другу ни в чем. И Седков не скрывал своего недоверия к жене. Он требовал от нее отчета во всех издержках и тщательно отделял их от «общих расходов» на стол и другие хозяйственные потребности. Он отвел ее деньгам особую рубрику в книге с многознаменательной надписью «Чужие», он запирался от нее в кабинете, занимаясь счетами, он хранил от нее жадно разные ценности в сундуках, которые она бросилась перерывать после его смерти, он выдавал ей утром скудные деньги на обед и к вечеру требовал письменного отчета в их употреблении. И даже в тот день, когда смерть простерла над ним свое черное крыло, он еще записал дрожащею рукой 1 рубль серебром на обед. Но отчета в израсходовании этих денег ему не пришлось читать, потому что на другой день глаза его были закрыты безучастною рукою слуги чужого человека, так как неутешная вдова была занята в это время укладыванием зеленого сундучка. Таковы муж и жена.

Могли ли люди, проживавшие совместно таким образом, рассчитывать, что любовь одного из них будет преследовать другого и за гробом, отдавая ему все накопленное трудами многих лет? Могла ли Седкова серьезно думать, что муж умрет с мыслью об ее обеспечении, что он не найдет, если не около, так вдали от себя более ее достойного в его глазах быть его наследником, что в нем не проснутся иные, более сильные, действительные привязанности. Мы знаем, что отношения Седковых между собою не давали никакого основания к таким предположениям. Он был чужой человек своей жене, чужим и умер. Но у него были родные. В Бессарабии жил его брат с семьей. Там, по-видимому, оказывали расположение покойному Седкову. И он был к ним расположен. В деле есть его письмо к брату и его жене. В одном он восхищается их согласною жизнью, их взаимной любовью и доверием, их благоустроенным хозяйством, благодарит их за гостеприимство, говорит, что провел с ними самые отрадные дни жизни и даже умиляется до того, что с восторгом вспоминает о пении псалмов и духовных кантат, которые он слышал в доме брата. В другом письме, из Киева, он с горячностью извиняется пред братом, что не успел поздравить его с именинами жены, которая его так обласкала, так радушно приняла. Очевидно, что с этими людьми в душе ростовщика, оглянувшегося перед смертью на окружающие чужие лица, были затронуты такие струны, которые должны были звучать в нем долго. Эти люди, умилявшие покойного Седкова, его брат и жена брата, были прямыми его законными наследниками. В их пользу даже не надо было составлять духовного завещания; сам закон принял бы на себя заботу о их правах. Поэтому, если предполагать, что Седков мог действовать в силу привязанности, то он, конечно, желал бы скорее всего оставить свое имущество брату. Его не должно было смущать опасение, что жена останется непричем. Он знал, что ей достанется вдовья часть; имущество было все движимое, следовательно, ее доля должна составлять по закону четвертую часть.

Имущества осталось на большую сумму. Что бы ни говорили о его размере, вы не забудете, господа присяжные, что по смерти мужа Седкова получила ворох векселей, 31 тысячу по чекам, все наличные деньги, бывшие в доме, и драгоценности, уложенные ею в зеленый сундучок. Четвертая часть всего этого, конечно, была бы не меньше полученных за Седковой 8 тысяч рублей и приобретенных благодаря ее выходу в замужество 5 тысяч рублей. Следовательно, она получила бы свое. Но, может быть, скажут, что Седков мог иметь повод оставить ей все, как нажитое на ее деньги, что он считал ее нравственною владелицей всего своего имущества. Для чего же тогда упреки за расточительность, попреки за мотовство, доводящие до Фонтанки? Да и потом, в создании капитала Седкова участвовали не одни деньги, взятые им за женою. Мы знаем, что, вступая в брак, он уже был в состоянии давать взаймы по тысяче рублей. Притом, разве Седковой обязан муж приращением тех денег, которые ее сопровождали? Разве она помогала ему в занятиях, разве она была жена-помощница, верный друг и добрая хозяйка? Разве она сочувствовала занятиям мужа уважала его самого, облегчала его заботы? Нет! С его точки зрения на жизнь, она отравляла ему эту жизнь своим легкомыслием и чрезмерными расходами.

В то время, когда он беседовал с должниками, видел их кислые улыбки при расчете процентов, а от иных, слишком уже прижатых им к стене, выслушивал невольные резкие замечания, жена его покупала себе шубки и духи; когда он копил копейку за копейкой деньги, которые приносили ему с таким презрением к его занятиям, с негодованием к его черствости, когда, сталкиваясь с должниками, которые смотрели на него, как на прирожденного и беспощадного врага, он подавал к взысканию, описывал и продавал их имущество, вынося на себе их слезы и их отвращение, жена его франтила и предавалась удовольствиям. Мы скажем, что она хорошо делала, что мало участвовала в этих делах своего мужа; но то ли мог и должен был говорить он? Мог ли он считать ее верным и деятельным союзником в приращении капитала? Он один нес всю черную работу, он один имел право на все, что было им нажито после свадьбы на деньги, купленные ценою унизительного договора. Пусть укажут затем те факты, те слова и поступки, в которых выражалось его желание оставить все жене — этих фактов нет. Показание Фроловой разбивается показанием близкого к Седкову человека — Ямщикова, на которого с самого начала ссылалась и сама подсудимая. Седков писал до самой почти смерти, записывал мелочные расходы и вписывал в книгу свои условия с должниками, но завещания не написал, однако.

Он имел знакомых: Федорова, Ямщикова, даже Лысенкова самого, к нему ездил доктор,— и он ничем не намекнул им на желание оставить завещание. Оказывается, что он и не думал об оставлении завещания. Как многие чахоточные, он не верил в скорую смерть, и жизнь его потухла среди уложенных чемоданов для путешествия на юг и среди предположений о разгаре деятельности в 1879 году. Поэтому и о завещании не могло быть и речи. Кроме того, если в иные минуты ему и приходила мысль о смерти, то глаза его встречали чуждую ему и нелюбимую жену,— а вместе с тем шевелилось воспоминание о Бессарабии, о семье брата. Уже если делать, за неимением фактов, предположение о желании его оставить все жене, то вернее будет предположить, что он не хотел утруждать себя завещательными распоряжениями, а все предоставлял закону, который распределит сам его наследие между братом и женою.

Нам скажут, может быть, основываясь на словах Седковой, что муж хотел наградить в ней привязанность и покорность. Но мы знаем, какова была привязанность г-жи Седковой к мужу. Сошлются, быть может, на то, что в умиравшем Седкове заговорила совесть, встрепенулись религиозные чувства, которые потребовали отдачи всего накопленного неправым трудом наивному созданию, для нравственного развития которого он ничего не сделал,— по крайней мере, ничего хорошего. Но нам известно, что прежняя Седкова имеет мало общего с тою Седковой, которую мы видим здесь и которая, действуя с знанием и дела, и жизни, никому не дает себя в обиду. Она испортилась в руках мужа, но в глазах его такая порча была, без сомнения, улучшением, в котором себя винить было нечего. Про совестливость его известно из поступка с Ермолаевой. О религиозном настроении его мы знаем мало. По-видимому, оно не было глубоко.

В письмах к брату есть цитата из священного писания о необходимости милосердия, да в бумагах сохранилась тетрадь с нарисованным на ней крестом и с надписью: «путь к истинной жизни: смирение, правда, чистота». В этой тетради на обороте заголовка описана с большими подробностями одна из тех болезней, от которых лечатся Меркурием... Таким образом, ни в отношениях Седкова к жене, ни в свойствах ее привязанности к нему, ни в данных дела нет никакого указания на то, чтобы он желал отдать ей все свое имущество и составить завещание в ее пользу. Проект, составленный ходатаем Петровским, ничего не показывает. Седкова явилась к нему под чужим именем и просила составить проект завещания между вымышленными лицами. Она говорила, что муж, имея дела, не хотел делать огласки этому делу. Но это объяснение сшито белыми нитками. Седков был человек деловой. Он знал и сам, как писать завещание, особенно такое несложное, где в общих словах все имущество оставляется одному лицу, где не нужно никаких специальных пунктов о разделе, о благоприобретенном и родовом имуществе и т. д. У него, конечно, был всегда под руками Х том свода законов, и он умел владеть им. А там написано все, что нужно. Поэтому посылать к постороннему человеку было излишне. И фамилию скрывать тоже нечего. Если бы в завещании было еще перечисление всего имущества Седкова, то он мог, пожалуй, желать скрыть его размеры, но и этого не было. Все имущество огулом, без всяких подробностей, оставлялось одному лицу. Итак, завещания в пользу жены не было, да и быть не могло. Между тем оно явилось. Седковой было отдано все. Забыты были родные, забыта девочка Ольга Балагур, другую сестру которую воспитывал, однако, несравненно более бедный Алексей Седков. Она просто была поручена попечениям г-жи Седковой, которая и начала это попечение тем, что взяла Ольгу из института и поместила ее у себя, в обстановке, показавшейся невыносимою даже денщику Виноградову своею вечною сменою и поздним сидением гостей.

С формальной стороны это завещание было, однако, правильно и г-жа Седкова напрасно, по-видимому, испугалась приезда брата покойного в конце июня, за несколько дней до утверждения завещания. Оно было утверждено. Но возникло предположение о подлоге, разрослось, вызвало следствие, и подсудимые сознались в том, что завещание действительно подложно. По-видимому, задача суда очень легка. Остается применить наказание сообразно со степенью участия каждого и пожалеть о двух днях, посвященных разбору такого простого дела. Но оно не так просто, как кажется. Идя по пути, на который ведут нас подсудимые своим сознанием, мы придем к тому, что найдем только двух виновных: Тениса и Медведева. Они, действительно, сознаются в преступлении. Их показаниям можно верить вполне. Подсудимый Медведев своим искренним и добродушно-правдивым тоном даже внушает гораздо большее доверие, чем многие свидетели, акробатические показания которых вы, конечно, помните. Эти двое не торгуются с правосудием, а смиренно склоняют пред ним свою повинную голову. Они всю жизнь действовали самым безвредным образом рапирою. Их привели, дали им в непривычную руку перо и сказали «пиши», и оба подписали: один, как сам выражается, «любя», а другой — прижатый судьбою, загнанный человек, семьянин с 2 р. жалованья в месяц, за вычетом долгов,— ввиду соблазнительной перспективы получить 5 рублей.

Но другие подсудимые в преступлении не сознаются. Они перекладывают свою вину друг на друга. Седкова растерялась, была убита горем, и не она, а Лысенков составил завещание, он, следовательно, и виновен. Но Лысенков, в свою очередь, виновен лишь в том, что пожалел бедную вдову и не сделал на нее доноса. Петлин виновен в том, что доверял Лысенкову, Киткин в том, что убедился подписью Петлина, Бороздин в том, что был благодарен Лысенкову и уверовал в подписи Петлина и Киткина. Иными словами, все виновны в мягкости сердца, разбитого горестною утратой, в отвращении к доносу, в сострадании к беспомощному вдовьему положению, в доверии к людям, в благодарности к ним. Они покорно ждут того приговора, который их осудит за такие свойства. И если мы отнесемся с полным доверием к их объяснениям, то виновными окажутся только Тенис и Медведев, да еще, быть может, покойный Седков, который оставил такой сладкий кусок, что в нем увязли все слетевшиеся им попользоваться. Но, гг. присяжные, ваша задача в деле не такова. Каждое преступление, совершенное несколькими лицами по предварительному соглашению, представляет целый живой организм, имеющий и руки, и сердце, и голову. Вам предстоит определить, кто в этом деле играл роль послушных рук, кто представлял алчное сердце и все замыслившую и рассчитавшую голову. Для этого обратимся к истории возникновения завещания.

Первый вопрос — когда умер Седков. Беляева говорит, что в 8 часов утра, Седкова — что в 12 часов вечера 31 мая. Я готов не верить Беляевой, хотя думаю, что недостатки ее показания вызывались понятным влиянием торжественной и страшной для простой женщины обстановки суда. Но нельзя верить и Седковой. Если утром с мужем сделался только обморок, то он должен был поразить ее своею продолжительностью. Он должен был напомнить о входящей в двери смерти. Но где же естественная в таком случае посылка за священником, за доктором, где испуг, беспокойство, тревога? Седков не приходил в себя до обеда. Обед не готовился и не покупался в этот день. Но и после обеда обморок не проходил. У нас нет никаких указаний на это. Сама Седкова не говорит, что муж пришел в себя с той минуты, как его снесли или свели на кровать. Вечером она выехала, потом вернулась, потом опять выехала. Она ездила за нотариусом и за Медведевым. Но если бы муж уже не был мертв, разве она решилась бы оставить его на попечение кухарки, с которой она, по собственным словам, даже не говорила, разве, выехав из дому, она не бросилась бы не к нотариусу, а к доктору? Она говорит, что застала мужа кончающимся; то же говорит и Лысенков. Но доктор Флитнер в своем прекрасном показании объяснил подробно, что застал Седкова на спине, с головою, покрытой байковым одеялом, в положении несомненно умершего человека. Он нашел все признаки смерти и ни одного признака из той обстановки, которая обыкновенно окружает умирающего, которая носится в воздухе, которая так типична по своему шепоту, плачу, тревоге и суете, что ее незачем описывать. Седкова сказала ему, что муж умер, дала тройное вознаграждение и просила дать свидетельство и не говорить, что он умер раньше. Несомненно, что Седков уже был мертв и мертв давно. Она говорит, что муж велел «гнать» Флитнера,— но ведь, по ее словам, он был в обмороке и, следовательно, видеть Флитнера не мог; а обморок так долог, так странен, а доктор так нужен, хотя бы и приехавший случайно, хотя бы и не во вкусе больного, но все-таки могущий помочь. И между тем, Флитнера, проводят через кухню, не допускают до больного и выпроваживают поскорей. В 12 часов был Заславский. Он нашел Седкова лежащим на левом боку, лицом к стене. Окоченение началось. Для этого должно было пройти не менее трех часов со времени смерти. Вот еще доказательство, что Флитнер видел уже мертвого.

Если принять высказанное уже здесь предположение, что он умер в обмороке, то как объяснить то, что, не приходя в себя, он, однако, покрылся одеялом с головой, поворачивался на другой бок, и все это в то время, когда члены его окоченели под холодным дыханием смерти. Очевидно, он умер еще до вечера, днем, прежде поездки жены к Лысенкову. Эта поездка объясняется, затем, легко. Седков умер. Завещания нет. Проект не послужил ни к чему. О законной вдовьей части Седкова могла и не знать. Итак, она остается без средств. Что же делать? Конечно, ехать к знакомому знающему человеку за советом. Этот человек — Лысенков. Но сказать ему, что муж умер, у него неудобно, могут услышать, в конторе всегда топится народ. Лучше пригласить его к себе и тут сказать правду. Лысенков соглашается приехать, не зная о смерти Седкова. Это очевидно из того, что он взял с собой писца Лбова, которого потом пришлось удалить. По дороге, конечно, по совету Лысенкова, Седкова заехала за Медведевым как за свидетелем. Как они приехали, нотариус потребовал еще свидетелей. Явились Петлин и его знакомый Лисевич. Стали писать нотариальное завещание в ожидании, пока уснувший, по словам Седковой, больной проснется и придет «в здравый ум и твердую память». Затем Седкова позвала Лысенкова в комнату мужа. Здесь-то и разъяснилось все. Лысенков говорит, что Седков был жив, но мы знаем, что в это время, около приезда Флитнера, он был уже, несомненно, мертв и, вероятно, только мешал своим застывшим миром спокойствию совещаний, так что его накрыли с головой. Здесь Седкова должна была сказать все Лысенкову и просить совета и помощи. Она говорит, что Лысенков запросил громадную сумму в 12 тысяч рублей. Насколько это справедливо, решить трудно. Лысенков знал, что подвергает себя громадной ответственности за совершение подложного нотариального акта, он знал, что, скрепивши акт, он явится и первым обвиняемым, по старой поговорке: где рука, там и голова. Поэтому требование такого вознаграждения понятно. Но еще понятней боязнь ответственности, которая, по моему мнению, могла заставить Лысенкова отказаться вовсе от совершения нотариального завещания. Хотя последнее толкование и выгоднее для Лысенкова, но я невысоко ценю и эту боязнь ответственности. Это не широкая боязнь дурного и преступного дела, это узкий личный страх, не помешавший ему не побояться ответственности тех, кого он завлек в это дело и посадил здесь перед вами. Во всяком случае, какое бы толкование ни принять — не сошлись ли в цене, или страх ответственности подействовал — несомненно, что Лысенков, войдя к Седкову, увидел, что тот уже мертв и что его обязанности кончены, оставалось удалить свидетелей. Но сделать это просто и прямо, объявить, что Седков умер, неловко. Могут возникнуть сомнения, неудовольствия. Поэтому лучше пусть это будет неожиданной вестью для всех.

И вот Лысенков говорит: «Что-то подозрительно, пошлите за доктором». Доктор объявляет, что Седков мертв, вдова плачет, Лисевич и Петлин уходят, а Лбова увозит Лысенков. Вы видели и слышали Лбова. Этот человек нем, как рыба, и совершенно непроницаем, но он служит у Лысенкова, и ему владеть какой-либо тайной своего принципала не приходится. Но чрез некоторое время Лысенков возвращается назад. Здесь мы встречаемся с резким противоречием в показаниях Лысенкова и прочих подсудимых. Я не возвращался, говорит он. Он вернулся, содействовал, советовал, ободрял, диктовал, говорят Седкова, Петлин, Тенис и Медведев. Двое последних так просто и откровенно во всем сознаются, что нет основания им не верить; они не имеют и основания лгать.

Какая выгода им от привлечения Лысенкова к делу? Ведь они не ссылаются на его влияние на них, на его нотариальный авторитет. Их виновность сложилась особо. Тениса привез полусонного Медведев, и он машинально написал то, что ему продиктовано, не разбирая хорошенько смысла диктуемого. Медведев подписался сам, сознательно, по доброте душевной и «в память дружбы с покойным». Для него не было нужно уговоров нотариуса. Поэтому их показание заслуживает веры. Привлечение Лысенкова не ослабляет их вины, бесполезно для них, а оговаривая его, напрасно они брали бы тяжелый и бесцельный грех на душу. Итак, им можно верить. Можно верить и Седковой. Нельзя же думать, чтобы она сама, своим умом смастерила всю сложную махинацию подделки завещания, чтобы она знала, кому, что и как писать и подписывать. Ведь на ее проекте подписей свидетелей и рукоприкладчика в их узаконенной форме обозначено не было. Да и могла ли она найтись в деле, в котором и знающий человек, нотариус, умыл руки? Конечно, нет. Ей нужен советник, нужен юрист, человек формы и обрядов. Кто же мог быть таким лицом около нее? Петлин? Но мы познакомились достаточно с Петлиным. Он, как видно по разным данным дела, способен совершить деяние вроде того, за которое он судится, и потом собирать жатву с этого деяния угрозами и вымогательствами, но едва ли в нем можно видеть подстрекателя и руководителя в исполнении сложного и требующего ловкости замысла, да, кроме того, он не знал Киткина и Бороздина, откуда же мог надеяться он на них? Итак, не Петлин. Бороздин? Но он не был знаком с Седковой. Даже если бы он пришел и по делу, то ему сказали бы, что Седков умер, и он не стал бы беспокоить своим посещением. Лысенков уехал и Бороздина не видел, а завещание было, несомненно, составлено в эту ночь. Когда же мог явиться Бороздин? После полуночи? Это невозможно для незнакомого человека. Итак, не Бороздин. Не Киткин, потому что тот подписывал на следующий день. И если мы исключим Лысенкова, то подстрекателями на составление завещания, советниками и руководителями при составлении завещания явятся Тенис и Медведев.

Но взгляните на них, господа присяжные заседатели, и вы поверите их показаниям. Лысенков был необходим в таком деле и, конечно, присутствовал почти всю ночь у Седковой не из одного праздного любопытства. Он вернулся, чтобы оказать действительное участие в составлении завещания, и под его руководством оно пошло быстро. Послали за Киткиным, послали Медведева за Тенисом, призвали снова Петлина, и к раннему июньскому утру завещание было готово. Тенис ушел с 5 рублями, которыми потом хвастался перед товарищами, удивляясь добрым людям, которые за листок письма дали такую громадную для него сумму. На другой день подписали Киткин и Бороздин, а Седкова, выбрав разные бумаги и вещи поценней и уложив их в зеленый сундучок, отдала его своей приятельнице Макаровой. Денщик Виноградов, обмыв покойного с гробовщиком, сам уложил сундучок в ногах «генеральской дочери». Затем были написаны чеки задним числом, и Седкова, уверенная в дальнейшей ненарушимости своих прав, получила по ним в конторе Баймакова деньги.

Но всякое дело, совершенное несколькими лицами, всегда представляет в своем дальнейшем ходе разные непредвиденные обстоятельства, зависящие и от случая, и от характера участников. Если это дело — преступление, то и обстоятельства эти не всегда красивы и всегда небезопасны для тех, в чью пользу, главным образом, совершено преступление. Так было и тут. В то время, когда Седкова считала себя уже полной обладательницей имущества мужа и писала письмо его матери, в котором говорила о «неусыпных попечениях», которыми она его окружала (ночь составления завещаний она, действительно, провела без сна), участники завещания стали заявлять свои требования. Прежде всего, впрочем, ей пришлось выкупить из «дружеских рук» свой зеленый сундучок, оставив взамен его нотариальную отсрочку и услышав, если верить ее показанию, в первый раз грозное и непредвиденное слово — донос... Я не стану касаться этого происшествия. Вы сами слышали свидетелей Макарову и Карпова и оцените их показания. Обращу ваше внимание только на то, что обе стороны сознавали, что сундучок заключает ценности, немаловажные для Седковой, так как разговор об обмене сундучка на отсрочку длился, по словам Седковой, три часа в комнате незнакомого человека, причем за затворенной, или, по ее словам, даже запертой на ключ дверью, тщетно ожидала ее Ольга Балагур, уже раз приезжавшая за сундучком. Затем начались требования и вымогательства денег. О полученных суммах я скажу в своем месте, но думаю, что вообще в этом отношении можно полагаться на объяснение Седковой. Первая выдача — 500 рублей Лысенкову и 500 рублей Бороздину записана ею на лоскутике, который, очевидно, не предназначен для оглашения. Тут же записаны и гвозди, перчатки, шляпка, извозчик, так что счет имеет характер достоверный. Седкова говорит, что все выдачи шли через Лысенкова, кроме данных за неписание доноса Бороздину.

Но какая цель может ее заставить приурочивать имя Лысенкова к этим деньгам? Действуя под влиянием их, Лысенков давал ей корыстные советы, цели которых она не могла не понимать и не сознавать, что услуги, за которые платятся такие деньги,— услуги преступные. И, между тем, она заявляет, что воспользовалась именно такими услугами, не ссылаясь ни на бескорыстные и потому заслуживавшие доверия советы Лысенкова, ни на его к себе сострадание и расположение. Вглядываясь в действия отдельных лиц по этому делу, мы найдем подтверждение ее объяснений о деньгах, которые то за услуги, то за недонесение, то за компрометированную честь, то, наконец, за молчание свидетелей брались с нее самые бесцеремонным образом. Когда она почувствовала имущество в своих руках, ей стали грозить тем, что к утверждению завещания не явятся без особой платы; когда оно было утверждено, с нее взяли три тысячи на расходы и ее стали пугать словами протокол и прокурор; когда началось следствие, ее заставили заплатить за мнимое спасение от скамьи подсудимых 8 тысяч рублей. Скамья подсудимых все-таки осталась, а около 20 тысяч рублей денег, приобретенных преступлением, пристало к рукам принимавших в Седковой участие людей, оставив ей немного наличных средств и много векселей, ценность которых еще весьма загадочна.

Обращаясь затем к отдельным подсудимым, я нахожу, что на первом плане стоит Лысенков. Он говорил, что Седкова клевещет на него, что она привлекла его на суд своим оговором по совету Дестрема, который за ней ухаживает. Все отношения его к Седковой ограничивались тем, что он согласился найти ей поверенного для утверждения завещания и, уступив анонимным письмам ее, вступил с ней в близкую дружбу. Получение от нее денег он отвергает с негодованием. Но, господа, кто верен в малом, тот и во многом верен. А Лысенков неверен в малом! Он, вопреки очевидности, вопреки показаниям, искренность которых нельзя заподозрить, отрицает свое возвращение к Седковой после отъезда с Лбовым. Он говорит неправду в этом отношении. Можно ли думать, что он говорит правду в другом отношении? Можно ли верить тому мотиву оговора со стороны Седковой, который он приводит? Месть, но за что? Желание отделаться от нелюбимого человека — но где на это указание? Ужели это нужно Дестрему, который вышел на свободу в этом же деле только десять дней назад, а лишился ее гораздо раньше Седковой. И для чего же это? Чтобы сохранить свое место в сердце Седковой. Но можно ли опасаться Лысенкова как соперника в этом сердце, когда Седкова способна его предать напрасно позору уголовного суда. Способность на это должна бы исключать всякую ревность со стороны Дестрема, исключить всякий оговор. И где в характере Седковой черты такой свирепой злости, такого коварства, такой бессердечности? Мы их не видим и не можем принять романтического объяснения Лысенкова о мотивах оговора. Лысенков горячо отрицает корысть в своих действиях и сводит их к состраданию и сочувствию положению вдовы. Но это сочувствие весьма сомнительного свойства. Если бы он сочувствовал Седковой так, как должен сочувствовать честный человек, занимающий официальное, вызывающее на доверие положение, то он не взялся бы способствовать утверждению завещания; он должен был сказать ей: «Что вы делаете? одумайтесь! Ведь это преступление, вы можете погибнуть, а с вами и те, кто вас этому научил. Заглушите в себе голос жадности к деньгам мужа, удовольствуйтесь вашей вдовьей частью. Вы ее получите, эту вдовью часть, по закону, которого вы, верно, не знаете. Вот он, вот его смысл, его значение. Одумайтесь! бросьте нехорошее дело».

Он должен был, видя в ее руках фальшивое духовное завещание, отговорить ее, пугать, упрашивать. Это была его обязанность как нотариуса, как порядочного человека. От него требовался не донос, а участие и твердо и горячо высказанное слово, совет; от него требовались объяснения с Бороздиным, которого он знал и которому он мог пригрозить за его подпись на завещании. Но ничего этого не сделано. Он взял завещание, поручил Титову его утверждение и взял на это 500 рублей. В этом, по его мнению, состояла дружеская услуга Седковой. Но из слов Титова мы знаем, что он получил за труды и на расходы только 315 рублей. Остальные 185 рублей остались у Лысенкова. И это была услуга и сочувствие! И в этом ли выражалось его бескорыстное и неохотное участие в деле укрепления за бедной вдовой состояния ее мужа? Лысенков отрицает и то, что он нуждался в деньгах, и то, что он способен был получить деньги за свои услуги. Но он нуждался, гг. присяжные! Привыкший к жизни широкой и нестесненной средствами, бывший гусар и блестящий нотариус, он, конечно, с трудом расстался бы с привычками роскоши и дорогого комфорта. Вы знаете, во что может обойтись в Петербурге жизнь молодому, полному сил и жизни человеку, который не пожелает особенно стеснять себя и примет дружески и предупредительно руку помощи разных ростовщиков. А у Лысенкова своего ничего не было. Нотариальный залог был дан ему отцом, который, быть может, видел в новом занятии сына избавление его от последствий прежней праздной жизни. Но эта жизнь не отставала, она протягивала свои руки за сыном и в нотариате и давала себя чувствовать на каждом шагу. К 18 мая прошлого года в местном участке скопилось на 10 тысяч рублей взысканий с Лысенкова, вся его мебель и вещи были описаны и «Полицейские Ведомости» уже известили о их продаже. В эту критическую минуту явился на помощь отец и дал 10 тысяч рублей под вексель, однако, на имя дочери. Продажа миновала, кредиторы были на время удовлетворены,— но не все, далеко не все. Загорский получил вместо 4 тысяч рублей 1 тысячу 500 рублей, Перентц — половину, другие кредиторы, здесь выслушанные, тоже получили половинное удовлетворение. Опасность новой описи и продажи была не уничтожена, а только отсрочена.

А между тем кредиторы подходили новыми рядами, расходы на контору были большие, жизнь надо было вести, и она велась с прежним блеском и видимым довольством, при заложенных шубах и отсроченных исполнительных листах. В этом отношении характеристична книжка чеков общества взаимного кредита и счет того же общества. С 6 июня по 24 августа внесено и взято около 11 тысяч 350 рублей; из взятых сумм, как видно по корешкам чеков, уплачено на пошлины по купчим Фохтса и Палкина около 5 тысяч рублей, около 800 рублей заплачено за квартиру, 875 рублей взято без указания предмета уплаты — следовательно, на свои расходы, а все остальное отдано разным лицам в уплату по векселям. Из слов самого Лысенкова вы знаете, что к деньгам, взятым на купчую Палкина с текущего счета, он должен был прибавить своих 800 рублей. Следовательно, и из взятых на себя 875 рублей 800 пошли на уплату долга, а только 75 рублей из 12 почти тысяч осталось нотариусу для него лично. Но такое состояние счетов ясно показывает, как стеснен человек, как тяжело ему приходится, как желательны, как важны, как неизбежно нужны ему деньги. Итак, Лысенков нуждался, а 185 рублей, присвоенные им, даже если верить вполне его показанию, из денег «доверчивой вдовы», указывают, насколько в нем, особливо при осаде со стороны кредиторов, можно предполагать отсутствия желания попользоваться при удобном случае и без особого труда идущими в руку деньгами. Но человек такого житейского типа, такого пошиба не может удовольствоваться 185 рублями, если можно получить больше. Эта сумма — капля в море долгов и претензий. Чтобы осушить и успокоить ее, необходимы иные, большие средства. Для того, чтобы удержаться от добычи их способами недозволенными, эксплуатацией легковерия одних, стесненного положения других необходим довольно твердый нравственный закал. С этой точки зрения мы имеем свидетельства о г. Лысенкове от трех лиц, знавших его не как нотариуса только. Одно — почтенного представителя нашего города Погребова. Обвинение питает столь глубокое уважение к этому свидетелю, что вполне и безусловно поверило бы ему, если бы он явился сюда заявить, что Лысенков не сделал подлога. Это поколебало бы все основы обвинения против Лысенкова. Но г. Погребов этого сделать не может и его доброе, любящее показание сводится к тому, что Лысенков вел себя всегда прилично и хорошо и не просил никогда денег у дяди своего. В последнем и нельзя сомневаться, познакомясь с личностью Лысенкова по делу. Просить — значит, унижать свое достоинство, обязываться, это можно сделать только в такой крайности, когда все правильные и неправильные источники получения средств будут исчерпаны.

Двое других свидетелей — Шелемпанский и Циллиакус. Мне почему-то не думается, чтобы уклончивое, обоюдоострое, недосказанное показание Шелемпанского во многом помогало Лысенкову; что же касается до Циллиакуса, то его показание связано с свидетелем Загорским, который, обижаясь и гневно относясь к вопросам, рассказал вам о каком-то векселе, данном юным аристократом на 6 тысяч рублей взамен 2 с половиной и носившем на себе имена Циллиакуса и Лысенкова. Не станем, впрочем, касаться истории этого, во всяком случае, странного векселя, для регулирования уплаты по которому понадобилось даже вмешательство канцелярии градоначальника... Едва ли вообще эти показания указывают на особую нравственную твердость г. Лысенкова. Для этой твердости большим испытанием должно было быть положение Седковой, которой нужен руководитель и от которой можно получить хорошие деньги. Повторяю, г. Лысенков не мог же, в самом деле, быть праздным свидетелем тому, что делалось ночью 1 июня в квартире Седкова. Он получил за свое содействие 6 тысяч рублей, говорит Седкова, да 1 тысячу рублей на Бороздина, не считая 8 тысяч рублей, полученных по возможности следствия и 2 с половиной — 3 тысячи на расходы по счету издержек на завещание. У ней не могло быть этих денег, этих 18 тысяч рублей, скажут нам. Отчего же не могло? Она получила с текущего счета в начале июня 31 тысячу рублей, затем, в течение лета, внесла обратно 23 тысячи рублей и при начале следствия успела с большой ловкостью взять все, что оставалось — 19 тысяч, следовательно, летом же она взяла из 23 тысяч еще 4 тысячи рублей. Таким образом, у ней было в течение июня, июля и августа 12 тысяч рублей. Но в доме, кроме того, оставались деньги — 25 тысяч рублей от Потехина, да другие суммы, быть может, даже выигрышные билеты в количестве 20, о которых она здесь говорила. Не забудьте, что был сундучок, тщательно наполненный и увязанный. Конечно, не «дневники» и не «путь к истинной жизни» были в нем, а ценности. Поэтому она могла иметь нужные для составителей деньги, тем более, что 8 тысяч рублей были ею даны уже после начала следствия, когда она получила и остальные 19 тысяч рублей.

Первая выдача в 6 тысяч была произведена, по словам Седковой, 1 июня. Так, 6 июня в приход счета общества взаимного кредита, введенного по взносам Лысенкова, значится 5 тысяч 610 рублей; эти деньги выручены за продажу бумаг Юнкеру, возражает Лысенков. Вот и два его счета на 5 тысяч 800 рублей. Но из каких денег приобретены эти бумаги? Из денег, данных отцом. Но ведь отец отдал дочерние деньги 17 мая только для спасения сына от настойчивых кредиторов, а не для покупки бумаг, немедленной продажи их и внесения на текущий счет.

Разве для этого брал Лысенков достояние сестер? Разве можно было вносить 5 тысяч 600 рублей на текущий счет, когда почти на двойную сумму есть неудовлетворенные кредиторы и шуба в закладе... И потом, что это за счеты. Один написан на имя Лысенкова, другой на имя «господина»... Где доказательства, что это были бумаги, действительно принадлежавшие Лысенкову, а не взятые им на комиссию? Ведь он не ограничивался одной строго нотариальной деятельностью, а занимался и другими операциями. История с векселем графа Нессельроде это показывает. Можно ли думать, что, бросив часть денег, полученных от отца, на растерзание кредиторам, Лысенков не отдал бы остальных денег сестрам, которых они достояние, а стал бы заниматься покупкой бумаг, когда у него за спиной взыскание и описи? Во всяком случае, чем же жил все лето Лысенков? Где указания на те суммы, которые ему были необходимы, чтобы вести широкую жизнь, чтобы содержать свою контору, которая стоила очень дорого. Его расходы превышали доходы по конторе, иначе не было бы долгов. Он говорил, что не все вносил на текущий счет — может быть, но тогда это не опровержение слов Седковой; если же вносил все, то где же доказательство законности приобретения 5 тысяч 600 рублей, внесенных 6 июня, после составления духовного завещания, несмотря на то, что деньги эти были по его указанию получены им 28 или 30 мая.

Таким образом, оправдания Лысенкова распадаются. Он запутался в делах, кидался на разные способы приобретения, был стеснен кредиторами, не предвидел средств прожить лето, и, наконец, злая судьба послала ему Седкову. Совершить ей нотариальное завещание было опасно, он сковывал бы себя неразрывно с ее преступлением. Гораздо безопасней домашнее. Он, пользуясь своим авторитетом и знанием дела, может без труда это сделать. Рукоприкладчик и переписчик — с виду люди добрые и простые. Последнему продиктуется завещание. Свидетели тоже найдутся, подходящих людей, падких на наживу и прижатых обстоятельствами, всегда можно найти; один даже под рукою, Бороздин. Надо только, чтобы они понимали, что делают, и тогда они друг друга укрепят до конца утверждения и будут охранять после него, зная, что неосторожность, неловкость одного повлечет за собою ответственность всех. Они будут наблюдать друг за другом. Важно только сцепить их, как звенья, в одну преступную связь. Для этого личного участия руководителя не нужно, нужен только авторитет, апломб, а не руки. Следа участия не останется, и даже когда они, паче чаяния, попадутся и станут ссылаться, то можно будет сказать: «это люди, которые тонут и хватаются за меня, думая, что моя невиновность, которая очевидна, ибо где же материальные следы моего участия,— спасает и их. Они клевещут на меня, чтобы купить себе свободу. Где моя подпись? Разве я удостоверял, что Седков просил подписаться, разве я подписался за него?» Но все-таки даже такого, так сказать, духовного участия, нельзя принять даром, из одного расположения. Опасность все-таки существует. Отсюда понятно требование 6 тысяч рублей и еще 8 тысяч, когда опасность, действительно, наступила, когда началось следствие.

Если бы Лысенков не участвовал в деле, то он не продолжал бы своих отношений с теми, кто в нем участвовал. Он не удалялся от Седковой, зная, что она может попасть не нынче-завтра на скамью подсудимых. Он не прогнал Бороздина, который в его глазах должен бы стать человеком, негодным для серьезных и чистых деловых отношений. Между тем он ездит к Седковой, пишет ей письма, дружит с Бороздиным, оказывается в вокзале царскосельской железной дороги, когда нужно уломать Киткина, хранит у себя завещание и предварительный проект, дает письменные советы Петлину, совершает отсрочку Макаровой для выдачи сундучка. Он не спускается до сношений с Ириною Беляевой, но к нему обращаются все участники дела, через него сначала просят они денег у Седковой, от него получают свой пароль и лозунг, покуда один из них, Киткин, не вытерпев по молодости лет, не рассказывает следствию «все как было». Он обдумывает, распоряжается, диктует; он же требует от Седковой заслуженных денег и, соболезнуя о корыстолюбии и склонности к доносам Бороздина, берет для него 1 тысячу рублей и советует уплатить ему за молчание другую; он, наконец, представляет счет пошлинам свыше 2 тысяч рублей — тем пошлинам, которые исчислены в определении суда в 29 рублей. Правда, свидетели не дети и понимали, что делали, но нельзя, однако, отрицать, что присутствие нотариуса действует успокаивающим образом, что Бороздин, никогда не знавший Седковой, никак не появился бы на завещании ее мужа, если бы между ними не был посредником Лысенков, что завещание, сочиненное самою Седковой или Тенисом, никогда не было бы так безупречно с формальной стороны, что утверждено судом, несмотря на спор о подлоге, если бы по нему не прошла опытная в нотариальных делах рука.

Перехожу к Бороздину. Виновность его очевидна из его подписи. Он, человек опытный и по летам и по службе, не мог не знать, что утверждать на завещании то, чего он не видел,— преступно, потому что несколько таких подписей могут содействовать неправому приобретению имущества. Он знал, что то, что он пишет, есть ложь, ложь официальная и требуемая от него с определенной целью. В его лета не относятся к подобным вещам легкомысленно. Он объясняет свой поступок благодарностью к Лысенкову. Но за что эта благодарность? Он вел свои дела, имел доверенности и поручения, был человеком развитым и юридически образованным. Быть может, Лысенков и поручал ему исполнять какие-нибудь письменные или судебные работы, быть может даже, он был при конторе Лысенкова на всякий случай, когда бывают необходимы свидетели самоличности, чем-нибудь вроде облагороженного иверского свидетеля, но во всяком случае, вознаграждение, которое он получал от Лысенкова, получалось им не даром, а за действительный труд, совершаемый с знанием дела и с несомненной представительностью. Тут был обмен услуг, продажа труда, и следовательно, об особой благодарности не могло быть и речи. А для того, чтобы совершить из благодарности не только лживый поступок, но даже и преступление, необходимо, чтобы благодарный был облагодетельствован так, что ему не жаль затем ни чести, ни совести, лишь бы видел благодетель его признательность. Но где признаки таких отношений между Лысенковым и Бороздиным? Их нет, поэтому он сделал подложное свидетельство из других поводов. Но эти другие поводы, по логике вещей, могут быть только корыстью. Бороздин привык жить с известными удобствами человека, принадлежащего к обществу. Он занимал летом, по выходе из долгового отделения, комнату, за которую платил 120 рублей в месяц, в то самое время, как закладывал иногда свое платье и часы. У него большая семья — шесть человек детей. Привычки к внешней представительности должны быть удовлетворяемы, семью надо содержать, а занятий постоянных нет. Пресмыкаться в приемных у нотариусов, ожидая зова в качестве свидетеля, унизительно, невесело, да и не особенно прибыльно. А деньги нужны, тем более нужны, что, как вы слышали от свидетеля Багговута, был вексель, который необходимо было выкупить во избежание неприятностей. Он и был выкуплен или иным образом погашен им. Тут-то кстати явилось предложение Лысенкова дать подпись на завещании Седкова.

Бороздин объясняет, что он только раз и просил денег от Седковой, 10 или 15 рублей, да и тех она не дала. Но трудно предположить, чтобы он, совершив ясное для него по своим последствиям дело, ограничился только такою скромною просьбою. Притом, мы имеем два конца в цепи его требований. У нас есть записочка Седковой от 1 июня, где написано, что дано Бороздину 500 рублей и Лысенкову 500 рублей. Седкова объясняет, что думала, что так деньги эти — тысяча рублей — будут между ними разделены. Записку же она писала, конечно, не в ожидании следствия. Это начало выдачи. А конец — в окружном суде. Седкова говорит, что Бороздин отказался явиться в суд для утверждения завещания? и он сам это подтверждает. Толкуют только причины этого они разно. Он, по его словам, хотел посмотреть, как пройдет завещание на суде, чтобы подтвердить свою подпись в суде уже вне опасности споров против подлинности завещания. 5 июня был заявлен Алексеем Седковым спор о подлоге. Чего же больше? Оставалось отступиться от этого темного дела, в котором чувство благодарности могло привести на скамью подсудимых. Но нет! Бороздин 19 июня является в суд и своим торжественным удостоверением придает окончательную силу завещанию.

Очевидно, он ждал чего-то другого. Это другое, по словам Седковой, были деньги. Из показания Ольги Балагур мы знаем, что он их получил. Она видела, как он пересчитывал сотенные бумажки в конверте и получал вместе с ними вексель и свои оставленные в заклад Седковой аттестаты. Балагур прямо говорит, что присутствовала при этом мелочном и исполненном взаимного недоверия торге свидетельскою совестью. Подтверждается ее показание векселем на имя Карганова в 500 рублей. Он не отрицает его получения, но говорит, что вексель этот ничего не стоил, ибо был дан на два года. Но зачем тогда было его брать, и разве нельзя его дисконтировать? Бороздин понимал важность своего показания и решился выжать из Седковой все, что можно. В то время, когда другие свидетели послушно шли свидетельствовать в суд, он уперся и получил деньги. В середине между получениями, после совершения завещания и при утверждении его в суде, есть, по показанию Седковой, еще одно — недонос о подлоге. Она говорит, что он явился к ней после предупреждения ее Лысенковым и читал какой-то протокол, который грозился отправить или отнести к прокурору. Стали торговаться. Сошлись на тысяче рублей. Вы можете ей верить или нет, но мне кажется, что крайние звенья цепи, полученные Бороздиным, делают и это получение правдоподобным. Стоит припомнить письмо Петлина: «Примите благой совет, дайте Бороздину просимое», стоит припомнить ночное странствие Петлина с Ириною Беляевой к памятнику Екатерины, будто бы за тем, чтобы дать Бороздину возможность узнать, действительно ли завещание было написано после смерти Седкова, как будто этого нельзя более спросить у Седковой и самого Петлина. До утверждения завещания Бороздин ничем бы не рисковал: не являясь в суд, он всегда мог бы сослаться на то, что был введен в заблуждение. После утверждения донос уже немыслим — это будет самообвинение. Поэтому самое удобное время для угрозы доносом между писаньем завещания и рассмотрением его в суде. Что касается до скромной просьбы о присылке 10—15 рублей, то размер ее объясняется, по моему мнению, тем, что все, что можно было получить с Седковой, было уже получено, и что она писалась в то время, когда после заседания суда нельзя уже было угрожать и упорствовать. Этим объясняется и категорический отказ Седковой, и вызванная раздражением приписка Бороздина: «Отказывая, вы меня станете дразнить, а я, право, вам добра желаю...» И подсудимый Петлин не может отговариваться незнанием того, что он делал, давлением на него авторитета закона в лице нотариуса и влиянием «плачущей женщины». Он — человек, испытавший жизнь, и в боях бывавший, и домами управлявший. Его зовут к совершенно незнакомым людям, держат целый вечер вместе с товарищем, затем увольняют за смертью хозяина, а потом опять посылают и предлагают подписать очевидную, явную ложь, предлагают прописать в выражениях, не допускающих сомнений, будто бы он видел и слышал то, чего не было...

Все это делается с незнакомым человеком, которого потом тревожат явкою в суд и опять заставляют лгать. Но разве возможно это в действительности? Разве человек, незаинтересованный в подделке завещания, а действительно чужой, не сказал бы самому себе, что между «авторитетом закона» и лжесвидетельством отношения самые враждебные, которых никакой нотариус изменить не может; не сказал бы окружающим: «Позвольте, однако, вы меня, продержав весь вечер, уговариваете подписать завещание, потому будто бы, что этого желал покойный. Но я его не знал, я вас не знаю, я не могу вам верить, да и за кого, наконец, вы меня принимаете с вашими предложениями?». Ничуть не бывало: он прямо подписывает и затем уже становится советником Седковой, входит в ее интересы, пишет ей письма, советует беседовать интимно с прислугою и дело, к которому отнесся с таким доверием, уже называет «известным вам милым делом». Это ли положение человека, случайно и по-военному прямодушно попавшего в милое дело? Да и случайно ли попал он в свидетели? Он жил на одной лестнице с Седковыми и был знаком с «девицею Аришею», как ее описывал Виноградов. Свойства этого знакомства понятны, и не для обмена же мыслью оно было заведено. Ирина могла быть связующим звеном между Седковой и Петлиным, нравственную крепость которого барыня, конечно, могла понять из неизбежной болтовни служанки. А людей она видела столько, что могла научиться их разбирать по довольно тонким чертам. Этим предварительным заочным знакомством объясняется приглашение Петлина. Действовал ли он бескорыстно, указывают 200 рублей, полученные им в день утверждения завещания, и записка с просьбою о 100 рублях с прибавлением «дадите — жалеть не будете». Свои последующие отношения к Седковой он объясняет тем, что был под давлением Ирины. Но вы ее видели, господа присяжные заседатели. Это личность, быть может, готовая урвать ушко из общей добычи, но во всяком случае, без собственного почина. И ужели Петлин мог быть в ее руках послушным орудием? Ужели она его, как малое дитя, без воли и желания с его стороны водила ночью к памятнику Екатерины для заговоров с Бороздиным, водила к помощнику пристава Станкевичу, заставляла писать письма о «милом деле» и диктовать своей жене донос против себя самого. Это не в порядке вещей. А между тем все это было. Кто же был в этом старший, кто действовал, кто распоряжался?

Вы не затруднитесь сказать, что это был Петлин, и что Ирина с своими сведениями кое о чем была послушным и прибыльным орудием в его руках. Через нее он мог действовать угрозами и постоянным томлением на Седкову, через нее, живя в одном доме, иметь постоянный надзор за ее барынею. Там, где Бороздин действовал один, он мог действовать через Ирину; когда угроза доносом со стороны Бороздина удалась так хорошо, присылается и Беляева с требованием денег. Но характер у Седковой неровный, да и измучили ее, должно быть, очень — она вспылила и выгнала Арину вон. Тогда вопрос о доносе стал иначе. Он был написан. Припомните, однако, что он пишется под диктовку Петлина его женою в присутствии Тениса и Медведева. Они пойдут и скажут Седковой. Она испугается и пришлет деньги, а не испугается их рассказа, так испугается записки Станкевича, который ей пишет: «Ко мне поступил донос на вас, но прежде, чем дать ему ход, я хотел бы поговорить с вами». Действия Станкевича не подлежат нашему обсуждению, но есть основание предположить, что он не отнесся серьезно к доносу Ирины, приходившей с Петлиным, потому что не послал его в сыскную полицию или не приступил сам к дознанию, а доложил о нем приставу только после жалобы Седковой на вызов ее в участок.

Быть может, Петлин, который был знаком в участке, убедил его в неосновательности доноса, который и сам по себе, никем не подписанный, содержал лишь голословное заявление о подлоге чеков и о вывозе имущества, ни словом не упоминая о подлоге завещания. Станкевич счел только за нужное вызвать Седкову, чтобы спросить у ней, где живет Ирина, хотя, как кажется, это удобнее было бы сделать по справочным листкам участка и сведениям адресного стола. Очевидно, что донос безымянный и неосновательный, даже с точки зрения местного полицейского чиновника, не должен был получить дальнейшего движения, и весь результат его для заинтересованных лиц состоял лишь в получении Седковой повестки из полиции. Повестка, однако, произвела совершенно неожиданное для Петлина действие. Седкова пошла жаловаться. Вымогательство, ловко задуманное Петлиным, который, соорудив донос, стоял все-таки от него в стороне, не удалось, но зато следствие, возникшее из этого случая, как мне кажется, удалось вполне. Корыстные цели Петлина очевидны. Его записка: «Дайте Б. просимое» явно указывает, что он был заинтересован в том, чтобы получить свой гонорар. Он отрицает всякие сношения с Седковой. Но как объяснить историю с векселем в 5 тысяч рублей, который он разорвал после того, как он был ею объявлен подложным. Если бы он был получен за действительные услуги, как деньги, а не составлял орудия или плода нового вымогательства, рассчитанного против Седковой, то он не расстался бы с ним так легко. Ведь это все-таки была ценность в несколько тысяч. Таковы действия Петлина, подлежащие вашей оценке.

Киткин после двух допросов довольно откровенно рассказал все следствию. Его сознание, как электрический толчок, сообщилось неизбежно и неотвратимо и всем другим членам преступного кружка. Сознались по-своему и они, Киткину есть поэтому основание верить. Но оправдывать его нельзя. Он отлично понимал, что делал — недаром он так часто напоминает Седковой, что ему «все остается известным». Когда он был привлечен к подписи, он стоял в положении человека, находящегося отчасти в руках Седковой. У ней был против него весьма зловредный вексель. Впереди неприветно виднелось долговое отделение. Но он колебался, совесть в нем говорила. В эти минуты он заслуживает сочувствия. Но колебания были недолги. Он сообразил выгоды своего нового положения и, приняв предложение Седковой, вырвав из ее рук ненавистный вексель, сразу обменялся с нею ролями и перешел в наступательное положение. Он грозит Седковой, еще не подписавши даже завещания. «Знайте, что мне все остается известным»,— пишет он. «Если вы захотите иначе устроить это дело, то ведь мне все известно»,— пишет он в другой раз и прибавляет «маленькую просьбу — прислать сто или двести рублей». Очевидно, что с самого начала он понимал, что сделал, и старался извлечь из этого возможную выгоду. Таков Киткин в этом деле.

Задача моя окончена. Мелкие подробности, опущенные мною, восстановит ваша совокупная память. Дело это очень печальное, и все его участники, за исключением двух, заслуживают справедливого осуждения. Ни в их развитии, ни в их обстановке, ни в их силах и знаниях нет данных для их оправдания или даже помилования. Седкова не наивное дитя, не ведавшая, что творила. Она здесь обнаруживает большую находчивость и знание житейских дел. Ее поступок с векселем Киткина весьма характеристичен. Она трезво смотрит на людей, умеет за них, при случае, взяться. С момента смерти мужа она явилась лицом, отдавшимся вполне желанию завладеть тем, что по закону принадлежало не ей одной. Готовность была,— не было умения приняться за дело. Слово осуждения одно может заставить ее одуматься и начать иначе оценивать свои поступки. Оно будет тяжело, но будет справедливо.

Бороздин заслуживает строгого осуждения. Его образование и прошлая служба дают ему право искать себе занятий более достойных порядочного человека, чем те, за которые он попал на скамью подсудимых. Россия не так богата образованными и сведущими людьми, чтобы им в случае бедствий материальных не оставалось иного выхода, кроме преступления. Ссылка его на семью, на детей есть косвенное указание на необходимость оправдания. Но такая ссылка понятна в несчастном поденщике, в рабочем, которому и жизнь, и развитие создали самый узкий, безвыходный круг скудно оплачиваемой и необеспеченной деятельности. Но при общественном положении Бороздина, его несчастные дети только могли заставить его строже относиться к своим действиям. Ссылаясь на них в свое оправдание, он прибегает к способу тех отцов, которые, не сумев оставить детям достойного имени, стараются сделать их в глазах суда еще и нравственными подстрекателями на свои сделки с совестью. Наконец, Бороздин больше, чем кто-либо из подсудимых, должен был сознавать вред настоящего преступления, колеблющего законы, особенно нуждающиеся в охране со стороны общества, потому что ими ограждается воля человека, который уже не встанет из гроба на защиту своих прав... Он забыл то, что сам еще недавно был призван к охране законов в высоком звании судьи. Всякое положение налагает известные обязанности. Кто был судьею, кто осуждал и наказывал сам, кто отправлял правосудие, тот обязан особенно строго относиться к себе, хотя бы он и оставил свое звание. Он должен высоко ставить и охранять свое достоинство и беречь память о нем. Бывший судья, который делает подлоги, учитель, который развращает нравственность детей, священник, который кощунствует,— несравненно виновнее, чем те, кто совершает дурное дело, выйдя из безличных рядов толпы. Вы тесно слиты с судом, гг. присяжные, вы являетесь в настоящее время тоже лицами судебного ведомства, и вы отнесетесь справедливо к бывшему члену этого ведомства, который спустился до того, что берет деньги и за то, чтобы обманывать правосудие, и за то, чтобы не быть предателем своих сообщников. Не менее виновен и Лысенков. У него даже нет оправданий, которые есть у Бороздина. Ему были открыты пути честно выйти из стесненного положения; вокруг него были люди, готовые помочь... Он действовал в настоящем деле, как злой дух. Им вовлечены, им связаны все в этом деле. Не явись он с своею опытностью и с желанием поживиться на счет покойного Седкова, жена последнего так и осталась бы при желании, но без способов совершить завещание. Он нарушил и свои гражданские обязанности, и свои нравственные обязанности, забывая, что закон, вверяя ему звание нотариуса, доверял ему и приглашал других к этому доверию. Есть деятельности, где трудно отличить честного человека от должности его, и в глазах большинства нотариус, составляющий домашний подлог, все-таки подрывает доверие к учреждению, к которому он принадлежит.

Виновность Петлина и Киткина очевидны. Вы отнесетесь к ней с справедливым порицанием. Очевидна и виновность Тениса и Медведева. Но, господа присяжные, в действиях Тениса столько машинального, столько добродушного и незлобивого в поступках Медведева, так мало развития можно требовать от этих лиц, всю жизнь проведших в сражениях на рапирах, так мало корысти в их действиях, что, по моему мнению, они заслуживают полнейшего снисхождения. И если вы дадите им снисхождение полное, такое полное, что оно почти исключает ответственность, то вы не поступите вопреки справедливости.

Присяжный поверенный Бардовский (поверенный гражданского истца). Доверитель его — родной брат покойного; они разошлись в 1866 году; А. Е. Седков уехал в Бессарабию. Братья переписывались между собою; покойный Михаил бывал у Алексея, но Алексей не имел точного понятия о состоянии своего брата; до него доходили слухи, что состояние это было порядочное. Весною прошлого года Алексей собрался навестить брата, но не успел увидеться с ним; он получил известие, что брат скончался. Он приехал сюда, чтобы узнать, что осталось после брата и где та небольшая сумма денег, принадлежавших матери, которая находилась у покойного. Вдова заявила, что муж оставил все имущество ей по духовному завещанию и ей же поручил воспитание племянницы. Это завещание заставило подозревать действительность выраженной в нем воли покойного, потому что в письме к бабушке, писанном в феврале 1874 года покойным, он выражал неудовольствие на свою жену, говорил, что ему тяжело жить. Кроме того, Алексею было известно, что брат его очень любил племянницу и, следовательно, не мог желать, чтобы она попала в руки той женщины, которую он считал недостойною. Собравши справки, он еще более имел оснований к подозрению и вследствие этого заявил спор о подлоге. Результат этого заявления доказал, что завещание и чеки были подложны. Подлог этот не отрицают подсудимые, в том числе и госпожа Седкова, но оправдываются тем, во-первых, что отказанное имущество принадлежало ей, и во-вторых, что в завещании была выражена истинная воля покойного. Что касается до 1 обстоятельства, то А. Седков не заявлял и не заявляет, чтобы все состояние, принадлежавшее супругам, было признано его собственностью. Он — человек небогатый и желает получить только то, что принадлежит ему по закону. Для этого нужно знать, в чем заключается имущество покойного и жены его. Но г-жа Седкова лишила возможности определить имущество, которое составляло собственность покойного. Ему еще не успели закрыть глаза, как началось расхищение имущества: цельные вещи и документы были отвезены к Макаровой, написаны подложные чеки и по ним получена с текущего счета 31 тысяча рублей, остались векселя и исполнительные листы, которые похитить нельзя, потому что они были писаны на его имя. Но отыскали способ, которым хотели достичь присвоения и этих ценностей. Способ этот заключался в составлении духовного завещания. Сама г-жа Седкова определяет принадлежащее ей состояние в 20 тысяч—25 тысяч рублей, а оставшееся после покойного — с лишком в 200 тысяч рублей. Но свидетели не подтвердили, что г-же Седковой принадлежало 20 тысяч рублей. Несомненно только то, что ей принадлежал вексель в 5 тысяч рублей, который был оплачен только в 1868 году. Ссылались на то, что до женитьбы покойный был беден, жил в одной комнате и т. д. Но после женитьбы он жил не роскошно; супруги занимали квартиру только в 4 комнаты; обед брали из кухмистерской; обстановку квартиры имели самую небогатую. Все это объясняется тем, что покойный был человек скупой и копил деньги. Что касается другого оправдания — истинной воли завещателя, то опровержением в этом отношении служит письмо покойного к бабушке, из которого видно, что незадолго до смерти покойный жаловался на жену. В заключение г. Бардовский обратил внимание присяжных на то, что они не призваны разрешить вопрос, кому принадлежало имущество, мужу или жене, и гражданский истец не заявляет такого требования. Вопрос этот будет разрешен впоследствии, а теперь он просит признать духовное завещание подложным и признать, что госпожа Седкова получила из конторы Баймакова деньги по подложным чекам.

Защитник г-жи Седковой присяжный поверенный Языков. Господа присяжные заседатели! Закон уголовный имеет дело с общей идеей преступления; он не может предвидеть всех частных случаев, которые порождаются жизнью; он есть общее правило и не может предвидеть всех исключений. Из известной категории деяний закон берет внешние признаки, по коим определяет эти деяния, и за них полагает взыскание. Но затем жизнь все-таки берет свое, являются такого рода деяния, которые не могут быть предвидены законом и которые ставят внутренне чувство естественной справедливости в противоречие и несогласие с указанием положительного, писанного закона. В этом отношении закон бессилен, и мы должны покориться ему; но дело ваше, представители суда общественного, примирить эти несогласия и рассмотреть в каждом данном случае все побудительные причины к совершению преступления и по ним постановить свой справедливый приговор. Мне кажется, что когда вы постановляете свой приговор, то вы входите в рассмотрение всех тех побудительных причин, которые могут представить вам в объяснение зародившегося и явившегося преступления. Если вы иногда, не взирая на созданное событие преступления, и произносите оправдательные приговоры, то, по моему мнению, это не значит, что вы оставили без всякого взыскания преступление, которое передано на ваше обсуждение, и принимаете только в расчет, что данное следствие, самый суд, все те страдания, которые соединены с этим для подсудимого, могут явиться в известном случае достаточным для него возмездием за преступление. Та женщина, которую мне приходится защищать, хотя недавно и достигла лет совершенных, но далеко не достигла тех зрелых, опытных лет, в которых человека можно признать вполне ответственным за свои поступки, признать, что он вполне понимал, что делал, предвидел все последствия, действовал сознательно. В этом отношении достаточно взглянуть на прошлую жизнь г-жи Седковой. После долгой внутренней борьбы, как только она увидела, что делать более нечего, что те лица, от которых она ожидала, что они облегчат ей труд сознания, промолчали, она, хотя в кратких словах, но решилась высказать свое прошлое. Рассказ ее был краток, но достаточен, чтобы понять, что с ней произошло. У ней нет ни отца, ни матери; мы видим, что ее берут из института; кто, как и зачем — не знаем. В это время ей было только 15 лет; значит, в самую раннюю эпоху юности она уже живет на отдельной квартире, и после того прошедшего, которое в подробности нам неизвестно, является ее замужество. Что за человек был ее покойный муж, вы уже достаточно знаете из вчерашней речи обвинительной власти. Это был человек сухой, суровый, расположенный только к деньгам, любящий только их и, конечно, женившийся не из-за чувств к девушке, а в предвидении выгод, которые могли дать и дали ему средства продолжать и развивать профессию, которой он занимался. По этому предмету мне кажется, что письма, на которые мне позволено ссылаться, достаточно указывают, как смотрел покойный на женитьбу, он не скрывал этого. Вот что пишет ему мать в письме от 25 апреля 1867 года: «Ты мне прежде не писал, что через свах хочешь жениться. Я бы тебе отсоветовала. Редко бывают счастливы, которые таким путем женятся, и главное, ты пишешь, что ни в одну из этих двух не влюблен... Но правда ли то, что сваха говорит насчет приданного». Покойный по своему положению принадлежал к лучшему обществу, и что же? Разве он ищет жену в этом кругу? Нет, он ищет женитьбы через свах, т. е. таких личностей, которые за вознаграждение хлопочут об устройстве судьбы другого. В другом письме, от 22 апреля, мать пишет: «Так как ты в заключение написал, что ни одна из этих особ тебе особенно не нравится, то мы порешили, что для тебя та невеста лучше, которая помоложе». Следовательно, Седков имел на примете через своих свах, которые знакомили его с девушками, двух невест. Он колебался в выборе: ни та, ни другая ему не нравятся, и вот он советуется с матерью, мать советует выбрать ту, которая помоложе. При таких-то условиях Седков женился на молодой, 16-тилетней Софье Константиновне Ераковой. Следовательно, тут не было обмана, не было сомнения, тут был прямой торг, при помощи которого он решился своим именем прикрыть пятно, лежавшее на девушке, которую он добровольно согласился взять замуж. Но справедливо ли говорит прокурор, что эта женщина или девушка могла служить по своим нравственным качествам, по тому взгляду, который она имела на мужа, постоянною для него помехою в жизни. Мне кажется, в этом отношении упрек обвинительной власти несправедлив. Каково бы ни было прошлое г-жи Ераковой, его едва ли можно ставить ей в укор. 15 лет — это до такой степени ранний возраст, что вменить ей все содеянное в вину весьма трудно. С другой стороны, возможно ли находить, чтобы покойный Седков сделал все, что могло привлечь к нему это существо. Я получил право ссылаться и прочесть выдержки из ее дневника. Я не думаю, чтобы этот дневник мог породить сомнение относительно его подлинности; он взят при обыске и относится безразлично к фактам, происшедшим в 1868 и 1869 годах. Следовательно, думать, что в нем содержится ложь, что он составлен намеренно, дабы привлечь ваши сердца и расположить их к снисхождению, я не вижу для этого основания. Дневник этот служит верным отражением чувств 17—18-летней женщины; он писан спустя два года после замужества. Вот что она пишет 16 сентября 1868 года: «Горько, тяжело и больно, как никогда не было! как обидно недоверие человека, которого любишь. С тех пор, как вышла замуж, моя мысль к нему, все было ему открыто... а он, напротив, все старался скрыть от меня... Бог с ним, доверие есть необходимость для любящего, а если его нет, то какое может быть счастие!.. Разумеется, насильно мил не будешь, и я привыкла к неудачам. Я думала, что на этот раз судьба мне улыбнется, а она и совсем от меня отвернулась. Какое может быть счастие, если любимый человек отвечает только одними насмешками, если твои слезы, страдание и горе не возбуждают в нем никакого участия... Ты, мой дневник, меня один не осмеешь!..» 17 сентября: «Сегодня мои именины. Миша вышел такой довольный, расцеловал меня, был любезен. Подарки у меня надолго останутся в памяти; это не вещь купленная, чтобы что-нибудь дарить, для меня дорого то, что часы эти он сохранял в течение нескольких лет, что они были для него дороги и что он с ними расстался. Даже удивительно. Потом мы отправились в театр...»

Затем, в тот же день, она пишет: «Миша готов променять меня на всякую девчонку. Он дорожит своими воспоминаниями, ему больно их выдать мне, значит, он любит тех, которые там упомянуты». 1 января 1869 года: «Вот и новый год на дворе, все радуются, каждый ждет чего-нибудь, а я чего жду. Ничего не жду. Этот год будет для меня таким, или нет — будет гораздо хуже, чем прошедший. И горько мне, и тяжело мне. Как поплакать хочется, всем бы легче стало, да и то нельзя. Миша войдет сейчас и закричит свою обычную фразу: ну, чего разревелась. И, кажется, чего мне действительно нужно, кажется, самая счастливая на свете. Не дай Бог только, что я выношу, никому. Все брань, упреки, оскорбления и только тихонько, исподтишка поплакать можно. Это хоть кого убьет, я сама чувствую, как мои силы убавляются, убавляются, мне как будто 10 лет на плечи навалилось, авось Бог поскорее...» 11 января: «Завтра именины бабушки. Какая она добрая, как заботится обо мне, вот если бы, живши у ней, была такая, как теперь, как это ценили и любили меня, а то теперь, кажется, чего я не делаю, целый день хозяйничаю, шью до ночи. Лелю от головы до ног обшила, а что за все брани да обиды, что хоть кого сломит, видела ли я хоть когда ласковое слово, благодарность,— нет, никогда». Затем, недели две-три спустя: «Нет, он, напротив, не обращает на меня внимания, не заботится обо мне... до 6 часов... Нет он еще настолько великодушен, что всем с удовольствием рассказывает, каким образом обошлись с его женой. Нет уж сил больше, нет. Хотя бы покончить с собой поскорее. Проклятые руки, боюсь, дрожат, промахнусь, тогда хуже будет. Тогда все узнают, как сладко мне жить, только бы никто не знал, как со мной жестоко обращаются, как я мучаюсь. Самая обидная вещь на свете — сожаление. Я думаю, самое лучшее — это утопиться, подумают, что я сама упала, никто не будет знать, что меня побудило утопиться. Вот и стих, он мне очень нравится: изображена женщина, которая утопилась, верно, не от радости покончила с собой, а уже когда сил не хватило; горя много на свете, хоть и в разных видах, а все горе. Вот не ожидала, что он будет со мной так неделикатен, знает, что мне нужно завтра ехать, знает, что я не лягу, пока он не приедет, а все-таки до того увлекся болтовней с молоденькой девочкой, которой приятно иметь около себя поклонника, что даже забыл думать о жене». Следовательно, в это время у нее уже зарождалась мысль о самоубийстве. На другой день она пишет: «Ах, как мне тяжело; не дай Бог никому этого испытать. А уж сделать разве так? Убить себя не всегда сразу удается. Из воды, пожалуй, еще вытащат, может, пожалуй, не зарежешься, а разве, чтобы развязать ему руки, объявить себя преступницей в чем-нибудь, стараться, чтобы меня куда-нибудь дальше сослали, вот и конец, самой отдаться под суд, а как он будет доволен. Сговорчив будет! В душе поблагодарит меня, женится на О., а впоследствии забудет о моем существовании; все-таки когда-нибудь удостоюсь благодарности, вот для чего жить, чтоб мучиться. А впрочем, все-таки попробую утопиться; тут, по Фонтанке, пройдя каток, я увидела удобный спуск. Сыщу его. А жаль его: уж, разумеется, Он не будет любить его так, как я любила. Нет, уже пора кончить. Скорее бы только удалось, скорее бы. Пробило 6 часов утра, он явился сумрачный, пасмурный; даже здравствуй не сказал, а придрался к чему-то, чтобы выругать; видно, неприятно было возвращаться с такого веселого вечера домой, а тут еще перед глазами эта вечная жена, которая уже давно надоела; не будь ее, умри она, провались куда-нибудь — вот бы счастье, когда можно было бы жениться вторично, а то связала руки. Господи, сил моих нет, ведь кажется, и молодая, и нет во мне ничего отвратительного, я еще могу любить и быть любимой. За что же это?» Так прошло два года; ей приходит беспрестанно на ум мысль о самоубийстве, но не хватало духу. Затем проходит еще два-три года, в течение коих несогласие как бы сглаживается; муж вводит ее в свои дела и снисходительно смотрит на ее отношения к молодым людям. Они ему нужны, потому что он дает им деньги, берет векселя и извлекает барыш. Таким образом дела идут до 1872 года. Все это становится ей чересчур отвратительным; она не может долее бороться и бросается в воду. Мы не знаем всех подробностей происшествия, но по газетам оно достоверно. Замечательно то, что покойный Седков собрал все эти газеты, написал на них и хранил. Вероятно, на душу этого человека случай этот произвел сильное впечатление, так что после этого года жизнь, которую вели супруги, не могла не отразиться на изменении нравственных свойств жены. Действительно, она очерствела, как справедливо говорит г. обвинитель. Но виновата ли она в этом, и кто был к этому первою побудительною причиною? Теперь о другом вопросе, о состоянии дел. Действительно, можно ли сказать, что оно принадлежит исключительно ее мужу, или оно исключительно ее? Я думаю, что она могла иметь право на имущество. Если мы допустим личность Седкова, как она является из писем, то мы не можем не прийти к заключению, что женитьба была торгом. Говорить против этого не представляется решительно никакой возможности. Это видно из писем. Вот что пишет мать от 21 апреля 1867 года: «Правда ли то, что сваха говорит относительно приданого, да и бабушка ее, может, долго проживет, а тебя обманут только, чтобы поспешить. Мне кажется, это большой шаг — жениться на девушке, которую почти не знаешь... Если она дурного поведения, да и приданое тут не большое, 10—15 тысяч, на обзаведение хозяйством, да и на свадьбу почти половина пойдет, если бы уже несколько десятков тысяч, то можно было бы рискнуть наудачу, а на такую сумму не советую связываться, если не влюблены друг в друга и не знаете один другого». В другом письме той же к тому же от 22 апреля: «Так как в заключение ты написал, что ни одна из этих особ тебе особенно не нравится, то мы и решили, что для тебя та невеста лучше, которая помоложе. Я вижу, что ты теперь покороче узнал девицу Ермакову, что она тебе нравится и что ты ей сделал предложение и получил согласие. Лучше не слишком спеши, но хладнокровно осмотрись и рассуди обстоятельно, чтобы после не жалеть. Я, как опытная мать, советую, мой милый, чтобы ты не церемонился и просил увидеть документы на землю, да и обещанный капитал, увидеть вексель и узнать, в верных ли он руках, а то часто бывает, что много обещают, а оказывается ничего. Ты бедный человек, тебе трудно на свое содержание жить женатым, и прошу исполнить мой совет. Лучше прежде узнать, чем после иметь неприятности».

Еще в одном письме ему же мать пишет в 1867 году, говоря про капитал, доверенный ему общей знакомой: «Но, впрочем, она не советовалась со мною, как отдавала тебе свой капитал; я бы ей не советовала это делать: ни у меня, ни у тебя и 400 рублей нет капитала, а плати ей 4 тысячи рублей». Таков был покойный Седков до женитьбы. Если вы вспомните, кроме того, его обстановку до и после женитьбы, то придете к заключению, что женитьба произвела большую разницу в его благосостоянии. Прежде он платил 7 рублей за комнату Медведеву, а затем поместился на квартире из 4 комнат, которую, как вам известно, можно нанять не меньше 500—700 рублей в год; при этом чего-нибудь стоило содержание жены. Но главное дело заключается в денежных оборотах до и после женитьбы. Здесь разница слишком резка: прежде он давал маленькие суммы, даже под залог эполет, а после женитьбы даются уже тысячи, заводится знакомство, нанимается дача. Конечно, все это требует лишних расходов, и притом весьма значительных, на которые у него не могло хватить одного жалованья, которое он же притом скоро перестал получать. Свидетели подтвердили эту разницу. Затем, удостоверено, что он получил капитал в 10 тысяч рублей, положенный на сына Седковой; затем, он получил 5 тысяч рублей деньгами и в 5 тысяч рублей вексель и, наконец, разные драгоценности, хотя бы, напр., воспоминания того времени, в которое Седкова жила на отдельной квартире. Все это осталось в руках покойного Седкова и стало приносить плоды. Вот где его капитал и состояние. Ссылаются на одно из писем Седкова, писанное в предпоследний месяц его жизни, в котором он пишет, что жена не любит его и т. д. Тем не менее, однако же, мы видим, что жена его не есть простой приказчик, писец, или человек лишний, обременяющий его. Напротив, мы видим, что книги Седкова, конечно, под его руководством, ведутся его женой, она получает доверенность хлопотать по делам; она объясняется с его должниками, ходит по судам, одним словом, она входит во все его дела, помогает ему. И это понятно, потому что у этого человека, кроме ее, нет близких людей; семейство его живет далеко; родных в Петербурге у него нет. Единственный человек, который находится около него, который его не продаст, которому он в конце концов, верит, хотя и не любит — это жена. Странно ли после этого предположить, что в последние месяцы его жизни у него зародилась мысль обеспечить свою жену завещанием в последний день жизни. Если вы обратите внимание на характер Седкова, вспомните его представление о своей болезни, и вы увидите, что он, как огромное большинство страждущих таковою же болезнью, не сознавал своего тяжелого положения. Вы знаете, как он распределил план своей жизни: он считал, что пройдет еще четыре года усиленной деятельности, затем он ликвидирует свои дела, будет отдыхать и восстановит силы. Все это суть признаки, которыми сопровождается самая злая чахотка. Он рассчитывал поехать отдохнуть, но болезнь не давала пощады. В последние две недели он перестал выходить, обмороки сделались чаще, сильнее и продолжительнее. Стали являться зловещие признаки приближающегося конца. Почему же в это время он не мог иметь намерения обеспечить жену. Должен ли он был сознавать, что состояние, которое он имеет, есть состояние его жены; что если он что-нибудь приобрел, то приобрел при помощи своей жены. Он мог, притом, почувствовать нравственную ответственность перед нею; он много был виноват. Естественно, у него могла явиться мысль о духовном завещании. Он умер, по-видимому, внезапно 31 мая. Каковы бы ни были обстоятельства его смерти, они едва ли имеют существенное значение в настоящее время, по крайней мере для тех объяснений, которые представит вам защита. Важно только то, что вдова его очутилась, по ее понятиям, без всяких средств, потому что она едва ли понимала и знала в то время, что ей следует известная часть по закону, да если бы и знала, то едва ли это представилось бы ей утешительным. Она знала, что все, что есть у мужа — ее, и если им достояние было увеличено, то опять-таки при посредстве ее. В это время у нее нашлись добрые люди, советники, которые помогли ей, и таким образом явилось подложное духовное завещание. Она против его не спорит и не говорит, чтобы на основании этого завещания она могла иметь какие-либо права, а также и те чеки, при помощи которых она получила деньги, она на основании их не представляет своих прав. Таким образом, гражданский истец уже одним объяснением Седковой является обеспеченным. Действительно, эти документы подложны и он на основании их может получить свои деньги. Пока я не выслушал всех объяснений, которые будут представлены защитой, я не могу представить вам ничего более, и это первое вступительное мое объяснение покончу просьбой обратить ваше внимание на то, что Седкова по настоящему делу никакого имущества не получит, что она от всех тех прав, которые могла иметь по завещанию, отказывается, что она ни сколько не слагает с себя ответственности за все это дело, так как признает себя вполне виновной, но я полагаю, что вы не вмените ей в вину всего того, что она совершила, потому что она не сознавала того, что она делает.

Присяжный поверенный Войцеховский (защитник Тениса) высказал, что прокурор сделал такую характеристику подсудимого, что он как будто бы под влиянием бедности решился на преступление. Но относиться таким образом к Тенису несправедливо, так как в деле есть факты, которые доказывают, что если Тенис согласился, то он шел на честный заработок; он думал честно заработать несколько рублей. Правда, он человек ограниченных средств, но и потребности его не велики; он довольствуется жалованьем, которое получает по службе, и тем, что придется заработать на частных занятиях. Он, таким образом, не был поставлен в безвыходное положение и ему не приходилось выбирать между преступлением и голодом. Если он писал и подписывался, то решительно не понимал, что совершает преступление. Это доказывается уже тем, что он на другой же день, довольный своим заработком, хвастается всем, что он имел такую выгодную работу: за одну страничку ему заплатили 5 руб. Разве это преступник? Далее: в то время, когда все другие лица бегают к вдове, вымогают у нее деньги, только Тенис и Медведев стоят в стороне и не чувствуют за собой никаких особых услуг, которые могли бы навести их на мысль взять что-нибудь, и в свою очередь от Седковой. Единственный момент, когда ему могло предстоять отвечать сознательно — это в то время, когда он явился в суд. Но в суде его ни о чем не спрашивали; он и оттуда ушел в том предположении, что все это было сделано законно, и что ничего преступного не совершилось. По этим основаниям защитник просил совершенного оправдания подсудимого.

Присяжный поверенный Боровиковский (защитник Петлина и Медведева) высказал, что во всем этом деле, простом и несложном, представляется решить только два факта: писалось ли духовное завещание после смерти Седкова и сознавали ли подсудимые, что совершают преступление. Что касается первого факта, то он не подлежит ни малейшему сомнению и все подсудимые его признали. Относительно же второго факта защитник доказывал следующее. На суде с подсудимым нужно обращаться так, как обращается хирург с оперируемым, т. е., вырезывать только больное место и не касаться здорового. В данном случае обвинение действует иначе. Петлина обвиняют в том, что он выманивал деньги у Седковой. Но это есть самостоятельное преступление, так называемый шантаж, и подсудимый может быть привлечен за это особо, а теперь он по этому обвинению не предан суду присяжных. «Если бы,— сказал защитник,— он обвинялся в этом преступлении, то может быть я отдал бы вам его головою». Затем говорилось о векселе в 5 тысяч рублей, взятом будто бы Петлиным в вознаграждение за совершенное преступление. Но и это обстоятельство к делу не относится. Далее обвинитель допускает, что Петлин подписал завещание, не зная, что совершает преступление, но он пошел в суд и дал ложное показание. Но и это, по мнению защитника, есть совершенно особое преступление: дача ложного показания на суде. И за это преступление он не предан суду и теперь не должен судиться. Таким образом, остается обвинение Петлина только в том, что он подписал завещание по просьбе г-жи Седковой в ее квартире. В этом отношении защитник доказывает, во-первых, что Петлин дал свою подпись ввиду того, что тут присутствовал нотариус; что видел завещание, переправленное рукой покойного, и, следовательно, имел основание думать, что в завещании выражена действительная воля умершего, и, во-вторых, что он сделал это так же, как другие услуги: ездил за доктором, посылал телеграммы, хлопотал по похоронам. В это время не было и речи о каком бы то ни было вознаграждении; ему ничего не предлагали и он ничего не просил, значит, он действовал совершенно бескорыстно. Наконец, защитник указал на то, что Петлин пользовался отличной репутацией, чему доказательством может служить то, что он до сих пор не исключен своими товарищами из полка, несмотря на то, что сидит на скамье подсудимых. Это едва ли не первый и единственный пример. Что касается до другого своего клиента, подсудимого Медведева, то защитник указал, что нет никакого основания предполагать в желаниях подсудимого корыстную цель и сознательные действия. Затем он просил присяжных обратить внимание на то, что Медведев совершенно чужд юридическому миру; он незнаком с законами о завещаниях. В тексте завещания было сказано, что все движимое и недвижимое имущество завещается жене и заботы о племяннице поручаются ей же. Под словом движимое имущество он понимал ту рухлядь, которую видел в квартире, и вовсе не знал, что завещались большие капиталы. Притом же он видел черновое завещание, видел официальное лицо — нотариуса, ему и в голову не приходило, что тут есть какое-нибудь преступление. На этих основаниях защитник просил оправдать обоих подсудимых.

Господа присяжные заседатели! Настоящее дело имеет предметом преступление, которое по ходу своего развития похоже на катящуюся глыбу снега: она обрастает на лету комьями снега, которые пристают к первоначальному ядру так, что наконец образуется целый снежный вал. При определении ответственности каждого из подсудимых вам необходимо обратить внимание на то, как построилась группа людей, совершивших преступление: кто был первоначальным ядром, кто пристал прежде и кто после; кто из них ближе и кто дальше от центра, в той системе, которую обвиняющая власть назвала организацией преступления. Изучая эту организацию, вы, по моему мнению, можете принять в основание ваших заключений о виновности только следующие соображения, одинаково важные: во-первых, то, из каких видов и целей действовал подсудимый, корыстно или бескорыстно; во-вторых, то, какое положение занимал каждый в среде группы, участвовал ли он, когда преступление зарождалось, пришел он и присовокупился к готовому уже делу, совершенному без него, к делу, притом уже находящемуся в ходу, относительно которого не было вопроса, быть ему, или не быть, а навязывалась мысль: не я, так другой. Если подсудимый присовокупился уже к готовому предприятию, то касательно его не может быть поднят вопрос о предварительном на преступление соглашении, так как оно уже существовало, когда к нему пристал подсудимый. Приступая к защите подсудимых Бороздина и Киткина, по высказанным мною соображениям, я не берусь отстаивать их невиновность, я не берусь убелять их паче снега, а хочу только взвесить их несомненную виновность, но виновность относительную. Оба они сходятся только в одном общем признаке, а именно в том, что они фальшивые свидетели на фальшивом духовном завещании. Но этим и ограничивается их сходство, во всем остальном они резко друг другу противоположны. Начну с Бороздина. Он знал Седкова весьма мало, только как ростовщика, к которому прибегал за деньгами. Седков, как вы знаете, был негласная касса ссуд; Бороздин не видал в глаза никогда Седковой, не знал вовсе о болтовне Седкова; он не был вовсе в квартире Седкова 31 мая и не знал, что там происходило. Он не ведал о существовании ни Петлина, ни Киткина. Он только и мог придти в соприкосновение с духовным завещанием впоследствии, и только посредством единственного из известных тогда ему подсудимых Лысенкова. Лысенков отрицает тот факт, будто бы он посвящал Бороздина в тайны завещания, но так как в противном случае нет ни малейшей возможности разрешить, кто же посвятил Бороздина в эти тайны, то нам приходится верить в этом случае Бороздину и принять за несомненные следующие обстоятельства: 1 июня 1874 года, в 12 час. дня, лакей Лысенкова Карлсон приехал за Бороздиным звать его в контору нотариуса. Бороздин не пошел по недугу; тогда в 3 часа к нему приехал сам нотариус. Разговорились в четыре глаза в квартире Бороздина. В этой беседе Лысенков был искусителем, а искушаемым Бороздин, который в конце концов принял предложение преступное. Принятие дурного предложения — это факт, который я вовсе и не думаю толковать в пользу Бороздина. Он не мальчик, а человек зрелый, пожилой. Но хотя он, несомненно, сам себя должен винить за принятие предложения, для нас небезразлично, почему и чем на него подействовал Лысенков. Для нас небезразлично определить роль и свойство искушения. Был ли он уже до того подготовленный ко всякому злому делу человек, что сказать ему одно слово, и он на все решится, или было ли сделано предложение столь хитро и заманчиво, что ему трудно было противостоять, что сильные мотивы, совершенно удобопонятные, заставляли его пойти на предлагаемые ему комбинации. Бороздин — это человек, для которого я другого подходящего определения не могу найти, кроме французского: «un homme declasse», человек свихнувшийся, потерявший устой, выбившийся из колеи, вышедший из того положения, к которому он был по воспитанию подготовлен. Он — бывший студент московского университета, бывший административный чиновник на Кавказе, потом, весьма, впрочем, недолго, член окружного суда в Одессе, оставил эту почетную деятельность ввиду одного железнодорожного предприятия, обещавшего большие выгоды, которые, однако, не сбылись. Расстроенный, издержавший все свои ценные вещи, обремененный большим семейством, Бороздин жил со дня на день, едва зарабатывая на пропитание. Крайность, стесненное положение подсудимого есть аргумент весьма благодарный, самый богатый для защиты. Вероятно, предполагая, что я на нем главнейше и буду опираться, мой почтенный противник сделал попытку его предвосхитить, но представить его в виде аргумента не к оправданию, а к большему обвинению Бороздина.

При всем моем глубоком личном уважении к господину прокурору я поставлен в необходимость поспорить с ним сильно и опровергнуть те заключения, которые делались из положения Бороздина. Вам было сказано (точных слов я не помню, но таков был их общий смысл), что этот человек был разорившийся, значит, живший не по средствам, занимавшийся прежде более почтенным делом, а потом пресмыкавшийся в передних нотариальных контор, бывший у других на посылках. По словам г. прокурора, предосудительно в нем даже и то, что у него шесть человек детей. Указывая на них в свое оправдание, он их, таким образом, будет делать соучастниками в своем преступлении; он уже тем виноват, что был членом суда, потому что судья должен высоко ценить честь, что он принадлежал когда-либо к достойному сословию, а если он провинится, то он сугубо виноват. Факты верны, но выводов таких делать нельзя. Стесненное положение, хлопоты по мелким делам, когда нет более высоких, бедность, 6 человек детей — все это такие обстоятельства, которые едва ли уместно ставить в укор лицу, сидящему на скамье подсудимых. Представьте себе, что не существует то, что случилось 1 июня, т. е. что предложение Лысенкова было отвергнуто; тогда стесненное положение не ставилось бы в вину, бедность и долги возвысили бы того, кто, несмотря на свою крайность, остался бы тверд в своих правилах. Пренебрежение, отношение свысока к человеку несчастному и бедному могло бы оправдаться только или с точки зрения людей, которые, по пословице, и встречают других по платью и провожают их по платью, т. е. с точки зрения черни, или с точки зрения людей обеспеченных, для которых лицо, выбившееся из колеи, нуждающееся, замотавшееся и ищущее чужой помощи, представляется существом ненадежным, с которым не следует и знаться.

Бороздин — славянин, он подготовил себе заранее шестеро соучастников в своем деле. Да, эти дети имеются у Бороздина, они пищат и просят есть. Я очень жалею, что не могу поставить перед вами эту фалангу. Жизнь этих шестерых ребят зависит от того, что принесет отец, что он заработает или что дадут люди сердобольные. Они не соучастники, а скорее бессознательные подстрекатели к преступлению, но они еще скорее адвокаты отца, гораздо сильнее меня и речистее. Да, эти шесть маленьких адвокатов стоят за Бороздиным, и я полагаю, господа присяжные, что не обойдется без того, чтобы они не произвели на вас впечатления. Затем, что касается до полученной Бороздиным чести судейского сословия, то я должен сказать, что очень высоко ценю это сословие и его честь, но укор, направленный против Бороздина, понимал бы только в таком случае, если бы Бороздин судился за преступление по судейской должности; тогда он вдвойне виноват, потому что, кроме прямых человеческих обязанностей, он нарушил обязанности своего звания. Но судебное ведомство велико и обширно, Бороздин принадлежал к нему без году неделю — вошел и вышел. Это большое здание со многими отворенными воротами; толпы людей одними входят, другими выходят беспрестанно, и людей таких тысячи, не все они ангелы; есть между ними и такие, которым не всякому охота руку подать. Эта честь судейская, которая ставится, как нечто особое, самостоятельное, для меня как-то подозрительна.

Мне вспоминается выражение прошедшего столетия; тогда говорили много и часто о чести дворянской. Отчего же теперь о ней не говорят? Оттого, что она распустилась в чести общечеловеческой. У всякого человека и у всякого звания есть своя честь, но для меня столь же почтенна честь сапожника, честь мещанина или крестьянина, как честь дворянства или судейская. Вам напоминали, что и вы исправляете должности судейские, а следовательно, что вы должны стоять за честь судейскую, я же вам говорю: если вы заседаете здесь, то потому именно, что вы не члены судейского сословия, а обыкновенные люди разных званий, разных профессий; вы взяты из разных слоев общества и посажены здесь на то, чтобы разбивать узкие сословные понятия, которые невольно зарождаются в среде людей-техников, живущих в рамке своей профессии. Вот почему я полагаю, что доводы г. прокурора не будут вами уважены, тем более, что и я не буду употреблять стесненное положение Бороздина за аргумент к его оправданию. Я беру стесненное положение только как факт; да, он был в этом положении, когда к нему обратился Лысенков.

Ныне Лысенков чурается Бороздина; не хочет его знать, говорит, что он не давал ему занятия, ни работы. Но дело было так: Бороздин был знаком с Лысенковым, нередко бывал у него в конторе, совершал сделки. Что он занимался делами скромными, маленькими, из этого еще не следует, чтобы им можно было поэтому только пренебрегать. Он не имел свободы выбора. Спрашивается, чем же бы он стал жить? Важных дел не было; он должен был кормиться маленькими, в противном случае ему оставалось или бросить семейство, отделаться от него, или наложить на себя руки. Тогда, заняв место в общем итоге самоубийства, он послужил бы материалом для выводов, доказывающих, что в нашем обществе, на нашем веку верования подорваны и идеалы разбиты. Бороздин еще до самоубийства не додумался, а жил так, как мог, отыскивая практику и дорожа людьми, могущими ее доставить. У всякого нотариуса большое знакомство; приходят люди, совершают акты, сделки; попадаются дела комиссионерские, рождающиеся тяжбы, процессы. Всякая нотариальная контора стоит на пути и к агентуре коммерческой и к адвокатскому кабинету. Лысенков доставлял кой-каких клиентов Бороздину. Бороздин за это чувствовал к нему известного рода признательность; вместе с тем, он сознавал свою зависимость от людей вроде Лысенкова. Бороздин душой был расположен сделать все угодное Лысенкову, как благодетелю, и все приятное ему, как своему патрону, одним словом, он был предрасположен принять всякие предложения Лысенкова.

Какое же было предложение Лысенкова? Лысенков говорит, что он ничего не передавал Бороздину, но если он передавал, то нельзя предполагать, чтобы он раскрыл всю правду перед Бороздиным, чтобы он ему передал настоящую историю завещания: мог ли он сказать, что в завещании выражена не воля умершего, что у умершего есть родные, что вот все свидетели завещания — лживые свидетели. Нет, если я хочу склонить кого-нибудь на не совсем чистое дело, то по естественному ходу дел я буду стараться говорить как можно мягче, скрасить его и представить в самом лучшем виде. Лысенков, вероятно, передал Бороздину, что с формальной только стороны подпись Бороздина рискованна, а в сущности, он совершит дело святое и чистое. У умершего жена, от которой он получил все состояние, родных нет, сам Седков прислал записку — приезжайте скорее и сообщил духовное завещание с поправками собственной руки. Лысенков передал потом, что он ездил с своим конторщиком, что подписали завещание при умирающем, но не достало свидетелей, что вина его, Лысенкова, в том, что она запоздал; если бы приехал раньше, то можно бы приискать еще двух свидетелей и таким образом оформить волю покойного. Чтобы загладить свое запоздание, Лысенков предложил Бороздину подписаться, и Бороздин подписал. Он совершил деяние преступное, в особенности по его прошедшему, потому что он человек знающий. Он виноват преимущественно потому, что он поскользнулся в этот роковой момент.

Вы знаете евангельское изречение об узкой дороге, ведущей ко спасению, и широком пути погибели, с которого весьма трудно выбраться обратно на путь спасения. Человеку, сбившемуся с прямого пути, необходимы страшные усилия, чтобы загладить грех. По широкому и наклонному пути погибели человек скатывается ужасно легко. Его увлекают необходимость, последовательность, логика вещей, безвыходное положение. В тот момент, когда Бороздин подписал духовное завещание, он, несомненно, был убежден, что это завещание не формально, но не фальшиво, в том смысле, что оно выражает настоящую волю покойного; нет никаких данных предполагать, чтобы в эту минуту Бороздин получил что-нибудь от Седковой через Лысенкова. Что ему мог дать Лысенков, кроме весьма неопределенного обещания, что Седкова как женщина богатая его, Бороздина, не забудет и вознаградит за труд явки по ее делу в суд, за отвлечение от своих занятий.

Прошло несколько дней; Бороздин захотел познакомится с Седковой и подписавшимися на завещании ввиду предстоящего ему допроса на суде. Относительно этого допроса Бороздин мог не знать практики Петербургского окружного суда, который выслушивает свидетеля коротко, формально, не входя в подробности. В других судах, может быть, допрос бывает обстоятельно о том, в каком положении, при каких обстоятельствах свидетель видел умирающего. Во всяком случае, нужно было справиться, переговорить со свидетелями, чтобы потом не впали они в противоречия. Вот почему Бороздин отправился к Седковой. Седкова поддержала его в том убеждении, что завещание совершенно правильно, что никакой претензии не будет, потому что мать умершего расположена к ней, а брат его имеет состояние. Перед явкой на суд были переговоры между подписавшимися, вследствие которых они передали Бороздину то, что происходило у Седковой 31 мая. С их слов Бороздин и составил записку, которую сообщил им. Я сомневаюсь, чтобы Бороздин узнал при этих совещаниях настоящую подкладку дела. Он знал его только в той форме, в какой передал ему Лысенков, т. е. что завещание было продиктовано покойным, по воле его подписано Медведевым и Петлиным. Когда дело о завещании назначено было к слушанию в окружном суде, Бороздин воздержался от явки 5 июля, а явился только 19 июля, последним из подтвердивших подлинность завещания свидетелей. По предмету неявки его есть два противоположных объяснения: одно объяснение Бороздина, что он боялся последствий и хотел прежде посмотреть, как допрошены будут другие. Другое объяснение Седковой, что Бороздин хотел сорвать с нее деньги, торговался, чтобы получить побольше.

Господа присяжные, в этом отношении следует критически отнестись к вопросу и меньше всего верить сторонам, а больше полагаться на известные факты дела. Седкова говорит, что вручила Лысенкову 1 июня для передачи Бороздину 1 тысячу рублей, что потом в июне к ней приезжали Лысенков с Бороздиным, что Бороздин стращал его каким-то протоколом и взял тысячу рублей, что он торговался перед заседанием суда 19 июля и взял с нее 500 рублей деньгами и в 500 рублей вексель на Карганова. Но г-жа Седкова женщина с весьма пылким и живым воображением, которая крайне заинтересована в том, чтобы как можно меньше иметь из тех денег, которые взяла, ввиду гражданского иска, который в ходу и который должен обрушиться на нее и соучастников; вспомним притом, что уголовный процесс возник по ее жалобе градоначальнику на вымогательство со стороны остальных подсудимых. Наконец, эта женщина далеко не нежного характера; она против каждого из подсудимых выражалась резко, злопамятно, каждого порядком отделала; слова ее необходимо поверить, сличив их с другими обстоятельствами. Каковы эти другие обстоятельства? В деле есть записка, по которой 500 рублей записаны на Бороздина. По объяснению г-жи Седковой, эти 500 рублей взял Лысенков от Бороздина, но передал ли он их Бороздину, того сама Седкова не знает. Что касается до тысячи рублей, выманенных у нее будто бы посредством угрозы доносом, то я полагаю, что г-жа Седкова даже в таких событиях настоящего дела, которые подтверждаются другими доказательствами, не всегда соблюдала строгую точность и истину; она все преувеличивала. Угроза доносом есть событие, которое ничем в деле не подтверждается и совершенно голословно, без определения места, времени и подробностей. Потом, это обвинение в угрозе совсем несогласно, как я буду стараться доказать, с характером Бороздина, со всем образом его действий. Он прежде всего человек осторожный, он старается держаться сзади за другими, и на такое дело, как донос, раскрытие преступления, в котором сам он участвовал, он не мог пойти.

Что касается векселя в 500 рублей на Карганова, то этот вексель существует. 17 июня совершен был этот вексель; затем, после явки духовного завещания, т. е. после 19 июля, вексель передан Бороздину. Бороздин говорит, что этот вексель дан без требования с его стороны в виде благодарности, причем он брал, что ему дали, несмотря на то, что этот вексель, на долгий срок, двухлетний, весьма мало был ему полезен. Если бы ему пришлось самому выбирать, то он предпочел бы наличные деньги, т. е. то, что дано было Тенису и Медведеву. Затем, я представляю вам данные, которые говорят в пользу неполучения Бороздиным сколько-нибудь значительных денег в этот период времени. В июле и в августе месяцах, в то время, когда, получив, по словам Седковой, 500 рублей, Бороздин был бы сколько-нибудь обеспечен, он находился в таком положении, что должен был заложить свой плед, носильное платье свое и жены. Крайняя нужда в деньгах доказывается и теми письмами, которыми Бороздин обменялся с Седковой 30 августа. В это время опасность следствия была близкая, дознание производилось, все чуяли, что что-то неладно. Бороздин пишет Седковой: ради Бога дайте мне 15 рублей. Она отвечает, что у нее 15 рублей нет. Он отписывает: стыдно вам отказать мне в такой безделице; не дразните меня, вспомните, что я желал вам только хорошего. Обвинение в этих словах видит угрозу, но тон их не таков. Если бы Бороздин вымогал, то он требовал бы не 15 рублей, а гораздо больше. Бороздин знал из опыта, по событиям в начале августа, как ненадежны были лица, которые участвовали в составлении духовного завещания. Он знал от Петлина, что Ирина готовится сделать донос. Ирина — женщина несамостоятельная, ее, вероятно, подговаривал к доносу Петлин, а может быть, и другие лица. Петлин играл в этом деле двуличную роль; действуя на Ирину, возбуждая ее к доносу, он должен был представиться Седковой и другим товарищам своим по завещанию человеком, спасающим всех, препятствующим подаче доноса. Он Бороздину и объяснил о грозящей опасности. Бороздин как единственный серьезный человек в группе лиц, прикосновенных к завещанию, сейчас же пошел разузнавать, в чем дело, и имел свидание с Петлиным и Ириной у памятника Екатерины. Только тут он впервые узнал, что он гораздо глубже, чем думал, сидит в уголовщине, что все завещание от начала до конца подложно. В это время сеть уголовного следствия уже затягивалась, и все подсудимые были уже ею схвачены, сами того не зная. Письма Бороздина от 3 августа суть последняя цифра в итоге его деятельности.

Виновность Бороздина явная, несомненная. Она представляется в таком виде: он по чужому подговору согласился подписаться подставным свидетелем на духовном завещании, которое считал подлинно соответствующим воле завещателя и составленным в пользу женщины, которую считал заслуживающею более симпатии, чем она ее заслуживала в самом деле. Раз это сделал, необходимость заставила его принимать меры к тому, чтобы преступление не раскрылось. Нужда заставила его просить женщину, которой он оказал, по его понятиям, услугу, оказать ему ничтожную денежную помощь, в размере, в котором не отказывают в этой помощи даже нищему его звания. Под влиянием раздражения, вызванного категорическим отказом в этой помощи, он пишет письмо, в котором выражает не угрозу, а неудовольствие. Вот вся вина Бороздина. Примите, гг. присяжные заседатели, в соображение, что есть огромная разница между человеком, который сознательно участвует в сочинении фальшивого акта, по предварительному соглашению с другими, и тем, который помог только оформить акт, считаемый им не фальшивым. Мне скажут: не придавайте большого значения последующей явке Бороздина в суд для подтверждения завещания. Фальшивое завещание, еще неявленное, уже составляет оконченный подлог, чему явным доказательством служат Тенис и Медведев, которые не явились вовсе в суд для допроса, и, несмотря на то, судятся за подлог. Явка завещания означает только следующее: если свидетель откажется на суде от подтверждения некоторых из обстоятельств, удостоверяемых им в его подписи по завещанию, например, заявит, что он сомневается, был ли завещатель в здравом уме и твердой памяти, то этот свидетель исключается из числа свидетелей завещания и обыкновенно не преследуется, потому что вина его сомнительна и последствия ее им же самим уничтожены. Но если до явки завещания в суде начнется дело о подлоге, если окажется, что свидетель не по недоразумению, а сознательно написал противное тому, что было в действительности, то свидетелю не избежать суда не за лжесвидетельство, а за подлог. Следовательно, явка в суде и дача подписки не имеет особенно значения.

В заключение я не могу не возвратиться опять к неотвязному и неудобозабываемому факту, что у этого человека шестеро голодающих детей. Его положение столь было тяжко, столь сильное возбуждало сочувствие, что в отношении к нему сам следователь сжалился и допустил льготу, за которую, вероятно, будет претендовать и к следователю, и к Бороздину защитник Лысенкова. Следователь отпустил Бороздина по делам поти-тифлисской дороги, на Кавказ, оставив Лысенкова под стражей. Бороздин с Кавказа возвратился в срок. Будьте к нему сострадательны и милосердны, господа присяжные, насколько возможно, и постарайтесь согласовать человеческие чувства сострадания с гражданским долгом судей по закону и совести. О другом подсудимом, Киткине, я скажу немного, потому что он и выдается гораздо менее чем другие совиновники, кроме Тениса и Медведева, и потому, что многие общие соображения, уже высказанные мною по поводу Бороздина, относятся в равной степени к тому и другому. Между Бороздиным и Киткиным одни контрасты: Бороздин — человек знающий, бывалый, семейный, осторожный, озабоченный не только, чтобы дело сошло, но чтобы оно не разгорелось. Киткин — это человек весьма молодой (ему теперь только 23 года), действующий только особняком, рвущийся жить в свое удовольствие с ненасытным увлечением и осушивший в короткое время чашу жизни почти до дна. Его несчастье составляет то, что он родился человеком состоятельным, с хорошими средствами. Другое несчастье то, что он рано лишился отца и не имел вовсе руководителя.

Дворянин Тамбовской губернии, сын помещика, он воспитывался в военном училище, потом из кадет поступил в гвардейские полковые офицеры. Жизнь в училище и в полку в течение нескольких лет была сплошной разгул, непрерывный кутеж с такими же, как он, беззаботными молодыми повесами, жизнь эта на вид как будто бы разнообразна, а в сущности бессодержательна и весьма однообразна, потому что повторяются все те же лица, товарищи, женщины из demimond’а, театры да рестораны. Киткин успел быстро прожить свое состояние, тратя деньги, а еще более занимая в счет будущих получек. Эти займы заставили его познакомиться еще с одним классом людей, весьма типическим, с петербургскими ростовщиками, гласными и негласными, обоего пола. Сношения, которые устанавливаются между занимающими и этого рода заимодавцами, не отличаются радушием и доброжелательством: ссуды выдаются с трудом, проценты берутся громадные. И покойный Седков только с близких знакомых и верных плательщиков брал полтора процента в месяц, т. е. 18 процентов в год; с других он взимал 120 процентов в год, по 10 процентов в месяц. С артиста Императорских театров Алексеева сама Седкова взимала еще более высокий рост. Седков записал собственной рукою свой расчет с Киткиным: не давать никакого спуску и никакой отсрочки по векселю Киткина к 17 сентября 1873 года в 1 тысячу 400 рублей, обеспеченному двумя другими векселями: Дубельта в 1 тысячу 100 рублей и Эстрейхера в 1 тысячу 500 рублей. В случае неплатежа все эти три векселя подадутся ко взысканию в сумме всего на 4 тысячи рублей. Впрочем, если бы Киткин уплатил свои 1 тысячу 400 рублей по векселю хотя и позже 17 сентября, но до 1 октября, то следует взять с него никак не меньше 2 тысяч рублей. Таким образом, 600 рублей барыша на 1 тысячу 400 за какие-нибудь две недели просрочки. Разложите эту сумму на год, выйдет до 1132 процентов годовых. С Седковою сношения Киткина были не лучше, чем с мужем, а еще более для него тяжелые. Вы слыхали о том векселе в тысячу рублей, за который получено всего 115 рублей, вексель, который назван был метко господином прокурором векселем Шейлока, векселем венецианским. На занятую сумму Киткин уплачивал исправно по 10 процентов в месяц и принес в феврале за 3 месяца 32 рубля (12 рублей не были доданы), причем вексель старый обменен был на новый. Рассчитываясь с г-жой Седковой, Киткин видел в ней только жадную ростовщицу, а вовсе не красивую женщину; все прочие ее качества, по которым она могла нравиться другим мужчинам, исчезли в виду одного, которое делало ее для Киткина существом далеко непривлекательным.

Сношения ростовщиков с должниками, как я уже сказал, самые бессердечные. С одной стороны, человек молодой, имеющий ресурсы, рассматривается, как овечка, которую надо стричь, и стричь поближе к телу, даже до крови, до тех пор, пока она будет давать шерсть, а перестанет давать, ее можно зарезать. С другой стороны, те, на чьи увлечения и страсти спекулирует ростовщик, не могут не питать к ним чувств ненависти, затаенной злобы, презрения, неутолимой вражды. Таким образом, в форме платежа или неплатежа по векселям ведется жестокий бой, война на жизнь и смерть, неистощимый сюжет для драмы, начиная от времен Аристофана и до наших дней. Сорвать что-нибудь со ростовщика, провести его считается и считалось удалью, молодечеством, похвальной ловкостью. Дурные отношения порождают неправильные, превратные понятия, уродливые нравы. Человек хорошего общества, который весьма честен в отношениях своих к товарищам, который никогда не согласится напакостить знакомому и даже вовсе нисколько никогда не обидит, человек весьма порядочный во всех других отношениях, как только дело дойдет до ростовщика, считает всякое средство, всякую хитрость, как французы говорят, de bonne guerre и не останавливается ни перед какими средствами. Я не одобряю этих чувств и правил, но отличаю их как общеизвестный факт житейский. Киткин человек мало развитый, весьма односторонне образованный. Ростовщиков он сердечно ненавидел. Потеряв свое состояние, он находился в критическом положении, на него постоянно поступали взыскания по векселям; кончался срок векселя Седкова, он боялся попасть в долговое отделение. К нему приносят в гостях, поздно вечером, записку от г-жи Седковой, записку пригласительную. Он в этот вечер не пошел, но, вдумавшись в записку, счел нужным осведомиться, чего от него хотят. Тон записки убеждал, что его не будут понуждать к уплате. В воротах квартиры Седковой он столкнулся с господином, который после оказался Лысенковым; тот же господин появился в вокзале царскосельской железной дороги, где расположился завтракать Киткин в ожидании, пока не вернется домой Седкова, которой он дома не застал. При посещении Киткиным квартиры Седковой Лысенков присутствовал. Седкова объяснила, что муж ее умер, оставил завещание, на котором не достает одного свидетеля, и просила подписаться. Лысенков вступился как нотариус, поддерживая просьбу Седковой.

Первое движение Киткина, как всегда бывает, было благородное: нет, не хочу, после чего он и ушел, несмотря на то, что тут же Седкова озлобилась, пригрозила векселем. Затем, пришло раздумье; появились мысли вроде таких: какой же я дурак. Седкова зла, она меня доймет, свидетель найдется, вместо меня, кто-либо другой. Вместе с тем, у Киткина должна была быть еще большая, чем у Бороздина, уверенность в том, что завещание настоящее, но только неформальное, еще больше уважение к авторитету нотариуса Лысенкова. Эти соображения смешивались с тем особенным враждебным к ростовщикам настроением, которое можно было теперь выместить на Седковой, заставив ее вернуть хотя часть лихвенных взятых процентов. Он человек молодой, весьма прямой, быстро решающий. Вмиг он решился и послал Седковой свой ультиматум, свою картель — возврат своего векселя и вдобавок 300 рублей. Он становится в положение диктующего условия, смело и бойко сразу; он присовокупляет: а иначе мне это будет известно. Но что же ему известно? Что ему предлагали подписаться на духовном завещании — и только. По всему его прошлому нельзя заключить, чтобы он имел намерение воспользоваться открытым ему обстоятельством перед Седковой, он только намекал, что мог бы воспользоваться. Условия его в самом деле не очень большие: его не убоялись, с ним поторговались и дали 200 вместо 300. Подписавшись, Киткин не входит вовсе в сношения с другим подсудимым, не связывается с ними, держит себя особняком, он видит только раз Бороздина. Его заботит только желание уехать в Тамбовскую губернию, но его задерживают, говорят, нужно явиться в суд для допроса о завещании. Тогда он нашел, что от него еще требуется услуга, что он опять в положении стороны, предлагающей условия и берущей откуп. Опять он ставит вопрос — резко, прямо, без обиняков; резка только форма, требования невелики: опять только двести рублей. Седкова дает ему расписку на эти 200 рублей, 3 июня обещает уплатить после допроса в суде. Она тогда всем остальным заплатила, но ему не хотела отдать, так что, чтобы получить уплату, он должен был пригрозить ей подачею иска к мировому судье. В деле составления завещания Киткин последнее звено, мало связанное с остальными лицами той же группы. Он имел с ними только ту связь, что явился вместе с Петлиным на суд и подписал допрос.

Когда вы будете судить, гг. присяжные заседатели, я полагаю, что вы примете в соображение следующее: как последнему в ряду подсудимых, к нему идут все доводы, приводимые в пользу всех остальных подсудимых. Он не мог иметь ясного понятия о том, что завещание фальшиво; ему предлагали его как настоящее, но только не формальное. Он же первый при следствии сделал признание во всем. Примите еще во внимание его молодость, его искреннее раскаяние. Киткин, действительно, раскаялся, он сознает все безобразие своего проступка, дайте ему средства загладить этот проступок. Окажите ему такое же снисхождение, в каком вы не отказываете попадающимся по крайности и нужде в кражах и мошенничествах людям из простонародья. Пощадите его, господа присяжные заседатели.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Сердцу человеческому свойственно при всяком падении искать змия-искусителя. Человек не думает, что этот змий-искуситель в большей части случаев сидит в нем самом; нет, он непременно ищет его вне себя. Я нисколько не был озадачен, что все подсудимые желали стать в такое положение, что хотя они виноваты, но был змий-искуситель, был злой гений, и этот злой гений — нотариус Лысенков. На эту тему говорили не только подсудимые, не получившие юридического образования, но даже и бывший член окружного суда господин Бороздин. К сожалению, и представитель обвинительной власти по отношению к Лысенкову также стал на эту точку, он также прямо назвал его злым гением, который устроил все дело, задумал план, завлек всех подсудимых, получил от этого большие выгоды, одним словом, это есть то злое начало, которое привлекло всех остальных подсудимых на эту позорную скамью. Я, господа присяжные, как вы видели, во время почти всего судебного следствия сохранял молчание, но должен вам теперь сказать, что, как говорится в книге Иисуса сына Сирахова, есть два рода молчания: есть молчащий, который не ведает ничего, есть молчащий, который ведает время. Мое время теперь наступило. Но прежде чем разбирать, действительно ли Лысенков был здесь змием-искусителем и надо ли было кого и на что искушать, мне необходимо рассмотреть самое дело, его объем и размеры того преступления, которому вы должны произнести ваш приговор. Я должен обратить внимание на следующее обстоятельство: из обвинительного акта вы изволили усмотреть, что подсудимая Седкова предана суду по двум преступлениям, а именно по подлогу завещания от имени мужа и по получению денег по подложным чекам. Остальные подсудимые преданы суду за участие совместно с ней в первом только преступлении, а вовсе не во втором. О втором преступлении хотя упоминалось на судебном следствии, но в речи г. прокурора о нем не было ничего сказано, между тем как для меня в настоящее время существенно важен взгляд именно на это преступление.

По моему мнению, то преступление, о котором вы до сих пор слышали из прений, именно подлог завещания, конечно, существует с точки зрения юридической, но с бытовой, практической стороны настоящего дела, оно совершенно ничтожно; напротив, все значение имеет первое преступление. По подложному завещанию г-жа Седкова делалась наследницей всего имущества мужа, и вот за что ее преследуют. Но в самом ли деле она наследница? Она присвоила себе имущество, но каким образом? Она вынула деньги по подложным чекам и захватила драгоценные вещи и другие ценные бумаги. Все это она сделала вовсе не вследствие того, что она признана наследницей, вовсе не вследствие духовного завещания. На другой же день после смерти мужа, когда не готово еще было фальшивое завещание, она получила по чекам 28 тысяч, а через несколько дней всего 31 тысячу, но она получила их вовсе не как наследница. Вы можете уничтожить это завещание, его нельзя не признать подложным, но с чем же уйдет теперь законный наследник? Вот если бы получения по фальшивым чекам не было, тогда другое дело, так что в бытовом отношении нельзя упускать из виду этой точки зрения. Вы должны с бытовой, практической стороны смотреть на дело; вы охраняете, конечно, закон, но вместе с тем вы охраняете и лиц частных, которые терпят от преступления. В самом деле, потерпели ли законные наследники от составления духовного завещания? Нет, имущество самое ценное, наличные деньги, лучшие векселя и другие вещи, все это законные наследники потеряли бы и тогда, если бы завещания составлено не было; так что и не будь завещания, практическое положение наследников одно и то же. У них остается мираж, деньги куда-то спрятаны, говорят, будто бы большая часть капитала пошла под векселя, но лучших векселей нет, потому что по банковым надписям они переданы, проданы, дисконтируются и т. д., потому что размеры дела, в котором обвиняются подсудимые, сводятся с бытовой стороны к весьма скромным рамкам. Но этого мало; для меня это точка отправления имеет еще следующее огромное значение: если г-жа Седкова, как несомненно доказано, взяла по текущему счету все капиталы мужа, взяла драгоценности и т. д., то возникает вопрос: зачем же нужно было фальшивое завещание? Суд говорит при этом, что капитала после Седкова не осталось, а осталась движимость, равнявшаяся 10 тысяч рублей. Ответ может быть только один: для большого спокойствия, для того, чтобы, если явится кто из наследников и станет доискиваться, не осталось ли чего-нибудь, она могла бы прямо сказать: нет, я полная наследница. Заметьте, что ей не предстояло той опасности, которая обыкновенно бывает в подобных случаях. Ведь у Седкова не было недвижимого имущества, которое скрыть нельзя, все было движимое, во-вторых, вы знаете, как он наживал свое состояние.

Я спрашивал брата и наследника, знал ли он состояние покойного; он говорит: нет, даже и приблизительно не знал. Так что составление духовного завещания имело собственно практическое значение в смысле только спокойствия, ограждения себя от длинных переговоров. Для меня это очень важно, потому что г-жа Седкова, как было здесь доказано, женщина практическая, расчетливая и даже скупая. Прочит ли она те тысячи, о которых говорит, за то, чтобы иметь такой акт, который не дает ей ничего существенного в ее материальном положении? И из слов ее выходит, что на деле фальшивого завещания она издержала почти все деньги, взятые с текущего счета, едва ей осталась 1/4 часть, около 7 тысяч рублей. Между тем как состояние Седкова, заметьте, состояло из векселей на 180 тысяч рублей. Ведь вексель векселю рознь, есть такие, которые не стоят цены той гербовой бумаги, на которой написаны, и вы слышали поверенного гражданского истца, который говорит, чти это векселя ничтожные, векселя людей несостоятельных, за которые дают 5 коп. за рубль, а за другие и ничего не дадут. Стало быть, главное наследство Седкова состояло в капитале 31 тысяча рублей и в разных драгоценностях, которые она все выбрала, и что же мы видим? Она, которая по закону наследница 1/4 части, она делает подлог и истрачивает для этого на другой же день 5 или 6 тысяч, затем еще несколько тысяч и остается при том, что и без того ей следовало по закону. Но ведь не наивная же она женщина, а хорошо знающая, что такое денежные расчеты. Вот как важно для нас взять за исходную точку два преступления; только тогда вы увидите, что первое стоит совершенно независимо от подложного завещания, которое является впоследствии какою-то ограждающей ширмой, и ширмой весьма прозрачной, благодаря которой наследники сейчас же могли добраться до состояния Седкова. Не будь этой ширмы, все пути были бы тогда отрезаны.

Затем мне необходимо сказать несколько слов в отношении второго преступления с его юридической стороны, так как необходимо рассмотреть степень участия г. Лысенкова в этом преступлении. Домашнее завещание, для которого необходимы 2 или 3 свидетеля, как известно, могло быть совершено без всякого участия г. Лысенкова. Духовное завещание имеет свои оригинальные стороны; оно резко по своей конструкции отличается от других видов подлога: составленное уже, оно не имеет такой силы, как, напр., всякое долговое обязательство, которое тотчас за составлением может быть передано другому и, представленное в суд, имеет полную силу. Духовное завещание ничего не значит до тех пор, пока свидетели не явились в суд и не подтвердили свои показания; следовательно, по оригинальности этого акта выходит, что подлог собственно совершается в этот момент, т. е. при утверждении его в суде. Я перехожу к тому обвинению, которое тяготеет над Лысенковым. Позвольте вам напомнить общий абрис того, на чем основано обвинение со стороны обвинительной власти. Оно основано не на таких доказательствах, по которым судья должен судить о деле. Хотя присяжным заседателям и дано верховное право взять и разрешить по своему усмотрению, но собственная совесть говорит, что они не должны произносить грозного приговора по какому-то неопределенному впечатлению, а должны в базисе иметь все-таки доказательство, дать себе строгий отчет. Закон не требует отчета гласного, на письме, но ваша присяга требует, чтобы вы дали его себе внутренне. Этот взгляд на приговор до такой степени распространен везде в мире, где только есть власть присяжных, что именно страны самые цивилизованные гордятся тем, что часто отпускают оправданным человека, который по внешнему впечатлению кажется виновным, но нет против него доказательств.

В одном из городов Англии мне показывали человека, с которым никто не имел дела; говорили, что это убийца. На мой вопрос: как же его не осудили?— мне с гордостью отвечали: его предали суду и оправдали; вот видите ли, какая у нас свобода. И в самом деле, этим только мы можем считать себя обеспеченными; вы сегодня присяжные, а завтра над вами может так же тяготеть обвинение. Взвесьте же данные настоящего дела и скажите, в чем тут есть доказательства? Свидетелей здесь нет, так как свидетельскими показаниями можно разве утверждать время смерти Седкова. Но это время не важно. Из чего нам хлопотать, когда все участвовавшие в составлении завещания сознаются, что оно подложно, что оно возникло после смерти Седкова? Итак, материальных улик против Лысенкова нет; на чем же основано все его обвинение? Оно построено лишь на показаниях других подсудимых. Но я вам должен сказать, гг. присяжные заседатели, нисколько не оскорбляя этих подсудимых, что везде, в самых развитых странах показание подсудимых есть самый слабый, шаткий источник; принято даже ничего на нем не основывать, руководствуясь такими твердыми началами. Правильность показаний свидетелей гарантируется ответственностью, как религиозной, так и гражданской. Какой же залог у вас есть, когда вы слушаете показания подсудимых? Разве они подвергаются ответственности? Даже о нравственной ответственности их трудно говорить, когда сам закон установил, что молчание подсудимых не должно быть вменяемо им в вину, что председатель суда не может добиваться от них ответов. Наконец, что же вы хотите от людей, которые находятся в волнении, которых главный интерес — оградить себя, если не оправдать, то предстать перед вами в менее ненавистном виде, показать, что они слабы, что не будь злого гения в лице такого-то, и быть может, они не совершили бы преступления.

Между тем представитель обвинительной власти произнес речь таким образом, что сначала представил просто картину действий Лысенкова как главного двигателя преступления, но вместо того, чтобы прежде всего разобрать тот материал, на основании которого он строит здание, прямо начал строить его и, построив искусно, конечно, произвел на вас впечатление. С полным уважением к г. прокурору я позволю себе сказать, что если мы вспомним содержание обвинительной речи, то увидим, что представитель обвинительной власти гремел, но не поражал молнией. Сказано было сильно, но все доводы взяты из показаний самих подсудимых и некоторые из этих показаний г. прокурор разбирал подробно, рисуя общую картину преступления. На этих показаниях я должен остановиться и проверить, насколько они заслуживают вероятия. Я, господа присяжные, вовсе не хочу сказать, что Лысенков не виноват, нет, мы являемся не с таким тоном; мы являемся с поникшей головой, с краской на лице. Лысенков действительно поступил дурно, скверно, так что каков бы ни был исход дела, ему загражден тот круг, в котором он до сих пор жил. Он не отрицает, что знал о подложности завещания и не только не обнаружил этого, а по тем или другим мотивам принял его и даже содействовал дальнейшему движению, а не надо забывать, что закон уголовный считает преступление какою-то зачумленной вещью. Ответственности по закону подвергается не только тот, кто совершил преступление, но и тот, кто хотя одним пальцем приткнулся к этой зачумленной вещи; поэтому Лысенков, сказавши даже то, что он сказал, знал, что в глазах строгого закона, юридически он все-таки признал себя виновным. Быть может, объяснения его кратки, но они выражают все существенное; он себя не оправдывает. Войдите в его положение, и вы поймете, что ему трудно много говорить, как человеку, занимавшему официальное положение в обществе, теперь же сидящему на скамье подсудимых; наконец, его характер, может быть, такой, что он хотел бы объяснить более подробно мотивы, увлекшие его в преступление, но у него язык не поворачивается. Это человек, который по слабости, по излишнему увлечению раз сделал такой шаг и думал: что же, я тут стороною стою; пусть все идет мимо меня, я умываю руки. Но, к сожалению, закон уголовный не позволяет умывать руки тем, кто прикоснулся к преступлению. Прежде всего я считаю нужным определить, получил ли Лысенков те деньги, о которых говорит Седкова, или нет.

Мне кажется, это самый логичный путь прений, потому что если мы придем к заключению, что он денег не получил, тогда полно вероятия его объяснение о том, какую роль он играл в деле. Если же он деньги получил, тогда, конечно, вероятно, что он играл значительную роль в преступлении и действие из корыстных побуждений должно навлечь на него строгую кару суда. Посмотрим, какие это деньги получил он от Седковой. Я вам уже объяснил простым логическим приемом всю невозможность предположения, что за утверждение завещания, которое ей, собственно, не нужно, так как и без того все у нее в руках, Седкова могла дать чуть не 3/4 всего имущества для получения того, что она и без того получила бы по закону. Мне могут возразить, что ей это не пришло в голову, что она видела всю силу в завещании и могла раздавать деньги. Я вовсе не желаю винить г-жу Седкову; напомню вам, что здесь было говорено о характере г-жи Седковой, что она ростовщица, скупая, жадная. Ее трудно винить. В какой среде она взросла, что видела всю жизнь вокруг себя — чем же иным она могла быть? Но для меня все-таки важен тот факт, что мой клиент имел дело не с наивной, растерявшейся женщиной, а с лицом, весьма определившимся и знавшем, что оно делает. Это лицо, которое знает деньги, любит их. Г‑жа Седкова, сколько бы горя она ни вынесла, тем не менее сама могла заниматься такими же оборотами, как ее муж. Мы видели здесь одно лицо, которое говорило, что Седкова должна была получить на взятых им у нее 500 рублей через год 300 рублей процентов и 200 капитала, т. е. 100 процентов выгод. Часто два, три факта, вынутые из тысячи, лучше целой массы подробностей, потому я ограничусь весьма немногими примерами. Бороздин просит у нее хотя 15 рублей, она и того не дает; к Киткину попадает каким-то образом ее вексель — она тотчас публикует в газетах, что от ее имени ходит подложный вексель, чтобы все знали, что она не заплатит. По ее собственным словам, она дает вознаграждение свидетелям уже тогда, когда завещание было утверждено, до этого, если и давалась, то сравнительно ничтожная сумма; так, дала Тенису 5 рублей, Медведев же ничего не получил, а когда был род крестин завещания, она дала ему 70 рублей.

Итак, это лицо скупое, знающее цену деньгам и раздающее их только тогда, когда уже все было готово. После всего этого эта же женщина говорит, что на другой день после смерти мужа она дала Лысенкову 6 тысяч рублей, затем 3 и 4 тысячи и, наконец, 5 тысяч. За что же это, что он сделал? Что привез свидетеля Бороздина, но что это за услуга! Она могла сказать: помилуйте, Киткин просит 200 рублей, но дорожится, а вдруг буду платить вам 10—15 тысяч, за что же это? Ведь вашей подписи тут нет. Между тем, по словам ее, она дает на другой же день 6 тысяч рублей. Вот первая невероятность. Ни логика, ни характер Седковой не допускают этого. Но нет ли в счетах Лысенкова, в его оборотах указаний на то, что в это время он получил такие деньги, происхождения которых объяснить не может? Господин прокурор отчасти употребляет этот прием; он говорит, что Лысенков дает объяснение довольно странное тем деньгам, которые внесены им в общество взаимного кредита, что число странно совпадает и цифры похожи. Признаюсь, я не ожидал такого возражения. Конечно, 2 тысячи похожи на 3 тысячи, но все деньги похожи одни на другие. Какая же тут улика? Мы знаем, что Лысенков получил от отца 10 тысяч рублей, это доказано векселем, выданным сестрам; почему же мы станем уверять, что не те самые деньги вносились им в текущий счет, а деньги Седковой? К счастью, у нас есть случайная возможность доказать неотразимо, что у него были такие деньги на текущем счету; источник мы можем ясно доказать; мы представим квитанцию от Юнкера, где он разменял билет на 6 тысяч рублей 31 мая, но ведь 31 мая Седкова не имела денег, как видно из ее показания, а главное, по чекам конторы Жадимировского и Баймакова. Господин прокурор опять указывает на то, что у подсудимого были долги,— как же он будет вносить деньги отца на текущий счет, а не будет платить долги? Но если даже признать прием этот правильным, то точно также можно сказать: отчего же деньги Седковой он должен был вносить на текущий счет, а не платить ими долги? Я скажу только одно, что деньги вносятся тогда на текущий счет, когда не предстоит немедленной уплаты, так как это представляет известные выгоды.

Далее как-то вычислил г. прокурор, что у Лысенкова осталось всего 75 рублей на свою потребность на три месяца. Но разве он все деньги вносил на текущий счет? Ведь были у него нотариальные доходы, слагающиеся из мелочных сборов по 2, по 3 рубля за засвидетельствование доверенностей; станет ли он ежедневно бегать с этими мелкими суммами, вносить их на текущий счет, для того, чтобы через час опять вынуть. Это немыслимо. Разумеется, у него были ресурсы, которыми он жил. Теперь нам необходимо обратиться к другого рода доказательствам, взвесить, мог ли Лысенков быть таким человеком, который бы за деньги сделал преступление, и наоборот, не был ли он лицом, способным по доброте, скажу более, по простоте сделать вещь такую неблаговидную, что на него могла пасть большая тень. Напомнив показания свидетеля Погребова и других, рисующих Лысенкова человеком, имевшим всегда по своему положению, связям, родству, возможность выйти из денежного затруднения, в которое он был поставлен тем, что поручился за приятеля и должен был за него платить, защитник обратился к вопросу о 10 тысячах рублей, полученных Лысенковым от отца на уплату долгов. Деньги эти были даны ему охотно, немедленно, а взявши раз, он мог всегда, в случае необходимости, обратиться к отцу за помощью. Выдача сестрам векселя на эти 10 тысяч рублей вовсе не представляла собою ничего унизительного для Лысенкова и служит только доказательством его честного образа действий. Это объясняется таким образом: после смерти отца все имущество должно было быть разделено между братьями и сестрами, и он не считал себя вправе брать свою долю ранее, чем отделились другие, не обеспечив своих родных тем, что взятые им 10 тысяч рублей пойдут в счет раздела. Что Лысенков не был тем лицом, которому вручены были фонды для осуществления преступного предприятия, доказывает, между прочим, тот факт, что ведь подсудимые за получением денег обращались не к нему, а к самой Седковой. Что касается до 500 рублей, полученных им от Седковой на расходы по утверждению завещания, из которых 185 рублей издержаны Лысенковым, то это такая ничтожная сумма в сравнении с тем обвинением, которое падает на Лысенкова, что, конечно, никто не признает ее вознаграждением за оказанную им Седковой услугу. Деньги эти могли быть им оставлены на какие-нибудь мелочные расходы или просто взяты в виде куртажа.

Таким образом, нет никаких данных, которые бы давали возможность видеть в Лысенкове человека, действовавшего из корыстных побуждений и игравшего роль злого гения во всем этом деле. Видеть в Лысенкове змия-искусителя, ссылаться на его авторитет могли бы подсудимые Тенис и Медведев, которые этого, однако, не делают, но никак не остальные подсудимые. Достаточно быть человеком, не лишенным здравого смысла, чтобы понять то, чего не понял Петлин: что нельзя удостоверить своею подписью то, чего в действительности не было, хотя бы тут было сто нотариусов. Объяснение Киткина, что он не видел в подписании завещания ничего противозаконного благодаря участию в нем официального лица — нотариуса Лысенкова — также неправдоподобно. Он дал свою подпись только тогда, когда получил вексель и деньги, следовательно, он был искушаем не подсудимым Лысенковым, а своими собственными обстоятельствами. Что касается до Бороздина, то ему менее, чем кому-либо из подсудимых, позволительно оправдывать свои действия влиянием Лысенкова; он как агент акционерного общества, бывший член окружного суда мог бы сам поучить любого нотариуса.

Обратив внимание на то, что составление завещания вовсе не требовало особых юридических познаний, что присутствие Лысенкова не было вовсе для этого необходимо, тем более, что в руках Седковой находился черновой проект, составленный Петровским, защитник признает, что Лысенков, стоявший в стороне в момент составления завещания, неправ в том, что, зная о подложности завещания, принял его и содействовал отчасти его осуществлению. Но ввиду отсутствия корыстной цели со стороны подсудимого, действовавшего по слабости, доброте и в силу тех отношений, которые существовали между подсудимым Лысенковым и Седковой, положение его в настоящем деле представляется таким, в котором рука судьи, занесенная для того, чтобы поразить виновного, должна пасть на безвинного. Если, заключает свою речь защитник, вы, господа присяжные, задаетесь мыслью, кто же, если не Лысенков, тот злой гений, то злое начало, которое устроило все дело, то мы на это можем дать один простой совет: это был сам М. Седков. Богатство бывает двоякого рода: одно богатство есть благословение Божие, это то, которое приобретается трудом, строгою экономией, строгим удержанием страстей; но есть и другое богатство, которое, по народным понятиям, есть богатство проклятое, дьявольское, которое приобретается путем разорения ближнего, путем вытягивания у них последней капли крови, как это делают все ростовщики, которые разоряют людей вконец, берут сто на сто в год и на тройную сумму векселя. Этим-то путем, как известно, приобретал свое состояние и покойный Седков. Эти-то проклятые деньги никогда не дают счастья; на них непременно лежит клеймо горя и бедствий. Я не буду слишком смел, если скажу, что будь Седков человек честный, умеренный, оставивший скромный достаток, ни у кого не поднялась бы рука участвовать в подложном завещании от его имени. О том, что подсудимые большей частью питали к нему ненависть, говорил уже мой предшественник. Ведь это люди, которых он эксплуатировал, и ненависть их переходит после его смерти на остававшееся проклятое состояние. Да ведь это наше добро, тут наши деньги, он с нас собрал пот и кровь, думают подсудимые, можно употребить их так, как хотим. Затем, нам же представлялась сама Седкова. Гг., вы слышали, как муж держал ее, он развратил ее в смысле общественном, сделал конторщицею, участницей во всех своих мерзких оборотах.

Итак, состояние это возбуждало ненависть. Если, сколько я понимаю, Лысенков действовал отчасти из сострадания, по свойственной всем человеческой слабости, то оттого, что это Седковское добро, чтобы оно не пошло в его род. И вы видите, к чему привело все это добро: оно привело к тому, что столько лиц, весьма порядочных, находятся на скамье подсудимых, сама жена покойного сидит здесь, опозоренная в глазах общества. Не знаю, принесет ли это состояние счастье его брату,— сомневаюсь; но до сих пор мы видим только, сколько оно принесло всем горя. Заключая защиту подсудимого Лысенкова, я не буду распространяться; вы люди развитые, вы знаете, как надо произносить приговоры, когда вина человека по строгому закону подходит под определение преступления, но есть такие обстоятельства, такие поводы, обусловливавшие совершение преступного деяния, что приложить к ним карающий закон, обвинить человека было бы тяжело и даже несправедливо. На этом основании вам закон представил безусловно право, не объясняя причин, объявить оправдательный приговор, т. е. не вменять подсудимому его действий, хотя бы они и заключали в себе признаки преступления. Мне кажется, что в данном случае вы имеете такого виновного в лице подсудимого Лысенкова, и если вам будут говорить о строгости закона, о том, что факт нужно непременно карать, то я бы вас просил иметь в виду одно евангельское слово: «не человек для субботы, а суббота для человека», не человек для строгого закона, а закон создается для людей, и когда мы видим, что для данного человека, в данном случае, положение закона будет несправедливо, тогда мы по совести можем ответить: нет, не виновен.

Стороны еще раз поменялись возражениями, причем присяжный поверенный Языков подробно разбирал речи своих противников в отношении подсудимой Седковой и опроверг приведенные ими против нее доводы.

Из всех подсудимых правом последнего слова воспользовались только двое: Седкова и Бороздин. Седкова сказала: «Я виновата — судите меня». То же сказал и Бороздин.

Присяжные заседатели признали, что духовное завещание и чеки, по которым получены деньги, подложны. Седкова, Тенис и Медведев признаны невиновными, Лысенков — виновным в том, что составил подложное духовное завещание, не будучи, однако, главным распорядителем, причем признан заслуживающим снисхождения, а остальные подсудимые признаны виновными в сообщничестве; Петлину дано снисхождение, а относительно Киткина и Бороздина присяжные заседатели прибавили: «но вынуждены крайностью».

На основании вердикта присяжных заседателей окружной суд постановил: Седкову, Тениса и Медведева признать по суду оправданными; Лысенкова и Бороздина лишить всех особых прав и преимуществ и сослать на житье в Архангельскую губернию; Петлина исключить из военной службы, лишить его знаков отличия, личных прав и преимуществ и сослать также в Архангельскую губернию; Киткина по лишении всех особенных прав и преимуществ сослать также в Архангельскую губернию. Ввиду явки Киткина с повинной представить о нем на Монаршее усмотрение и ходатайствовать о замене наказания заключением в крепость на год и 4 месяца с лишением некоторых прав; признать завещание и чеки подложными.

Суду преданы: фридрихсгамский купеческий сын В. К. Шеньян, потомственный почетный гражданин М. Н. Синебрюхов, петербургский мещанин В. Я. Лангваген, личный почетный гражданин И. А. Сутугин, отставной штабс-капитан барон Б. К. Фитингоф, дворянин Р. И. Ланге, почетный гражданин Э. Ф. Бреме, кронштадтский мещанин А. И. Емельянов, обвиняемые в преступлениях, предусмотренных 1154, 1155, 354 и 362 статьями: Уложения о наказаниях; князь Д. Д. Оболенский и личный почетный гражданин И. И. Суздальцев, обвиняемые в преступлениях, предусмотренных 13 и 1690 статьями Уложения о наказаниях. Председательствовал председатель суда А. М. Кузьминский, обвиняли товарищи прокурора г. Васильев и А. А. Саблин. Гражданскими истцами выступили присяжные поверенные Семкин, Белецкий, Шнеур, Соколов и Потехин 1-й. Защищали: Шеньяна — присяжный поверенный А. М. Бобрищев-Пушкин; Синебрюхова — присяжный поверенный князь В. А. Кейкуатов; Лангвагена — присяжн. поверенный В. И. Жуковский; Сутугина — присяжный поверенный С. А. Андреевский; Фитингофа — присяжный поверенный Н. П. Карабчевский; Ланге — присяжный поверенный г. Тиктин; Бреме — присяжный поверенный г. Леонтьев и помощник присяжного поверенного И. А. Соколов; Емельянова — присяжный поверенный Мазаракий; Суздальцева — присяжн. поверенный А. Я. Пассовер и князя Оболенского — присяжный поверенный В. Н. Языков и князь А. И. Урусов.

Обстоятельства дела изложены в обвинительном акте следующим образом: 9 февраля 1879 года состоящие при правлении частного Кронштадтского коммерческого банка депутаты Казин, Мейер и Буртон заявили прокурору Петербургского окружного суда о том, что при внезапной ревизии банка, произведенной в Кронштадте 2—4 февраля, ими обнаружены в делах банка большие беспорядки и злоупотребления, а именно: неправильная выдача частным лицам ссуд и растрата как неприкосновенного капитала банка, так и принадлежащих частным лицам капиталов, отданных в банк на хранение. При производстве возбужденного по этому поводу предварительного следствия осмотром кассы банка заявление депутатов вполне подтвердилось. В кассе оказалось наличных денег 502 рубля 50 коп. и на 145 рублей принадлежащих банку процентных бумаг (фонды); ни складочного (основного) капитала, который по уставу банка должен быть в 500 тысяч рублей, ни запасного, который в дневном отчете 5 февраля означен в 21 тысячу 728 рублей 64 коп., ни резервного — по отчету в сумме 35 тысяч 868 рублей 97 коп., не найдено; из вкладов на хранение не оказалось процентных бумаг на сумму 193 тысячи 600 рублей. Из процентных бумаг, представленных в залог по ссудам всего в сумме 17 тысяч 215 рублей, в кассе общества найдено только на 500 рублей, из процентных бумаг, представленных в обеспечение социального текущего счета всего в сумме 63 тысячи 197 рублей, оказалось налицо только 6 билетов 2-го внутреннего займа и выставлено обратно выданных по чекам на 1 тысячу 700 рублей, а все остальные в перезалоге. Наконец, из векселей, найденных в учетном портфеле банка, оказалось: срочных на 351 тысячу 980 рублей, просроченных на 777 тысяч 730 рублей 25 коп. и на 750 тысяч рублей невыполненных вексельных бланков, причем из числа принятых к учету векселей оказались векселя, выданные членами правления банка.

Возникновение частного Кронштадтского коммерческого банка относится к 1872 г. Первоначально правление банка было избрано из числа учредителей, но во второй половине 1874 года состав его изменился, вследствие состоявшегося между бывшим директором правления Дружининым, с одной стороны, и Синебрюховым, Сутугиным и Шеньяном, с другой, соглашения об избрании нового правления и о приобретении для этой цели возможно большого количества акций с тем, чтобы получить возможность осуществить на средства Кронштадтского банка имевшиеся у Шеньяна в виду некоторые крупные операции. Согласно этому условию в состав правления вошли директор Лангваген и члены: Синебрюхов, Шеньян, Лобанов, Книп и Вахтер. Последние трое мало занимались делами банка и вскоре один за другим вышли из правления, а на их место по желанию Шеньяна были избраны Сутугин, барон Фитингоф и директор банка Лангваген, оставшийся и после избрания в члены директором правления. В этом составе правление банка существовало до самого его закрытия. Дела банка во второй половине 1872 года были настолько хороши, что если бы он прекратил тогда свои действия, то не понес бы никаких потерь, кроме расхода на устройство и обзаведение, начало же неправильных операций банка относится к концу 1874 года, продолжались же они вплоть до 5 февраля 1879 г., т. е. по день закрытия банка. Осмотр книг и документов, произведенный через экспертов, и показания спрошенных следователем свидетелей выяснили следующие злоупотребления:

I. ОПЕРАЦИИ ВКЛАДНЫХ БИЛЕТОВ

Учредители Кронштадтского коммерческого банка, задумав оказать содействие развитию торговли и промышленности города Кронштадта, определили для этого складочный капитал в 500 тысяч рублей, т. е. такой капитал, который соответствовал торговым и промышленным условиям города, и, следовательно, банк учреждался исключительно для местных интересов. Пока банк был верен своей задаче, действия его не представляли ничего неправильного; когда же он уклонился от своего первоначального назначения и принял участие в двух совершенно чуждых для него как для Кронштадтского банка предприятиях, а именно: в постройке Боровичской железной дороги и в сухарных подрядах, то действия его получили иное направление, которое и привело банк к несостоятельности. Спекуляции членов правления банка последнего его состава вовлекли его и в такие операции, участвовать в которых он мог не иначе, как только посредством выпуска вкладных билетов. На основании Устава Кронштадтского коммерческого банка ему разрешалось производить прием сумм на вклады бессрочные и на определенные сроки, т. е. разрешалась такая операция, которая обыкновенно называется операцией процентных вкладов и под которой следует разуметь прием от частных лиц и учреждений наличных денег для обращения из процентов. При получении для этой цели денег банком выдавались вкладные билеты или письменное удостоверение на изготовленном в Экспедиции заготовления государственных кредитных бумаг бланке за подписью директора, бухгалтера, кассира и контролера банка в приеме означенного в этом удостоверении вклада. До 1875 г. операция эта велась правильно, но с этого времени явилась новая операция, которую следует назвать операцией вкладных билетов и по которой выдавались вкладные билеты не за наличные деньги, а под векселя. В выдаче подобных векселей участвовали большей частью члены правления и лица, стоявшие во главе указанного предприятия, почему векселя эти переписывались, а не оплачивались, т. е. обеспечением выпущенных вкладных билетов оставалась постоянно вексельная бумага, которая принимала форму то срочных векселей, то просроченных и непротестованных, то просто невыполненных вексельных бланков. Между тем выпущенные вкладные билеты, попавшие в реализацию во всевозможных формах, должны были, наконец, возвратиться в тот же банк, который их выпустил и который остался по ним должен разным лицам и учреждениям. Возврат этих денег и требование немедленной по ним уплаты и неимение достаточных кассовых средств привело банк к необходимости выпускать новые вкладные билеты уже без всякого обеспечения. Экспертизой установлено, что фиктивных вкладных билетов, как срочных, так и бессрочных, было выдано в 1875 г. на сумму около 425 тысяч рублей, в 1876 — на 932 тысячи 886 рублей, в 1877 — на 2 миллиона 688 тысяч 586 рублей, в 1878 — на 1 миллион 157 тысяч рублей и в 1879 — на 2 миллиона 165 тысяч рублей, а всего на сумму более семи миллионов, из которых на четыре миллиона рублей билеты возвращены, а на остальную сумму находятся в обращении до последнего времени.

II. ПОСТРОЙКА БОРОВИЧСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Личный почетный гражданин Иван Суздальцев, получив в 1872 году концессию на постройку Боровичской железной дороги и не имея средств на это предприятие, обратился в конце 1874 г. к члену правления Кронштадтского коммерческого банка Шеньяну с предложением принять участие в постройке дороги. Результатом переговоров Суздальцева с Шеньяном и Шеньяна с правлением банка было заключение двух условий. Первое условие было заключено словесно между Суздальцевым и Шеньяном, и в силу этого условия Суздальцев обязывался выдать Шеньяну половину прибыли, полученной по реализации всего дела. По первому условию банк являлся участником предприятия Суздальцева, а в вознаграждение за это должен был выдать Суздальцеву для представления в Государственный банк, взамен 50 процентов акционерного капитала, на 321 тысячу рублей вкладных билетов. Условие это было подписано Суздальцевым с одной стороны, председателем правления банка Синебрюховым и членом правления Шеньяном — с другой.

Вкладные билеты были выданы Суздальцеву под векселя родственника его, Мейера, с бланком его, Суздальцева. Обеспечением платежа по векселям должны были служить акции Боровичской железной дороги, которые во время выдачи вкладных билетов не были еще отпечатаны. Между тем дело постройки железной дороги шло плохо и приносило на первых порах большие убытки. Член правления банка Лобанов тогда еще усомнился в надежности этого предприятия и советовал правлению для наблюдения за Суздальцевым командировать кого-либо из своей среды в правление общества Боровичской железной дороги. Командировку эту приняли на себя Шеньян и Синебрюхов, которые вскоре затем вступили в правление общества директорами. Однако же и с их вступлением дело постройки дороги не улучшилось, так как прежде добытые средства истощились, а новых источников не представлялось. В силу такого критического положения своих дел правление общества Боровичской железной дороги в июле 1875 г. обратилось в Кронштадтский коммерческий банк с ходатайством о выдаче денежной ссуды в сумме 175 тысяч рублей. По этому поводу между правлениями банка и железной дороги состоялось новое соглашение, по которому банк обязался выдать дороге требуемую ссуду под векселя правления общества, обеспеченные контрактом, заключенным Суздальцевым с двумя лондонскими маклерами на продажу облигаций Боровичской железной дороги. Между тем ни акции, ни облигации дороги в продажу не пошли и у банка не было никакой надежды получить платежи по векселям, представленным к учету Суздальцевым. Несмотря на это, члены правления банка продолжали участвовать в постройке дороги и от времени до времени открывали обществу новый кредит.

При рассмотрении счетов банка с обществом Боровичской железной дороги было обнаружено, что сумма необеспеченного долга последнего простиралась к 5 февраля 1879 г., т. е. ко дню закрытия банка, до 424 тысяч 731 рубля 5 коп.

С таким выводом согласился и сам Суздальцев, признавая сумму долга Боровичской железной дороги банку в 400 тысяч рублей, но из них необеспеченными лишь 160 тысяч рублей.

Привлеченный к следствию по обвинению в получении из банка заведомо подложных вкладных билетов на постройку и эксплуатацию Боровичской железной дороги, бывший председатель правления общества этой дороги Суздальцев, не признавая себя виновным, объявил, что вкладных билетов для себя он из банка не получал, а брал их исключительно для общества Боровичской железной дороги, причем полученные билеты всегда оплачивались или векселями, или денежными взносами, или же платежами за счет банка третьим лицам; что при расчетах с обществом конкурсное управление по делам Кронштадтского коммерческого банка признало общество должником банка в сумме 290 тысяч 800 рублей и возвратило обществу векселей на 522 тысячи 917 рублей 74 коп., почему не только оставшаяся за обществом сумма вкладных билетов, но и вся сумма долга была с избытком покрыта векселями общества.

Такое объяснение Суздальцева опровергается, между прочим, следующими данными.

В письме от 1 ноября 1876 года, характеризующем его отношения к банку и к обществу Боровичской железной дороги, он пишет Синебрюхову: «Ведь надо же что-нибудь делать, иначе боровичское дело погибнет; а я не имею права оставлять теперь дело на произвол судьбы, и притом такое дело, которое легко вам может пособить. Если Кронштадтский банк бессилен, то надо выдумать другие комбинации. Думая серьезно обо всем этом, я пришел к убеждению, что, в видах общих интересов, мне лично лучше стоять вне круга действий банка, а иначе все мои операции, особенно с вашими векселями, принимают и для меня, и для вас неблаговидный оттенок, и в случае какой-либо беды, чего Боже сохрани, могут сильно повредить и мне, и вам. Вот почему я и посылаю вам сегодня как председателю правления Кронштадтского банка отказ мой от звания депутата. Я в большом страхе за 11 ноября».

Таким образом, лица, составлявшие правление Кронштадтского коммерческого банка и правление общества Боровичской железной дороги, были одни и те же; средства, которыми располагали дорога и банк, были те же самые; эти средства переходили из одного учреждения в другое через концессионера и учредителя дороги Суздальцева, для которого поэтому интересы обоих учреждений были одинаково близки. Отсюда очевидно, что Суздальцев не мог не знать, при каких условиях производилась выдача банком вкладных билетов.

Обвиняемый Владимир Шеньян показал, что, затратив на Боровичскую железную дорогу 175 тысяч рублей, члены правления банка надеялись впоследствии возвратить эту сумму, и потому, при неимении средств у Суздальцева, стали строить дорогу хозяйственным способом, исключительно на средства банка. Сперва ссуды производились наличными деньгами, которых выдано было около 200 тысяч рублей, а затем за неимением наличных денег стали выдаваться вкладные билеты. Ссуды выдавались Суздальцеву без обеспечения, и он под разными предлогами уклонялся от выдачи векселей.

III. ВОЕННОЕ КОМИССИОНЕРСТВО

Договор товарищества на вере под названием «Военное комиссионерство» состоялся 12 декабря 1874 г. Учредителем этого товарищества был отставной штабс-капитан Шавров, полным товарищем назначен был по договору генерал-майор Бачманов, а остальные участвовавшие в договоре лица были вкладчиками. По предложению одного из вкладчиков, Герарда, член правления Кронштадтского банка Шеньян, а затем по приглашению этого последнего председатель правления банка Синебрюхов и член правления Сутугин вступили в означенное товарищество. Складочный капитал товарищества был определен в 150 тысяч рублей, и заведование его делами возлагалось на особое правление. Из всей суммы складочного капитала 129 тысяч 500 рублей должны были внести Шеньян, Синебрюхов и Сутугин, которые и были избраны членами правления с правом 17 из ста голосов каждый. Уже это одно обстоятельство указывало, с одной стороны, на то, что Шеньян, Синебрюхов и Сутугин вступили в товарищество с людьми, не располагавшими большими капиталами, и что, следовательно, сами рассчитывали получить необходимые для этого предприятия средства из кассы банка, а с другой стороны, на то, что они же, составляя всегда большинство, будут распоряжаться делами комиссионерства. Заведование конторой комиссионерства Шеньяном и Синебрюховым поручено было Сутугину, но вследствие возникших между Сутугиным и Бачмановым недоразумений, которых не мог устранить Шеньян, постоянно проживавший в Петербурге и наблюдавший за ходом предприятия, дела комиссионерства шли довольно плохо. Ввиду этого Шеньян решил все дело комиссионерства взять в свои руки. Но надежды Шеньяна повести дела комиссионерства с большим успехом, чем их вел Сутугин, не оправдались, так как, по словам Шеньяна, правительство не оказало им той поддержки, которой они от него ожидали — в виде предложения разных заказов на армию. В конце концов комиссионерство понесло убытка до 300 тысяч рублей, 15 декабря 1877 г. дела комиссионерства были прекращены, а в апреле 1879 г. Шеньян свое учредительское право уступил Ергину.

Кредит Военному комиссионерству был открыт в банке по счету разных лиц. В 1877 г. долг банку комиссионерства составляется из просроченных и неоплаченных векселей, денежных выдач за счет Шеньяна и выдач вкладными билетами; покрывается же, главным образом, учетом векселей и возвратом вкладных билетов. В 1878 г. вследствие неплатежа по векселям долг увеличивается до 360 тысяч рублей; часть его затем была погашена возвращенными вкладными билетами и учтенными вновь векселями, но большая часть, а именно 270 тысяч 711 рублей 36 коп., осталась ко дню закрытия банка без всякого обеспечения.

IV. СУХАРНЫЕ ПОДРЯДЫ

Отношения Кронштадтского коммерческого банка к сухарным подрядам, взятым у интендантства, выразились в производстве ссуд в огромных размерах князю Дмитрию Оболенскому и члену правления банка Шеньяну. Сношения князя Оболенского с Кронштадтским банком начались через Шеньяна с 1876 г. и на первых же порах выразились в том, что князь Оболенский через Шеньяна получил из банка на 250 тысяч рублей вкладных билетов для представления их в залог по казенным подрядам. Вкладные билеты были выданы князю Оболенскому под векселя Риттера. Часть этих билетов была вскоре возвращена в банк, а другая, меньшая часть, а именно 80 тысяч рублей, осталась у князя Оболенского, и при наступлении срока векселям он не мог ни произвести по ним уплаты, ни возвратить остальных билетов. Вследствие этого князь Оболенский через своего поверенного Штерна обратился к Шеньяну с просьбой отсрочить долг и вместо векселей Риттера принять векселя его, князя Оболенского, с ручательством его жены и с бланком купца Вейденгаммера. Предложение это было принято, и 26 марта 1877 г. банком получены были от князя Оболенского обещанные векселя, по которым он и до сих пор должен банку 25 тысяч 194 рубля 86 коп. Князь Оболенский хорошо знал, что через Шеньяна он может свободно получать из банка вкладные билеты, а Шеньян надеялся, что князь Оболенский, при своем титуле и общественном положении, может очень выгодно обращать эти билеты в деньги, вследствие чего предложил немедленно князю Оболенскому на несколько сот тысяч билетов, прося достать под них денег. Первая партия билетов, на 500 тысяч рублей, была заложена князем Оболенским за 280 тысяч рублей, из которых 140 тысяч рублей он взял себе для сухарного подряда, а остальные 140 тысяч рублей передал Шеньяну, употребившему их на дела Военного комиссионерства. Вслед за тем Шеньян вступил в сухарный подряд князя Оболенского и в компании с ним начал вести это дело. Первый подряд был взят у интендантства на 800 тысяч пудов по контракту, заключенному 28 июня 1877 г., и был окончен в конце апреля 1878 г., а 13 мая того же года Оболенский и Шеньян взяли уже второй подряд на 300 тысяч пудов.

Со времени вступления Шеньяна в компаньоны князя Оболенского по сухарным подрядам правление банка начало выдавать вкладные билеты, нисколько не стесняясь никакими существующими правилами и нисколько не соображаясь с истинным положением дел банка. Результатом такого отношения к делам банка со стороны правления была выдача Шеньяну и Оболенскому вкладных билетов на громадную сумму — шесть миллионов рублей, из которых ко дню закрытия банком своих операций осталось невозвращенных вкладных билетов на сумму 2 миллиона 545 тысяч рублей.

Привлеченный к следствию в качестве обвиняемого в приеме заведомо подложных вкладных билетов и в выпуске их в обращение, князь Дмитрий Оболенский не признал себя виновным и в оправдание свое объяснил, что вкладные билеты из Кронштадтского банка он получал, через посредство Шеньяна под учет своих векселей и что операцию эту, практикуемую всеми банками, он считал простой гражданской сделкой, так как векселя его служили обеспечением своевременного возвращения вклада. Прямых сношений с банком он не имел, а вел все операции с Шеньяном, которому при всяком требовании выдавал векселя и даже оставлял ему на случай могущей встретиться надобности непрописанных вексельных бланков более чем на 600 тысяч рублей; сверх того, он передал ему наличными деньгами для расчетов с банком несколько сот тысяч рублей и разрешил ему из интендантства брать необходимые суммы. О том же, что билеты в банке не проводятся по книгам и что ему и Шеньяну открыт в банке особый счет, ему вовсе не было известно; между тем из переписки Шеньяна с Оболенским видно, что этот последний, требуя присылки вкладных билетов для сбыта, обещает делать это осторожно, без огласки; в случае отказа в билетах грозит остановкой сухарного производства и крушением банка, высказывает досаду по поводу появившихся в газетах известий о ненадежности дел банка.

Реализация князем Оболенским вкладных билетов совершалась лично им самим или через уполномоченных им лиц путем продажи, учета или залога, притом, главным образом, в отдаленных от Кронштадта местностях, в небольших провинциальных кредитных учреждениях. Если же при реализации у принимавших у Оболенского вкладные билеты возникало сомнение в их действительности, то на запросы, обращаемые сомневавшимися в Кронштадтский банк, правление последнего на основании предварительного соглашения с Оболенским для охранения собственных своих интересов отвечало письменным удостоверением о действительности фиктивных вкладных билетов. Такие удостоверения устраняли всякие сомнения, и князь Оболенский свободно продолжал сбывать или закладывать билеты.

В 1876 г. князь Оболенский вел переговоры с обществом Харьково-Николаевской железной дороги по постройке Сумской ветви, и так как для этой цели ему нужен был заем, то он обратился к Шеньяну и Сутугину с просьбой помочь ему в этом деле. По представлении Оболенским вкладных билетов Кронштадтского банка на 150 тысяч рублей и расписок Государственного банка на 100 тысяч рублей была ему выдана расписка от 7 мая 1876 г. за № 406 на простой бумаге за подписью Сутугина и Шеньяна в принятии этого вклада на хранение, а затем, по просьбе Оболенского, эти последние же препроводили в правление общества Харьково-Николаевской железной дороги заявление о том, что Оболенский внес в Кронштадтский банк на хранение процентными бумагами и вкладными банковыми билетами 250 тысяч рублей. Вклад этот по книгам банка не проведен, когда возвращен Оболенскому, сведений не имеется, и никто из служащих в банке о нем не знает.

По показаниям свидетелей конторщика Стародубского и Вейденгаммера, бывшего поверенного князя Оболенского и управляющего его делами, Оболенский поручал последнему упросить Шеньяна, привлеченного уже в то время к настоящему делу в качестве обвиняемого, принять на себя всю уголовную и гражданскую ответственность за вкладные билеты, обещая ему за это большие выгоды в своих предприятиях; с просьбой такого рода Вейденгаммер, действительно, обращался к Шеньяну от имени князя Оболенского.

Свидетели Стародубский и София Пергамент, занимавшиеся в тульской конторе Оболенского письмоводством по сухарной операции, удостоверили, что князь Оболенский склонял Пергамент дать у судебного следователя благоприятное для него, князя Оболенского, но не согласное с истиной показание об отношениях его к Шеньяну по поводу вкладных билетов.

По объяснению свидетелей Вейденгаммера и Пергамент, князь Оболенский на расспросы их о том, чем обеспечены получаемые им вкладные билеты, уклонялся дать точные объяснения; свидетель же Стародубский удостоверил, что деньги, полученные от сбыта вкладных билетов, князь Оболенский употреблял на свои личные надобности, причем Вейденгаммер заявил, что вся запутанность дел по сухарным операциям произошла от личных долгов князя Оболенского, которые простирались в 1875 году до 800 тысяч рублей, а затем возросли до 5 миллионов рублей.

26 июля 1878 г. в письме своем к Шеньяну кн. Оболенский, упрекая его за перевод денег в Киев Иванову вместо Тулы, пишет: «В Туле, где несколько сот тысяч билетов заложено в банках, где банки могут во всякое время поддержать нас, более чем важно поддержать кредит. Необходимо было именно в эти дни вследствие паники, происшедшей от известных вам статей, выкупить хотя немного билетов. Тула за все отдувается, и вы знаете, сколько уже на средства Тулы выкуплено билетов и в нужное время доставлено денег, и кредит вашего банка важнее, чем беспокойство Иванова. Подумайте, что кредитом вашего банка в Туле должны более всего дорожить мы».

В письме от 5 августа 1878 г. Шеньян уведомляет Синебрюхова, что «сегодня приехал князь Оболенский, которому удалось успокоить пока тульские и орловские банки», и что есть возможность выкупить или обменять в некоторых банках вкладные билеты на векселя, вследствие чего он просит поставить бланк на вексель, уведомляя, что Оболенский дает реверс, что ответствует за платеж. В письме от 28 октября 1878 г. князь Оболенский уведомляет Шеньяна, что в Туле в банках опять ужасное волнение и паника. «Я просто теряю голову,— пишет он далее,— ибо ежедневно могут представить массу билетов. Затем еще в других местах, Минске, и проч., необходимо быстро обменять, иначе оттуда потребуют уплаты. Высылайте скорее для обмена, ибо надо все это скорее делать».

Из дальнейших обстоятельств дела нельзя не заключить с полной достоверностью, что все наиболее влиятельные и деятельные члены правления банка — Шеньян, Лангваген и Синебрюхов — были посвящены в подробности операции князя Оболенского, и что, требуя и получая билеты от Шеньяна, Лангвагена и Сутугина, он, в сущности, заведомо требовал и получал их от банка для дел, в которых он сам принимал живейшее участие. Этот вывод подтверждается и содержанием докладной записки, поданной 30 января 1879 г. князем Оболенским министру финансов, в которой обвиняемый заявляет, что «в минувшую весну ему был открыт кредит в Кронштадтском коммерческом банке под векселя, которые не могли быть своевременно оплачены, вследствие неудовлетворения его интендантством за понесенные им расходы по сухарной операции и что ввиду несвоевременной оплаты векселей банк лишен возможности свободно оплачивать свои векселя, причем существование банка без быстрой и немедленной поддержки правительством делается невозможным. В силу этих тяжких обстоятельств, вызванных несправедливым к нему отношением военного ведомства, он, как могущий нести ответственность за все последствия, ходатайствует об открытии банку особого кредита под предлагаемые им обеспечения».

V. ПРОИЗВОДСТВО ССУД ПУТИЛОВУ

На основании параграфа 17-го Устава Кронштадтского коммерческого банка учет векселей с одной подписью (соло-векселей) без обеспечения кредита процентными бумагами или товарами не допускается. Между тем при рассмотрении книг банка было обнаружено, что 19 февраля и 7 июля 1876 г. банком были учтены соло-векселя Путилова на 155 тысяч рублей, без всякого обеспечения, а так как он не возвратил выданных ему в декабре 1874 г. вкладных билетов на 40 тысяч рублей, а под соло-векселя были получены также вкладные билеты, то сумма всех билетов достигла до 195 тысяч рублей. Из них Путиловым было возвращено на 15 тысяч рублей, а на 180 тысяч рублей остаются в обращении до последнего времени. В конце 1877 г. в погашение своего долга Путилов, не имея возможности возвратить вкладных билетов, представил векселя Кобрина со своим бланком на 185 тысяч рублей и два соло-векселя, один того же Кобрина, а другой свой на 8 тысяч 956 рублей 60 коп.; прежние же свои соло-векселя получил обратно. Обе последние суммы и составляют в настоящее время долг скончавшегося в апреле 1880 г. Путилова Кронштадтскому банку.

VI. ПОЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ КАССЫ БАНКА

При производстве всех вышеприведенных операций члены правления Кронштадтского коммерческого банка пользовались в нем неопределенным кредитом, и произведенные ими позаимствования из кассы банка окончательно опустошили ее. Так, Шеньяном было учтено векселей, выданных ему Синебрюховым и другими лицами, на 880 тысяч рублей, а выданных им самим другим лицам векселей принято банком к учету на сумму более 900 тысяч рублей. В учетном портфеле оказалось большинство векселей, выданных членами правления банка, а именно: векселей Синебрюхова найдено в нем на 390 тысяч рублей, Шеньяна — на 200 тысяч рублей, Сутугина — на 76 тысяч и барона Фитингофа — на 2 тысячи рублей. Произведенной экспертизой обнаружено, что позаимствования Шеньяна начались с ноября 1874 г. и составляли к 1 января 1875 г. 155 тысяч 10 рублей. Все дальнейшие позаимствования в течение этого года составляют сумму 968 тысяч 39 рублей 22 коп. С 1877 года замечается сильное сокращение долга вследствие представления к учету векселей на 92 тысячи рублей. В начале 1879 года представление векселей Шеньяном приняло такие размеры, что если считать их обеспечением долга, то к 5 февраля 1879 г. обеспечение в такой форме превысило долг Шеньяна на 235 тысяч 196 рублей.

Но, чтобы определить настоящее значение такого превышения обеспечения долга, достаточно указать на следующий пример погашения его: векселя Шеньяна с бланком Сутугина на 150 тысяч рублей представлены в погашение долга Шеньяна по счету корреспондентов, вследствие чего оказывается, что Сутугин погашает долг Шеньяна его же собственными векселями. А потому погашение Шеньяном своего долга по счету корреспондентов в такой форме не может быть признано в действительности погашением. Независимо от счета корреспондентов, Шеньян пользовался кредитом по особому счету, называвшемуся «Счет князя Оболенского и Шеньяна». Счет этот в первый раз показан в 1878 г. в книге «Счета разных лиц», и по нем к 1 февраля 1879 г. осталось за Шеньяном непокрытого долга 133 тысячи 304 рубля 87 коп. Долг этот образовался от выдачи вкладных билетов, из процентов по учтенным векселям и из процентов, которые выплачивались банком посторонним лицам по предъявленным ими вкладным билетам, пущенным в оборот Шеньяном и князем Оболенским. Таким образом, банк не только не получал никакой прибыли от ссуд и Шеньяна, в форме вкладных билетов, но еще сам платил проценты за капитал, вовсе не находившийся у него в обороте.

По счету Синебрюхова к 5 февраля 1879 г. ничем необеспеченного долга банку состояло 82 тысячи 181 рубль 49 коп.

По счету директора Лангвагена к 5 февраля 1879 г. не обеспеченного долга банку было 49 тысяч 935 рублей 7 коп., из которых 15 тысяч 18 рублей 55 коп. были взяты им из кассы за несколько дней до закрытия банка.

По счету члена правления Сутугина долг его в 1878 году достигал до 100 тысяч рублей, но к 1 января 1879 г. осталось за ним 23 тысячи 324 рубля 32 коп.; к 5 февраля 1879 г. долг его уменьшился до 5 тысяч 37 рублей 65 коп. вследствие учета банком 17 января 1879 г. векселей Сутугина с бланком Шеньяна на 18 тысяч 236 рублей 67 коп.

По счету члена правления барона Фитингофа ко дню закрытия банка непокрытого долга числилось 1 тысяча 914 рублей 24 коп.

Целый ряд коммерческих предприятий, предпринятых некоторыми членами правления банка с лицами, заведомо для них несостоятельными, неправильные и злонамеренные действия членов правления при производстве ссуд для этих предприятий, а равно разрешение членами правления выдачи взаимно друг другу из кассы банка значительных денежных сумм под векселя, не представляющие никакой ценности, а иногда вопреки существующих на этот предмет правил без всякого обеспечения, истощили все средства банка и привели его к неминуемому крушению.

Председатель правления Синебрюхов, директор банка и член правления Лангваген и члены правления Сутугин и барон Фитингоф, спрошенные в качестве обвиняемых, виновными себя не признали, исключая Шеньяна, сознавшегося во всех взводимых на него преступных деяниях.

По объяснению обвиняемого Шеньяна, при вступлении в правление банка он имел много долгов и посредством крупных предприятий, которые предполагал повести на средства банка, думал поправить свои дела. Скупив вместе с Синебрюховым более 2/3 акций Кронштадтского коммерческого банка, он, Шеньян, хотя не посещал правление и жил постоянно в Петербурге, но был полным распорядителем банка. На первых же порах своей службы в банке он взял из кассы 400 тысяч рублей под векселя для уплаты своих долгов, а потом уговорил правление банка принять участие в постройке Боровичской железной дороги; Синебрюхова и Сутугина склонил вступить в Военное комиссионерство и, кроме того, вступил отдельно от них в компанию с князем Оболенским по сухарным подрядам. Все эти предприятия окончились с громадным убытком, который целиком упал на средства банка, причем все наличные средства были израсходованы на потребности военного комиссионерства и Боровичской железной дороги. В оправдание всех своих действий, как член правления банка, Шеньян приводит то, что по всем предприятиям он действовал добросовестно и честным исполнением принятых им на себя подрядов для военного ведомства в военное время он принес обществу более пользы, чем вреда.

Обвиняемый Синебрюхов показал, что при вступлении его в правление банка самые крупные позаимствования из банка сделал Шеньян, взявший под свои векселя 400 тысяч рублей. Предполагать в то время, что векселя Шеньяна не имели никакой ценности, он не мог, так как последний пользовался везде, даже в Государственном банке, большим кредитом. Он вполне доверял Шеньяну, и когда его долг по простому счету достиг до большой суммы, то при переводе этого долга на векселя он по просьбе Шеньяна поставил свой бланк на его векселях на сумму 200 тысяч рублей. Вследствие этой услуги он был в руках Шеньяна и потому исполнял все его требования и старался поддержать его настолько, чтобы дать ему возможность поправить дела и расплатиться, что и представлялось вполне возможным при его миллионных оборотах. Между тем Шеньян не оправдал доверия, он тратил лично на себя громадные суммы, кредит его начал падать, и кончилось тем, что он довел банк до несостоятельности.

По объяснению обвиняемого Лангвагена, определение степени благонадежности известного лица в отношении кредита лежало не на его обязанности, а на обязанности правления банка, вследствие чего он и не может признать себя виновным в неправильных действиях по выдаче ссуд.

Подсудимый Сутугин, признавая себя виновным исключительно только в небрежном отношении к исполнению своих обязанностей, объяснил такое отношение излишним доверием к Шеньяну, Синебрюхову и Лангвагену. Вследствие такого доверия он в делах банка не принимал никакого участия и вовсе не был знаком с теми операциями, которые вызвали крушение банка.

Барон Фитингоф отозвался незнанием тех лиц, которым правление банка открывало кредит, и отрицал свое участие в злоупотреблениях остальных членов правления. Однако же такое отрицание не оправдывается следующими соображениями: по словам обвиняемого, нужда в средствах к жизни заставила его вступить в состав правления банка. По показанию же Шеньяна, он взят в состав правления вследствие того, что мог быть ему полезен по своему титулу и связям. Несмотря на это, Фитингоф не ограничился, однако, одним получением жалованья из банка, но стал заимствовать из кассы, хотя и незначительные суммы денег, ничем таковых не обеспечивая. Будучи избран в члены правления, Фитингоф в письме к Шеньяну от 27 июня 1877 г. благодарит его за доброту и заявляет желание на деле работой доказать ему свою готовность и благодарность, что в действительности и доказал впоследствии, когда появилась статья о злоупотреблениях в банке; так, он делал выметки о количестве необеспеченных вкладных билетов, выданных князю Оболенскому, и о том, какого рода обеспечения могут быть от него потребованы. Делая выписку из газетной статьи, он писал Синебрюхову, что «она его сильно потревожила» и т. п.

VII. РАЗНЫЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ

Общий обзор операций, производившихся членами правления Кронштадтского коммерческого банка с Боровичской железной дорогой, Военным комиссионерством, сухарными подрядами, Путиловым и по кредиту в банке, указывает, что все средства банка, которыми он мог располагать для своих оборотов, были истощены далеко ранее 5 февраля 1879 г., когда он прекратил платежи и тем обнаружил свою несостоятельность. Выдача банка наличными деньгами по всем этим операциям простиралась на сумму более 1 миллиона рублей; производились они в конце 1871 г., в 1875 и 1876 гг., а так как больших свободных средств у банка не было и в 1874 г., то, по объяснению Лангвагена, еще к 1 июля 1876 г. касса банка была не только пуста, но если исключить из счетов ничего не стоящие векселя, то дефицит банка простирался до 1 миллиона 130 тысяч рублей. Между тем банк продолжал свое существование еще два с половиной года. Предварительное следствие, направленное к тому, каким образом банк при отсутствии наличных средств мог существовать еще в течение этого времени, обнаружило, что правление банка с 1875 г. поддерживало его обороты путем растраты складочного (основного) капитала, путем растраты вкладов на хранение и перезалогов процентных бумаг, представленных частными лицами в обеспечение ссуд и специального текущего счета, и что вместе с тем правление банка, чтобы поддержать кредит его и внушить к нему доверие со стороны публики для сокрытия истинного положения дел банка вело неправильно банковые книги, составляло и публиковало о состоянии счетов банка на основании этих книг неверные отчеты и достигало утверждения их акционерными собраниями, заранее образовав состав таковых искусственно, в явное нарушение устава банка.

По всем этим: преступлениям, кроме членов правления, привлечены к суду также служившие в банке почти с самого его основания бухгалтер Ланг, кассир Бреме и контролер Емельянов.

На основании вышеизложенного обвиняются:

1) В. К. Шеньян, 42 лет, М. Н. Синебрюхов, 54 лет, И. А. Сутугин, 54 лет, и В. Я. Лангваген, 37 лет, в том, что, состоя, первые трое с конца 1874 г. по февраль 1879 г. членами правления частного Кронштадтского коммерческого банка, а последний директором этого банка и с 3 июня 1877 г. членом правления и заведуя всеми средствами означенного учреждения, часть сих средств в сумме нескольких сот тысяч рублей, составляющую неприкосновенный складочный капитал учреждения, израсходовали на свои личные надобности и по обнаружении их злоупотреблений не возвратили растраченных ими сумм (1154 и 354 ст. Уложения о наказаниях).

2) Те же четверо и барон Б. А. Фитингоф, 52 лет, в том, что в означенный выше период Шеньян, Синебрюхов и Сутугин, принимая вместе с посторонними банку лицами участие в разных коммерческих предприятиях, а Лангваген и Фитингоф без участия в этих предприятиях, но из личных и корыстных видов, разрешали тем лицам, заведомо зная об их несостоятельности к ведению начатых предприятий, а равно и взаимно друг другу выдачу из кассы банка ссуд, всего в сумме нескольких сот тысяч руб., в прямой ущерб банку, под векселя, не представляющие никакой ценности, а иногда и вопреки существующих на этот предмет в Уставе банка правил, без всякого обеспечения, и такими своими действиями не только истощили все средства банка, но сделали ему долг в несколько миллионов рублей (1156 ст. Уложения о наказаниях).

3) Шеньян, Синебрюхов, Лангваген, Ланг, 31 год, Э. Ф. Бреме, 58 лет, и А. И. Емельянов, 30 лет, в том, что из корыстных видов сами или через посредство других лиц в выдаваемые банком вкладные билеты включали заведомо ложные сведения о приеме на вклад денежных сумм, каковых принимаемо вовсе не было, выдавали затем такие подложные билеты на сумму в несколько миллионов рублей частным лицам для сбыта их (1154 и 362 ст. Уложения о наказаниях).

4) И. И. Суздальцев, 51 год, и кн. Д. Д. Оболенский, 38 лет, в том, что, войдя в соглашение с членами правления банка, получали от них заведомо подложные вкладные билеты и употребляли их для своих личных выгод, сбывая их частным лицам и в разные кредитные учреждения (13, 1690 и 1697 ст. Уложения о наказаниях).

5) Шеньян, Синебрюхов, Лангваген и Сутугин в том, что, истощив во время заведования банком в качестве членов правления все свободные его средства в течение 1878 г. и 1879 г., с целью продолжить действия банка и не имея наличных денег для удовлетворения текущих платежей, заложили или сами лично, или через других лиц отданные в банк разными частными лицами на хранение процентные бумаги на сумму 163 тысячи рублей и по обнаружении их злоупотреблений не возвратили означенной суммы (1154 и 354 ст. Уложении о наказаниях).

6) Те же четверо, Ланге и Бреме в том, что, состоя: Ланге бухгалтером, а Бреме кассиром, в 1878 и в начале 1879 г. по распоряжению директора и некоторых членов правления банка вынимали из кладовой означенного учреждения процентные бумаги, отданные ему разными лицами на хранение, и закладывали их в других кредитных учреждениях,— Ланге от своего имени, а Бреме от имени своего знакомого Шергольца,— причем по обнаружении их злоупотреблений не возвратили растраченных сумм (13, 1, 154 и 354 ст. Уложения о наказаниях).

7) Шеньян, Синебрюхов, Лангваген, Сутугин и барон Фитингоф в том, что, истощив все средства банка своими неправильными действиями, вместо того, чтобы объявить акционерному собранию о том, что банк доведен до несостоятельности и просить о прекращении действий банка, из своих личных и корыстных видов старались поддерживать его существование, а для того, чтобы не подрывать в обществе существующего к банку доверия и не прекращать поступления в кассу банка от частных лиц и учреждений капиталов, в 1877, 1878 и в начале 1879 г. приказывали служащим в банке и заведующим ведением книг и счетоводством лицам большую часть неправильных, выданных без надлежащих обеспечений ссуд не заносить в подлежащие книги или заносить спустя продолжительное время после выдачи самих ссуд, увеличивать кассовые обороты записью по кассовым книгам таких денежных поступлений, которых в действительности не было, и по таким заведомо для них неверно веденным книгам составлять месячные и годичные отчеты о состоянии счетов и дел банка, а затем составленные таким образом отчеты публиковали во всеобщее сведение в указанных уставом банка газетах (1, 154 и 362 ст. Уложения о наказаниях).

8) Ланге в том, что, будучи бухгалтером, по приказанию директора и некоторых членов правления неправильно вносил в книги выдаваемые банком вкладные билеты и, зная о подложном внесении в кассовые книги некоторых статей прихода, по таким веденным несогласно с действительным положением дел банка книгам составлял месячные и годичные отчеты, которые затем публиковались в газетах.

9) Бреме в том, что, будучи кассиром, по приказанию директора и некоторых членов правления неоднократно для увеличения в месячных отчетах о состоянии счетов банка кассовых оборотов вносил в кассовые книги на приход такие денежные поступления, которых в действительности не было, и с этими неверными сведениями сообщал итоги кассовых оборотов бухгалтеру для составления отчета о состоянии счетов банка (13, 1, 154 и 362 ст. Уложения о наказаниях).

10) Синебрюхов, Лангваген, Ланге, Бреме в том, что в январе 1879 г. с целью скрыть действительное положение дел банка, составили подложное свидетельство за № 391 о принятии на хранение купленных по поручению товарищества пароходного сообщения между Кронштадтом и Ораниенбаумом процентных бумаг, каковое свидетельство и было затем передано означенному товариществу, тогда как бумаг этих вовсе не было куплено и даже не было в банке свободных соответствующих им ценностей (1, 154 и 362 ст. Уложения о наказаниях).

На суде подсудимый Шеньян признал себя виновным в том, что, состоя с конца 1874 г. по февраль 1879 г. членом правления Кронштадтского банка и заведуя всеми средствами означенного учреждения, часть этих средств, в сумме нескольких сот тысяч руб., составляющую неприкосновенный складочный капитал учреждения, израсходовал на свои личные надобности и по обнаружении не возвратил означенных сумм; в том, что, истощив во время заведования банком все свободные средства в течение 1878 и 1879 гг., с целью продолжать действия банка и не имея наличных денег для удовлетворения текущих платежей, заложил сам лично или через посредство других лиц отданные в банк разными частными лицами на хранение процентные бумаги на сумму 160 тысяч рублей и по обнаружении злоупотреблений не возвратил означенной суммы.

Синебрюхов также признал себя виновным в том, что, состоя членом правления, заложил отданные на сохранение в банк процентные бумаги и в том, что в январе 1879 г. с целью скрыть действительное положение дел банка составил подложное свидетельство о принятии на хранение купленных по поручению товарищества пароходного сообщения между Кронштадтом и Ораниенбаумом процентных бумаг, каковое свидетельство и было затем передано означенному товариществу, тогда как бумаг этих вовсе не было куплено.

Остальные подсудимые не признали себя виновными в взводимых на них обвинениях, заключающихся в растратах, подлогах и других злоупотреблениях, совершенных ими в качестве служащих в банке.

Судебное следствие началось проверкою положения дел в Кронштадтском банке со времени открытия его, т. е. с 1872 по 1874 год, когда в состав администрации банка вошли подсудимые Шеньян, Синебрюхов, Лангваген и др., причем выяснилось, что дела банка были настолько хороши, что если: бы ликвидировать их, то потерь почти не было бы, хотя и в этот период существования банка были некоторые неправильные и произвольные действия со стороны директора Дружинина. Со вступлением нового правления дела приняли иной оборот, и когда банк был закрыт 3 февраля 1879 года, в кассе его оказалось всего 502 рубля наличными деньгами и несколько выигрышных билетов, а в пассиве многомиллионный долг.

Свидетель Дружинин показал, что в среде кронштадтских жителей возникла мысль об учреждении коммерческого банка; в начале 1872 г. был утвержден устав, а в октябре открыты его действия. Основной капитал банка был в 500 тысяч рублей, всех учредителей было 12 человек, в том числе и свидетель, на которого были возложены хлопоты по проведению устава; затем он был выбран директором банка и исполнял эту обязанность до августа 1874 г., когда, уступая желанию своего покойного отца, вышел из банка и сдал все дела новому правлению в полном порядке, пополнив из своих средств некоторые потери, понесенные банком за этот период. На большую часть вопросов, касающихся порядков банка, правил устава, операций по выдаче вкладных билетов под векселя, свидетель отозвался запамятованием или незнанием. Далее свидетель отрицал выдачу вкладного билета на 20 тысяч рублей за петербургские акции, хотя затем из прочтенных документов подтвердилось, что акции эти были приняты банком. Для служащих было обязательно исполнение всех законных требований членов правления и директора банка, и если бы какое-либо из этих приказаний не было исполнено, то служащий мог быть уволен. Затем из показаний свидетеля выяснилось, что члены правления пользовались кредитом банка и учетами векселей; сам свидетель учел вексель с бланком на 70 тысяч рублей.

Шебунин, также один из учредителей Кронштадтского коммерческого банка, показал, что в Кронштадте многими сознавалась надобность в кредитном учреждении и потому решено было ходатайствовать об учреждении банка. Сначала в деле принимали участие только кронштадтские жители, а потом некоторые петербургские, но Касаткин в деле участия не принимал. Состав первого правления был выбран на три года; выборы были беспристрастные, но затем вследствие некоторых недоразумений произошла перемена, и последующие выборы были пристрастные, так что в правление были выбраны лица, желавшие забрать все дело в свои руки; на общие собрания являлись фиктивные акционеры; правление действовало, как хотело. О том, что банк вступил в соглашение с обществом Боровичской железной дороги, правление общему собранию не докладывало. Дела банка были не особенно хороши, дивиденд акционеры получали очень небольшой; свидетель относил это к плохому ведению дел. Сначала свидетелем было внесено в банк на текущий счет 26 тысяч рублей, но затем в сентябре 1878 г. вследствие газетных статей и слухов, он взял эти деньги, обратил их в бумаги и положил на хранение в Кронштадтский же банк, предполагая, что если что и случится, то все-таки такого краха банка быть не может, чтобы он потерял свои бумаги, отданные на хранение, так как по Уставу банк не имел права закладывать вклады; однако предположение это не оправдалось, и свидетель понес убытку 30 тысяч рублей. Синебрюхова свидетель знал, как человека высокой нравственности, честного, которому все доверяли; о Ланге никогда худого ничего не слыхал, хотя в Кронштадте его все знали.

Из прочтенного показания Стромилова видно, что он был также учредителем банка, был выбран в члены правления, но всеми делами банка заведовал Дружинин, на которого все полагались, как на сведущего человека: на деле же оказалось, что Дружинин заодно с Синебрюховым обманывал всех, играл вместе с ним на бирже и кутил в Петербурге. Открылось это вследствие того, что Дружинин поссорился с Бреме и тот донес, что не хватает 72 тысячи рублей. Тогда свидетель поехал к отцу Дружинина и заявил, что если он не заплатит за сына, то его предадут суду; старик Дружинин выдал векселя; затем было созвано общее собрание акционеров и выбрано новое правление. Дела банка во время сдачи их новому правлению были так хороши, что убытки могли пасть только на учреждение банка и на обзаведение. На следующие общие собрания являлось много акционеров из Петербурга, и слышно было, что они подставные; таким образом, все дела решались петербургской партией, составить против нее оппозицию в Кронштадте было невозможно. В другом показании свидетеля говорится о том, что гувернантка Синебрюхова за день или за два до краха банка говорила жене свидетеля, что в доме Синебрюхова нет ни одного человека прислуги, затем спохватилась и сказала, что все посланы в деревню, а между тем свидетель слышал, что они перевозили вещи Синебрюхова в Петербург.

Затем были прочтены: протоколы общих собраний; выдержка из протокола экспертизы, из которой видно, что в марте 1874 года была произведена из банка выдача одного вкладного билета на предъявителя на 20 тысяч рублей под петербургские акции; условие, заключенное Дружининым, Шеньяном и другими лицами относительно покупки акций Кронштадтского банка, по поводу которого был передопрошен Дружинин, отозвавшийся, что хорошо этого обстоятельства не помнит. Далее были прочитаны два постановления членов правления: первое от 25 июня 1874 г., которым было постановлено пригласить Дружинина для дачи объяснений, и второе от 5 августа, из которого видно, что правление предложило Дружинину покрыть убытки на сумму 35 тысяч рублей и он, признав, что действия его были совершены без ведома банка, просил дать ему срок для пополнения.

Из показаний свидетелей Буртона, Казина и Мейера, бывших депутатами банка и производивших последнюю ревизию, раскрывшую полную несостоятельность дел банка, обнаружилось следующее: в силу параграфа 42 Устава банка, на обязанности депутатов лежит: а) пересмотр раз в три месяца всех обязательств, векселей и залогов, принятых правлением, свидетельствование наличности кассы и производство внезапных ревизий; б) наблюдение за точным исполнением правлением Устава банка и постановлений общих собраний; в) заявление правлению требований о созвании чрезвычайных собраний акционеров, когда они найдут это необходимым; г) представление обыкновенному общему собранию о своих действиях в течение года отчета, который за 8 дней перед тем должен быть доведен до сведения правления. Но ничего подобного не делалось в Кронштадтском банке; депутатами были лица, угодные правлению, зависящие от него, принятые по рекомендации того или иного члена правления; поэтому ревизии производились очень редко и только «для виду», продолжаясь, по удостоверению Казина, «не более трех часов»; касса проверялась только по книге, оправдательные документы не просматривались и не проверялись, операции с вкладными билетами не ревизовались, и вообще, если депутаты входили в рассмотрение отчета правления, «то делали это поверхностно, потому что доверие к правлению было полное». Депутат Буртон хотя и заметил, что Шеньян навыдавал векселей князю Оболенскому на несколько сот тысяч рублей, а князь Оболенский Шеньяну, под которые брались вкладные билеты, но «находил это в порядке вещей». Кроме того, обнаружилось, что два из депутатов, Казин и Мейер, были фиктивными акционерами на общих собраниях, причем на имя Казина было записано 25 акций, которых свидетель «никогда в своих руках не имел», и кто их записал, не помнит; на имя же Мейера было записано также 25 акций Шеньяном, которому они и были затем возвращены.

Подсудимые Шеньян, Синебрюхов, Лангваген, Сутугин и барон Фитингоф объяснили, как и при каких обстоятельствах они вступили в правление банка. Особого внимания заслуживает объяснение барона Фитингофа: «Я,— рассказывает он,— подвергся полнейшему разорению, когда был ограблен в Берлине. За меня в то время вступились Министерство иностранных дел и покойный канцлер князь Горчаков, посылались даже ноты, но это ни к чему не повело. По возвращении в Россию нужда меня заставила добывать средства к существованию, и вот я через посредство Штерка познакомился с Шеньяном, который предложил поступить членом правления в Кронштадтский банк и принять участие в Военном комиссионерстве. Эти две должности обеспечивали мне содержание в 4 тысячи 500 рублей в год. Я тогда же сказал, что банковского дела я не знаю, но Шеньян, Синебрюхов и Лангваген объяснили мне, что они сами знают всех лиц, которым можно доверять, и что они сами чрезвычайно заинтересованы в участи банка. Мы остановились на том, что я должен подписывать учетные листы, на что я согласился под тем, однако, условием, если учетные листы будут подписываться сначала специалистами, Синебрюховым и Лангвагеном. Как это, так и то, что они заинтересованы в участи банка, вполне гарантировало меня. О злоупотреблениях я ничего не знал вплоть до обнаружения их».

Затем суд перешел к рассмотрению последнего отчета правления Кронштадтского банка, растраты складочного капитала и позаимствования из кассы банка членами правления. Относительно отчета выяснилось, что, кроме опубликованного к всеобщему сведению, составленного бухгалтером Ланге, существовал черновой отчет, совершенно несогласный с первым. По опубликованному отчету показано векселей князя Оболенского на 775 тысяч рублей, между тем как в действительности это были не векселя, а простая вексельная бумага без текста, лишь с подписью Оболенского, а иногда с бланком Шеньяна. Спрошенные по этому поводу эксперты показали, что подобные вексельные бумаги никакой ценности не имеют.

Что касается служащих по найму в частных банковских учреждениях, то эксперт Суходольский заявил, что положение таких служащих вполне зависимое, они не имеют никакой самостоятельности и должны делать то, что им прикажет правление.

Происхождение вексельных бланков без текста князь Оболенский объяснил тем, что когда ему нужны были для сухарных подрядов вкладные билеты на большую сумму, то он выслал эти бланки с своею подписью Шеньяну, бывшему в то же время его компаньоном по подряду, предоставляя ему вписать тексты по своему усмотрению.

По вопросу о позаимствованиях из кассы банка членами правления и о растрате складочного капитала были допрошены свидетели Генниг, Веттер и Гунет. Гунет занимался операциями ссуд под процентные бумаги, иногда исправлял обязанности контролера и по приказанию директора (Лангвагена) подписывал без всяких справок вкладные билеты. «Ослушаться,— говорит Гунет,— я не мог, так как я был человек служащий, и ослушаться директора значило лишиться места». Все трое свидетелей были служащими в банке, поступили по рекомендации кого-либо из членов правления и, кроме того, задолжали банку под вычет из жалованья: Генниг — 3 тысячи рублей, Гунет — 300 рублей, Веттер не определил сумму своего долга, но тоже был должен. На дальнейшие вопросы большей частью свидетели отзывались незнанием, запамятованием или тем, что «это не наше дело было».

Свидетель Доннеберг взял из Кронштадтского банка вкладной билет в 32 тысячи рублей, который и продал за границей; Шеньяну он давал бланк на 10 тысяч рублей. Шеньян признал, что широко пользовался средствами для своих личных надобностей, благодаря тому, что все ссуды ему легко разрешались правлением, без всяких журнальных постановлений и, вообще, формальностей, по словесному распоряжению. «Все несчастие произошло потому, что у меня как хозяина банка не было настоящей деловой оппозиции; все были люди молодые, неопытные, слушались моих слов, а я был слишком слаб, доверчив».

Баров Фитингоф остался должен банку 1 тысячу 914 рублей, которые и внес, по удостоверению председателя конкурса по делам несостоятельного Кронштадтского банка, все сполна с процентами.

По заявлению Лангвагена, исчезновение основного капитала относится к 1876 году.

Участие Кронштадтского банка в постройке Боровичской железной дороги выразилось прежде всего в том, что правление внесло в Государственный банк половину акционерного капитала выданными под векселя Суздальцева билетами на сумму 321 тысячу рублей, а затем, в отсутствие Шеньяна, было заключено с Суздальцевым новое условие на выдачу 175 тысяч рублей билетами под его векселя под тем условием, чтобы Суздальцев представил облигации Боровичской дороги, чего он не исполнил. Сроки векселей Суздальцева проходили, и он давал векселя от имени общества Боровичской железной дороги без своих бланков на них. Это, главным образом, по словам Шеньяна и др., и втянуло банк в дела общества дороги, хотя уже стало ясно, что надеждам на крупные барыши для банка от дороги не суждено сбыться. Затратив крупную сумму, возврата которой не предвиделось, правление решило всеми мерами содействовать окончанию дороги; таким образом, выдачи вкладных билетов в данном случае, как говорит Лангваген, были вынужденною помощью со стороны банка Боровичской дороге с целью довести ее постройку до конца. Выдача, насколько он помнит, была разрешаема Шеньяном, и ей должна была предшествовать выдача векселей Суздальцевым, чего в действительности не делалось.

Спрошенный по настоящему вопросу свидетель Лобанов показал, что он был некоторое время членом правления банка, но потом вышел, так как правление все делало без его согласия и совета. И он был «по-видимому, совсем лишним человеком». Он был против участия банка в постройке Боровичской дороги, так как, по общему мнению, это предприятие не имело шансов на хороший успех.

Ольхин, бывший секретарь правления Боровичской дороги, удостоверил, что средства на постройку дороги выдавались из Государственного банка, всего около 800 тысяч рублей. Свидетель был акционером Кронштадтского банка, но не владел акциями; бывал по приглашению Шеньяна и Лангвагена на общих собраниях и ездил для того, чтобы подавать голос за утверждение отчета, за выбор депутатов, которых не знал лично, но выбирал, потому что ему говорили, кого выбирать; точно так же он был и акционером общества Боровичской железной дороги, получив ее акций на 5 тысяч рублей; средств на приобретение этих акций он не имел, но они записывались на его имя самим правлением.

Бывший строитель Боровичской дороги полковник Духновский заявил, что Кронштадтский банк имел сделки с правлением общества дороги, давал вкладные билеты на 321 тысячу рублей для представления их в Государственный банк вместо денег. Контракт и дополнительное условие на постройку дороги выработаны только им и Суздальцевым. Шеньян и Синебрюхов состояли директорами правления дороги, но «об акционерном участии их в деле» свидетель не знает; ему известно лишь то, что «акционерный капитал не собирался и общества не существовало вовсе». «На первое общее собрание,— показывал далее Духновский,— была приглашена целая компания, где был и я, как будущий строитель, и где было избрано правление; всех этих лиц приглашал Суздальцев, который был душою всего дела... В декабре 1874 года был устроен обед по какому-то торжественному случаю, кажется, по поводу добычи вкладных билетов Кронштадтского банка; на обеде Шеньян пил за здоровье Суздальцева, а Суздальцев — за здоровье Шеньяна». Духновский по приказу Шеньяна однажды получил из отделения Кронштадтского банка 15 тысяч рублей за счет Боровичской железной дороги. Впоследствии он предъявил к дороге иск об убытках, понесенных им в качестве строителя; иск этот был удовлетворен Судебной палатой, но решение ее кассировал Сенат.

Бывший поверенный общества Харламов подтвердил, что Суздальцев был главою предприятия и принимал деятельное участие в нем, но вел дела неправильно; до половины 1879 года в правлении общества не было правильно составленных, основанных на документах книг; долг дороги простирается в действительности до 2 миллионов 200 тысяч рублей, но так как многие претензии предъявлялись вдвойне и втройне, то поэтому и получилась сумма в 3 миллиона 886 тысяч рублей. Свидетель того мнения, что постройка дороги была бы выгодным и серьезным предприятием при условии осуществления некоторых дополнительных сооружений, как, например, моста через Мсту. Но ходатайства о том были отклонены, и это пагубно отозвалось на эксплуатации дороги.

Гласный Боровичского уездного земского собрания Кривцов и гласный Боровичской городской думы Соколов высказали, что польза от постройки Боровичской железной дороги была очевидна для всех, грузов на ней должно было быть достаточное количество, и поэтому земство и дума в свое время усиленно хлопотали о постройке этой дороги и о поддержке ее, когда дела общества пошатнулись.

Подсудимый Суздальцев показал, что он, зная о близких отношениях Шеньяна с Волжско-Камским банком по постройке Муромской железной дороги, обратился к нему с просьбой помочь реализировать капитал для Боровичской дороги; министр финансов согласился на внесение вкладных билетов Кронштадтского банка вместо денег; заключено было условие с Кронштадтским банком, который имел полную возможность следить за делами общества Боровичской железной дороги, потому что в директора правления дороги, которых по Уставу полагалось три, попали Шеньян и Синебрюхов, а так как для решения дел требуется большинство голосов, то они и ворочали им, а не он ими; зная его состоятельность и хороший личный кредит, Шеньян и Синебрюхов постоянно требовали его личных векселей; он же, стремясь довести постройку до конца, соглашался на все, и если в настоящем случае кто-либо является потерпевшим, то это он, Суздальцев, а отнюдь не Кронштадтский банк, который имел большие выгоды от операции с вкладными билетами и обеспечивал себя личными векселями Суздальцева.

Из прочитанных в дополнение к изложенному документов выяснилось, что уже в 1876 году дела банка были плохи, не уплачивалось по чекам и векселям, и Суздальцев нередко тщетно обращался с просьбой об уплате или высылке денег; между прочим, в одной из телеграмм Суздальцев просит Лангвагена привезти два срочных бланка для вкладных билетов. Утверждение Суздальцева, что он во всем действовал согласно желанию директоров Кронштадтского банка, опровергается протоколами и постановлениями правления Боровичской дороги, подписанными не Шеньяном и Синебрюховым, а Стабровским и Мейером, которые были назначены по желанию Суздальцева.

Определением С.-Петербургской судебной палаты, состоявшимся 15 февраля 1883 года, Боровичская железная дорога признана должником несостоятельным в сумме 3 миллионов 886 тысяч 140 рублей 20 с половиной коп.; на это определение дорогой подана кассационная жалоба в Сенат.

Мнения экспертов во вопросу об отношениях Суздальцева к обществу Боровичской железной дороги и Кронштадтскому банку разделились. Эксперт Суходольский признает выдачу вкладных билетов под векселя Суздальцева неправильною, причем неправильность эта впервые была допущена со стороны бывшего управляющего Государственным банком Е. И. Ламанского. Вольбрюк, поддерживая в этом Суходольского, добавил, что, по его мнению, Суздальцев состоял комиссионером Кронштадтского банка, что общества Боровичской дороги не существовало, а дорога принадлежала Суздальцеву, и он действовал за свой счет. Кожевников, признавший на предварительном следствии операцию с вкладными билетами фиктивной, на суде изменил свое заключение, заявив, что считает эту операцию «скорее неправильной, чем фиктивной»; Суздальцева по отношению к банку следует считать комиссионером для сбыта вкладных билетов, заведомо безденежных. Следующий эксперт высказал, что выражение «фиктивные вклады» он считает неверным, раз только банк принял вексель и учел его; Суздальцев был не более как посредником между обществом Боровичской дороги и Кронштадтским банком, он даже не значится в числе кредиторов банка. Последний эксперт дал заключение, что вексель, признанный правлением какого-нибудь банка благонадежным, все равно, что деньги, его можно принять на вклад и выдать под его обеспечение вкладной билет; выдача же вкладных билетов без всякого обеспечения должна считаться, безусловно, неправильной.

Относительно участия Кронштадтского банка в товариществе Военного комиссионерства подсудимый Шеньян показал, что он принял участие в товариществе по предложению Герарда и Мейеровича; цель комиссионерства заключалась в доставлении продовольствия войскам, как в России, так и за границей; дело представлялось очень выгодным и обещало дать громадные барыши; в предприятие вступили также Синебрюхов и Сутугин, и решено было взять ссуду из банка посредством учета векселей на сумму 129 тысяч. Впоследствии к ним присоединился князь Оболенский, занято было в банке 500 тысяч вкладными билетами, из которых половина пошла для военного комиссионерства, а другую половину взял лично князь Оболенский; часть этих денег была возвращена банку, так что общая сумма долга по этой операции определяется в 270 тысяч рублей. Синебрюхов, Лангваген и Сутугин в общем подтвердили показание Шеньяна.

Герард и Шорин были акционерами Военного комиссионерства. Герард потерял на этой операции 3 тысячи рублей. Сумма 8 тысяч рублей была внесена им не наличными деньгами, а вкладным билетом Кронштадтского банка, взятым под вексель. Когда конкурсное управление после объявления банка несостоятельным должником предъявило иск об уплате по этому векселю, свидетель предъявил взятый под вексель вкладной билет, и конкурс принял его, возвратив вексель. Необходимые для Комиссионерства средства поступали от Шеньяна.

Свидетель Беляев, служивший в Военном комиссионерстве, показал, что однажды личный секретарь Шеньяна Абель попросил его подписать «за контролера» вкладной билет Кронштадтского банка.

Затем были рассмотрены отношения Кронштадтского банка к операциям Путилова, умершего во время производства следствия по настоящему делу. Свидетель Бухе, душеприказчик Путилова, показал, что он занимался делами покойного в течение 10 лет, знает, что Путилов получил от Кронштадтского банка вкладные билеты, которые имел намерение все возвратить банку. Когда билеты были собраны, свидетель поехал в банк, получил оттуда все векселя Путилова, обеспечивавшие вкладные билеты, а за билетами должен был приехать Шеньян. Получил ли их Шеньян, свидетель не знает, но знает, что билеты были уложены в портфель и переданы Шеньяну, который, уезжая на дачу, оставил запертый портфель в кабинете Путилова; свидетель не допускает, чтобы Путилов мог пустить эти билеты в оборот без согласия Шеньяна, хотя отношения у них были вполне дружеские. Выдача вкладных билетов под векселя практиковалась почти во всех банках; Государственный банк знал, что билеты эти выдаются под векселя и, желая оказать помощь Кронштадтскому банку, приобретал его билеты. В 1873 году Путилов пользовался неограниченным кредитом, но в 1880 году кредит его пал, потому что предприятия его не осуществились по непредвиденным причинам.

Эксперты признали, что, как видно по книгам, операция банка с Путиловым была совершена под соло-векселя последнего, без всякого обеспечения, в книгах записывалась неправильно и не соответствовала требованиям Устава, хотя обычай, столь сильный в коммерческих делах, допускает подобные операции.

Рассмотрев указанные выше вопросы, суд перешел затем к наиболее сложному и обширному отделу о сухарных подрядах; был допрошен ряд свидетелей, близко знакомых с этой операцией и принимавших то или иное участие в ней, выслушаны объяснения и возражения подсудимых.

Свидетель Герард был поверенным Власова и К° по сухарной операции, получая 1 тысячу рублей жалованья в месяц, а в Бухаресте 3 тысячи; знал, что в деле участвуют князь Оболенский и Шеньян, но про участие Кронштадтского банка ничего не знал.

Свидетель Шорин ездил по поручению Шеньяна в Смоленск с вкладными билетами Кронштадтского банка для реализации их; вместе с ним ездил туда агент князя Оболенского Бируль, которому Шеньян не доверял, так как он дорого показывал расходы по учету векселей, около 30 процентов, а по заявлению самого Шеньяна — 80 процентов. В Смоленске билеты не удалось реализовать вследствие того, что там в Обществе взаимного кредита оказался уже большой долг по ранее заложенным билетам. В Смоленске Шорин встретил Софью Пергамент, служившую у князя Оболенского в Тульской его конторе и приехавшую сюда для получения из Городского банка разницы в 2 или 3 тысячи рублей за оплаченные Кронштадтским банком вкладные билеты. Вместе с Бирулем свидетель ездил с вкладными билетами на 80 тысяч рублей в Тулу, где банк билеты принял, выдав расписку Бирулю, а деньги обещал выслать.

Перевозчиков, служивший артельщиком при Кронштадтском банке, и другой служащий, Клычков, показали, что они возили в Петербург разные документы и в том числе вкладные билеты. Первый однажды сам доставил их князю Оболенскому, получил расписку, но векселей от князя не привозил; билеты приготовлялись по вечерам, большею частью, для чего Перевозчиков по приказанию директора собирал бухгалтера и контролеров, которым передавал или записку директора, или телеграмму, по которой требовалась высылка билетов. Писали билеты Емельянов, Ланге, Бреме, иногда Гунет, Генниг или Веттер.

Свидетель Филимонов, служа в Петербургском отделении Кронштадтского банка, часто получал поручения от Шеньяна, Лангвагена и Сутугина отвозить билеты в Москву, Тулу и Орел; поездки эти начались с 1876 года. Взамен билетов выдавались векселя или расписки; последние каждый раз с особого разрешения директора банка, испрошенного по телеграфу.

Сартори, служивший у Шеньяна, показал, что в феврале 1878 года он ездил по поручению Шеньяна в Тулу, в контору князя Оболенского, чтобы узнать, где помещены вкладные билеты на 2 миллиона рублей, список номеров которых ему был сообщен. В конторе фирмы князя Оболенского ему сказали, что случайно знают лишь о двух или трех билетах на несколько сотен тысяч, сведения же об остальных билетах можно получить только от самого князя.

По поводу этого показания князь Оболенский заявил, во-первых, что контору знали под именем «Контора князя Оболенского», потому что все сухарное дело было в его руках; на самом же деле контора принадлежала ему наравне с Шеньяном, и управляющий имел доверенность от имени их обоих; во-вторых, что тульская контора каждый месяц давала подробный отчет в каждой копейке, а потому Шеньян мог точно знать о билетах. На это Шеньян возразил, что Сартори он посылал не от своего имени, а от Кронштадтского банка, с целью проверить список вкладных билетов банка, полагая, что в книгах князя Оболенского билеты должны быть в подробности записаны, чего, однако, не оказалось; отчета в каждой копейке князь Оболенский не давал, а присылал выписки из кассовых отчетов, из которых ничего нельзя было видеть. Последнее подтвердил и подсудимый Сутугин.

Затем рассмотрен был инцидент с риго-тукумскими акциями.

Свидетель Шапиро, нуждаясь в деньгах, обратился к Шеньяну с просьбой о ссуде под акции Риго-Тукумской железной дороги и, получив обещание устроить это дело, передал подсудимому 500 акций, номинальной стоимостью по 125 рублей каждая. Через некоторое время Шеньян ему сообщил, что передал акции князю Оболенскому, который денег не достал и акций не возвратил; но путем переписки с разными лицами свидетель узнал, что акции заложены за 40 тысяч рублей и что князь Оболенский говорит, будто деньги передал Шеньяну. В деле имелось несколько телеграмм от Оболенского к Шеньяну по поводу риго-тукумских акций и расписки Вейденгаммера в получении для залога 50 временных свидетельств на названные акции. Шеньян показал, что ввиду обещания князя Оболенского заложить акции, о которых идет речь, он отправил их в Тулу; когда же Шапиро пришел за справкой, он телеграфировал Вейденгаммеру и получил ответ, что акции заложены, почему он и направил Шапиро за деньгами к Оболенскому, но князь сказал, что денег не получал. Сам он также не получал от Оболенского ничего за эти акции, и уже во время своего ареста узнал из отчета за январь 1879 года, что риго-тукумские акции заложены за 48 тысяч рублей. Князь Оболенский объяснил, что акции были получены в конторе Оболенского и Шеньяна в Туле и заложены Вейденгаммером на дело сухарной операции; Шеньяну был дан отчет в израсходовании денег.

Баранов показал, что имел сношения с Кронштадтским банком, которые заключались в получении вкладных билетов под учет векселей; билеты до разрешения министра финансов представлялись в артиллерийское ведомство, как залог по порядкам и поставкам, рубль за рубль. Шеньяна знал лет восемь; он пользовался репутацией вполне порядочного человека, имел хороший кредит, был человек доверчивый, увлекающийся разными предприятиями и, главным образом, надеялся, что Военное комиссионерство принесет хороший барыш. Свидетель имел киевский сухарный подряд, часть которого передал Оболенскому и Шеньяну, и общий баланс сухарной операции дал им барыш. Он обращался с официальным прошением в Особую канцелярию по кредитной части о разрешении выдачи вкладных билетов из Кронштадтского банка под векселя, а при свидании с министром финансов Рейтерном объяснил, что в обеспечение билетов будут представлены векселя, и под эти билеты артиллерийское ведомство выдало аванс. Министр финансов, разрешая выпуск вкладных билетов, всегда убеждался в соответствии их выпуска с основным капиталом. Вкладные билеты под векселя выдавались свидетелю из всех банков, кроме учетного, на большие суммы, до 900 тысяч рублей.

Из прочитанных на суде показаний не явившихся Вейденгаммера, Стародубского и Софьи Пергамент видно: Вейдеигаммер знаком с Оболенским с 1872 года, а в 1875 году, узнав, что князю грозит разорение, что имения его заложены, устроил ему отсрочки платежей, выдавал за него векселя и ставил бланки, так что Оболенский должен ему лично 18 тысяч рублей, да по векселям и бланкам 150 тысяч рублей. Потом он поступил к князю на службу, ознакомился подробно с его делами, получал много вкладных билетов Кронштадтского банка и закладывал их из 7 и 8 процентов годовых в разных банках; у частных лиц князь закладывал сам; кроме того, этим делом по поручению князя занимался Бируля, которого впоследствии князь называл в телеграммах мошенником. Долг князя Кронштадтскому банку равнялся 3 миллионам рублей. Узнав, что члены правления банка арестованы, князь хотел застрелиться, боясь и своего ареста, а когда свидетель давал показания следователю, князь поджидал его, расспрашивал, что тот показал, и просил дать показание, что он имел дела не с банком, а лично с Шеньяном. Стародубский во время нахождения своего на службе у князя Оболенского видел в таком большом количестве вкладные билеты Кронштадтского банка, что не мог не догадаться о фиктивности их; по конторским книгам вкладных билетов прошло более чем на 2 миллиона 500 тысяч рублей; реализацией их занимался сам князь или его агенты Миллер и Бируль, разъезжавшие по разным городам. Софья Пергамент ездила для реализации билетов под векселя князя, между прочим, и с ее бланком; в Смоленске получила 35 тысяч рублей за 50 тысяч номинальных; ей известно, что Оболенский не выдал векселей Шеньяну из опасения ответственности, хотя банк в то время еще не был официально закрыт.

Князь Оболенский отказался дать объяснения на только что приведенные показания, так как Вейденгаммер, Стародубский и Пергамент — «жиды», которых он прогнал со службы за шантаж; Вейденгаммер вел все денежные расчеты его, и в результате он, князь Оболенский, несостоятельный должник, а тот имеет дом в Москве и предъявил к князю иск на большую сумму.

Из показаний Трузе, заведовавшего конторой по сухарному подряду Оболенского, видно, что ему случалось ставить свой бланк на векселях, учитываемых в Кронштадтском банке; денежной стороной дела заведовал сам Оболенский; вкладные билеты (на 700 тысяч рублей) получались им через Лангвагена или Оболенского, векселя же взамен билетов не получались; свидетель удостоверил, что вкладные билеты в Петербурге нигде не принимались, и потому Оболенский, узнав об этом, велел своему агенту отказаться от учета их; что эти билеты сам Оболенский признавал фиктивными — это не подлежало никакому сомнению; книги, которые велись Трузе по сухарному делу в московской конторе князя, окончены не были; равным образом и счетоводство не представляло вполне законченной отчетности, потому что не о всех делах сообщались подлежащие сведения. Счет Кронштадтского банка по сухарной операции был по приказанию Оболенского закрыт, так как, по словам его, он имел дело только лично с Шеньяном; затем Оболенский отказался от дальнейшей выдачи векселей и, по удостоверению Трузе, просил Шеньяна принять на себя всю гражданскую и уголовную ответственность по этому делу, на что Шеньян не согласился.

Присяжный поверенный Стахурский, вызванный в качестве свидетеля как бывший поверенный по делам кн. Оболенского, показал, что в общем собрании кредиторов Кронштадтского коммерческого банка, созванном на 8 апреля 1879 года, лицо, руководившее этим собранием, заявило, что князь Оболенский не может считаться кредитором банка, почему и не может иметь голоса в общем собрании. Вследствие разъяснения князя Оболенского об отношениях его к Кронштадтскому банку свидетель пришел к такому убеждению: князь Оболенский передал через Шеньяна в Кронштадтский банк свои векселя на 1 миллион 500 тысяч рублей, взамен которых получил вкладные билеты банка, а это обстоятельство дало свидетелю право доказывать, что вкладные билеты имеют для банка то же самое значение, какое имеют векселя князя Оболенского.

Впоследствии присяжными попечителями по делам Кронштадтского банка были предъявлены в коммерческом суде к князю Оболенскому четыре иска в 400 тысяч рублей, основанные на векселях, выданных кн. Оболенским Кронштадтскому банку. Сущность возражений против этих исков со стороны поверенных князя Оболенского заключалась в том, чтобы от него были приняты вкладные билеты на погашение этого долга: таких билетов было в то время у князя Оболенского на 1 миллион 400 тысяч рублей. Из разговоров с князем Оболенским свидетель Стахурский узнал, что у князя всего векселей в Кронштадтском банке на сумму до 480 тысяч рублей; на 200 тысяч рублей векселей банком учтено в других учреждениях, затем остальные векселя на сумму до 800 тысяч рублей были переданы в банк Шеньяном и др. лицами по бланкам князя Оболенского; последние векселя Оболенский также считал для себя обязательными, вот почему предъявлялись вкладные билеты на сумму 1 миллион 400 тысяч рублей. По словам свидетеля, во все время производства этого дела конкурсное управление ни разу не заявляло о подложности этих вкладных билетов; напротив, оно вошло даже в мировую сделку со свидетелем о принятии вкладных билетов взамен векселей князя Оболенского, причем сделка эта была обусловлена получением конкурсным управлением до 30 тысяч рублей наличными деньгами, следовавшими князю Оболенскому из Главного интендантского управления. Когда же деньги эти были получены конкурсным управлением и мировая сделка, казалось, должна была состояться, то в то же время председатель конкурса подал в окружной суд прошение о признании князя Оболенского несостоятельным. Это обстоятельство вынудило свидетеля Стахурского подать, с своей стороны, также заявление в окружной суд, чтобы мировую сделку между его поверенным князем Оболенским и конкурсным управлением считать недействительной.

Председатель конкурсного управления присяжный поверенный Белецкий при передопросе свидетеля Стахурского заметил, что по одному из исков конкурсного управления к князю Оболенскому Сенат высказал такой взгляд, что по векселям князя Оболенского никаких денег от сего последнего в кассу Кронштадтского банка не поступало.

Свидетель Зорин показал, что Вейденгаммер, поступив на службу к князю человеком совершенно бедным, в течение немногих лет успел приобрести в Москве дом, стоящий 800 тысяч рублей, да кроме того, присвоил себе векселей князя на сумму до 200 тысяч рублей, представленных им впоследствии в конкурсе, но не принятых последним. Вейденгаммер, пользовавшийся доверием князя, не только получал от него векселя для учета, но и ставил свой бланк на векселях, так называемых «дружеских». После краха Кронштадтского банка Вейденгаммер оставил службу у князя, предварительно совместно со Стародубским уничтожив в Туле документы и переписав оставшиеся книги, касавшиеся дел князя Оболенского. Князь пользовался, как в обществе, так и в банках, громадным кредитом как вполне честный человек. Сухарный подряд был, по мнению свидетеля, взят им с патриотической целью: князю Оболенскому было предложено одним интендантским чиновником приобрести для своего подряда забракованные Военным комиссионерством сухари по 40 коп. за пуд, но предложение это им принято не было.

Защитой князя Оболенского были выставлены Хрущев, товарищ подсудимого по университету, и тульский губернский предводитель дворянства Свечин. Оба свидетеля говорили о князе Оболенском как о человеке очень честном, имевшем хорошую репутацию и пользовавшемся расположением местного общества в течение 12 лет, в бытность его уездным предводителем дворянства, сначала Ефремовского, а затем Епифанского уездов. Относительно состоятельности князя Оболенского свидетели полагали, что у него было четыре имения и дом в городе Туле. По показанию г. Свечина, имения эти заключали в себе до 5 тысяч десятин земли, что при местной оценке в 150 рублей за десятину представит стоимость в 700 тысяч рублей, а считая арендную плату до 7 рублей за десятину, имения эти могли приносить князю Оболенскому до 35 тысяч рублей доходу в год. Князь Оболенский женат на г-же Вырубовой, родители которой имеют миллионное состояние. Свидетель Хрущев представлял Вейденгаммера в не совсем выгодном свете; так, например, последний, по словам свидетеля, продал четыре дома, находившиеся в Туле и принадлежавшие князю Оболенскому, не возвратив ему вырученных за продажу домов денег; эти четыре дома Хрущев впоследствии сократил на три; но через допрос свидетеля Свечина они оказались одним только домом с громадным местом, выходившим на две улицы и на котором, кроме этого дома, находились еще флигеля и службы. В настоящее время имение князя Оболенского Шаховское принадлежит Вырубову, а Моховое и Милославщина куплены женою князя Оболенского.

Затем был прочтен адрес, составленный по инициативе Свечина и подписанный всеми уездными предводителями дворянства Тульской губернии и многими другими лицами. В этом адресе, между прочим, выражалась уверенность, что князь Оболенский намеренно не мог принять участие в каком бы то ни было нечестном деле. В дополнение к этому было оглашено письмо Самарина к князю Оболенскому с выражением тех же уверений и готовности Самарина в случае надобности подтвердить то же и на суде.

Камергер двора граф Шереметьев в своем показании говорит, что относительно дел Кронштадтского банка ничего не знает и акционером его не состоял. Бируля ему известен с хорошей стороны. Князя Оболенского знал давно, но деловые отношения у них начались с 1878 года, когда Оболенский предложил ему вступить в операцию сухарного дела. Как управляющий делами Орловского общества взаимного кредита, свидетель содействовал князю Оболенскому в получении там кредита в размере до 300 тысяч рублей. Незадолго до закрытия Кронштадтского банка Шеньян и Лангваген предлагали князю Оболенскому выдать векселей на миллион рублей; Оболенский обратился за советом к свидетелю, и тот сказал ему, что если он это находит возможным, то отчего же не выдать.

В прочтенном показании Бирули говорится, что он реализовал вкладные билеты Кронштадтского банка на сумму около 400 тысяч рублей в различных банках от 70 коп. до 90 коп. за рубль.

В заключение отдела о сухарных подрядах было прочитано несколько телеграмм и писем кн. Оболенского. При чтении одного письма товарищ прокурора Саблин просил обратить внимание, «какой аферист князь Оболенский. Он в письме к Шеньяну сообщает, что ружья можно делать за 14 рублей, а взять цену 18 рублей. Это, вероятно, также из патриотизма». Вызванный таким заявлением прокурорской власти кн. Оболенский возразил: «Я о своем патриотизме никогда не упоминал, но что товарищ прокурора ставит мне в вину, я ставлю себе в заслугу. Узнав, живя в Туле, что ружье можно сделать за 18 руб., а в Петербурге сдается громадная поставка ружей по 22 руб., я заявил об этом военному министру в докладной записке, и граф Милютин приостановил сдачу ружей по 22 руб. Назначена была новая конкуренция и ружья были сданы по 18 руб. 50 коп. Мое заявление военному министру сэкономило казне несколько сот тысяч рублей в год. Думаю, что вреда я этим не принес. Лично же я не взял этого подряда и не мог взять, так как подряд этот сдается только артиллеристам».

Наконец, относительно предъявленного к подсудимым обвинения о подложном состоянии книг и отчетов выяснилось следующее: Шеньяну ничего не было известно о порядке составления отчетов, и он не мог уяснить себе, чтобы тут была неправильность. Синебрюхов бухгалтерии не знает, а потому о ведении книг ничего сказать не может, о неправильности же отчетности о состоянии дела банка он знал с 1878 года, но молчал, потому что Шеньян и Лангваген уверяли его, что князь Оболенский скоро вышлет долг и все дела поправятся. Лангваген признавал, что отчеты не давали точного понятия о выпуске билетов и о векселях, но оправдывал свои действия с точки зрения бухгалтерской; далее подсудимый объяснил, что вслед за появлением в «Новом времени» статьи о чудесном нахождении вкладных билетов Кронштадтского банка, вследствие которой внимание всех было обращено на дела банка, члены правления решились произвести ревизию и поместить контрстатью. Ревизия состояла в проверке наличности кассы, вкладов и пр. по дневному балансу, причем никаких книг не просматривали. Все оказалось в исправности, о чем составлен был журнал, опубликованный потом. Сутугин журнал ревизии подписал, потому что все оказалось верно. «Но,— прибавил он,— я так редко посещал банк, что мне совершенно неизвестно ничего». Барон Фитингоф вообще о книгах и отчетах никакого понятия не имел. Журнал ревизии, производившейся «кажется, депутатами», подписал потому, что все оказалось верно с той «запиской, которая была подана». Ланге и Бреме все делали по приказанию, «личному или письменному», директора Лангвагена. Таковы объяснения по данному вопросу подсудимых.

Свидетели Бодиско, Керн, Дегтярев и Стефанис дали хорошие отзывы о подсудимых Фитингофе, Лангвагене, Сутугине, Ланге. Бреме представил аттестат от прежних своих хозяев.

Эксперты после совещания, продолжавшегося трое суток, дали на предложенные им вопросы следующие заключения: 1) из счетоводства Кронштадтского коммерческого банка связи сего банка с подрядами Шеньяна и князя Оболенского не усматривается; 2) так как в книгах Кронштадтского банка счета сухарных подрядов вовсе не существует, то какие именно билеты выданы банком для первой сухарной операции и какие для второй, из счетоводства банка выяснить нельзя; по книгам же, отобранным у Сутугина, значится: по первому сухарному подряду билетов поступило на 1 миллион 685 тысяч, возвращено банку на 979 тысяч, осталось на 706 тысяч рублей, а по второму сухарному подряду билетов поступило на 3 миллиона 260 тысяч, возвращено банку на 1 миллион 620 тысяч, осталось на 1 миллион 640 тысяч рублей. Причем, по книгам первого сухарного подряда, князю Оболенскому и Шеньяну был открыт один общий счет, в который относились все билеты банка; по книгам же второго сухарного подряда, вместо общего счета «Князь Оболенский и Шеньян» открыты для каждого из них отдельные счета, и все билеты Кронштадтского банка отнесены исключительно на счет князя Оболенского, притом 950 тысяч одной статьей 20 января 1879 г. с означением за выданные в разное время 110 билетов; 3) как реализировались билеты Кронштадтского банка другими лицами, получавшими билеты от банка,— этому следов нет; в книгах же князя Оболенского есть лишь следы залога таких билетов разным лицам и учреждениям; 4) на какую сумму вкладные билеты употреблены для сухарных операций, определенно указать нельзя, так как книги не представляют других данных, кроме указанных выше, во втором пункте; 5) определить, на какую сумму вкладные билеты, взятые для сухарной операции, были обеспечены векселями и вообще по каким именно билетам представлялись векселя по учету, нельзя; но в книгах банка значится, что в течение 1877 и 1878 гг. было принято к учету векселей князя Оболенского с бланком Шереметьева и др. всего на сумму 2 миллиона 224 тысячи рублей, причем оказавшиеся при закрытии банка подписанные вексельные, без текста, бланки князя Оболенского и Шеньяна на 750 тысяч рублей по книгам не проведены и не вошли в вышеприведенный итог; 6) наличными деньгами выдано банком князю Оболенскому и Шеньяну 200 тысяч 810 рублей и уплачено процентов и капитала по вкладным билетам в период 1877 —1878 г. 450 тысяч 584 рубля 55 коп.; 7) расписки князя Оболенского в получении билетов не всегда соответствовали сумме этих билетов, наличности кассы банка и вексельному его портфелю; 8) относительно получения Шеньяном от Кронштадтского банка вкладных билетов имеется расписка на 3 миллиона 120 тысяч 710 рублей, а расписок князя Оболенского на 1 миллион 30 тысяч рублей и кроме того, его же расписка в получении от Шеньяна для обмена на 120 тысяч рублей; 9) из рассмотрения представленных князем Оболенским расписок оказывается, что им уплачено и переведено денег: Шеньяну — 330 тысяч 450 рублей, банку — 34 тысячи 500 рублей и за счет банка Черникову — 1 тысячу рублей. Независимо же наличных денег князем Оболенским переслано банку 5 тысяч рублей билетами 2-го восточного займа. Кроме того, экспертами удостоверено, что по имеющимся распискам возвращено Шеньяну или банку князем Оболенским вкладных билетов всего на сумму 1 миллион 195 тысяч рублей; петербургская контора по сухарным операциям получила из интендантства: по первому подряду — 1 миллион 908 тысяч 644 рубля 31 коп., и по второму подряду — 611 тысяч 703 рубля 82 коп. и, наконец, что при деле находится вкладных билетов, представленных Оболенским, на 1 миллион 460 тысяч рублей.

Судебное следствие закончилось обращением князя Оболенского к суду: «Я прошу суд и господ присяжных заседателей,— сказал он,— обратить внимание на то, что в течение почти двух с половиной лет, как производилось предварительное следствие, я не был привлечен к делу в качестве обвиняемого, а допрашивался как свидетель. Напротив, прокурорский надзор и следствие оставили без внимания все домогательства гражданского истца (конкурс Кронштадтского банка) о привлечении меня к уголовной ответственности, и просьбу присяжного поверенного Белецкого меня привлечь судебный следователь оставил без последствий, ответив следующими словами: “Вы ищете не виноватого, а богатого”. Если даже прокурорскому надзору в прежнем составе получение вкладных билетов под векселя не представлялось преступным, а являлось обычной финансовой операцией, то для меня непонятно, почему некоторые хотят сделать меня жертвой очищения такого рода банковых операций, которые другие делали и делают, а я попал за них на скамью подсудимых».

Прения сторон открылись речью товарища прокурора Васильева, изложившего свои соображения о виновности всех подсудимых, кроме Суздальцева и князя Оболенского, которых обвинял товарищ прокурора Саблин. Васильев начал свою обвинительную речь с проверки отзывов, которые делались относительно всех подсудимых, как о прекрасных, честных людях; оратор думает, что эти отзывы вытекают не из знания обстоятельств дела или тех лиц, о которых даются, а из черты, присущей русскому человеку,— из благодушия, из участия к. человеку, находящемуся в горе. Далее обвинитель указал и восстановил в памяти присяжных заседателей факты и обстоятельства дела, изобличающие виновность каждого подсудимого.

Другой обвинитель, Саблин, высказывает, что к отзывам, данным на суде об обвиняемых, следует относиться очень осторожно. Так, свидетель Свечин говорил, что адрес тульского дворянства, например, писался не для суда, а для князя Оболенского в тяжелую минуту его испытаний, а также и для его семейства с целью оказать ему нравственную поддержку. Что же касается до виновности князя Оболенского, то свидетель Свечин заявил, что о ней он не имеет никакого понятия. Находя все отзывы, которые давались о подсудимых, за исключением одного лишь Емельянова, совершенно излишними, потому что никто не спорит против хорошего их прошлого, обвинитель занялся разборкой вопроса об операции со вкладными билетами и, установив виновность Суздальцева по 4 пункту обвинительного акта, перешел к рассмотрению и проверке доказательств, касающихся участия в настоящем деле князя Оболенского. Он говорил на суде: «Не относитесь ко мне так, как вы отнеслись бы ко всякому другому, который занимается такими же делами, как я. Не относитесь ко мне, как к интендантскому подрядчику, а смотрите на меня, как на патриота». Надо припомнить письмо князя Оболенского к Шеньяну, где он пишет: «Узнайте мне секретные цены, так как я хочу взять подряд». Когда этот факт был обнаружен, князь заявил довольно развязно: «Да, я узнавал секретную цену, но это моя гордость, моя честь. Тем, что я узнал секретную цену, я сохранил России 300—400 тысяч рублей». Что это не так, доказывает письмо князя Оболенского, в котором он предлагает следить за сестрорецким делом и говорит, что Крылов «предлагает взять за ружье 18 рублей, а нам оно будет стоить 12 рублей. Это по секрету». Почему патриотично узнавать чужие цены и скрывать свои? Если бы действительно это было сделано с целью патриотической, то не бери барышей, ставь ружье за двенадцать рублей, а князь Оболенский берет за ружье 18 рублей, наживая 50 процентов. Странный «патриотизм». Наряду с таким сохранением отечеству нескольких сот тысяч рублей князь Оболенский говорит: «Я такие ставил сухари, что ни один золотник не был забракован; все было принято». Может быть, сухари были хорошие, но в деле есть указания и на другие причины, почему они были приняты. Князь Оболенский пишет: «Возьмите от меня майора Ковалева. Стал очень требователен; эти требования дороги». Оболенский объяснил, что Ковалев был больной человек и требовал для себя коляску. На смену Ковалеву появляется прекрасный майор Шевелев, который оказывается настолько хорошим, что князь нашел его достойным быть представленным в следующий чин, а потому и пишет фридрихсгамскому купцу Шеньяну, чтобы произвели в следующий чин русского офицера. Картина действительно патриотична и очень хороша. Невольно скажешь себе: да, это интендантский подряд со всеми его специфическими особенностями. Далее князь Оболенский говорит, что, ставя сухари, он заботился о пользе для армии, а не о выгоде для себя. Положим, так, но князь Оболенский тут же пишет: «В Варшаву ставить нельзя, во-первых, потому что провоз дорог, а во-вторых, таких сухарей, как там требуют, мы и в глаза не видели. Там сухари чуть ли не пшеничные». Из этих фактов видно, что князь Оболенский напрасно создал себе пьедестал патриотизма. Это не патриотизм, а простая нажива во имя своих личных выгод. Помимо того, Оболенский в это время и не мог из патриотизма делать пожертвования, потому что у него не осталось почти ничего или очень мало. В этом отношении свидетели указали, что у него раньше было большое недвижимое имение, но что они не знают, было ли оно заложено или нет; свидетель Ламанский показал, что в 1876 г. князь Оболенский взял 60 тысяч рублей из Государственного банка под вторую закладную на свое имение. Были и такие свидетели, которые удостоверили, что у Оболенского во время сухарной операции было 500 тысяч рублей собственного долга. С таким ценным имуществом делать пожертвования и заботиться о благе отечества едва ли возможно, тут была простая забота о себе, доказательством чего служит то, что князь Оболенский купил себе дачу на южном берегу Крыма, живет на ней по-барски и хотя чужими деньгами, но расплачивается широко. Из показания Зарина между прочим видно, что когда он, возмущенный теми грабежами, которые будто бы совершались в имении князя Оболенского, указал ему, что с него берут за провоз в пять раз больше действительной стоимости, что ставят ему на счет ночную смену в 400 человек, тогда как такой смены не было, то князь будто бы сказал: «Это вздор, пустяки». Он также указывал на суде, что Шеньян за его счет получал много денег и не отдавал ему ничего. Затем, кроме Шеньяна, виновником своего разорения князь Оболенский называл Вейденгаммера, и, благодаря тому, что свидетель этот не явился на суд, не было того бранного слова, которое не было бы адресовано по адресу Вейденгаммера: о нем говорилось, что он украл векселей на 180 тысяч рублей, продал три дома князя и денег не возвратил, построил себе дом в 800 тысяч рублей и предъявил к взысканию украденные векселя. Подобные обвинения чересчур смелы, несправедливы, и если бы они предъявлялись к князю Оболенскому, то каким бы благородным негодованием возгорелась против них его защита, между тем сказать в присутствии всех, что Вейденгаммер обокрал князя Оболенского, является вполне возможным. Кроме того, говорилось, что Вейденгаммер, запасшись домом, перевел его на имя жены. Я не знаю, что тут дурного. Впрочем, этот вопрос близко знаком князю Оболенскому, и он скажет, насколько дурно, насколько нехорошо переводить дома при несостоятельности на имя родственников, на имя близких. Далее князь Оболенский говорит, что Вейденгаммер предъявил на него к взысканию векселя на 180 тысяч рублей, доказательств чему, однако же, не представил. Но допустим, что у Вейденгаммера есть векселя на князя Оболенского на 180 тысяч рублей, но что они стоят, ввиду несостоятельности князя Оболенского на 5 миллионов 300 тысяч рублей, когда у него в конкурсе имущества всего-навсего на 64 тысячи рублей, да еще неизвестно, во что обойдется содержание самого конкурса. Таким образом, долги превышают в сто раз имущество князя Оболенского, а кредиторы, пожалуй, не получат и одной копейки на рубль.

Разобрав все дурные отзывы князя Оболенского и свидетеля Зарина относительно Вейденгаммера, обвинитель спрашивает, зачем же князь Оболенский верил Вейденгаммеру, растратчику, мошеннику, поджигателю, по его словам? Для чего держал он этого человека? Вероятно, для того, чтобы оправдаться в совершенном им самим далеко не красивом деянии. Чтобы ярче обрисовать отношения князя Оболенского к чужому имуществу, прокурор припомнил историю с риго-тукумскими акциями, которые Шапиро дал Шеньяну, а Шеньян передал для залога князю Оболенскому. Этот последний признает, что принял их для залога. Спрашивается: куда же они теперь девались? Оказывается, что они были заложены за 48 тысяч и употреблены на дело князя Оболенского без согласия Шеньяна и Шапиро. Вот уже здесь прямая растрата и, кроме того, еще и ложь. Акции были отправлены к князю Оболенскому и заложены через неделю, а когда затем князь приехал в Петербург и Шапиро спрашивает, где акции, то князь отвечает: «У меня, в Туле нельзя было заложить». Прошло долгое время; в сентябре они встречаются и Шапиро снова спрашивает, где акции. «Заложены и деньги отданы Шеньяну»,— утверждает князь Оболенский. Шеньян же говорит, что он этих денег не получал. Это картина лжи, картина растраты самой бесчестной.

Следует наряду с этим фактом припомнить адрес тульского дворянства. Можно быть уверенным, что если бы тульские дворяне были здесь и узнали бы историю с этими акциями, то они схватились бы за перья и ни одной их фамилии не осталось бы под адресом. За что в такое невозможное положение поставлены тульские дворяне пред всем обществом? За свое сочувствие, за то, что тульские дворяне мягко отнеслись к князю Оболенскому, хотели поддержать его не для суда, а для семьи, и вот за это сочувствие как над ними жестоко посмеялись! Как затоптали их безжалостно в грязь!

Затем прокурор перешел к рассмотрению операции князя Оболенского с Кронштадтским банком. Кн. Оболенский говорит, что он прямых отношений с банком не имел, а имел дела с Шеньяном. Но это неверно: князя Оболенского видели в конторе банка пишущим векселя, а стало быть, они писались не для Шеньяна, а для Кронштадтского банка. На суде читалось много телеграмм, адресованных князем Оболенским не к Шеньяну, а к директору Кронштадтского банка Лангвагену; кроме того, в деле имеются собственноручные расписки князя в получении от Кронштадтского банка вкладных билетов. В телеграммах он называет вкладные билеты «наши», говорит, что «лучше своими средствами обойтись», пишет: «Пришлите “зеленых” или “морских”». Интересен этот термин «морских», «зеленых»! Есть ли это разговор людей, ведущих открытую операцию, или же это разговор людей, нацеливавшихся на чужое имущество? Последнее будет вернее: подходит к этому разговору. Для чего требовал князь Оболенский «зеленых» или «морских» в громадных суммах — для залога или для реализации? Конечно, для нее. Из дела видно, что их реализировали Бируля, Пергамент, Миллер, Шорин и сам князь Оболенский, который в письме своем между прочим пишет: «Помещаю их, где только могу. Голова кругом идет, заболел». Бедный труженик! В чем же заключается его труд? В реализации подложных вкладных билетов. Реализировать их в одном городе было нельзя и, кроме того, нужно было сделать так, чтобы не было известно, что реализация идет от князя Оболенского, между тем суммы под них требовались громадные: в 300 тысяч, 100 тысяч и 80 тысяч рублей; менее 60 тысяч рублей нет ни одного требования. В одном из следующих писем, особенно интересном в этом отношении, князь Оболенский пишет: «Пришлите зеленых на 100—200 тысяч рублей; нет больше, пришлите сколько можете». При такого рода требованиях какое основание могло быть к обеспечению, когда он сам не знает, чего просит: не то 100, не то 200, не то больше! В другом письме он говорит: «Зеленые требуют отовсюду для выкупа. Из Орла особенно сильно требуют. Боюсь, голова кругом идет». Если бы князь Оболенский знал наличность билетов в банке, то чего же было ему бояться? Почему кругом идет голова? Потому, что князю нечем выкупить. Говорят, князь Оболенский богатый человек, имеет кредит до 10 миллионов, но зачем он обращается к Кронштадтскому банку? Ведь Кронштадтский банк поступал с ним очень нехорошо, давал такие билеты, которые он реализировал за 20 коп. Зачем такие убытки теперь, когда есть кредит на 10 миллионов?

По мнению обвинителя, князь Оболенский знал о подложности вкладных билетов, и это является по делу доказанным. Есть телеграммы, в которых Пергамент и сам князь Оболенский просят Лангвагена удостоверить действительность билетов; но зачем удостоверять, если билеты действительные? Ведь значит, что в сознании князя Оболенского они были недействительными, если уж он просил удостоверения. Что князь Оболенский знал всю преступность того, что он совершает, это удостоверяется и тем обстоятельством, что брал всю эту массу вкладных билетов не на векселя, которые выдавались только вначале; под конец он затрудняется в этом, и когда случилось крушение банка, то оказалось, что билетов выдано на 2 миллиона рублей за счет Оболенского и Шеньяна, а векселей князя Оболенского было только на 130 тысяч рублей. Если эти векселя относились к вкладным билетам на 2 миллиона, то это была такая капля в море, о которой и говорить нечего. Все билеты банка были, безусловно, безденежные, и князем Оболенским было получено их на 2 миллиона 500 тысяч, из коих полтора миллиона он возвратил. Куда же девался остальной миллион? На сухарную операцию? Но вся сухарная операция была на 300 тысяч пудов по два с полтиной, куда же взято вкладных билетов на 2 миллиона рублей? Кроме того, по делу видно, что интендантство, со своей стороны, не задерживало платежа денег, а свидетели удостоверили, что от сухарной операции убытка не было. Куда, таким образом, девались полтора миллиона, сказать трудно; вернее, что они пошли на пользу князя Оболенского, что подтверждается и следствием, выяснившим, что целая масса вкладных билетов записана на личный счет князя Оболенского. «Я порадовался тогда за судьбу князя Оболенского,— иронизировал Саблин.— Он несостоятельный на 5 миллионов рублей, но все-таки с голоду не помрет; у него есть родственники, которые поддержат его в тяжелую минуту». Что князь Оболенский знал, что делает, это видно из того счета, который был открыт по сухарной операции. Сначала появился счёт Оболенского, а потом в книге значится надпись: «Перевести со счета кн. Оболенского на счет Шеньяна, так как князь Оболенский непосредственных отношений с Кронштадтским банком не имеет». Эта фраза является подозрительной. Что же это такое в самом деле — князя Оболенского ни о чем не спрашивают, а он уж заявляет, что с Кронштадтским банком никаких отношений не имеет. Это такой факт, который красноречиво говорит, считал ли князь Оболенский свои отношения к Кронштадтскому банку такими, которые могут быть открыты, или такими, которые следует скрывать; что князь Оболенский знал преступность того, что совершает, видно также из другого его письма, где он пишет: «Обещаюсь вам все делать без огласки». Оболенский на суде говорит, что он действовал согласно параграфу 46 Устава банка, но объяснение это не выдерживает критики, потому что если билеты были настоящие, то зачем их продавать из-под полы? Заслуживает внимания и то, что когда князь Оболенский узнал о крушении банка и о том, что все правление его арестовано, то он, по показанию свидетелей, сильно волновался и даже хотел стреляться, и от него должны были отобрать револьвер. Ведь если деяния честны, хороши, то зачем прибегать к таким мерам, как расставание с жизнью, когда ничего дурного за тобой не было, когда жизни твоей не грозила уголовная кара. Это тревожное состояние князя Оболенского указывает, что он знал, чувствовал, что им тоже совершен ряд преступлений по Кронштадтскому банку. Нужно припомнить и то обстоятельство, что когда Шеньян был арестован, то князь Оболенский послал к нему Вейденгаммера и Стародубского просить, не примет ли он всю вину на себя; но какую же вину Шеньян будет принимать на себя, если за кн. Оболенским никакой вины нет? Князь Оболенский говорит, что он никогда об этом не просил, что он с Кронштадтским банком отношений непосредственных не имел, а имел дело с Шеньяном. Пускай же Шеньян скажет, что он к Кронштадтскому банку не подпускал князя Оболенского, что вкладные билеты брал для себя и потом передавал князю, тогда князь Оболенский выйдет чист. Вот смысл его предложения, но Шеньян не согласился и сказал, что если вместе дела делали, вместе и отвечать будем. Свидетельница Пергамент говорит, что князь долго ходил и около нее, прося скрыть истину и сказать, что он отношений с банком никаких не имел, а это показывает, что князь сознавал всю преступность, всю неприглядность своих поступков.

Речь свою Саблин закончил следующими словами: «Выяснивши, таким образом, настоящее положение дела и указав вам, господа присяжные, какое участие принимали Суздальцев и князь Оболенский в Кронштадтском банке, я позволю себе указать на то, что, собственно говоря, по положению вещей другого и быть никогда не могло. Раз мы видим преступное сочетание банковских современных дельцов с железнодорожниками и интендантами, то понятно, что в банке не могло более остаться ничего, кроме 502 рублей и двух билетов внутреннего займа. Выяснивши все, что сделали подсудимые, я считал бы мою задачу не оконченной, если бы не указал на те тяжелые последствия от этих преступных действий, которые произошли после крушения Кронштадтского банка; многие лица потерпели, и в том числе многие банки, но, слава Богу, ни один из них не рушился. Но не судьба банков занимает меня, в особенности не судьба Александрийско-Тульского банка, который соединился с князем Оболенским в лице присяжного поверенного Стахурского; меня интересует судьба тех людей, которые действительно пострадали, тех вкладчиков, которые несли в банк свои сбережения. Кто они были? Банковские дельцы, железнодорожники? Да, быть может, железнодорожники, только строители не вроде И. И. Суздальцева, а может быть, из тех, которые прибегали на Дворцовую площадь бунтовать, что им жалованья не платят. Кто это, интендантские подрядчики? Нет, это люди, которые, может быть, куска хлеба не доедали, чтобы сберечь себе на старость сумму, достаточную для воспитания детей, чтоб сделать из них граждан, которые приносили бы пользу отечеству, но пользу такую, о которой не слыхали ни патриоты банков, ни железнодорожники. Их судьба меня интересует, и я прошу и вас обратить на нее свое внимание. Но, кроме того, я позволю указать на самих подсудимых. Мне кажется, опасно сказать о подсудимых, что они расхитили Кронштадтский банк на законном основании. Если сказать им это, то к ним присоединятся десятки других лиц и к прежним стремлениям прибавится еще уверенность безнаказанности, развязности, смелости прибавится, и если теперь потерпевших считаются сотни, тогда будут считаться тысячи».

Гражданские истцы говорили немного. Из них Семкин коснулся лишь общих мест учреждения Кронштадтского банка, его деятельности и той мрачной картины толпы народа, собравшейся у лопнувшего банка, которая рекой проливала слезы отчаяния, как за себя, так и за сирот, сбережения которых пропали безвозвратно.

Присяжный поверенный Белецкий, председатель конкурса по делам о несостоятельности банка, разделяет подсудимых на две категории: на главных и второстепенных виновников, и к числу первых всецело относит трех лиц: Шеньяна, князя Оболенского и Суздальцева. Рассматривая действия каждого из них в отдельности, он заявил, что Шеньян, входя в дело с большими надеждами, брал деньги, имея в виду возвратить их, но вышло совсем иначе. Потеряв на военном комиссионерстве 40 тысяч рублей, он хотел вернуть их на операции с Боровичской железной дорогой, но здесь был поставлен Суздальцевым в безвыходное положение и ради сделанных уже потерь втянулся в дальнейшую растрату — Суздальцев вовлек Кронштадтский банк в невыгодную и убыточную операцию. Вкладных билетов за Суздальцевым оказалось на 400 тысяч рублей, выданных безденежно, и вот ввиду того, что «путем гражданского суда мы, может быть, и не добьемся желательного для нас решения, мы и явились сюда для опорочения этих вкладных билетов на суде уголовном». Покончив с этим вопросом в смысле безусловной доказанности фиктивной выдачи билетов, Белецкий перешел к сухарным подрядам, относительно которых доказывал то же самое. При этом он заметил, что князь Оболенский добивался возврата своих векселей, под обеспечение которых получал вкладные билеты, коих он представил на 1 миллион 460 тысяч рублей, но конкурс отказал в этом в интересах действительных кредиторов. Князь Оболенский, не получивши кредита в Туле, ввел в сухарное дело Шеньяна, положение которого было весьма печальное; ему нужно было поддержать дело во что бы то ни стало, он действовал под угрозами князя Оболенского, засыпавшего его массой телеграмм с приказанием новой высылки вкладных билетов, так что весь подряд был вынесен на плечах Шеньяна, «т. е. Кронштадтского банка». В заключение Белецкий отказался от гражданского иска как по отношению к Емельянову, так и к барону Фитингофу, который заплатил все до копейки.

Речь присяжного поверенного Шнеура, который несколько раз был останавливаем председателем, явилась полным противоречием высказанному Белецким, который, по его словам, является представителем только избранных конкурсом кредиторов. Шнеур поставлен в совершенно иное положение, так как конкурс признал, что кредиторы на 2 миллиона 500 тысяч рублей вкладных билетов, представителем которых является говорящий оратор, являются фиктивными и не имеют права на удовлетворение их конкурсной массы, а должны убытки свои искать с тех, которые им продали вкладные билеты. Оспаривая это положение, Шнеур высказал, что признание билетов подложными не соответствует действительности. Эксперты и многие из свидетелей, вызванных в суд, высказали, что выпуск вкладных билетов возможен при условии, если бы дела банка находились в блестящем положении, если бы у него сохранился основной капитал, гарантирующий означенный выпуск. Преступность заключается не в том, что банк выпускал свои вкладные билеты без всякого обеспечения, а в том, что банк зарвался, что он, не имея денег вообще, выпустил массу вкладных билетов, не имея права брать даже векселя в обеспечение их, так как он, на основании Устава, обязан был в это время ликвидировать свои дела. По мнению Шнеура, преступность банка вытекает из растраты основного капитала, из опубликования подложно составленных отчетов и из принятия участия в таких делах, которые не были разрешены банку его Уставом. Вот почему присяжные заседатели на вопрос о подложности вкладных билетов должны дать отрицательный ответ, так как, по заявлению экспертов и свидетелей, здесь преступления подлога нет. Затем, ввиду того, что председатель не дал возможности развить его мысль в дальнейших объяснениях, Шнеур просил занести это обстоятельство в протокол судебного заседания.

Присяжный поверенный Соколов уподобил Кронштадтский банк воздушному шару, на который сели члены правления с Шеньяном во главе и полетели сначала в Петербург, а потом по всей России искать клиентов для капитала, которому не было сбыта в Кронштадте. За них уцепились два посторонних лица — Суздальцев и князь Оболенский, и таким образом явилась почва, на которой банк мог работать.

Представитель интересов товарищества пароходного сообщения между Кронштадтом и Ораниенбаумом, присяжный поверенный Потехин проводил ту мысль, что операция со вкладными билетами была условной и допускалась лишь для излюбленных лиц.

Все гражданские истцы выражали надежду, что их хлопоты на суде увенчаются успехом.

Присяжный поверенный Пассовер высказал, что обвинение Суздальцева не так грозно, как представляется с первого раза. По постройке Боровичской железной дороги министр финансов допустил представление залогов вместо наличных денег вкладными билетами Кронштадтского банка и не только смотрел на это сквозь пальцы, но в то же самое время знал очень хорошо, что эти билеты взяты были под векселя Суздальцева. Таким образом является большое противоречие во взглядах на один и тот же предмет: орган администрации — министр финансов — находит возможным отступление от закона, изложенного в Уставе общества железной дороги, а другой орган — прокурорский надзор — привлекает за то же самое на скамью подсудимых. Необходимо также иметь в виду, что в правление общества вступили членами два директора Кронштадтского банка, на глазах которых происходила вся операция постройки, и один из них, именно Шеньян, сознающий теперь, что эта операция была дутой, вначале был совершенно другого мнения о ней и допускал выдачу билетов под векселя, считая их достаточным обеспечением для банка. Первоначально таких билетов выдано было на 321 тысячу рублей, они лежали на хранении в Государственном банке, который потом возвратил их в Кронштадтский банк, откуда они были снова выпущены в обращение, но кем — это осталось неизвестным. Такова судьба первого выпуска. В речи своей товарищ прокурора доказывал, что общества Боровичской железной дороги не существовало, что акции его не были напечатаны, и таким образом Государственный банк не мог принять их в обеспечение выдачи ссуд; затем он допускает возможность выпуска временных свидетельств на акции, но считает невероятным выпуск временных свидетельств на облигации; но для разъяснения этих вопросов Пассовер рекомендует представителю обвинительной власти отправиться к управляющему Государственным банком, настоящему и бывшему, и, со своей стороны, утверждает, что если Государственный банк счел возможным принятие таких свидетельств в обеспечение, то нельзя ставить в вину Суздальцеву, что он придерживался того же взгляда, который усвоил себе Государственный банк. Это финансовое учреждение, разрешая большую ссуду под вкладные билеты, тем самым подало примеры считать боровичское дело благонадежным, благодаря чему 1 апреля 1877 года и состоялось открытие новой железной дороги.

Разобрав до мельчайших подробностей весь образ действия Суздальцева по отношению к Кронштадтскому банку, г. Пассовер остановился на следующем вопросе: если Устав банка разрешает выдачу вкладных билетов только под обеспечения, то как же могло случиться, что он выдал Суздальцеву большую сумму без всякого обеспечения и таким образом допустил большую неправильность? Но ведь это дело банка, по отношению же к Суздальцеву мы видим, что хотя его и приглашали вступить членом в правление Кронштадтского банка, но он отказался от этой чести, потому что не мог контролировать действия банка, по отношению к которому он состоял контрагентом. Вот если бы Суздальцев принял сделанное предложение, то тогда он действительно являлся бы ответственным за допущенные банком неправильности по выдаче вкладных билетов без всякого обеспечения; в настоящее же время вся вина его состоит в том, что он по небрежности взял этих билетов на 400 тысяч рублей без всякого обеспечения. Вооружившись документами и сделав подробный расчет долга Суздальцева банку, защитник пришел к тому выводу, что Суздальцев заплатил все, за исключением 32 тысяч рублей, билетами Кронштадтского банка, которые очутились в руках трех частных лиц. Но по этим билетам вытекает одна лишь гражданская ответственность, и те лица, у которых очутились билеты, приобретая их, или верили в кредитоспособность Кронштадтского банка, а если не верили, то, покупая билеты, рисковали получить по ним или не получить деньги из банка, и тут Суздальцев ровно ни при чем, так как они все брали на свой личный страх. Отвергая доводы обвинительной власти о том, что Суздальцев знал о несостоятельности банка и тем не менее вынудил банк выдать ему ссуду в значительном размере, Пассовер высказал, что глумление товарища прокурора над делом Боровичской железной дороги сделано преждевременно, потому что оно не так уж дурно, как его представляют, и имеет свою историю, довольно поучительную. В основании этого предприятия лежала мысль соединить Мариинскую систему у города Череповца с Николаевской железной дорогой, но эта мысль на первых же порах потерпела неудачу, и Боровичская дорога не соединила с Николаевской даже города Боровичей, от которого она отделяется рекой Мстой, так как на этой последней не дозволили построить моста и сделать конечную станцию в самом городе. По мнению Пассовера, уж если дано было согласие на это дело и допускались неизвестные льготы, то его нужно было довести до конца, а не останавливаться на полдороге. Впрочем, Суздальцев судился не за боровичское дело, а за то, что, зная о подложности вкладных билетов Кронштадтского банка, он сбывал их, но в этом отношении ни прокурорский надзор, ни гражданские истцы не представили доказательств.

Присяжный поверенный Бобрищев-Пушкин высказал, что Шеньяна можно обвинять лишь в неправильной выдаче ссуд, но никоим образом не в растрате на свои личные нужды, так как он все деньги употребил на операции, от которых ожидал получения выгод. По мнению защитника, в военном комиссионерстве не было хищения, а убытки произошли благодаря стечению несчастных обстоятельств; точно так же и относительно путиловской операции. Что касается отношения Шеньяна к постройке Боровичской железной дороги, то участие в этом предприятии не могло не показаться ему весьма выгодным, да кроме того, оно было вынужденное и делалось под влиянием того, что на него уже был затрачен капитал. Сухарная операция тоже была выгодной, но тут на сцену является князь Оболенский, который в одном из писем к Шеньяну говорит: «На одном корабле не может быть два капитана — я останусь один и один за все отвечу». И действительно, князь Оболенский остался один, но в настоящее время он на этот корабль хочет посадить капитаном Шеньяна, «но едва ли это ему удастся». Шеньян, по своей натуре, легкомысленно доверился князю Оболенскому и не положил ничего себе в карман. Операция вкладных билетов с точки зрения Шеньяна не считалась противозаконной и, во всяком случае, обстоятельства дела таковы, что присяжные заседатели могут признать факт подложности вкладных билетов, но о виновности в этом Шеньяна не может быть речи.

Присяжный поверенный князь Кейкуатов говорил, что Синебрюхов тоже не положил в свой карман ни одной копейки и если решался и давал согласие на предприятия, то потому, что они в его глазах представлялись более или менее выгодными. Операции по Боровичской железной дороге и сухарным подрядам шли помимо Синебрюхова и по последним он знал только то, что вкладные билеты выдавались князю Оболенскому лишь для реализации. Что касается главного обвинения — растраты вкладов на хранение, то при разрешении этого вопроса следует обратить внимание на то положение, в котором находился Синебрюхов; если он допускал временный залог этих ценностей, то делал это под постоянными ободряющими заявлениями, что вот-вот на днях получатся большие суммы, тогда все снова будет приведено в прежний порядок.

Присяжный поверенный Жуковский. Я, право, не знаю, присяжные заседатели, так как я не финансист, действительно ли русские банки представляют собой тот рычаг кредита, посредством которого благоденствует промышленность, как о том заявлял один из товарищей прокурора, но знаю очень хорошо, что они представляют собой очаг, у которого только ленивый не нагревает себе рук, а если видят, что дело идет хорошо, то к сидящим за трапезой присасываются посторонние тельца и начинается общий процесс высасывания до тех пор, пока не останется одна пустота, наполненная простыми вексельными бланками». По мнению защиты, Лангваген стоит в полосе умеренной, между севером и югом,— он факты признает, а виновность свою отрицает. Необходимо, однако же, сознаться, что техника банковских операций представляется вопросом новым, в котором ничего еще хорошенько не установилось, и в силу этого как же сознаваться Лангвагену в том, в чем присяжные заседатели, может быть, не найдут никакого преступления. Обращаясь к истории Кронштадтского банка, Жуковский высказал, что банк этот был сначала в положении дремотной зевоты, для него требовалось оживление, и вот является Шеньян, лицо весьма опытное, пользовавшееся кредитом, которое и стало допускать некоторые операции, оказавшиеся теперь рискованными, но в то время признававшиеся предприятиями весьма солидными, которые могли служить на пользу государства. Защита, со своей стороны, находит, что для благоденствия государства, необходимы три элемента: пути сообщения, достаточность хлеба и прирост населения, который, однако же, в операции банка не входил, но зато банк послужил развитию двух первых элементов: путей сообщения — постройкой Боровичской железной дороги, достаточности хлеба — фабрикацией сухарей, вследствие чего и являлось полное благоденствие. Лангвагена обвиняют еще в неправильном ведении книг, но «возьмите какого угодно бухгалтера, и тот не будет в состоянии провести по книгам правильность дела, когда вместо денег лежат пустые вексельные бланки». Что касается составления подложных отчетов, то присяжные заседатели имели возможность ознакомиться на суде с двумя балансами: черновым — правильным и беловым — несогласным с первым; но, спрашивается, чем же тут виновата низшая бухгалтерия, когда она должна была делать то, что прикажут? По поручению Лангвагена защитник заявляет, что кассир Бреме, бухгалтер Ланге и контролер Емельянов ни в чем не виноваты; сам же Лангваген, если и может быть в ответе, то только за то, что задолжал банку 40 тысяч рублей.

Присяжный поверенный Андреевский устанавливал тот факт, что хотя долгу за Сутугиным числится 131 тысяча рублей, но действительная сумма, которой он пользовался, была лишь 25 тысяч рублей, взятых под обеспечение золотыми приисками, из остальной суммы 81 тысяча рублей образовалась по бланкам на векселях, которые Сутугин имел несчастье поставить, да, кроме того, на него насчитали 25 тысяч. Разбирая далее обстоятельства дела, защитник заявил, что Сутугина нельзя принимать ни за вора, ни за хищника, он является лишь несчастным заемщиком. Что касается остальных пунктов обвинения, то нужно иметь в виду, что Сутугин никогда в правлении Кронштадтского банка не был и затем он на допросе у судебного следователя признал себя виновным только в небрежности, а согласно решению сената по делу Струсберга члены правления, небрежно относящиеся к своим обязанностям, никакой каре не подлежат. Во всяком случае, для обвинения Сутугина нет достаточных улик и он должен быть оправдан. Выражая надежду, что присяжные заседатели разрешат дело по совести, Андреевский сказал следующее: «Кстати, я вспоминаю, как еще недавно один публицист дерзнул назвать суд присяжных улицей. Но вопреки намерениям автора, я вижу в этом слове не унижение или поругание суда присяжных, а такую характеристику его, в которой метко соединены едва ли не самые дорогие черты этого суда. И правда: пусть вы — улица. Мы этому рады. На улице свежий воздух; мы бываем там все, без различия, именитые и ничтожные; там мы все равны, потому что на глазах народа чувствуем свою безопасность; перед улицей никто не позволит себе бесстыдства; вспомним и похороны, о которых говорил вчера прокурор: когда вы по улице провожаете близкого покойника, незнакомые люди снимут шапку и перекрестятся... На улице помогут заболевшему, подадут милостыню нищему, остановят обидчика, задержат бегущего вора! Когда у вас в доме беда — грабеж, убийство, пожар — куда вы бежите за помощью? На улицу. Потому что там всегда найдутся люди, готовые служить началам общечеловеческой справедливости. Вносите к нам, в наши суды, эти начала. Приходите судить с улицы, потому что сам законодатель пожелал брать своих судей именно оттуда, а не из кабинетов и салонов».

Присяжный поверенный Карабчевский доказывал, что барон Фитингоф никакой активной деятельности в делах банка не принимал и не был посвящен во все тайны, иначе хотя бы на одном вкладном билете, но все-таки фигурировала бы его подпись. Да и сами товарищи прокурора заявили, что сильно сомневаются в виновности этого лица. Если барон Фитингоф и воспользовался позаимствованиями, то он заплатил все до копейки.

Присяжный поверенный Тиктин обратил внимание на то, что в правлении Кронштадтского банка никакой инструкции не было, порядок счетоводства зависел от членов правления, а потому к Ланге, поступившему простым счетчиком и исполняющему в точности приказания членов правления, не может быть применена статья 354 Уложения о наказаниях.

Присяжный поверенный Леонтьев и помощник присяжного поверенного Соколов, защищавшие Бреме, объяснили, что Бреме как и Ланге, и Емельянов исполняли лишь то, что прикажет Шеньян, от которого исходило направление всего дела.

Присяжный поверенный Мазаракий заявил, что показаниями свидетелей Ламанского и Цимсена удостоверено, что вкладные билеты есть не что иное, как обязательство банка, и если их принимают в других учреждениях, то, значит, верят банку, выдававшему их. Другие свидетели, в том числе и товарищ обер-прокурора первого департамента правительствующего сената Бухе, говорили, что получили вкладные билеты под векселя. Эксперты, со своей стороны, высказали, что весь секрет заключается в кредитоспособности известного лица, а если это так, то о подлоге не может быть и речи, и обвинение Емельянова падает само собой.

Господа присяжные заседатели! Я выслушал речь второго представителя обвинительной власти, направленную, главным образом, к обвинению князя Оболенского. Против нее-то я сначала и представлю свои возражения и скажу, что тон и направление самой речи не могут быть объяснены требованиями существа дела, а были направлены единственно к тому, чтобы представить подсудимого в возможно более непривлекательном виде. Вся первая часть речи прокурора была преисполнена украшений, которыми прикрывалась бедность содержания обвинения. Представитель обвинительной власти слегка только коснулся судебного следствия, забыл об экспертизе, ссылался на законы, но делал попытки, по моему мнению, не совсем верные. Он два часа посвятил обвинению, которое касалось нравственной личности подсудимого и было направлено исключительно к глумлению над ним. Но, по моему мнению, позорить человека еще не значит обвинять. Я позволю себе разобрать цветы или, скорее сказать, тернии этого красноречия и показать вам, что кроется за ними.

Представитель прокурорского надзора начал свою речь с того положения, что напрасно обвиняемый оправдывается законом, что он по закону не прав, и видел как бы дерзость со стороны обвиняемого, что он неверно сослался на закон. Но представитель прокурорского надзора делает ссылку на закон, да не на тот. Он не упоминает вам о том, что обвиняемый князь Оболенский— частный человек, что он не служит, не принадлежит к составу банка и что таким образом известный закон, который относится к служащим, не может быть применим к нему, как к частному лицу. Между тем это вопрос огромной важности. Что такое служебный подлог? Ложные сведения, включенные в какой-либо документ лицом, находящимся на службе, будут служебным подлогом, ложные же сведения, включенные в правильно составленный документ, для частного лица не составляют преступления подлога. Если представителем обвинительной власти была сделана ссылка на закон, направленная к обвинению обвиняемого в дерзости, в заведомо ложной ссылке на закон, то он не прав. Закон против прокурора, так как князь Оболенский — не служащий, не поверенный банка, а постороннее лицо. Между тем впечатление сделано. Обвиняемый имеет вид говорящего заведомую неправду.

Второе впечатление направлено было исключительно к подрыву нравственного доверия к человеку, пользовавшемуся до суда хорошим положением в свете. Князь Оболенский был с рождения и богат, и счастлив. В 34 года он имел видный чин, был близок ко двору, был лично известен покойному Государю Императору, служил более 10 лет предводителем дворянства; у него было прошлое, которым он имел основание гордиться и которое невольно вызывало сострадание к его настоящему положению. Это сострадание нужно было подорвать. Чем? Насмешкой. Смех, конечно, орудие могущественное. Как же удобнее посмеяться над обвиняемым? И вот создается выражение «патриотический подрядчик». Первую часть речи представитель обвинения закончил тем, что он высказал: «В следующей части речи я вас познакомлю с человеком, который из патриотизма предпринимал сухарные подряды». Между тем, заметьте, эти слова: «патриотический подрядчик» были произнесены не князем Оболенским и не его защитой, а свидетелем. Это слово нечаянно вырвалось в самом конце у свидетеля, которого само обвинение лишает всякого доверия. Свидетеля спрашивали, как был выполнен подряд, хорошо ли? И свидетель отвечал, что хорошо и настолько добросовестно, что он считал выполнение подряда князя Оболенского патриотическим делом. Но слова эти так и следовало бы оставить на ответственности свидетеля. Притом, вопрос, как понимал их свидетель? Может быть, лишь так, что солдаты не были окормлены гнилыми сухарями и что вообще по подряду не делалось того, чем прославились другие подрядчики. Итак, сравнение без всякого основания сделано, и впечатление получено. Начинается игра словами «патриотический подряд», «патриотический сухарь». Далее, князь Оболенский не был никогда интендантом; интенданты заслужили нехорошую славу в прошлую войну, но князь Оболенский имел касательство к подрядам, отчего не называть его интендантом и не приурочить его к интендантству. И вот читаются депеши и письма, касающиеся Сестрорецкого завода, подряда на ружья. Обвинение утверждает, что подряд был принят в 18 рублях и говорит, что таким образом 6 или 7 рублей взято барыша на ружье. Но о подряде на ружья нигде ни слова нет, и князь Оболенский этого подряда не принимал и никаких барышей не имел. Затем, говорилось о сухарях пшеничных в Варшаве. Князь возражал, что сухари в Варшаве были пшеничные, прокурор говорит, что нет. Но разве князь Оболенский обвиняется в недоброкачественном исполнении подряда, взятого в Варшаве, которого он, кстати сказать, никогда не брал? Между тем целая часть речи представителя прокурорского надзора была посвящена именно разговорам о Сестрорецком заводе, о сухарях и заканчивалась игрой на словах «патриотизм и сухари».

Но и этого мало. Нужно представить обвиняемого человеком коварным. Представитель прокурорского надзора говорит, что князь Оболенский без всякого основания очернил здесь перед вами свидетеля Вейденгаммера, который, по-видимому, составлял один из столпов обвинения, и потому прокурор принял его под свою защиту. Обвинитель говорил много о том, что свидетель — отсутствующий и не мог себя сам защищать, упомянул он о том, что выражения князя Оболенского о Вейденгаммере могут отразиться печально на участи самого обвиняемого. Кто же такой этот Вейденгаммер? Это человек, в течение нескольких лет близко стоявший к князю Оболенскому, знавший, быть может, его тайны, его семейное положение, пользовавшийся его доверием и имевший от него полнейшую законную доверенность. Этот человек имел бы право по закону прийти в суд и сказать: «Я ничего не знаю в таких делах, которые мне известны лишь в силу доверенности». Но человек этот, из бедняка сделанный князем Оболенским богатым, им же облагодетельствованный, выливает целое море обвинений против бывшего своего доверителя, которому он был всегда обязан. Говорил он сам по себе неправду и говорил ее о человеке, облагодетельствовавшем его. Князь Оболенский принимает на себя всю тяжесть того заключения, которое высказал здесь свидетель Зарин, служивший у него в конторе. Зарин — человек известный, человек почтенный, и он возмущен тем, что видел. Он не отступает от своих слов и готов здесь на суде подтвердить, что это правда. Но это все ставится в вину самому князю Оболенскому, и чтобы опозорить его, говорят, что это свидетель защиты. Я не могу так смотреть на свидетелей защиты, как смотрит представитель прокурорского надзора и, вообще, полагаю, что свидетелей нельзя сторонам опорочивать только потому, что они вызваны противоположной стороной — обвиняемым или защитой. Важно внутреннее значение свидетельских показаний. Но недостаточно было представить князя Оболенского недобросовестным подрядчиком, выставить его коварным человеком, нужно еще обвинять его и в мошенничестве, хотя в обвинительном акте не говорится о мошенничестве и к такому обвинению защита не готовилась, да оно, впрочем, и не предъявляется, а о нем говорится так, кстати. В обвинительном акте действительно упоминаются известные факты, касающиеся риго-тукумских акций, но чтобы эти факты подводились под понятие растраты и чтобы там содержалось слово «растратчик», которое произнес здесь прокурор, относя его к обвиняемому Оболенскому, защита не ожидала.

Признаюсь, если вас будут обвинять в одном преступлении и к нему будут пристегивать другое, чтобы усилить первое, недостаточно сильное для достижения желаемого результата, то это явно будет идти вразрез с правосудием, даже будет в ущерб правосудию, будет искажать истину, а не разъяснять ее. Это предисловие касается эпизода с риго-тукумскими акциями. Самое тяжелое время Кронштадтского банка было в декабре 1878 года. Некто Шапиро обратился к Шеньяну с просьбой реализовать акции Риго-Тукумской железной дороги. Какие между ними были условия по этому предмету, это по делу осталось неизвестным. Шеньян, в свою очередь, обратился с просьбой к князю Оболенскому о реализации тех же акций. Князь Оболенский сам их не реализует, но поручает это Вейденгаммеру. Для этого при деле имеется целый ряд депеш и писем, касающихся этих акций. С половины декабря Вейденгаммер пишет и телеграфирует Шеньяну. 31 декабря 1878 г. выданы с акциями расписки Вейденгаммером и сами акции закладываются Вейденгаммером 3 января 1879 года; суммы, вырученные за них, входят в общую сумму, о которой месячные отчеты посылаются Шеньяну. Есть ли тут следы существования какого-нибудь специального договора между князем Оболенским и Шеньяном о реализации этих акций? Нет, ничего подобного не было. Эти акции присланы были в общей сумме других акций, которые высылались для сухарного дела и отчасти для платежа по обмену вкладных билетов, которые в это время предъявлялись в Кронштадтском банке. Свидетель Шапиро, первоначальный собственник акций, как от него ни добивались наши противники, на вопрос, кому он верил, Шеньяну или князю Оболенскому, отвечал здесь, что он имел дело с Шеньяном и верил только ему. Со стороны защиты Шеньяна были возражения по этому предмету. Она старалась доказать, что дело шло о других акциях, а не о тех, с которыми выдана расписка 31 декабря, что все телеграммы и письма относятся к другим акциям, именно к следующей партии, которую Шеньян желал заложить. Но опять тут вышло смешение цифр. Защита Шеньяна не обратила должного внимания на то, что расписка относится к декабрю 1878 года, а залог акций совершен был лишь 1 января 1879 года. Все эти депеши и письма, на которые были сделаны ссылки, относятся к концу декабря 1878 года. О всех действиях, следовательно, по риго-тукумским акциям Оболенского, Вейденгаммера Шеньян был своевременно предупрежден. Но если бы и было какое-нибудь обвинение против князя Оболенского в обмане Шеньяна, а не Шапиро, то его нужно было предъявить раньше; нельзя предъявлять обвинение в обмане на суде, тем более, когда свидетель Шапиро удостоверил нас здесь, что никогда обманут Оболенским не был. Было ли какое-нибудь доказательство того, что Шапиро был в каких-нибудь договорных отношениях с князем Оболенским? Ровно никаких. Если бы были договорные отношения между ними, то ведь были бы какие-нибудь документы, остались бы какие-нибудь следы. Если показание Шеньяна настолько важно, то почему по этому предмету не было составлено обвинения? Не знаю для чего вводится этот инцидент обвинением: в виде прибавки или украшения для того, чтобы по возможности очернить личность подсудимого и подорвать его доверие, его кредит, или же это сделано для того, чтобы восстановить друг против друга двух обвиняемых: Шеньяна против князя Оболенского и князя Оболенского против Шеньяна. Князь Оболенский имел бы, конечно, многое сказать против Шеньяна, потому что считает его во многом виновником своего положения, но не говорит же он ничего об этом или говорит весьма мало. Давать особую веру показаниям обвиняемых друг против друга не следует. Почему непременно обвинение верит Шеньяну? Я не представлял возражений против многих показаний Шеньяна, потому что знаю, что всякий отнесется к его показанию как к показанию подсудимого. Но чего я решительно не понимаю и не оправдываю, это сопоставления прокурорским надзором эпизода риго-тукумских акций с открытым письмом, написанным князю Оболенскому тульскими дворянами в память его долгой службы, добрых и полезных дел; прокурор как бы удивлялся этому письму и ставил как бы в вину обвиняемому появление письма здесь на суде. Но представитель прокурорского надзора забыл, вероятно, что губернский предводитель дворянства по закону дает, если находит это нужным, одобрительные аттестаты о поведении дворян. Письмо могло быть изложено в тех или других выражениях, но во всяком случае самое происхождение этого письма является согласно с духом закона.

Представитель обвинительной власти забыл, что в дворянском обществе по закону перед открытием собрания читаются вслух сведения о тех лицах, которые находятся под судом. Дворянство вообще имеет корпоративные условия, признанные государством, от которых нельзя отрешиться. Если человек, служивший долго предводителем дворянства, обвиняется в совершении проступка, который, по мнению многих и многих лиц, знавших его, представляется невероятным, получает открытое письмо, подписанное сотней лиц, с выражением доверия и уважения, что тут худого? Подписавшие такое письмо поддерживают обвиняемого с нравственной стороны и тем оказывают его защите сущее благодеяние. Отзывы лиц, знавших прошлую службу обвиняемого в таком деле как настоящее, имеют огромное значение, потому что настоящее дело есть хотя и не служебное, а близко соприкасается со служебным. Князь Оболенский несет все тяжести служебного обвинения, будучи частным лицом. По служебному делу закон обязывает читать о всяком чиновнике, преданном суду, его формулярный список, и он был прочтен здесь по моей просьбе. Следовательно, по закону нравственное прошлое человека должно быть принято в соображение точно так же, как принимается обвинением справка о прежней судимости обвиняемого. Если князь Оболенский имел несчастие быть судимым и не представил бы тех удостоверений о своей личности, которые были представлены, то он не мог бы доказать свое прошлое, что он не тот обанкротившийся, зарвавшийся, недобросовестный спекулятор, разгуливавший по узкой границе гражданского и уголовного права, которого желает представить в нем вам обвинительная власть.

Князь Оболенский пользовался уважением своих сограждан, он выбирался в предводители дворянства двух уездов, он, наконец, нес общественную службу, председательствовал в съезде, в рекрутском присутствии и участвовал в делах дворянской опеки, оказывал помощь вдовам, сиротам, помогал многим и многим лицам. Если человек, выросший, родившийся и действовавший в течение долгого времени в известной местности, представляет вам свидетельство о себе местных жителей, как можно относиться к такому свидетельству с недоверием, как можно сопоставлять особенно открытое письмо, о котором идет речь, с эпизодом о риго-тукумских акциях в том виде, как оно нарисовано обвинением? Я полагаю, господа присяжные заседатели, что приемы подобного рода нисколько не разъясняют дела обвинения, а только затемняют его.

Князь Оболенский по большей части молчал, несмотря на все обвинения, сыпавшиеся на него; он не считал нужным возражать Шеньяну по многим предметам, хотя, может быть, эти возражения принесли бы ему пользу. Но представитель обвинительной власти и тут заподозрил его — в чем? В недостаточном великодушии по отношению к Шеньяну потому только, что защита Оболенского спросила одного из свидетелей — кассира и секретаря Шеньяна Абеля, сколько тот тратил в год. И получила ответ, что 25 тысяч рублей в год. Прокурорский надзор нашел эту цифру очень нормальной при миллионных оборотах Шеньяна, как он выразился. Ввиду этого прокурор строил целый ряд догадок и спрашивал: а сколько проживал князь Оболенский? Из всех обвиняемых один Оболенский представил несомненные доказательства того, что у него имущество есть или, по крайней мере, было, потому что он объявлен теперь несостоятельным должником не более, впрочем, двух месяцев назад. Не забудьте, что у него, оказывается, 65 тысяч рублей находятся в конкурсной массе, а в 1874—1875 годах, когда еще не последовало знакомства князя Оболенского со злополучным Кронштадтским банком, состояние его было, конечно, больше, оно простиралось вместе с жениным всего до шести тысяч десятин земли, хотя и заложенных. Невероятно, следовательно, не заметить, что состояние его доходило до 250 тысяч рублей в то время. Вам известно, что имения его были в Богородском и Епифанском уездах и что в этих местах имения вообще доходны.

Представитель обвинительной власти говорит вам, что несостоятельность князя Оболенского объявлена в 5 миллионов 300 тысяч рублей, но при этом им упущено было из виду обратить внимание ваше и на то, что из этих 5 миллионов 300 тысяч рублей 3 миллиона 200 тысяч рублей составляют претензию конкурсного управления Кронштадтского банка, основанную частью на тех вкладных билетах, которые возвращены, и тех векселях, которые были представлены собственно в обеспечение по тем же вкладным билетам. Но об этом речь еще впереди. Здесь много говорилось о вкладных билетах, которые, как полагал представитель обвинения, реализировались по двугривенному за рубль. Князь Оболенский отвергает это. Но допустим, что это справедливо, тогда каким образом относиться к тем лицам, которые платили по двугривенному, а желают получить по рублю! Затем, в конце 1878 года, когда были приняты действенные меры к выкупу вкладных билетов, сколько было выплачено лишних процентов, такого рода денег, которые при нормальном положении дела никогда бы не были уплачены. Так что в общей массе претензий, заявленных конкурсу, найдется очень много искусственно преувеличенных.

По окончании изложения всех тех пунктов обвинения, которые были разобраны мной и которые, по моему мнению, заключали в себе обстоятельства, не относящиеся к делу, представитель прокурорского надзора заключил свою речь выраженной им уверенностью, что он выяснил вам обвинение, взведенное против князя Оболенского. Между тем об экспертизе он не сказал ни слова, о подлоге говорил в самых общих чертах, не разъяснил, что князь Оболенский частный человек и что смысл служебного подлога едва ли может относиться к нему. Затем он старательно называл его сухарным подрядчиком, стараясь пристегнуть его к семье интендантов и к тем банковским дельцам, которые возбудили в последнее время негодование в обществе. Все это должно было, вероятно, помогать обвинению. Конечно, если на деревенской ярмарке, где много народа, закричать «Конокрад», то этим словом можно заставить убить самого невинного человека. Толпа бросится и разорвет. Я думаю, что лет двадцать тому назад, когда у нас в Петербурге была эпидемия пожаров, то достаточно было указать на улицу, крикнуть на человека «Поджигатель», чтобы он погиб. Я полагаю точно так же, что в настоящее время не безопасно усиливать обвинение, привязывая человека к банковскому делу, в котором он был случайным участником!

Переходя ко второй части своих возражений, я должен, господа присяжные заседатели, прежде всего обратить ваше внимание на несколько судопроизводственных вопросов, касающихся настоящего дела и имеющих огромную важность. В обвинительном акте указаны те статьи закона, на основании которых обвиняется князь Оболенский. Это статьи 1690 и 1697, в одной из которых говорится о подлогах в крепостных актах и закладных. Следовательно, князь Оболенский обвиняется за составление подложных нотариальных актов по вопросу о вкладных билетах. Подводить вкладные билеты, о которых здесь идет речь, под понятие подложных нотариальных актов, весьма трудно. Очевидно, если князь Оболенский не обвиняется на основании прямого закона, то обвиняется по аналогии.

Вторая судопроизводственная особенность заключается в том, что князь Оболенский обвиняется как соучастник лиц, которые обвиняются в служебном подлоге как директора банка. Судебная практика установила, что хотя члены правления и судятся как чиновники, но предаются суду как частные лица, в обыкновенном порядке. Особый порядок предания суду, установленный для должностных лиц, по отношению к ним не применяется, не применялся он, следовательно, и для князя Оболенского. В настоящее время это имеет огромное значение, так как князь Оболенский предан суду только потому, что преданы суду директора Кронштадтского банка. Между тем особый порядок предания суду составляет своего рода привилегию и некоторую защиту для обвиняемого. Виновность чиновника определяется и взвешивается прежде всего его начальством и потом уже судебной властью. Что это есть защита, вы поймете, конечно, в особенности в таком деле как настоящее, в котором само событие преступления составляет вопрос, очевидно, спорный. Если бы дело пошло сначала к начальству в министерство финансов, то там сказали бы, как дела делались; финансовые власти разрешили бы вопрос о вкладных билетах, о законности их и о незаконности выдачи этих билетов под векселя и без векселей, и этот тяжелый для вашей совести вопрос являлся бы у нас разрешенным до суда. Мы бы стояли на твердой почве. Итак, значит этого особого порядка предания суду, ограждающего обвиняемого в служебных преступлениях, в сем деле не было соблюдено.

Затем, в самом обвинении существует странность — это его неправомерность. Я думаю, господа присяжные заседатели, что вы не могли не обратить внимания на то, что много лиц показывали в качестве «свидетелей» перед вами по таким предметам, которые составляют единственное обвинение против князя Оболенского. Вы видели лиц, которые являлись здесь на суде, но слышали и про других лиц, бывших в виду у прокурорского надзора в то время, когда составлялся обвинительный акт. Лица эти совершали однородные с обвиняемым действия и тем не менее не были привлечены к делу как обвиняемые. Мало того, господин прокурор выбирал и между членами правления без всякого видимого основания. Например, Сутугин, который заведовал в Петербурге всем счетоводством по сухарной операции Шеньяна и князя Оболенского, вместе с тем был и членом правления Кронштадтского банка,— он не обвиняется в соучастии точно так же, как и барон Фитингоф. Я, разумеется, не говорю это в смысле желания отягчить их участь, да и не могу этого сделать, так как против них обвинения по вкладным билетам не предъявлено, но я указываю только на различия между лицами, сделанные обвинением, которые могут быть объяснены только произволом или ошибкой. Князь Оболенский — частный человек — обвиняется как соучастник в служебном подлоге, выразившемся в выпуске вкладных билетов. Но что нужно для того, чтобы связать князя Оболенского с членами правления Кронштадтского банка как участника? Об этом обвинение опять-таки ничего не говорит. Я знаю, что могут быть дела такого рода, где обвиняются частные лица в соучастии в служебном преступлении. Представьте себе, что кто-нибудь подговаривает и подкупает судебного следователя, чтобы он составил ложный протокол, очевидно, это лицо будет судиться как участник в служебном подлоге. Тот, кто подговаривает казначея сделать растрату казенных денег, будет участником в растрате, за которую будет судиться казначей. Но в настоящем деле о каком-либо подговоре или подкупе нет ни слова. Князь Оболенский обвиняется совершенно по другой статье закона, он обвиняется в выпуске вкладных билетов, зная, что они были подложны. И таким образом, для обвинения князя Оболенского главным образом должно быть доказано два положения, а именно; что вкладные билеты были подложны, но кроме того, что он, сбывая их, знал за достоверное, что они действительно подложны. Обвинение в настоящее время выяснило то, что было мне не ясно по обвинительному акту. Обвинение высказало здесь, что для него подложны безразлично все вкладные билеты, выданные не за наличные деньги. Под векселя ли последовала такая выдача или без векселей — для обвинения не составляет разницы. На предварительном же следствии говорилось только о подложности вкладных билетов, выданных без обеспечения, т. е. без векселей. Я утверждаю, что если с такой точки зрения смотреть на вкладные билеты и доказывать их подложность, то подложным явится всякое свидетельство, в котором пишется, что деньги получены сполна, между тем как выданы не деньги, а вексель. В заемном письме также пишется, что наличных денег отдано столько-то, между тем заемное письмо выдается и, как это может быть, получен товар, а не деньги, по расчету, за услугу и пр. В купчей крепости также пишется, что деньги все сполна получены, в закладной также, тогда как иногда деньги и не должны получаться и документ выдан по разделу или другому случаю. Во всякого рода денежном документе говорится, что деньги получены, которые на самом деле не получались; весь вопрос в валюте, а валюта может быть и не деньги. В настоящее время экспертиза говорила, что вообще вкладной билет для третьего лица является уже несомненно подлинным и обязательным, если он, как в настоящем деле, подписан членом правления, бухгалтером и кассиром. Эксперт тайный советник Сущов говорил, что действительно вкладные билеты банка могут быть выданы под учет векселей. Все дело, как он выразился, в кредитоспособности лица, которое выдает вексель. Разумеется, об этом обвинением упомянуто не было, но дело в том, что в Петербурге люди, имевшие гораздо более скромное состояние, чем князь Оболенский, учитали свои векселя под вкладные билеты и несомненно, что вкладные билеты выдавались под их векселя, что это было известно правительству и в известном случае разрешалось. Словом, хорошо ли это или дурно, вредно — это другой вопрос, но ясно, что это вопрос темный, не разъясненный и что объяснение его здесь идет не законодательным путем, а уголовным.

Не лучше ли было прежде спросить мнения и заключения министерства финансов и уже с готовым взглядом на дело прийти к вам, господа присяжные заседатели? Какое же положение защиты, долженствующей доказывать, что такие дела делались гласно и открыто. Ведь вам известно, что это делалось. Бесполезно доказывать, что день — день и ночь — ночь. Выдавались вкладные билеты не за наличные деньги, но под учет векселей, не только здесь в Петербурге, но и везде, по всей России; делалось это с ведома властей, а иногда и по прямому их разрешению. Люди должностные, которые об этом здесь показывали, не отвергают подобного обстоятельства, но говорят уклончиво. Что сказали бы те же лица, если бы их спрашивали не под угрозой, как здесь, а на предварительном следствии, как начальство, лишь для разъяснения неопределенного предмета. Я думаю, что они говорили бы и свободнее и откровеннее. Полагаю, что в руках прокурора были все средства разъяснить вопрос о вкладных билетах иным путем, чем он был разъяснен, разъяснить путем законодательным, но не давать повода подсудимому говорить теперь, что его обвиняют в том, что все делали, что делалось заведомо со стороны лиц должностных, и ставить ему не только в вину, но и в преступление, что не только терпелось, но в иных случаях и прямо разрешалось правительством. Вот все, что я желал сказать относительно вкладных билетов вообще.

Но затем, ведь князя Оболенского винят и в том, что он реализовал эти вкладные билеты. Но об этом поговорим после. Надо вспомнить сначала, как князь Оболенский получал эти вкладные билеты. В 1874 году Кронштадтский банк сделался предметом нашествия компании дельцов, взявших банк под свое покровительство; первым их действием было то, что они взяли из него все наличные деньги, которые находились в кассе банка; одни взяли их для себя, другие для других — словом сказать, в период с 1874 до 1876 гг., касса банка была вполне опустошена по отношению наличных денег. До 1876 же года князь Оболенский не имел никакого знакомства ни с Кронштадтским банком, ни, в частности, с компанией его заправителей. Во главе банка стоял Шеньян, человек, который вырос, так сказать, с малых лет на бирже, в делах биржевых, занимался ими, понимал торговлю до тонкости, но занимался не столько правильной, спокойной торговлей, сколько рискованными спекулятивными делами. Шеньян, по словам слышанных нами свидетелей, получил в наследство от отца долг в 100 тысяч рублей и экспедиторскую контору. С долгом постоянно продолжал свою деятельность. Экспедиторство давало 10—15 тысяч в год. Но другие дела его шли несчастливо, и дефицит скоро был около 300 тысяч рублей. Он потерял на Шиерере, на Эрбере и других; потерял на Боровичской железной дороге, на военном комиссионерстве. И при этом тратил на себя, по словам его личного секретаря Абеля, не менее 25 тысяч рублей в год. Таково было положение Шеньяна в 1876 году, когда он познакомился с князем Оболенским. С другой стороны, возьмите: кто такой был князь Оболенский? Князь Оболенский — дворянин Тульской губернии, богатый человек, получивший богатство по наследству, служивший успешно, дослужившийся в тридцать четыре года до статского советника, шталмейстера, от рождения окруженный всеми благами жизни, и вообще человек, скорее способный проживать деньги, чем наживать их. Князя здесь желают представить каким-то отчаянным спекулянтом. Это неверно. До 1875 года он ни с кем никаких дел не имел. Первое его дело, которое втянуло его вообще в не свойственную ему деловую сферу, было дело постройки Ряжско-Вяземской железной дороги. Он желал, чтобы эта дорога прошла через его имение. Вот что вызвало князя Оболенского к этому делу и сделало его подрядчиком.

Были люди, которые нашли выгодным привлечь его к этому делу, и он согласился, потому что дорога эта проходила через его имение; он нажил тут известную сумму. У него были угольные копи, и он стал заниматься этим делом как помещик.

Таковы два промышленных дела, которыми он занимался, таковы были его спекулятивные действия до 1877 г., до тех пор, когда он взял сухарный подряд. Для человека, глядящего на дело не предубежденно, я думаю, ясно, что князь Оболенский сделал большую ошибку, взяв этот подряд, потому именно, что он не представляется таким аферистом, каким желает выставить его обвинение. Оболенский не мог выполнить этого подряда с выгодою для себя при честном отношении к делу. Подряд нужно было окончить в четыре месяца, надо было выстроить множество зданий, сделать разные заготовки и за ту цену, которую он взял, надо было возить сухари до границы. Убытки оказались громадные. Для человека не знающего, не понимающего, никогда таких дел не ведшего, естественным последствием были те разорительные убытки, которые и понес Оболенский. Были у него служащие люди, достойные доверия, на которых он мог положиться, эти не нажились, а другие, на которых он также полагался, нажились в ущерб делу. Я должен возразить здесь Шеньяну, утверждавшему, что это дело, т. е. сухарное, потому дало убытки, что им занимался Оболенский, а что где он не занимался, оно дало барыши, хотя и небольшие. Оно так и не так. Дело должно было дать убытки само по себе, но не только вследствие незнания и неумения Оболенского; так, подряд сухарный в Бухаресте, которого не касался Оболенский, дал убытку около 200 тысяч рублей, им же заведовал Шеньян. Следовательно, я не думаю, чтобы дело это было такое выгодное, так легко давало возможность нажить огромные деньги. Судебное следствие не дало нам ясных данных, почему князь Оболенский взял этот подряд, но для меня важно установить то положение, что князю Оболенскому был дан подряд и что он уже взял к себе Шеньяна в компаньоны, как человека, более его понимающего дело. Скажите, есть ли основание предположить, что если бы князь Оболенский знал действительное положение Кронштадтского банка, он обратился бы к Шеньяну в 1877 г.? Он, человек богатый, берущий двухмиллионный подряд, за который дельцы дали бы ему отступного и стали бы исполнять, как другие, т. е. выигрывать на недоброкачественности сухаря и делать проделки. Какая была ему выгода идти к Шеньяну, если бы он знал, что Кронштадтский банк представляет одну руину, пустую лавочку, в которой торговали для прилива. Какая ему была радость обогатить банк, отдать ему дело, если и невыгодное в сущности, то выгодное по наличным деньгам, которые причитались по положению из казны. Если вспомнить, что вкладные билеты выдавались, в сущности, под такое обеспечение, как подряд в 800 тысяч пудов по 2 рубля 55 коп. за пуд, то Шеньян по сухарному подряду получил около миллиона рублей наличных денег за билеты. Затем был взят и другой подряд, за который также Шеньян получил наличных денег из интендантства около миллиона рублей.

Вот при каких обстоятельствах был взят этот подряд пополам с Шеньяном. Действительно, князь Оболенский имел расчет на то, что помощь будет получаться вкладными билетами банка, он знал, что это делалось на всех подрядах и что банк вполне обеспечил его векселями, потому что никто не имел права сказать тогда, что векселя его ничего не стоят. В 1876 г. он имел состояние наличными в 250—300 тысяч за всеми долгами. Обвинение говорит, что это не так, что он не имел ничего. Можно сказать что угодно, но мы основываемся на свидетельских показаниях, которые говорят о фактах, относящихся до 1877 г. Если у человека, который, как утверждают, употребил средства для сокрытия имущества, осталось, по оценке присяжного попечителя, недвижимого и движимого имущества теперь на 65 тысяч рублей по самой низкой цене, то нет ничего невероятного, что в то время, т. е. в 1876 году, средства у него были гораздо значительнее, вчетверо примерно больше. Я утверждаю, что если бы речь о большей или меньшей состоятельности Оболенского была поднята раньше, она была бы приведена в известность на предварительном следствии, и теперь можно было бы сказать определенно, а не ставить нас в такое положение, что я буду признавать одно, а прокурор совершенно иное, и мы будем спорить без конца. Здесь говорилось о том, что в 1878 г., по свидетельству Ламанского, князю Оболенскому была выдана большая ссуда из Государственного банка под обеспечение имения его или его жены. Но свидетель Ламанский тут же разъяснил, что имение, под которое была выдана ссуда 60 тысяч, продано с публичного торга, так что оно в счет имущества, о котором шла речь в нынешнем судебном заседании, идти не может.

Первый подряд был взят князем Оболенским с Шеньяном и был поручен Трузе. Из депеш, которые здесь были прочитаны, вы видите, что Трузе был на «ты» с Шеньяном и собственно он был управляющим дела, а не князь Оболенский. Все операции сосредоточивались в Москве, а на князе Оболенском лежала только материальная часть. Подряд этот был окончен в срок, но расчет между компаньонами не был окончен. Второй подряд начался тогда, когда расчет с Оболенским по первому подряду не был приведен к окончанию. Все это, разумеется, мало, казалось бы, имеет отношения к настоящему делу, но я поневоле должен касаться этого, потому что разбор этих обстоятельств вошел в состав обвинительного акта. В течение периода выполнения первого сухарного подряда выдавались вкладные билеты, которые реализовались князем Оболенским в Туле, Орле и Москве и реализовались всегда под его собственной ответственностью, потому что князю Оболенскому верили, т. е. верили, разумеется, его имениям. Если бы он был в то время человеком без средств, то кто бы давал ему деньги за эти билеты? Нет ни одного факта в деле, который показывал бы, чтобы кто-нибудь из закладчиков, из дисконтеров не знал сущности тех билетов, которые он покупал, не зная их стоимости или того, чтоб они выдавались банком на векселя. Мы имеем даже доказательство тому, что Государственный банк сам приобретал их по 70 и 72 коп. за рубль. Нельзя не признать, следовательно, что князь Оболенский, реализуя билеты под свою ответственность, имел основание поступать так, потому что он владел имением и считал себя вправе надеяться в начале предприятия на окончание подряда с известной выгодой.

Второй сухарный подряд был не окончен вследствие заключенного мира, все действия подрядчиков были прекращены и начался спор между казной и подрядчиками по расчетам за то, что было подрядчиком сделано. Эта остановка повлияла вредно на дело и еще более спутала расчеты князя Оболенского и Шеньяна, которые, к сожалению, вели вместе с тем и множество других дел. Тогда начался быстрый обмен вкладных билетов, особенно с августа 1878 г. Тогда-то, в октябре 1878 г., были заложены билеты в Смоленске, в Витебске и в Минске неким Бирулей, который был рекомендован Оболенскому Маллером, агентом Шереметьева. Бируля этот ездил и реализовал билеты, причем о действиях своих в Смоленске и других городах уведомлял депешами Шеньяна. Депеши эти были здесь прочитаны. Я не вижу, в чем этот залог может относиться к вопросу о подлоге. Положим, что билеты были реализованы дешево, но что же из этого. Если бы вам жаловались, что были введены в заблуждение этими билетами, тогда так, но подобных жалоб никем не заявлено. Очевидно, что расчеты между Шеньяном и князем Оболенским запутались особенно вследствие небрежного отношения к делу Шеньяна. Нам известно, как Шеньян занимался делами Кронштадтского банка, которого он был, по его собственным словам, хозяином. Сам он в Кронштадте не жил, получал оттуда и посылал туда деньги и билеты, сосчитывался же в четыре месяца раз. Какой же тут может быть порядок в счетоводстве? Эксперты определили сумму вкладных билетов, взятых князем Оболенским под расписки, только здесь на суде, на предварительном следствии этого сделано не было, и ему ставилось на счет 2 с половиной миллиона необеспеченных и невозвращенных вкладных билетов. Расчет этот в 2 миллиона сделали по книгам второй сухарной операции тульской конторы по книгам Кронштадтского банка, тогда как в деле находились прямые документы, расписки князя Оболенского. То, что расписки Оболенского на вкладные билеты найдены в делах Шеньяна, имеет громадное значение и подтверждает справедливость того, что князь Оболенский говорил: «Я с банком имел случайные дела, давал векселя, получал вкладные билеты и их возвратил обратно. Но все сухарное дело я вел с Шеньяном, а не с банком. От Шеньяна я получал билеты и ему посылал векселя и наличные деньги. Шеньян получал деньги из интендантства и вел расчеты с банком». Слова Оболенского подтвердились экспертизой, признавшей, что из книг Кронштадтского банка не видно, чтобы банк имел какое-либо отношение к сухарному подряду. Вкладные билеты всегда одновременно обменивались на векселя, но и это делалось таким образом, что князь Оболенский подписывал бланки и передавал их по требованиям Шеньяна, передававшего их Лангвагену, который выписывал эти бланки по мере надобности. Делалось это таким образом потому, что Оболенский не жил в Петербурге. Он выдавал вперед на сумму, которую требовал от него Шеньян, бланки или векселя. Дело Шеньяна было заботиться о том, чтобы суммы выдаваемых затем билетов соответствовали сумме полученных бланков.

Мы заговорили о бланках и невольно приходится сказать несколько слов о значении бланков, ибо 750 тысяч рублей бланков, подписанных Оболенским и найденных в кассе, признаны теперь недействительными. Бланки эти недействительны теперь, но когда они выдавались Оболенским, они всегда могли иметь значение векселя для него. Не вина Оболенского, что текст остался непрописанным по небрежности. Те прописанные векселя, которые теперь заявлены против него конкурсом Кронштадтского банка на 600 тысяч, были выданы точно так же, как и те 750 тысяч, которые остались непрописанными по забывчивости Шеньяна. Если вы написали бланки, вы предоставили право написать текст какой угодно. Этот документ всегда будет для вас обязателен, и нет средства, которое могло бы этот документ опровергнуть. Тот факт, что бланки остались невписанными по небрежности, нельзя ставить в вину князю Оболенскому, они снимают с него ответственность за вкладные билеты, необеспеченные будто бы на 750 тысяч рублей.

Затем, немаловажно также указание экспертизы относительно того, что векселей с бланками Оболенского и Шеньяна в течение 1877 и 1878 гг., проведенных по книгам банка, насчитывается до громадной цифры в 2 миллиона 886 тысяч рублей. Нельзя не признать ввиду этих цифр, что Оболенский имел основание считать себя выдававшим достаточное количество векселей по числу взятых им билетов. Экспертиза признала также, что вкладных билетов взято было князем Оболенским лично на 2 миллиона и что таковых было продано Вейденгаммеру как поверенному Оболенского на 500 тысяч. Из этого числа на миллион были возвращены по распискам, а на полтора миллиона находятся здесь, на столе. Билеты эти представлены в конкурсе в обмен на векселя, но они не приняты. Экспертиза установила эти факты на основании единственных документов, в которых признает значение защита, т. е. на основании расписок. Какое же право на основании своих собственных книг имеет говорить Шеньян, что Оболенский не возвратил в банк миллионных сумм, тогда как из собственноручных расписок Шеньяна, найденных в кассе банка, видно, что он взял вкладных билетов на 3 миллиона рублей. Мы составили счет возвращенных Оболенским билетов и пришли к заключению, что он возвратил и выкупил их на большую сумму, чем взял, а куда девались вкладные билеты на 500 тысяч рублей, т. е. на ту разницу, которую составляют билеты, взятые Шеньяном из банка (3 миллиона рублей), и билеты, взятые Оболенским и Вейденгаммером у Шеньяна (2 миллиона 500 тысяч рублей),— это невыяснено. Следует помнить также, что экспертиза признала здесь уплату до 400 тысяч рублей, которая значилась переводом Оболенским за вкладные билеты Шеньяну. Сверх всего, к делу представлено Оболенским на 350 тысяч различных квитанций и переводов, которые выдавались разными провинциальными кредитными учреждениями, свидетельствующими об уплате упомянутых сумм Оболенским за билеты. Ведь это не одна вексельная бумага, а сотни тысяч рублей. Господа присяжные заседатели прибавят к этому имения, проданные с публичного торга — все за те же билеты, и прибавят к этому 2 миллиона рублей наличными, полученными за сухарный подряд Шеньяном. Денежки хорошие! Экспертиза нам выяснила здесь, что 720 тысяч наличных денег в течение 1878 и 1879 гг. были переданы Шеньяном в Кронштадтский банк. Ведь это он же говорит, что дефицит от подряда был, спрашивается, откуда же он брал эти деньги? Ведь в то же время он нес убытки по множеству других дел, проживал сам 25 тысяч рублей в год. Откуда же брались деньги на покрытие всех этих расходов? Оставь он эту сумму, т. е. 720 тысяч рублей, в деле, не пришлось бы выпускать столько билетов, и неоконченный расчет был бы покрыт и настоящего дела бы не было. При таком положении дел, счетов и расчетов я невольно спрашиваю себя, отчего Шеньян ставит себя в такое положение относительно Оболенского, будто он, опытный банковский делец, был увлечен недельцом-помещиком в невыгодную сделку и что банк был увлечен к погибели Оболенским. Неужели Оболенский может быть уподоблен коварному обольстителю, а Кронштадтский банк неопытной девице? Мне кажется, нетрудно решить, кто кого увлек. Едва ли князь Оболенский мог увлечь Кронштадтский банк, который утратил свою невинность слишком давно. До знакомства Шеньяна с князем Оболенским в банке ничего не оставалось, кроме вывесок.

Теперь я перехожу к существеннейшей части моей защиты, касающейся того, знал ли, мог ли знать князь Оболенский о том, что реализует вкладные билеты подложные, преступные.

Можно доказывать всякие факты, но есть такие обстоятельства, которые сами по себе так общеизвестны, что не требуют доказательств. К числу таковых относится и тот факт, что вкладные билеты повсеместно в Петербурге выдавались под векселя и реализовались, и никто никогда не возбуждал до сего времени вопроса об их подложности. Я обратил внимание ваше на этот предмет потому, что вам надо ставить свой приговор о виновности человека в зависимости от того, могут ли быть вообще вкладные билеты признаны подложными или нет. Вам в первый раз приходится слышать подобное обвинение, и в нашей практике первый раз подобный вопрос доходит до суда. Каким же образом обвиняемый мог знать, что он участник подлога, когда вокруг него делали открыто то же, что и он, и никто никогда не возбуждал вопроса не только о преступности, но даже о предосудительности подобного рода действия. Каким образом частный человек мог знать, что делается в банке? Закон не мог руководить его действиями. Прямого закона на этот случай нет, и вам в первый раз придется разрешать вопрос о виновности князя Оболенского не на основании точного закона, а по сомнительной аналогии. Мне придется сказать, однако, несколько слов о тех доказательствах, имеющихся в деле, которые касаются вопроса вкладных билетов под векселя и оправдывают князя Оболенского в отношении предположения, что он мог знать, что совершает преступление. Я могу сказать, на основании свидетельских показаний Баранова и других, что то присутственное место, которое находится всего ближе к банковскому делу,— кредитная канцелярия и министр финансов — не только знали, но допускали выдачу вкладных билетов под учет векселей. Если это не так, то почему же обвинение не спросило министра финансов? Этот запрос мог быть сделан официальным путем, вопрос этот был бы дебатирован в министерстве и нам не пришлось бы разбирать его теперь. Мы знаем, что Боровичская дорога получила официальное разрешение представить залог на сумму нескольких сот тысяч вкладными билетами Кронштадтского банка. Мы знаем также об официальном разрешении кредитной канцелярией представления вкладных билетов на 700 тысяч Самсониевскому заводу. Факт этот свидетельствует о знании кредитной канцелярией выпуска вкладных билетов под векселя, ибо зачем испрашивать разрешения на представление вкладных билетов, когда у лиц, нуждавшихся в залогах, были наличные деньги. Наконец, и покупка Государственным банком в 1877 г. вкладных билетов Кронштадтского банка по 70 коп. за рубль факт также знаменательный. Какие же улики в знании о подложности билетов? Против всех наших объяснений обвинение ставит письмо от 13 июня 1878 г., в котором князь Оболенский пишет Шеньяну: «Обещаю реализовать вкладные билеты без огласки». В этом обещании делать тайно обвинение видит сознание преступности действия. Мне кажется, что тут нет никакой улики. Если продаются какие-нибудь ценные бумаги, то это по большей части делается без огласки. Для того чтобы реализовать бумаги выгодно, огласка всегда бесполезна, всегда излишня. Если становится известным, что выпущено много бумаг на продажу, то ценность их всегда падает. Общая сумма вкладных билетов, которые были выпущены Кронштадтским банком, которые фигурировали в разных делах, была велика, и огласка могла понизить кредит банка. Таково единственное письмо, в котором обвинение желало найти улику в том, что князь Оболенский знал, что совершает незаконное дело. Но мне кажется, что, взяв на миллионы вкладных билетов, трудно скрыть эту операцию. Оболенский никогда не скрывал того, что делает, и не имел причины скрывать этого.

Затем ему ставится в улику еще то, что он в депешах называет вкладные билеты «зелеными», «красными»; они были такого цвета, следовательно, в этих названиях нельзя видеть что-нибудь особенное, точно так же, как нельзя видеть что-нибудь преступное в названии трехрублевых кредитных билетов зелеными и десятирублевых красненькими бумажками. Князь Оболенский не мог знать о критическом положении дел Кронштадтского банка до самого конца 1876 г. Ведь и Государственный банк в 1876 и 1877 гг. оказал кредит в 500 или 600 тысяч рублей Кронштадтскому банку. Если это государственное учреждение считало себя вправе оказывать кредит — а кредит давался Кронштадтскому банку под учет представленных им векселей в форме ссуды, как же мог князь Оболенский, частный человек, знать, что это учреждение в дурном положении, тем более, что когда он вступил в сношения с Кронштадтским банком, он имел право и основание считать свое дело, т. е. подряд сухарей, выгодным, да таковым и считали его члены правления, которые рассчитывали, что Шеньян наживется на подряде и поправит дела банка. Я полагаю, что вы не можете признать, что князь Оболенский имел представление о преступности действий, которые совершал реализацией билетов. Если вы признали бы реализацию билетов под учет векселей сделкой, не дозволенной законом, то не можете признать, что кн. Оболенский с достоверностью знал о незаконности такого рода действий и, следовательно, совершил преступление.

Мне остается сказать еще о гражданском иске. Здесь представлено много исков, вытекающих из разных оснований. Главным образом, предъявлены иски по вкладным билетам, составляющим предмет обвинения. Прежде всего следует отметить, что главный истец — конкурсное управление Кронштадтского банка — признавало и признает подлежащим удовлетворению по соразмерности из массы все вкладные билеты, выданные под учет векселей и проведенные по книгам банка, так что взгляд конкурсного управления находится в противоречии с обвинением. Герард получил из конкурса свой вексель обратно, представив вкладной билет, так же делали Баранов и Шапиро, делали и другие. Представитель Черногории предъявляет здесь иск на 7 билетов. Из них 2 признаны конкурсным управлением и отнесены к 1-му роду 2-му разряду, один опровергается как безвалютный. Такова одна часть гражданских истцов, представивших такие юридические основания иска, которые расходятся с обвинением. Что же касается другой части гражданских истцов, то они касательства к князю Оболенскому иметь не могут, так как относятся к растрате вкладов на хранение, и князю Оболенскому не может быть поставлено даже в нравственную, не только в юридическую, вину, что он принимал косвенное участие в расхищении Кронштадтского банка, потому что в то время, когда он познакомился с банком, в нем почти ничего не было и банк рассчитывал поправиться на средства князя Оболенского. Это признается в обвинительном акте.

В копии обвинительного акта, выданной Оболенскому, сказано: в 1878 г. банк существовал растратой вкладных билетов. Я, признаюсь, не мог признать правильности такого юридического определения, как «растрата вкладных билетов», которые признаются обвинением «подложными». Но дело в том, что для меня важно признание обвинением отсутствия в кассе банка каких-либо наличных денег с 1876 г. Это доказывает только то, что деятели Кронштадтского банка ничего, кроме убытков, от всех своих дел не имели и что им нужно было чем-нибудь восполнить свои недочеты, а восполняли они эти убытки из дел князя Оболенского, от которого это скрывали до тех пор, пока было возможно скрывать.

Что касается главного истца, главного противника князя Оболенского — поверенного конкурсного управления Кронштадтского банка, то я должен сказать, что его выгода действительно находится в прямой зависимости от признания подложными вкладных билетов. Это разом сократит претензии на 2 с половиной миллиона по вкладным билетам, которые конкурс считает, по всей вероятности, рубль за рубль, потому что иначе не могло быть несостоятельности князя Оболенского на 5 миллионов рублей. Можно сказать: зачем это так? Но выгоды конкурса еще недостаточная причина, чтобы гражданское дело превращать в уголовное. Разделаться в один раз со всеми вкладными билетами, признав их подложными здесь, на суде уголовном, может быть, очень приятно и удобно для конкурса, но из этого не следует, чтобы спор о действительности вкладных билетов в порядке уголовном, который в настоящее время предъявляет конкурсное управление, представлялся правильным и законным. Спор Оболенского с конкурсным управлением по вкладным билетам, да и вообще все претензии частных лиц к конкурсному управлению должны бы были быть разобраны в суде гражданском. Там настоящее их место. Там эти споры и разбирались до сих пор. Вы слышали от свидетелей и видели из документов, что конкурс предъявил на 650 тысяч рублей векселей к князю Оболенскому. Векселя эти были выданы Оболенским взамен вкладных билетов. И в коммерческом суде, и в сенате производились дела между Оболенским и конкурсом банка. Оболенский просил только о зачете вкладных билетов за векселя. Конкурс спорил против этой просьбы, основываясь на том, что вкладные билеты были неправильно проведены по книгам и не соответствовали векселям. Дела эти производились и в коммерческом суде, и сенате и были решены в пользу конкурса. Но во всех этих спорных делах ни в коммерческом суде, ни в сенате не говорилось о подлоге. Взгляд конкурса был, следовательно, соблюден и без уголовного дела. Почему же в таком порядке не могут быть разъяснены и другие дела по вкладным билетам? Сама претензия конкурса в настоящем виде представляется не совсем простою и ясною.

Несомненно видно из дела, что из средств князя Оболенского было уплачено до 400 тысяч рублей наличными Кронштадтскому банку за предъявленные билеты, но между тем эти деньги не принимаются в расчет конкурсом; не принимаются и другие 350 тысяч, которые уплачены Оболенским в разные провинциальные учреждения за счет банка. Конкурс получил от интендантства за счет князя Оболенского до 30 тысяч рублей — они не принимаются в расчет. Все это убытки невозвратимые для Оболенского. Наконец, следует вспомнить и о мировой сделке, которая проектировалась между конкурсом и Оболенским, и о тех полутора миллионах, которые выкуплены Оболенским и лежат здесь на столе. Конкурс согласился возвратить все векселя Оболенскому и получил с него полтора миллиона выкупленных вкладных билетов, но он требовал еще 30 тысяч рублей наличными из интендантства. Оболенский требовал наличные деньги себе, из-за этого пункта разошлась и вся мировая. Если бы она была заключена, не было бы дела, а не состоялась она из-за спора о 30 тысячах рублей, которые, тем не менее, конкурс получил и не ставит в счет Оболенскому, а требует теперь с него по векселям 600 тысяч рублей и не признает вкладных билетов. При таком положении взаимных счетов и расчетов трудно признать в деле характер уголовный.

В конце концов нельзя не припомнить слов Шеньяна, сказанных здесь на суде: «Если бы князь Оболенский возвратил билеты и выдал векселя, ну, тогда я бы остался ему должен 120 тысяч рублей или больше». Я не настаиваю, однако, на том, кто кому должен, потому что в настоящем судопроизводственном порядке решительно невозможно выяснить те расчеты, которые касаются большого дела, миллионов не призрачных, но действительно полученных из интендантства Шеньяном. Были ли они сполна истрачены на сухарное дело — нам неизвестно. Невольно все-таки приходит на память экспертиза, свидетельствующая о том, что 720 тысяч рублей наличных денег были уплачены Шеньяном банку в 1878—1879 гг. Я повторяю, что по отношению к вкладным билетам князь Оболенский действовал добросовестно по отношению к себе, он думал, что делал вещь законную. Прокурорский надзор сначала ставил ему в вину, что векселя количественно недостаточно обеспечивали вкладные билеты; князь Оболенский старался доказать противное и доказал это; потом вдруг обвинение изменилось, ему стали говорить, что хотя векселей и было бы достаточно, но подлог все-таки существует, независимо от количества векселей. Чего держаться, я теперь уже не знаю. В настоящее время нами было доказано, что векселей было выдано на сумму достаточную, что были даны и бланки, найденные в банке на 750 тысяч, и что не вина Оболенского, если правление не прописало их, что, наконец, выдавались и наличные деньги и что затем вкладные билеты были совершенно правильные по форме. Все это доказано, но прокурор все-таки продолжает обвинять князя Оболенского. Я уже указал вам, господа присяжные, что закона, прямо относящегося к настоящему случаю, нет, что вам представляется необходимым разрешить по отношению к вкладным билетам и законности их выдачи под векселя, так сказать, законодательный вопрос. Между тем для правильного разрешения всякого судебного уголовного дела необходим прежде всего закон, который бы предусмотрел то преступное деяние, за которое преследуется обвиняемый. Я хорошо знаю князя Оболенского и имею право утверждать, что ему бы и не пришло в голову брать и реализовать вкладные билеты, если бы был ясный закон, который бы указывал ему в подобном деянии служебный подлог. Сам ход предварительного следствия указывает на неправильность обвинения. В течение всего предварительного следствия дело принимало самые противоположные направления. Говорю об этом со слов подсудимого Оболенского, высказанных здесь на суде перед вами и которым нет причины не доверять. В течение двух лет Оболенский допрашивался как свидетель, и невзирая на домогательства конкурса судебная власть не находила в действиях Оболенского ничего преступного. Прокурорский надзор не находил возможным составить обвинительного акта. Потом с 1881 года все круто вдруг изменилось, и в тех же обстоятельствах прокурорский надзор стал видеть преступление. Я не могу не питать уверенности, что почтенный представитель обвинительной власти, требующий от вас, господа присяжные, осуждения князя Оболенского, искренно убежден в его виновности и в преступности его действий. Но я теперь видел и то, что другие судебные власти в тех же обстоятельствах не видели ничего преступного. Наконец, я видел действия других правительственных мест и лиц (Государственный банк, кредитная канцелярия), направленные к поощрению в иных случаях тех самых действий, которые преследуются как преступление в настоящем деле. При таком положении вещей как русский гражданин я не могу не чувствовать глубокого смущения, как нам действовать, как же поступать, чтобы не впасть в гибельную ошибку? Где же закон, ограждающий свободу гражданина? Всякий закон должен быть ясен, это его необходимое условие, если он касается даже самых мелочных условий жизни — ширины улицы или освещения черных лестниц. Но тем более должен быть ясен закон уголовный, от которого зависят жизнь, свобода, благосостояние, имущество граждан. Закон уголовный должен быть видною оградою, поставленной на опасном месте, а не капканом, подброшенным на большой дороге. Я полагаю, господа присяжные, что если бы был ясный закон, то настоящего дела не было бы. Нельзя ставить в упрек князю Оболенскому, что он обманывал людей. Если бы это была правда, то из Тулы, где он жил, родился, действовал как общественный деятель и где, следовательно, его ближе всего знали, не явились бы голоса защиты. Сто десять уважающих себя лиц с губернским предводителем дворянства во главе, зная и прошлое Оболенского, не отказали ему в нравственной поддержке, высказав ему свое доверие и уважение в открытом письме. Вспомните заключительные слова этого письма: «Внешние обстоятельства могли сложиться неблагоприятно для вас, но мы пребываем уверены, что намеренно вы не могли совершить недостойный поступок. Дай Бог поселить вам те же убеждения в ваших судьях!» Я был бы очень счастлив, если бы мне удалось быть верным передатчиком их чувств и вселить в вас это убеждение!

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Когда защита на пятнадцатый день судебного заседания является перед вами, когда ей предстоит повторить, в сущности, соображения, только что выслушанные вами по этому предмету, вы поймете, насколько ее задача затруднительна. Мне приходится, так сказать, подбирать крохи и осколки, которые остались от защиты князя Оболенского, и преподносить вам эти осколки, стараясь составить из них одно целое... Вы поймете, господа присяжные заседатели, что, вполне сознавая то утомление, которому вы подверглись, и то утомление, которому подвергаются судьи, моя задача должна ограничиться тем, чтобы испросить у вас внимания, хотя на небольшой промежуток времени. Если я сумею заставить вас выслушать меня без видимого утомления, это будет для меня наградою и успехом, на большее я и не претендую. Все, здесь происходившее, должно было создать в вас одно убеждение, что здесь судятся лица, участвовавшие в погибшем банке, судятся еще двое посторонних. Я думаю, если у вас это впечатление должно было явиться с самого начала судебного следствия, если вы думали, что в течение процесса выяснится виновность этих двух посторонних лиц, то теперь, когда настал пятнадцатый день заседания, а доказательств виновности их все еще нет, то нужно полагать, что и на пятнадцатый и на семнадцатый их не будет. И действительно, я не раз спрашивал себя, какая причина необычайной продолжительности настоящего процесса. Я думаю, что одна из главных причин заключается в том, что к процессу уголовному пристегнуто нечто вовсе не уголовное, так, как привесок какой-то, для красоты. К вопросу уголовному, который подлежит вашему рассмотрению, например, виновны ли директора в растрате сумм банка, в беспорядке по счетной части, к вопросам простым, в которых управление банка признало себя виновным, притянут за волосы вопрос совершенно другой, вопрос гражданский. Например, расчеты князя Оболенского с Шеньяном, кто из них кому должен и сколько? Или другой вопрос: состоит ли князь Оболенский у конкурса банка в долгу или, как утверждает князь Оболенский, конкурс банка ему должен? Разве здесь место для разбора подобных расчетов, для которых у нас есть совершенно другие залы суда? Вот недалеко отсюда, в этом же этаже помещаются IV, V, VI отделения окружного суда, вот туда пожалуйте, там можно разобраться, туда приносят документы, там выслушиваются объяснения сторон, и если недовольны решением, то отправляются в Судебную палату. В двух инстанциях, осмотрительно, с документами в руках, без запальчивости и укорительных выражений — так-то судят дела гражданские. Затем, в нашем деле есть еще вопросы коммерческие, для них есть опять новое здание на Фонтанке, в коммерческом суде — там разбирайтесь! А недовольны — идите в IV департамент сената. На все свои порядки есть. Скажите, зачем же в III‑м уголовном отделении суда, где решается вопрос о наказуемости людей, вдруг разбираются вопросы гражданского и коммерческого права? Если нельзя требовать от представителей прокуратуры, как неспециалистов гражданского права, чтобы они излагали вполне безукоризненно свои воззрения на спорные вопросы, то можно желать и требовать, чтобы присяжных заседателей не утруждали расчетами по документам и книгам, которые велись кое-как, которые частью представлены в суде, частью исчезли. Можно бы выразить желание, чтобы сомнительные и спорные вопросы не решались с плеча, без дальних справок и чтобы рискованные выводы недолгих размышлений не выдавались за бесспорные истины, на основании которых «требуют» от вас обвинительного приговора, как будто можно его требовать! Я сказал, что в данном деле есть двоякого рода вопросы: уголовные и гражданские, и последняя моя надежда заключается в том, что в заключительном слове председательствующего в заседании раздастся, наконец, авторитетное разъяснение различия этих вопросов. Может быть, вам будет указано, господа присяжные заседатели: вот эти вопросы подлежат вашему разрешению, а вот эти-то счеты — кто кому должен — это вопросы посторонние, и вы можете не принимать их во внимание при определении вины подсудимых.

Действительно, господа присяжные заседатели, если вы примете этот упрощенный взгляд к делу, то для вас сам собою ряд подсудимых распадется на две группы. В одной вы увидите деятелей банка, в другой — посторонние фигуры заемщиков, подмалеванные где-то на углу полотна, и вы увидите, что слить их воедино невозможно, это было бы то же самое, что привлекать пассажиров поезда, который подвергся крушению, к ответственности за это крушение наравне с машинистом и начальством дороги или ловить на улице прохожих, обвиняя их в том, что слишком близко подходили к лопнувшему банку. Это прием искусственный, незаконный, прием, который, нужно надеяться, не будет часто повторяться у нас в судах, потому что если разовьется такая практика, то нужно думать, что для целей и достоинства правосудия в будущем оно особенной службы не сослужит.

Итак, я говорю, что здесь две группы подсудимых, и если вы внимательнее присмотритесь к ним, то увидите, что группа банковых дельцов, в свою очередь, распадется на две. Вы видите, что на верхнем конце скамьи разместился персонал правления, рядом с ним персонал подчиненных, исполняющих приказание начальства. Между той и другой группою случайно попался художник, музыкант, не принадлежащий ни к тем, ни к другим: ни к группе управляющих, ни к группе управляемых и не имеющий никакого понятия о банковых делах. Таким образом, разобраться в настоящем деле не представляется особенного труда; но совершенно иное дело, если вы станете на почву, на которую вас пригласил последовать за ним товарищ прокурора. Если вы хотите разобраться в гражданских отношениях этих лиц, хотите на себя взять роль судьи, и, как говорили вам некоторые из гражданских истцов, если вы захотите решать вопросы, не касающиеся виновности, то вы натолкнетесь на непримиримые противоречия. Правда, у вас могут остаться в памяти некоторые цифры, но с этим недостаточным багажом пускаться в путь было бы крайне рискованно. Может быть, вы припомните, что, по заключению экспертов, билеты, выданные на предъявителя 3 февраля, одним членом записаны на имя Оболенского на 1 миллион 300 тысяч рублей, тогда как из дела видно, что билеты брались не в один раз, выдавались князю Оболенскому под особые расписки и притом под надлежащее обеспечение — под векселя. Если же они записывались разом на такую громадную сумму, которая не соответствует остальным документам в деле, то отсюда можно заключить, что счетоводство по операции вкладных билетов велось кое-как. Операции записывались, когда бог на душу положит, и все дело вообще со стороны банка велось спустя рукава. Или вспомните, например, по книгам Сутугина о сухарной операции значится за конец января на Оболенского одним числом выдача на 900 тысяч 30 вкладных билетов. И заметьте, что все это записывается за несколько дней до краха банка. С другой стороны, вы слышали, что конкурс банка требует с Оболенского 2 миллиона 300 тысяч рублей. Но вы, конечно, помните, что председатель конкурса присяжный поверенный Белецкий объяснил нам, что князь Оболенский предлагал конкурсу принять от него на полтора миллиона вкладных билетов и просил возвратить ему на эту сумму его векселей. Казалось бы, что может быть справедливее этого требования. Однако председатель конкурса Белецкий, он же и гражданский истец, ответил князю Оболенскому отказом под тем предлогом, что эти вкладные билеты будто бы составляют продукт преступления. Но это пустая отговорка. Ведь предмет уголовного расследования не сам билет, а факт его выдачи. Раз билеты выданы под векселя, а я вам возвращаю билеты, то вы должны мне возвратить векселя. Позвольте нам рассчитаться, как вы рассчитались с Герардом и другими. Господа присяжные, я, конечно, не допускаю мысли, чтобы здесь был интерес лиц, заведующих конкурсом, хотя они получают известный процент с массы. Я допускаю, что здесь действует неудержимое, бескорыстное желание угодить правосудию, вследствие этого необменные вкладные билеты лежат здесь на столе вещественных доказательств. А присяжный поверенный Потехин в то же время скорбит, что на его душе лежит 2 миллиона 300 тысяч рублей нашего долгу, когда ему как бывшему куратору конкурса так легко было бы уговорить Белецкого облегчить его страдания. Из всех бесконечных счетов и расчетов Оболенского для меня выясняются только некоторые отдельные моменты, но я не буду утруждать вас выяснениями и выкладками и только попрошу позволения коснуться одного вопроса. Здесь говорилось несколько раз, что князь Оболенский представил на 750 тысяч рублей вексельных бланков и что эти бланки никакой цены не имеют. Этот факт нельзя забыть, он чрезвычайно хорошо рисует, как смотрело правление Кронштадтского банка на свои обязанности и на интересы банка. Когда вы выдаете на себя обязательство в виде вексельного бланка и ставите на нем свою подпись, то пока непрописан текст, он недействителен, но если прописан текст, он делается для вас бесспорным документом. Вексель будет протестован, и по нему будут взыскивать деньги. Следовательно, эти бланки на 750 тысяч рублей были вполне обязательным документом для князя Оболенского. Разве он мог угадать, что Лангваген не удосужится сам и даже не потрудится заставить писца прописать эти тексты. Теперь вы оцените, господа присяжные, насколько было основательно замечание защитника Лангвагена, что лучше было бы, если бы князь Оболенский прислал нам три меры каменного угля, чем эти ничего не стоящие бланки. А я скажу: лучше было бы Лангвагену найти несколько свободных минут и заполнить эти бланки текстом. Тогда Кронштадтский банк имел бы лишних 750 тысяч рублей в руках. А ведь это почти миллион, который, конечно, пригодился бы банку в конкурсе князя Оболенского. Итак, вот в каком мы положении находимся. Как мы разберемся в гражданских делах и во взаимных претензиях? Не лучше ли оставить их просто, оставить в стороне и перейти к вопросам чисто уголовным. Когда дело доходит до уголовных вопросов, то вы заметили, что происходило на суде. Все сваливают с себя ответственность на двух лиц: князя Оболенского и Суздальцева и говорят, что они виноваты, они соблазнили некоторых директоров банка и вовлекли их в такие невыгодные сделки. Сразу это кажется чрезвычайно странным. Почему? Ведь эти лица простые заемщики, которые по закону не могут знать и, действительно, не знали подробностей банковых операций, так как Устав банка параграфа 46 предписывает сохранение коммерческой тайны. Заемщики тут при чем? И кто станет делать дела с таким банком, который заявит своему заемщику, что положение его отчаянное и безвыходное? Впрочем, ожесточение против князя Оболенского объясняется совершенно иначе. Два с половиной года князь Оболенский был только свидетелем по этому делу, но вот наступил какой-то несчастный день, и князь Оболенский, который накануне лег спать полноправным гражданином, проснулся уголовным преступником, хотя ничего в это время не совершил, хотя никакого факта к делу не прибавилось. Почему же ему стала угрожать ответственность за мошенничество? Что же он сделал в это время? Да ровно ничего. Каким же образом он был вчера невинным человеком, а сегодня оказался настолько виновным, даже таким преступником, с которым представитель обвинительной власти совершенно не церемонится, третирует его, сравнивая прямо с ворами и мошенниками. Что же изменилось? Да изменился взгляд прокурорского надзора, больше ничего — факты остались те же самые. Делать нечего. Вы знаете, что заключение обвинительной камеры, к сожалению, нельзя обжаловать отдельно от кассации. Мы преклоняемся перед этим заключением, но считаем его неправильным, и будем это доказывать всеми предоставленными нам способами. А пока позвольте указать вам на пример гражданского дела, неправильно поставленного на уголовную почву. Представьте себе, что перед вами за решеткой сидел человек. Читают обвинительный акт: такой-то обвиняется в том, что, заняв у такого-то деньги и выдав вексель, обещал ему уплатить в такой-то срок, но по наступлении этого срока не уплатил. Признаете ли вы себя виновным? Нет. Я занял деньги и выдал вексель. Это дело гражданское. И вот, обвинитель доказывает, что обвиняемый дурной человек, что и прежнее-то его поведение было предосудительное, нечестное, преступное. Подсудимый, конечно, смущен, растерян, сбит с толку. Минутами ему кажется: уж и в самом деле не преступник ли я? Он защищается как может, противоречит сам себе и все твердит, что дело гражданское, что у него нет денег, но что он заплатит и что тут нет преступления. Ему отвечают, гражданское оно или уголовное, это другой вопрос, который до господ присяжных не касается, а вот лучше разберем вашу прошлую жизнь. И разбирают и позорят ее, эту прошлую жизнь, позорят, сколько угодно, и заметьте, без всякого отношения к предмету обвинения, позорят потому, что опозоренного, нравственно убитого человека легче обвинить, чем честного. Положение такого неисправного плательщика, господа присяжные, кажется безвыходным, и пример мой, спешу прибавить, фантастический; но если присмотреться к нему попристальнее, то, право, эта фантастическая история представляет много сходного с делом о князе Оболенском. Он заемщик банка, оказавшийся неисправным плательщиком на неизвестную, впрочем, сумму. Но всю вину сваливают на князя Оболенского; Шеньян, сознавая свою вину в погибели банка, Шеньян, «хозяин дела», хочет, так сказать, ценою обвинения князя Оболенского облегчить свое положение. Другой союзник обвинения, поверенный банка, ведет свою линию. С его точки зрения здесь главные виновники — три лица: Шеньян, князь Оболенский и Суздальцев. Виновность Шеньяна отвергать нельзя, так как он сам в ней сознался, но почему виновны Суздальцев и князь Оболенский? Да потому, что эти лица, с которых можно что-нибудь взять. Это естественно с точки зрения гражданских истцов, но грустно видеть, что Шеньян делает то же самое. А почему? Я думаю, что это объясняется пребыванием Шеньяна в тюрьме, где развиваются недобрые инстинкты. Сваливать свою вину на другого — черта не особенно красивая, но ведь в уголовном суде приходится считаться не с добродетелями, а со слабостями.

Но оставим это и обратимся к положительным доказательствам в деле. К числу их относится экспертиза. Когда мы разбираем на суде уголовном вопросы гражданские, мы, обыкновенно, встречаем необходимость во всем, что касается техники банковых дел, обращаться к людям сведущим, к экспертизе. Вы слышали, господа присяжные заседатели, что авторитетный представитель экспертов тайный советник Сущов давал вам объяснения, которые, можно сказать, разбили обвинение в прах, и после экспертизы от обвинения остался один призрак, ибо все обвинение было основано на том, что билеты подложны. На этом удивительном недоразумении построен и обвинительный акт, что же теперь осталось от этого обвинительного акта? Эксперты сказали, что билеты, выданные под учет векселя, не могут считаться подложными. Этого достаточно, чтобы разрушить все выводы обвинения. Закон не дозволяет прокурору увеличивать обвинение. Но этот закон платонический и, невзирая на экспертизу, позабыв о ней, обвинение продолжает утверждать, что вкладные билеты, те самые, которые покупались Государственным банком, подложны. Но как же быть с экспертизою, со свидетелями? Обвинение обошло это затруднение, оно просто промолчало экспертизу. Затем обвинение смешало две вещи: вклады на хранение и вклады для обращения из процентов. Если бы обвинение своевременно ознакомилось с Уставом Кронштадтского банка, оно нашло бы, что это две различные операции: прием на хранение — одна, а прием вкладов — другая. Устав был вам прочитан и обстоятельство это, столь важное, столь отчетливо выясненное моими сотоварищами по защите, конечно, не могло укрыться от вашего внимания. Обращаясь к тому же Уставу, обвинение могло бы убедиться, что и правительство смотрит на эти операции совершенно различно. Так, например, в параграфе 26 сказано, что билеты банка на внесение денежных вкладов принимаются в залог по операциям по ценам, которые будут установлены министром финансов. Но если цены на вкладные билеты устанавливаются ежегодно, так же как и на акции, то очевидно, что вкладные билеты вовсе не представляют собою какую-то незыблемую наличность в кредитных билетах, ибо министр финансов не может же ежегодно определять сумму кредитных билетов. Господин прокурор каким-то образом просмотрел это обстоятельство и все время утверждал, будто каждый покупатель, у которого есть такой вкладной билет, убежден, что он покупает наличные деньги. Вот что значит, когда обвинение теряет почву и чувство действительности. Как оно не сообразило, что если бы действительно частные люди покупали эту наличность, то как же они могли давать двугривенный за рубль? Я привожу слова обвинителя, хотя он и в данном случае допустил небольшую неточность: двугривенного за рубль никто не платил, а реализация билетов происходила при потере двадцати, тридцати копеек, что не совсем одно и то же. Ясно, что вкладные билеты покупались как акции банка и котировались различно. Смешав прием на хранение с приемом на вклады, обвинение сочло себя совершенно окрепшим и смело доказывало подложность билетов, помимо экспертизы, так сказать, обходилось собственными, домашними средствами, не стесняясь ни Уставом, ни свидетелями.

В объяснениях обвинения вкралось также смешение понятий о безнадежности и подложности. Прокурорский надзор полагает, что если обязательство безнадежно, то оно подложно, и даже провозглашает такой принцип, что всякая неправда в документе есть подлог. Такое определение неверно и не соответствует закону о неслужебном подлоге; не всякая, а только злонамеренная неправда входит в состав преступления подлога. Провозглашение юридических афоризмов такого рода по меньшей мере рискованно. Например, в тексте рублевой ассигнации сказано, что выдается золотой рубль, но золотого рубля нет и он не выдается. Однако из этого не следует ни чтобы рублевый билет был подложный, ни чтобы он был безденежный. Итак, в обвинении господствует смешение понятий: вкладов на хранение и вкладных билетов, безденежности и подложности. Однако в этом вся суть дела. Вас, господа присяжные заседатели, спросят: подложны вкладные билеты или нет? По этому вопросу можно сказать, что судебное следствие представляет богатый материал, и я распределил этот материал на восемь доказательных пунктов. Вот они. Во-первых, я припомнил, что двое гражданских истцов, которые имеют вкладные билеты, кажется, на сумму 320 тысяч рублей, Шнеур и Михайлов, признают, что билеты не подложны. Это мое первое соображение. Ведь какие-нибудь причины у них есть к такому заключению. Правда, им не удалось объяснить, почему они отвергают подложность, но все-таки они успели выразить весьма ясно, что билеты считают действительными. Другое мое соображение такое. Есть статья 27 в Уставе гражданского судопроизводства, которая говорит, что если в уголовном деле встречаются гражданские вопросы, еще не разрешенные гражданским судом, например, когда определение преступности деяния зависит от свойства несостоятельности обвиняемого (а здесь как раз есть вопрос о свойстве несостоятельности князя Оболенского по его еще неоконченному конкурсу), то рассмотрение уголовного дела приостанавливается до разрешения спорного вопроса судом гражданским. На основании статьи 27 (я прошу занести эту часть моего обвинения в протокол) я полагаю, что ввиду производящегося конкурса о несостоятельности князя Оболенского, ввиду того, что свойство этой несостоятельности не определено, ввиду, наконец, производящегося в общем собрании Сената дела по спору о безденежности вкладных билетов Кронштадтского банка, я полагаю, что настоящее дело подлежало бы приостановлению, впредь до разрешения спорных гражданских вопросов в подлежащем суде. Представьте себе, что суд присяжных скажет: «Билеты подложны», а сенат признает их неподложными, подлежащими зачету. Или суд присяжных признает билеты подложными, а конкурс скажет: «Несостоятельность князя несчастная, а его билеты уплатить следует». Ведь это будет противоречие. Вот почему мой второй вывод такой: пока суд гражданский не решит, что билеты подложны, для нас этот вопрос представляется сомнительным, т. е. таким, который следует разрешить не в пользу обвинителя, а против него.

Третьим доказательством в нашу пользу является экспертиза, я на нее ссылался. Четвертое доказательство — это свидетели, и притом свидетели совершенно своеобразные. Например, свидетель Баранов, который явился сюда и в присутствии товарища прокурора заявил, что он делал с вкладными билетами те же операции, что и князь Оболенский. Нужно же быть последовательным. Это показание свидетеля Баранова, по моему мнению, следовало занести в протокол, дабы впоследствии возбудить против Баранова уголовное преследование, потому что если уж посадили на скамью подсудимых одного, то следует посадить и другого, совершившего то же самое. Такое соображение всецело применимо и к свидетелю Герарду и ко всем остальным, которые получали вкладные билеты Кронштадтского банка под векселя. Между тем оказывается, что все эти лица остались свободными, а князь Оболенский, говоривший на предварительном следствии то же самое, что и эти свидетели, посажен на скамью подсудимых. Спрашивается, где же тут справедливость? Ведь показание Баранова, Герарда и др., с точки зрения господина прокурора, не что иное, как «явка с повинною». Почему же оно не занесено в протокол? Судить, так уж всех судить! А не всех — значит действия князя Оболенского не преступны даже в том случае, если бы они были только сомнительны. Но по-моему, и сомнительного в них ничего нет, и это та же история, что уголовное дело о неплатеже в срок по векселю. Итак, вот уж три соображения против подложности билетов.

Затем есть еще соображение практического свойства — я говорю об убеждении, державшемся в течение двух с половиною лет в судебном ведомстве, что князь Оболенский в этом деле представляется только свидетелем, значит, его действия в такой долгий промежуток времени не представлялись преступными, и все операции с вкладными билетами им нисколько с самого начала не скрывались. Итак, я заключаю, что если кто два с половиной года предварительного следствия не был преступником, то существует относительная вероятность в том, что он в самом деле невиновен. Ведь нельзя так долго заблуждаться в таком вопросе, как вероятность в преступности. Если она сомнительна, то она не доказана. Но еще лучшим доказательством неподложности билетов служит практика конкурсного управления по делам Кронштадтского банка. Эта практика обращает на себя особенное внимание. Если бы конкурсное управление считало билеты, выданные под учет векселей, подложными, то не могло делать по ним уплаты или выдавать их обратно в обмен на векселя, а между тем конкурс уплатил по этим билетам Герарду, Виленскому банку и купцу Андрееву, признав, что эти билеты правильно задебитованы по книгам, а когда обратился с тем же князь Оболенский, представивший на полтора миллиона билетов, и просил о выдаче ему на ту же сумму его векселей, то что сделал конкурс? Конкурс отказал. Итак, конкурс производил свободный разбор: одни билеты принимал, другие браковал. Между тем в протокол занесено заявление гражданского истца, что он вполне присоединяется к прокурору по вопросу о подложности вкладных билетов. Как же это? Ведь прокурор признал все билеты подложными, а конкурс не все. Какие же билеты правильно задебитованы, а какие неправильно, того суд уголовный разрешить не может. Итак, явное противоречие, в которое впал гражданский истец, изобличает шаткость обвинения и гражданского иска по вопросу о подложности. Чем же руководствовался конкурс при распределении правых от виновных, чем? Конечно, своими выгодами кредиторов и конкурсного управления. Так вот где мы должны искать разрешение наших сомнений. Вопрос о законе решает вклады. И вот как строятся обвинения. Ведь все, что происходит здесь, будет напечатано. Все это прочтется и читатели скажут: что же это, в самом деле? Где мы живем? Где ограждающие нас законы? Занимая деньги в банке, обязаны ли мы знать эти тайны или не обязаны? Не уплатив в срок, что мы — неисправные должники или уголовные преступники?

Следующий мой аргумент заключается в том, что в 26 статье Устава Кронштадтского банка, которую я вам прочел, вы видите, что вкладные билеты котируются министром финансов выше и ниже, смотря по обстоятельствам. Странное представление имеют некоторые о кредитных операциях банка, если полагают, что деньги, внесенные под вкладные билеты, попадают в какую-то замуравленную кубышку, из которой их нельзя вынимать и в которой они вечно хранятся в наличности. Из каких же средств платит банк проценты по вкладам? Банк оперирует этими деньгами, а всякая операция заключает в себе риск, т. е. возможность потери. Всякий банк делает обороты, иные удаются, иные нет. Во всех отчетах сбрасываются со счетов тысячи, десятки тысяч рублей на потери, на учет векселей и по другим операциям. Наконец, последнее мое соображение то, что сам Государственный банк покупал вкладные билеты Кронштадтского банка по 70 коп. за рубль, а никто не являлся сюда гражданскими истцами от Государственного банка. А если это так, если они не признавались подложными Государственным банком, то нам в настоящее время рассуждать об этом не приходится. Покончивши с этим вопросом, у нас остается еще один вопрос, но он почти падает сам собою. Это вопрос о заведомости. Конечно, если билеты неподложны, то не может быть и речи о том, знал ли князь Оболенский о подложности; но если бы даже они были подложны, то из этого еще не следует, что он об этом знал, что он сбывал «заведомо подложные билеты», как сказано в обвинительном акте. Представим себе примеры. Я заемщик банка, я лицо частное. Как я могу отвечать за действия банка? Я получаю билет из банка. Правильно он составлен или нет, это дело не мое, это дело тех, кто выдает билет. Я могу иметь интерес в том, чтобы получить этот документ. Мой кредит может быть поколеблен. Я нуждаюсь. Оказывать мне кредит или отказывать — это дело банка, это его ответственность, а не моя. Моя ответственность перед ним гражданская. Но можно ли себе представить, что Шеньян открыл князю Оболенскому все тайны банка? Открыл ему, что с 1876 года банк был уже несостоятелен и только держался путем фальшивых отчетов. Да кто же стал бы при таких условиях вступать в дела с банком. Зачем? Чтобы совершить преступление? Разве это небессмысленно? Какой бы кредит ни был у князя Оболенского, но ведь был кредит, если был у князя сухарный подряд на 3 миллиона. Для чего было ему заведомо отдавать все банку фиктивному, банку, прямо идущему к уголовному финалу? Как хотите, это непонятно. Чем доказывает обвинение заведомость подлога? Обвинение чувствует, что это самый слабый пункт, и вместо доказательств ссылается на два-три обрывка писем, на телеграммы, ничего в сущности не доказывающие. Остальное же восполняется восклицаниями. Я должен сказать, что здесь повторяется очень обыкновенное явление — оптический обман для лиц, стоящих за пюпитром обвинения, которое почему-то называется трибуною — из-за этого пюпитра все представляется в другом виде, все окрашено уголовным оттенком: коммерческая тайна — «наши», «зеленые» — воровской жаргон! Несколько человек сидят вместе на скамье подсудимых — очевидно, шайка. Люди являются с незапятнанным прошлым — нужно запятнать это прошлое: очевидно, что с колыбели в них назревали преступные инстинкты. И здесь произошло то же самое. Билеты учитываются, продаются без огласки, чтобы не уронить их цену, продаются из-под полы, восклицает обвинитель, как будто есть обычай в торговом мире провозглашать громогласно: у меня-де есть такие-то бумаги, приходите, покупайте! И здесь обвинение игнорирует жизнь, и здесь оно является несведущим по всем вопросам действительной жизни торгового мира. Я уверен, что эти заблуждения обвинения вполне добросовестны, да иначе и быть не может: живя в стороне от действительности, знакомясь с торговыми делами на суде уголовном, неудивительно, если для прокуратуры все окрашивается в уголовный оттенок. Но уголовная призма вовсе не пригодна для правильного изучения экономических явлений и финансовых операций. На суде непозволительно отождествлять слова «банковый делец» и «железнодорожный» с бранными эпитетами и в размашистых обобщениях все решать сплеча эпитетами, кое-как и не справляясь с доказательствами. Между тем в Уставе банка есть параграф 46, по коему представитель, члены правления и все служащие в банке обязаны хранить в тайне все касающееся дел банка, поэтому я нахожу, что на основании писем Оболенского к Шеньяну вовсе нельзя выводить для Оболенского заведомости того факта, что банк спекулировал и оказывал кредит свыше своих средств, что банк вел отчаянную игру.

Отношения князя Оболенского к банку характеризуются ответом экспертов на вопрос, какая связь установлена по книгам между сухарными подрядами и Кронштадтским банком. Эксперты ответили: связи никакой. С кем же вел князь Оболенский сухарную операцию? С Шеньяном. Шеньян был его компаньоном, Шеньян получал деньги из интендантства, Шеньян доставал деньги из Кронштадтского банка. Как директор, он мог знать и знал, какие средства у банка, но как директор, он не мог сообщать о том Оболенскому, человеку постороннему для банка и заинтересованному в его делах только как заемщик. Отношения князя Оболенского к Шеньяну чисто делового характера, само собою разумеется, не должны были принимать характер полной дружеской откровенности и искренности, а тем более преступной солидарности. Но раз обвинение задалось мыслью видеть во всем преступление, оно ухватывается за всякую мелочь. Билеты реализовывались в разных городах по всей России, спешит заявить обвинение, не стесняясь преувеличениями. Очень понятно, что когда приходится реализовывать бумаги на значительную сумму, то удобнее это делать не в одном месте, чтобы избытком предложения не сбить цену. Замечу мимоходом, что желание придать этому обстоятельству некоторую картинность вовлекло обвинение в маленькие промахи. Пересматривая список разных городов, я наталкиваюсь в обвинительном акте на город Александровск. Что это за город? Справляемся с делом — оказывается, что это Александрийско-Тульский банк; или Рязанский банк — можно подумать, банк в Рязани, но не Тульское ли это отделение Рязанского банка? Это, конечно, мелочи и я на них не настаиваю. В таком большом деле легко ошибиться, и я менее всякого претендую на безошибочность. Но вот несколько иного рода ошибки — ошибки более грустные. Я говорю о приемах, которые были употреблены для опорочения подсудимых при столь тяжком обвинении. Я очень хорошо понимаю, что было бы непозволительным педантством требовать, чтобы все обвинители придерживались одинаковых установленных форм и приемов. Я допускаю, что иногда живое слово обвинения переходит в страстную речь, однако всему есть мера и граница. Делу правосудия служит и обвинение, и защита, каждому возможно увлечение, но увлечение, страсть более естественны со стороны того, кто, выбиваясь из силы, защищается, чем со стороны того, кто призывает на виновных кару, идущую от громадной силы государства. Сознание этой силы должно бы, казалось, внушать спокойствие, обдуманность. Служа правосудию в качестве присяжного поверенного по мере сил своих, я не могу не дорожить судебными учреждениями и я спрашиваю себя: неужели обвинение будет соответствовать интересам и достоинству, если оно начинается с такого приема, который нельзя иначе назвать, как шельмованием подсудимого? Неужели князь Оболенский заслужил такое обращение? Неужели только потому, что князь Оболенский по своему положению, по своей карьере представляется лицом несколько выдающимся, следует безнаказанно его позорить? Неужели это достойно и справедливо?! Тут, господа присяжные, невольно делается страшно за каждого из нас, за самого себя страшно. Ведь со всяким может случиться, что его по неверному пониманию закона предадут суду. И что же? Его доброе имя, репутация, родственники, знакомые, друзья, все, что никакого отношения к делу не имеет, все, чем живет человек, все, что любит,— все это считается представителем обвинительной власти удобным материалом для шельмования и злословия. Тут мы должны душевно, горячо протестовать! Мы молчали, выслушивая сравнение с мошенниками, разбойниками, приписывая все это оптическому обману, риторическим увлечениям обвинителя. Но мы не можем более молчать, когда дело касается нравственных интересов подсудимого, когда без всякой надобности начинают бить по лучшим, святым чувствам человека. Что для князя Оболенского как русского всего дороже, как не родина? Чем утратил он право быть патриотом, любить свое отечество, а прокурор считает возможным коснуться даже этой святыни человека!.. Это невозможная вещь! Против этого надо протестовать. Нельзя допустить, чтобы позорилось, топталось в грязь это священное для каждого человека чувство! И пока свободный голос защиты не заглушен, он протестует и будет протестовать против такого приема и не только во имя поруганной человеческой личности, но и во имя самого правосудия. Да, господа присяжные заседатели, чувство действительности утрачивается, при одностороннем обвинении вещи принимают какие-то призрачные очертания.

Вы слышали филиппику против спекуляции. Я согласен, что торговля банковыми билетами некрасивая черта нашего времени, но что же делать? Все спекулирует. Что такое банк? Что такое биржа? Биржа разве не большой игорный дом, где закон допускает коммерческие игры, а практика превращает их в азартные? Но как даже в картах разграничить коммерческую игру и азартную? Разве не спекулирует Государственный банк? Разве кредит не родной брат спекуляции? Развитие кредита, развитие предприимчивости влечет за собою спекуляцию. Удачная спекуляция одобряется всеми, а неудачная считается преступною; но как ни вредна спекуляция вообще, она необходимое зло нашего промышленного века. Но есть другая спекуляция, и она вреднее — это спекуляция на инстинкты, на зависть, на озлобление против подсудимого. Сидят несколько человек на скамье подсудимых: против двух-трех есть улики, против других совсем нет, а их всех обвиняют разом, говоря: спасите кредит, накажите расхитителей! А кто расхитители, в чем расхищение — этого и не объясняют. Авось, не разберут присяжные. Авось, возьмут да огулом и засудят. Может же попасться такой состав, который не будет особенно вникать в дело, и тогда обвинение пройдет. Вот это обвинение на авось есть тоже спекуляция и самая нежелательная, самая опасная. И если бы этой спекуляции приходилось дать имя, я назвал бы ее игрою на повышение...

Но довольно. Я постарался доказать то, в чем вы, вероятно, убедились и без меня, то, что обвинение князя Оболенского в сбыте заведомо подложных будто бы билетов несостоятельна и сводится к расчетам, еще неоконченным в порядке гражданского судопроизводства. Ответственность за операцию со вкладными билетами ляжет всецело на администрацию банка и по закону составляет ее тайну. Князь же Оболенский как заемщик пристегнут к делу без всякого законного основания. Из обвинительного акта приходится вычеркнуть все то, что относится к князю Оболенскому. Приходится сделать это во избежание крупной судебной ошибки. Но в этом обвинительном акте есть эпиграф невидимый, но который чувствуется: «честным людям — угроза!»

Стороны обменялись горячими возражениями. Затем подсудимым было предоставлено последнее слово, которым они все воспользовались.

На разрешение присяжных заседателей было поставлено 35 вопросов. Присяжный поверенный Потехин, к которому присоединились Белецкий и Михайлов, просил поставить вопрос о мошенничестве, но в этом суд ему отказал.

Затем последовало резюме председателя суда А. М. Кузьминского. Господа присяжные заседатели! Настало время исполнить ваше назначение: задача ваша тяжела и трудна. Но как бы она ни была тяжела, вы должны ее выполнить и вы выполните ее разумно и честно! Дело, по которому вам предстоит произнести приговор, имеет преимущественным предметом своим обвинение в преступлениях, составляющих нарушения постановлений о кредите. Судебное рассмотрение такого рода дел сопряжено всегда с большими трудностями, вытекающими, главным образом, из крайне малой распространенности в обществе сведений о кредите и служащих ему учреждениях; общество знакомится с деятельностью кредитных установлений или, по крайней мере, тогда, как вступает с ними в деловые сношения, или когда какая-либо крупная кража гомерических размеров или растрата банковых сумм невольно останавливает на себе его внимание; оно успокаивается, когда этим явлениям произнесен справедливый приговор. Для того, чтобы преодолеть трудности, о которых я вам только что сказал, позвольте предложить вам следующий практический прием. При обсуждении предложенных на разрешение ваше вопросов задайтесь тем, чтобы отделить существенные обстоятельства дела от второстепенных; этим путем вы установите то, что имеет в деле решающее значение, и тогда частности придут вам на помощь, чтобы еще ярче осветить ту или другую сторону известного вопроса. Главный и существенный вопрос, который подлежит вашему разрешению, вопрос, которым, я уверен, вы задавались с самого начала рассмотрения настоящего дела, состоит в том, было ли крушение Кронштадтского коммерческого банка последствием злоупотреблений? Хотя вопрос этот в такой форме и не поставлен на ваше разрешение, но миновать его нельзя, потому что недостаточно того, что банк погиб, надо решить, что он потерпел крушение от злоупотреблений известных лиц. Для того чтобы правильно разрешить этот существенный в настоящем деле вопрос, необходимо, хотя в общих чертах, знать, что такое банк и какова сфера его деятельности. Из выслушанных вами на судебном следствии заключений экспертов, этих людей сведущих в вопросах финансовых, политико-экономических и бухгалтерских, вы могли заключить, что главная и, можно даже сказать, единственная задача банка состоит в том, чтобы найти, привлечь деньги и поместить их; когда банк достигнет этой цели, когда он привлекает капиталы действительно существующие, составляющие плод народных сбережений, и помещает, направляет их на цели производительные, тогда он является могучим средством для развития экономического благосостояния и приносит ту пользу, которую от него ожидает государство и общество. Но насколько велика польза кредитных установлений при нормальной их деятельности, настолько становятся они опасны и вредны, когда уклоняются от нее, когда обороты банков основаны на каких-нибудь рискованных предприятиях и когда вообще деятельность их принимает характер спекулятивный. Ввиду общегосударственного значения банков правительство не может оставаться равнодушным зрителем того, что в них делается: оно регулирует их, определяет размеры их деятельности, и такое вмешательство с его стороны выражается в издании для каждого банка особого устава. До 1872 года уставы банков издаваемы были не иначе как в законодательном порядке, но законом 31 мая этого года предоставлено было министру финансов разрешать открытие банков и утверждать для них уставы по образцам существовавших уже четырех коммерческих банков; в таком именно порядке последовало открытие Кронштадтского коммерческого банка и утверждение 10 июня 1872 г. его Устава. Устав этот имеет такое же значение, как если бы он был издан в законодательном порядке: это прямо вытекает из закона 31 мая 1872 года, предоставившего министру финансов надлежащие по этому предмету полномочия, а также из предписания, гласящего, что правление акционерной компании, каковою является Кронштадтский коммерческий банк, «распоряжается делами и капиталами компании не иначе, как на основании ее Устава». Я остановился на этом предмете для того, чтобы указать вам на значение для каждого банка его устава; он имеет для него силу закона и потому всякое отступление от устава должно быть рассматриваемо как нарушение закона. Познакомив вас, хотя несколько поверхностно, с задачей банка и с значением его устава, я имел в виду предоставить вам возможность сличить нормальную деятельность банка вообще с теми порядками, которые существовали в Кронштадтском коммерческом банке и привели лиц, служивших в нем, к тому, чтобы отдать отчет в своих действиях на суде уголовном.

Я могу теперь перейти к обстоятельствам дела. Но прежде чем сделать это, скажу несколько слов о той системе, в которой были расследованы обстоятельства настоящего дела на судебном следствии, и о том, насколько эта система может быть сохранена при обсуждении предложенных на разрешение ваше вопросов. Задача судебного следствия состояла в том, чтобы представить ясную картину того, что делалось в Кронштадтском банке со времени вступления в состав его правления в конце 1874 года новых лиц. Вы, без сомнения, помните, что по свидетельству нескольких лиц, стоявших тогда близко к банку, дела его находились в таком положении, что если бы ликвидировать их, то потеря была бы только на обзаведение; было, впрочем, указано на то, что директор банка Дружинин в 1874 году несколько произвольно распорядился одной суммой, но ведь отец его заплатил ее, так что банк никаких потерь тогда не понес. Мы перешли затем к рассмотрению состояния банка 3 февраля 1879 года, когда он был закрыт и в кассе его оказалось всего 502 рубля наличными деньгами и несколько выигрышных билетов, а в пассиве многомиллионный долг. Дальнейший ход судебного следствия был посвящен исследованию в хронологическом порядке остальных операций банка, которые в общей их сложности привели его от состояния, если не блестящего, то сносного, к полному крушению. Рассмотрев вначале личные счеты членов правления банка, указывавшие на сделанные ими и разрешенные ими друг другу позаимствования из кассы банка, мы постепенно переходили от одной операции, в которой принимал участие Кронштадтский банк, к другой и подробно исследовали постройку Боровичской железной дороги, военное комиссионерство, путиловские ссуды и сухарные подряды. Источниками для ведения этих предприятий служили сначала основной капитал банка, потом ссуды из Государственного банка, далее вкладные билеты, а когда и этот последний источник, свойства которого мы в своем месте рассмотрим, оказался сомнительным, явились вклады на хранение, растрата коих составила предмет особого обвинения. В конце судебного следствия мы рассмотрели порядок ведения счетоводства и отчетности и выслушали свидетелей, показывавших о нравственных свойствах подсудимых, их состоятельности и т. п. Вот в каком порядке собран был материал, на основании которого вам предстало разрешить предложенные вам вопросы; вы лишены возможности обсудить этот материал по группам, по каждой операции особо, ибо вы призваны произнести приговор не о результатах операций, а о виновности подсудимых в известных преступлениях, фактические признаки которых определены в вопросах; таким образом, вам нужно распределить этот материал по обвинениям и обсудить, что из него относится к тому или другому вопросу. Постараюсь облегчить вашу задачу постепенно указывая, при объяснении вопросов, какие данные имеют отношения к каждому из них. Вопросы поставлены вам в том порядке, в каком обвинительные пункты изложены в обвинительном акте; первые четыре имеют предметом своим обвинение членов правления и директора банка в растрате основного капитала. Прежде чем говорить вам об относящихся к этому обвинению обстоятельствах дела, о которых я вообще буду вам говорить лишь настолько, насколько это представится необходимым для восстановления того, что неверно изложено было сторонами, объясню вам, что такое растрата и какие существенные ее признаки. Вам нужно установить служебное положение лиц, которые обвиняются в этом преступлении, и то, что они в качестве доверенных лиц Кронштадтского банка призваны были оберегать принадлежащие банку ценности; затем, что в нарушение этих обязанностей они израсходовали, растратили эти ценности на свои потребности, на свои предприятия. Третий, наконец, признак служебной растраты состоит в определении того, возвращена или нет растраченная сумма и когда — до или после обнаружения ее. Здесь возникал вопрос: возможна ли растрата основного капитала при тех обстоятельствах, при которых привлечены за нее подсудимые, не представляет ли из себя основной капитал такой фонд, который постоянно должен находиться в обороте и растрата которого, таким образом, может быть определена лишь когда предприятие, поглотившее его, приведено к концу; пока предприятие не окончено, говорили вам, нельзя сказать, что капитал растрачен, так как результаты неоконченной операции еще не видны. Оценивая это заявление, вы сопоставите его с той статьею прочтенного вам Устава Кронштадтского коммерческого банка, которая предписывает ликвидировать дело банка, коль скоро потеря его превышает четверть основного капитала, и на основании этих законов вы решите, в какой степени уважительно указание на невозможность растраты основного капитала. Нам, впрочем, придется возвратиться к этому источнику оборотов банка при рассмотрении следующих вопросов, имеющих своим предметом обвинение в злонамеренном разрешении ссуд. Преступление это предусмотрено статьей 1155 Уложения о наказаниях, содержание которой следующее: «Чиновники и должностные лица государственных кредитных установлений, общественных и частных банков за неправильные злонамеренные действия в производстве ссуд с ущербом для того установления, в котором они служат...» и т. д.

Рассмотрим законные признаки этого преступления. Здесь опять служебное положение членов правления банка, в силу которого они обязаны оберегать интересы банка — признак для вас не новый; следующий состоит в неправильных преднамеренных действиях по производству ссуд. Как вы его определите, если вы не знакомы близко с финансовыми оборотами, на чем остановитесь вы, чтоб решить, что такая-то ссуда правильна или такая-то неправильна? Мне кажется, что всего осторожнее было бы стать вам на почву Устава Кронштадтского банка и с этой точки зрения обсудить, при каких условиях вообще ссуды могли быть разрешаемы. Прежде всего, Устав требует, чтобы правлением банка была определена кредитоспособность кредитующегося лица, и вам на судебном следствии были читаны и предъявлены многие журналы правления, из которых вы могли заключить, насколько это требование было выполняемо. Затем, Уставом запрещена выдача ссуд под залог векселя и без векселей, и вы также имели пред собою богатый материал для того, чтобы решить, в какой мере соблюдаемо было это запрещение. Третий признак — ущерб для того кредитного установления, в котором эти лица служили. Признак этот, я полагаю, бесспорен, если, конечно, устранить возможность ущерба случайного. Экспертиза представила вам свои выводы относительно результатов тех операций, на которые выдаваемы были ссуды: исследуемые нами операции военного комиссионерства, путиловской, постройки Боровичской железной дороги окончились долгами банка приблизительно в триста, полтораста и двести тысяч. Но быть может, было время, когда эти предприятия подавали основательную надежду на то, что они принесут банку выгоды? Не может ли ответом на это послужить то, что общество Боровичской железной дороги объявлено несостоятельным должником на 3 миллиона 880 тысяч рублей? Относительно военного комиссионерства вы слышали, что когда оно задолжало банку 40 тысяч, а выгоды, ожидавшиеся от этого предприятия, стали сомнительными, предполагалось покончить с ним, но большинство с Синебрюховым во главе решило продолжать его, пока долг не возрос до 300 тысяч. Подумайте, не выразилось ли в этом случае спекулятивное направление банка, которое, в связи с нарушением Устава, не может не составить в ваших глазах тот необходимый признак преступления, который в прочитанной мною статье назван «злонамеренными и неправильными действиями в разрешении ссуд». В вопросе 5-м и следующих за ним одинаковых четырех, имеющих предметом своим именно это обвинение, упоминается о личных позаимствованиях, которые производились членами правления из ссуд банка и разрешались ими друг другу. Я снова должен сослаться на экспертизу, подробно изложившую пред вами, каких размеров достигли личные долги членов правления; эксперты признали, что вексельный портфель Кронштадтского коммерческого банка представлялся особенно несостоятельным, потому что он был исключительно наполнен векселями членов правления, и указали, сколько каждый из них был должен банку.

Но я до сих пор еще не объяснил вам значения экспертизы, несмотря на то, что уже несколько раз останавливал на ней ваше внимание. Значение ее в делах, подобных настоящему, большое. Как, в самом деле, без нее могли бы мы разобраться в этой массе книг, счетов и документов? Экспертами в настоящем процессе являются лица, сведущие в области наук и практики финансовой и политико-экономической, а также в бухгалтерии. Мы слышали их выводы и должны отдать им справедливость в том, что выводы эти отличались точностью и определенностью — этими несомненными признаками истинного знания. Но достаточно ли таких внешних признаков для того, чтобы по достоинству оценить экспертизу? Какое нужно мерило, чтобы определить ее достоверность? В экспертизе следует отделить фактическую сторону от тех выводов, которые вам предлагаются и которые составляют приложение известных научных данных к обстоятельствам дела, обнаруженным на суде; обстоятельства дела устанавливаются исключительно вами и вы единственные судьи, определяющие их достоверность. Таким образом, прежде всего надо решить, действительно ли те факты, из которых эксперты черпают свои заключения, представляются доказанными и соответствуют ли их выводы тем обстоятельствам, при которых они делаются. При оценке самих выводов полезно, конечно, обсудить, имеют ли они характер бесспорных и несомненных положений научных, или же составляют только более или менее удачные предположения. Условием, можно сказать, внешним, которым определяется достоверность экспертизы, служит также и то, согласны ли эксперты в своих заключениях. Объяснения мои о значении экспертизы не должны, однако, стеснять свободное суждение ваше о ней, так как вы оцениваете ее одинаково с другими доказательствами исключительно по убеждению вашей совести; объяснения мои вообще не более как советы, которые вы вольны принять или отвергнуть. По составленным вам вопросам, касающимся обвинений в растрате и злонамеренном разрешении ссуд, мне остается еще дать одно объяснение, относящееся, говоря юридическим языком, к объекту преступления; здесь было указано на то, что оба эти преступления имели предметом своим основной капитал, из которого разрешены были ссуды и который независимо от того был растрачен; таким образом, два преступления направлены к одной и той же цели — к похищению и истощению ссудами одного и того же основного капитала. Это как бы кто сказал нам, что у кого-нибудь похищена вещь и один говорил бы, что ее украли, а другой — отняли, ограбили. Нет ли тут недоразумения? Вам надо обсудить, действительно ли растрата и неправильное разрешение ссуд имели своим предметом один и тот же капитал, поглощенный этими двумя способами в одно и то же время, и не пошел ли весь этот капитал на ссуды; тогда, конечно, нет места растрате; если же, наоборот, вы признаете, что основной капитал был растрачен, а обвинение не указало вам на то, чтоб позаимствования и ссуды разрешались из другого фонда, то, очевидно, что это последнее обвинение должно пасть, ибо не логично было бы признавать при таких условиях оба обвинения доказанными. По этим двум обвинениям привлечены к ответственности лица, входящие в состав правления: Шеньян, Синебрюхов, Лангваген, Сутугин — по обвинению в злонамеренных ссудах — и барон Фитингоф. Степень участия этих лиц, по выводам прокурорского надзора, представляется совершенно одинаковой. Такое положение подсудимых по отношению к первым трем ими и не оспаривается: они не отвергают того, что принимали деятельное участие в операциях банка, и давали по этому предмету подробные объяснения, повторять которых нет надобности. Но иное, по их словам, было положение Сутугина и Фитингофа; Сутугин не занимал такого видного положения, как они: он был исполнителем, был тем, куда его ставили, не вмешиваясь в распорядительную часть и не принимая участия в обсуждении того, насколько правильны и выгодны те предприятия, в которые вступал банк; если затем на счете Сутугина числился личный его долг банку, то объясняется это тем, что он брал взаймы на операции, в которых участвовал, а не для своих выгод.

Таково объяснение Сутугина и его защиты. Предположим, что вы согласитесь с этими доводами и не остановитесь исключительно на том положении, что коль скоро он был членом правления, то должен отвечать за все его действия. Вы, как судьи совести, без сомнения, имеете право обсуждать вопрос о виновности не с одной формальной точки зрения: для вас цель и побуждения могут иметь большое значение, и потому вам важно знать, какое было, сравнительно с другими, участие Сутугина и Фитингофа в делах банка, действительно ли они протягивали руки к банковому сундуку? Относительно Фитингофа само обвинение несколько смягчилось и не указывало вам на активное участие его в судьбах банка, а гражданский истец отказался даже от всякой к нему претензии. Сам Фитингоф, а равно и остальные члены правления говорят, что он совершенно был чужд дел банка; правда, у него тоже был личный долг в 1 тысячу 940 рублей, но как только он был поставлен ему в улику по обвинению в том, что он в ущерб интересам банка неправильно разрешал себе и другим членам правления ссуды, он поспешил заплатить свой долг и таким образом сделал все, что было в его власти, чтоб снять с себя это обвинение. Останавливая ваше внимание на этих обстоятельствах, очерчивающих положение, которое Сутутин и Фитингоф занимали в составе правления Кронштадтского банка, я уверен, что, обсудивши их, вы произнесете им совершенно правильный и справедливый приговор.

Перехожу теперь к вопросу о вкладных билетах, на котором всего больше останавливалось судебное следствие; разногласие между сторонами было по этому предмету полнейшее: одни доказывали, что билеты эти подложны, что лица, составлявшие их, виновны в подлоге, а пользовавшиеся ими — в соучастии в подлоге. С другой стороны, вы слышали совершенно противоположный взгляд: вам говорили, что билеты эти действительны, что это осуществление кредита, что вкладные билеты не более как гражданская сделка, из которой могут только возникать гражданские отношения и, наконец, что такого рода оборот разрешен правительством. Разноречие, как вы видите, коренное. Из чего же оно возникает? Из понятия о подлоге или из своеобразного взгляда на финансовые обороты? Рассмотрим вопрос с этих двух точек зрения. Что такое подлог и какие его существенные элементы? Подлогом признается извращение или искажение истины, сделанное в документе против желания или без согласия того лица, которому этот документ может нанести ущерб и притом одним из способов, который составляет предмет особого определения закона уголовного; сообразно с этим подлог может состоять или во внешних изменениях в документе, как-то: подчистке цифр, букв, подделке подписи, почерка и т. п., или в изменении внутреннего содержания документа, т. е. помещении в нем ложного удостоверения о том, что в действительности не происходило. Знает ли наш закон этот юридический вид подлога? Статья 362 Уложения, к признакам которой относит обвинительный акт составление вкладных билетов, говорит о помещении в акте или документе заведомо ложных сведений. Итак, извращение истины, на основании нашего уголовного закона, может выражаться в помещении ложных сведений в документе. Для наличности подлога нужно, чтобы такие ложные сведения были помещены с целью извлечь противозаконную выгоду, т. е. такую выгоду, которая может быть получена не иначе, как путем нанесения другому материального вреда. Но можно нанести другому вред и не принести себе никакой пользы, и это вовсе не необходимо в подлоге, ибо достаточно одного стремления извлечь для себя противозаконную выгоду, совершенно не зависимо от того, достигнута ли эта цель. Таким образом, для определения законного состава преступления вовсе не важно то, что некоторые подсудимые разорились в тех операциях, которые они вели на вкладные билеты. Иначе должен быть поставлен вопрос по отношению к наносимому другому лицу ущербу: необходимо, чтобы извращение истины нанесло бы ему действительный вред или, по крайней мере, имело бы силу его причинить; с этой точки зрения могут спросить: так как Кронштадтский коммерческий банк, выдавая вкладные подложные билеты, направлял этот подлог против самого себя, то может ли быть речь о таком ущербе? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разграничить правление банка от самого банка. Кронштадтский банк есть компания, состоящая из лиц, владеющих акциями; правление же банка — только исполнительный его орган; все потери банка ложатся на компанию, а не на правление; обязательство уплатить вклад по выданному билету принимает банк, а не правление; следовательно, если вклад сделан не был, а обязательство на него выдано, то страдает от этого не правление, а банк — акционерная компания. Я не говорю уже о третьих лицах, получающих эти билеты в уверенности, что они по ним получат по наступлении срока вклада; вопрос о них возникал бы при обвинении в мошенничестве. Итак, наличность ущерба есть, ибо ответственным по вкладным билетам лицом является акционерная компания — банк, а не правление его, выпускавшее эти билеты.

На этом я и мог бы покончить объяснения по вопросу о том, соответствуют ли вкладные билеты Кронштадтского коммерческого банка законному понятию о подлоге, но защита приглашает вас на почву бытовую, на почву финансовых предприятий, и это обязывает меня перенестись на нее. Защита утверждает, что вкладные билеты вовсе не удостоверяют того, что по ним была внесена в банк известная сумма денег государственными кредитными билетами; что за выдачей вкладного билета прячется сделка другого рода, заключающаяся в том, что, учтя в банке вексель, известное лицо не берет денег, а вносит их в кассу банка и получает вкладной билет на причитающуюся ему сумму. Защита говорит, что выпуск вкладных билетов составляет операцию, разрешенную министерством финансов, и в подтверждении этого ссылается на то, что Обществу Боровичской железной дороги дозволено было внести залоги вкладными билетами в Государственный банк в размере 50 процентов акционерного капитала, тогда как следовало внести их наличными деньгами. Давая такое разрешение, продолжает защита, министр финансов не мог сомневаться в том, что вкладные билеты выданы будут не на внесенные в банк наличные деньги, ибо, в противном случае, какая надобность была бы ходатайствовать о разрешении того, что и так дозволено. Ввиду того толкования, которому подвергается разрешение, данное министром финансов, я считаю нужным восстановить перед вами в истинном свете содержание этого документа, прочтенного на судебном следствии: оно заключает в себе разрешение Обществу Боровичской железной дороги представить 50 процентов акционерного своего капитала вкладными билетами Кронштадтского коммерческого банка. В документе этом ничего не говорится о том, что вкладные билеты могут быть выпущены Кронштадтским банком под какую-либо другую ценность, кроме наличных денег, так что все сказанное вам по этому предмету защитою должно быть отнесено в область догадок, уместность которых в отношении распоряжений высшего правительственного лица и в вопросе столь серьезном вы взвесите по достоинству. Если, однако, допустить, что разрешение министра финансов уполномочивало Кронштадтский банк выпустить вкладные билеты без наличных денег, то, казалось бы, что наименьшее требование, которое к такому разрешению могло быть предъявлено, это определить — чем же должны были быть заменены деньги? К этому вопросу относится также показание свидетеля Цимсена, бывшего директора особой канцелярии по кредитной части, отвергавшего то, что разрешен был выпуск вкладных билетов без денег, но защита полагает, что Цимсен мог этого и не знать, ибо, по ее мнению, будто не все то известно в министерстве финансов, что проектируется в финансовом мире. Наконец, вызванный защитою эксперт Сущов показал, что выпуск вкладных билетов под вексель только тогда может быть признаваем операцией терпимой, когда, во-первых, определена кредитоспособность лица, выдавшего вексель, и, во-вторых, цена выданных вкладных билетов соответствует наличности кассы в тот день, когда билеты выпущены: если выпущено на 20 тысяч рублей билетов, то вся эта сумма должна находиться в банке. Указывали вам также на то, что операция эта практикуется во всех банках и свидетельствовать об этом призван был Баранов; на предложенный ему вопрос он хотя сначала и сказал, что может отвечать только путем исключения тех банков, которые их не выдавали, но заявил потом, что стесняется более подробно говорить об этом предмете, потому что он может компрометировать тех лиц, до которых касается. Этим исчерпываются данные, на основании которых может быть признано то, что вкладные билеты выпускаемы были всеми банками без денег. Защита объясняла вам, кроме того, что вкладной билет есть простое долговое обязательство банка, такое же обязательство, как вексель, счет, сохранная расписка, и что все возникающие из этого обязательства и отношения подлежат разбирательству судом гражданским. Нет ли тут недоразумения, вытекающего из того, что обязательство по вкладному билету выдает правление, тогда как ответствует по нему банк? Во всяком случае все, что касается гражданского характера этого дела, которым, как выразился один из гражданских истцов, все пугают, составляет вопрос, не подлежащий вашему разрешению, вопрос юридический. Вам также говорили, что в этом деле возникают такие вопросы, в зависимости от разрешения которых судом гражданским находится самое возбуждение уголовного преследования. Один из подсудимых, например, князь Оболенский, сказал, что он выдал векселей на всю сумму полученных им вкладных билетов, Шеньян отвергает это, следовательно, возникает спор о достаточности обвинений, представленных по вкладным билетам, спор, которого суд уголовный разрешить не может. Имеет ли этот спор какое-нибудь значение при разрешении вопроса о подложности вкладных билетов? В основании выдачи вкладных билетов без представления наличных денег лежит предположение о таком обороте, при котором, как сказали эксперты, лица, имеющие получить под учет векселя известную сумму денег, оставляют ее в банке и получают вкладной билет; следовательно, учет должен и предшествовать получению вкладного билета, и в кассе находится та сумма, на которую он выдан. О каком же обеспечении может быть речь, когда полученные под учет векселя деньги оставлены в банке? Из чего же возникает вопрос о достаточности обеспечения, когда не векселя, а деньги лежат в кассе банка? Гражданскому или торговому суду, который, по мнению защиты, только и был бы компетентным в разрешении этих вопросов, делать тут нечего, но если бы даже и признать, что дело имеет характер исключительно гражданский, то признать это составляет обязанность нашу, вы же призваны разрешить вопрос фактический о том, доказано ли, что из Кронштадтского банка с 1876 по 1879 гг. за недостатком наличных средств выпускаемы были вкладные билеты, составленные по установленной форме, но заключавшие в себе ложное удостоверение о внесении в банк не поступавших туда денежных вкладов, взамен которых были представлены векселя, или же билеты выдавались и без векселей. Если вы утвердительно ответите на этот вопрос, защита не лишена будет права представить суду свои соображения об отсутствии в этом деянии признаков преступления, и суд должен будет войти в обсуждение этого вопроса. При разрешении вопроса, касающегося исключительно события преступления, равно как и при разрешении всякого другого вопроса, вы можете дать ограниченный ответ, выделив из него то, что вы признаете недоказанным. Так вы, быть может, найдете, что доказан только выпуск билетов под векселя, или, наоборот, без векселей, и сообразно с этим вы изложите свой ответ, прибавив к словам «да, доказано» то ограничение, которое, по вашему убеждению, будет вытекать из признанных вами доказанными обстоятельств дела.

Полагаю, что по вопросу о событии преступления мною рассмотрены все данные, которые к нему относятся, и что вы не встретите никакого затруднения при разрешении его, тем более, что объяснения мои весьма мало прибавили к тому, что, я уверен, составляет результат ваших личных наблюдений во время судебного следствия и прений сторон.

Следующие вопросы касаются виновности лиц, которые в составе правления банка делали распоряжения о выпуске вкладных билетов. Вопросы эти так же, как и другие, касающиеся виновности подсудимых в выпуске вкладных билетов и соучастии в этом, будут подлежать разрешению вашему лишь в том случае, если вы признаете событие преступления доказанным. Лицами, которые по обвинительному акту распоряжались выпуском билетов, были Шеньян, Синебрюхов и Лангваген; они, как вы слышали, не отвергают того, что делали это, а Лангваген что и подписывал билеты в качестве директора банка, но говорят, что операция эта разрешена была министерством финансов. Таким образом, они признают факт, но отрицают его преступность и тем самым свою виновность. После тех разъяснений, которые я уже вам дал по вопросу о событии преступления, вопрос о виновности сводится к тому, сознавали ли подсудимые преступность своих распоряжений по выпуску вкладных билетов, в которые включены были заведомо для них ложные сведения о принятии наличными деньгами вклада, не только в действительности не поступавшего, но и не соответствовавшего даже наличности кассы банка в момент выдачи билета. Если, с одной стороны, нельзя не принять во внимание, что люди, посвятившие себя этим новым операциям, не могли не понимать истинного значения того порядка выпуска вкладных билетов, который практиковался в Кронштадтском банке, и отдавать себе верный отчет в том, насколько он соответствовал интересам банка и с тем вместе представлял опасность для посторонних лиц, принимавших их за действительные, рассчитывая беспрепятственно получить по ним означенный в них вклад, то с другой — необходимо также обсудить и то, действительно ли они находились в заблуждении относительно дозволенности такого оборота, в какой степени основательно было такое предположение и может ли оно быть признано таким обстоятельством, которое в ваших глазах уничтожает их ответственность. Закон уголовный карает злую волю, выразившуюся в каком-либо действии, и потому, чтобы признать подсудимых виновными, вам надо признать, что она руководила ими.

Следующие три вопроса касаются подсудимых Ланге, Бреме и Емельянова и также имеют предметом обвинения выпуск вкладных билетов, которые они подписывали: первый в качестве бухгалтера, второй — кассира и третий — контролера; от обвинения последнего отказался прокурор, мотивируя свой отказ тем, что Емельянов хотя и подписывал билеты как контролер, но обязанностей этих в действительности не нес, а был тем же бухгалтером, занимаясь ведением известных порученных ему книг банка. Отказ прокурора от обвинения Емельянова не избавляет суд от обязанности поставить нам вопрос о нем, а вас — разрешить его. Обсуждая вопрос о виновности Бреме и Ланге, вам придется установить разницу, которая существовала в служебном положении этих лиц и Емельянова; они объяснили, что хотя вкладные билеты и были ими подписываемы, но они считали себя обязанными делать это, так как за неисполнение отданного им распоряжения они могли подвергнуться удалению от должностей, представлявших для них единственное средство существования. Вы, господа присяжные заседатели, на основании житейского своего опыта не только рассудком, но и сердцем оцените объяснения подсудимых, обсудите это состояние зависимости подсудимых в связи с тем положением закона, что приказание никого не обязывает совершать преступления; вы также зададитесь и тем вопросом: какие противозаконные выгоды извлекли они из своего деяния; признать таковыми можно разве только то жалованье, которое они хотели сохранить и которое, впрочем, при истощении кассы, не особенно исправно уплачивалось им; указаний же на стремление достигнуть других выгод сделано не было.

Вопросы 17 и 18 относятся к подсудимым князю Оболенскому и Суздальцеву, степень участия которых в выпуске подложных вкладных билетов представляется, по выводам обвинения, одинаковой. По принятой системе я не буду перечислять вам все те улики, которые против них выставлены обвинением, а также сделанные на них защитой возражения, но на моей обязанности лежит остановить ваше внимание на том, что в улику князю Оболенскому приведено много такого, что может быть признано вами не имеющим отношения к предмету обвинения; поэтому, прежде чем разрешить вопрос о его виновности, вам необходимо определить, какой материал из судебного следствия может быть для этого пригоден, и затем отскоблить от него все те наросты, которые прямого отношения к делу не имеют. Таков, например, эпизод с риго-тукумскими акциями, которого нельзя было миновать на судебном следствии, ибо о нем упомянуто в обвинительном акте и для выяснения его вызываемы были свидетели; и если оборот с этими акциями был таков, как представляет его прокурор, то почему же князь Оболенский не привлечен к ответственности по обвинению в растрате вверенного ему для известного употребления имущества? Обвинение это, однако, не предъявлено, а между тем обстоятельства, относящиеся к нему, приводятся по настоящему делу. Но не для того ли это сделано, чтобы очертить перед вами нравственную физиономию подсудимого? Едва ли такая задача была бы правильна, так как она бы ставила подсудимого в необходимость защищаться от такого обвинения, за которое он суду не предан. Я приглашаю вас, господа присяжные заседатели, обсудить, имеет ли этот эпизод какое-нибудь отношение к выпуску заведомо подложных вкладных билетов, и если вы признаете, что нет, отбросьте его из числа предъявленных обвинением доказательств. Вам также сделаны были невыгодные для Оболенского намеки, инсинуации насчет способа выполнения им принятых на себя сухарных подрядов. Так, указывали вам на одно его письмо, в котором он говорит, что нечего думать доставлять сухари в Варшаву, где привыкли чуть ли не к пшеничным; приводили две его депеши, где он жалуется на то, что какой-то военный приемщик для него «слишком дорог», а о другом просит похлопотать, чтобы его произвели в следующий чин; ссылались на другую еще телеграмму князя Оболенского, в которой он извещал Шеньяна о том, что узнал, какие секретные цены назначены в артиллерийском управлении на ружья, и предлагал взять этот подряд, обещая на каждое ружье 6 рублей барыша; в заключение, по показанию свидетеля Зарина рассматривали те побуждения, по которым князь Оболенский вступил в сухарные подряды: вытекали ли они из чувства патриотизма или исключительно из стремления к наживе, как у всякого интендантского подрядчика. Правда, все это вытекало из разных документов, оглашенных на судебном следствии, в тех, впрочем, видах, чтобы определить отношения князя Оболенского к Шеньяну, так как отношениями этими должна была быть выяснена прикосновенность князя Оболенского к делам Кронштадтского банка. Теперь же из них сделано другое употребление: они приводятся как бы для того, чтобы обличить князя Оболенского в недобросовестном исполнении подряда, в подкупе приемщиков сухарей и т. п. Снова возникает вопрос: относится ли это к обвинению в соучастии в выпуске заведомо подложных вкладных билетов? Если вы разрешите его отрицательно, то отнесетесь к этим обстоятельствам так же точно, как и к риго-тукумским акциям. По отношению к Суздальцеву, насколько помню, таких данных приводимо не было, если, впрочем, не считать ими все то, что касалось цели сооружения Боровичской железной дороги и той пользы, сомнительной, по словам обвинения, которую принесла она краю.

Материалом, из которого почерпнуты против князя Оболенского и Суздальцева улики, являются те же экспертиза и вещественные доказательства, о значении которых я вам уже говорил, и, сверх того, показания свидетелей, относительно достоверности коих возникли оживленные между сторонами прения; разномыслие касалось исключительно отсутствующих Вейденгаммера, Пергамент и Стародубского, показания которых были прочтены. По этому поводу я должен вам объяснить», что условиями, обеспечивающими на суде правдивость свидетеля, служит присяга и перекрестный допрос, которому он подвергается. Прочтенные показания даны были без присяги; точно так же мы, за неявкой этих свидетелей, лишены были возможности обсудить, до какой степени они точны и последовательны в своих показаниях и насколько вообще как по развитию, так и по нравственному складу своему заслуживают доверия.

Подсудимые князь Оболенский и Суздальцев обвиняются в соучастии в подлоге. Соучастием называется совпадение нескольких лиц в одном преступлении, причем предполагается не только наличность преступного умысла во всех действующих лицах, но и однородное направление злой их воли. Вот именно обвинение и доказывает, что князь Оболенский и Суздальцев были такими лицами, которые согласились с остальными лицами выпускать из Кронштадтского банка заведомо подложные для них вкладные билеты и, получая их, сбывали для своих выгод другим лицам. Признаки преступления те же, как и по отношению к другим подсудимым за исключением, впрочем, элемента служебного, должностного; этот признак отпадает, ибо князь Оболенский и Суздальцев обвиняются как частные лица. Защитой вам, между прочим, указано было на то, что подсудимые эти не могут быть преследуемы за соучастие в подлоге должностном, так как то, что составляет подлог для лица, облеченного известными служебными полномочиями, не преступно для частного лица. Заключение это основательно только, пока оно касается нарушения служебных обязанностей, которые не заключают в себе еще и общего преступления, как, например, подлога. Кроме того, вам говорили, что если князь Оболенский и Суздальцев будут признаны вами виновными, то суд за отсутствием определенного уголовного закона, предусматривающего их деяния, должен будет приискать к ним статью по аналогии. Но я вам уже достаточно выяснил понятия и о подлоге, и о соучастии в нем, чтобы дальше не останавливаться на этом; замечу вам снова, что все это вопросы юридические, которые своевременно могут подлежать, разрешению судом, а не вами, так как вы призваны разрешать одни вопросы фактические.

На этом я могу покончить с вопросами 17 и 18. Повторять вам все соображения pro и contra, приведенные сторонами, было бы излишним; вы, без сомнения, умели уже усвоить и оценить их. Мне остается рассмотреть обвинение в растрате вкладов на хранение и подложном составлении книг, отчетов и свидетельства за № 321, выданного товариществу пароходного сообщения между Кронштадтом и Ораниенбаумом. Признаки этих преступлений те же, как и по предшествующим вопросам. Предметом растраты были вклады на хранение, составлявшие, как вы слышали, неприкосновенный фонд банка, за целостью которого призвано было блюсти правление банка; лица, входившие в его состав, за исключением Сутугина, не отвергают своей виновности. Сутугин же объясняет, что в последнее время, к которому относится эта растрата, он вовсе даже не ездил в Кронштадт и, таким образом, ничего о ней не знал. Ланге и Бреме, о которых поставлены 23 и 24 вопросы, говорят, что они закладывали по поручению членов правления эти вклады, и опять приводят те же объяснения, какие мы прежде слышали, о зависимом их положении. Что касается обвинения в подложном составлении книг и отчетов, составляющих предмет вопросов от 25 до 29, то, кроме указания на выводы экспертизы, доставившей материал для суждения об этом предмете, мне, казалось бы, нечего было бы и сказать вам, но защита указала на то, что обвинение это не может быть самостоятельно предъявлено, так как оно составляет лишь необходимое последствие обвинений в растрате. Нельзя, говорит защита, требовать от людей, чтобы, растратив вклады на хранение, они отметили в книгах, что такой-то вклад украден! Но дело в том, что обвинение в подложном ведении книг и составлении отчетов вытекает из других фактов, как, например, из указанных прокурором записей 20 января и 3 февраля 1879 года, когда было проведено по книгам банка на два миллиона вкладных билетов, выпущенных гораздо ранее. Обвинение обращало внимание ваше и на то, что помещением таких сведений в балансах подсудимые скрывали от акционеров истинное положение дел банка; то же самое можно сказать и о балансе, на основании которого перед самым закрытием банка депутация просила правительство о субсидии. По этому обвинению привлечены Шеньян, Синебрюхов, Лангваген, Сутугин, Фитингоф, Ланге и Бреме; при обсуждении виновности их, вы снова столкнетесь с теми вопросами, которые возникли раньше, о том, насколько деятельно было участие каждого из них в судьбах банка: вопросы неизбежные, как только вы захотите определить разницу между формальной и жизненной правдой. Последнее, наконец, обвинение в подложном составлении свидетельства за № 321 было так тщательно выяснено на суде, что говорить о нем уж не приходится: вспомните показание свидетеля Ясюковича и Безрадецкого и заключение к этому предмету экспертов, законные же признаки подлога были ранее мною объяснены. Вот все те объяснения, которые я считал необходимым вам изложить, господа присяжные заседатели, в них я старался дать вам ясное понятие о составе рассмотренных преступлений, указать вам на относящиеся к ним данные судебного следствия, а также на значение представленных доказательств. Разъяснения мои не должны стеснять свободного суждения вашего о доказанности преступления и виновности. Вы произносите ваш приговор по внутреннему своему убеждению, сложившемуся на основании всей совокупности обстоятельств, обнаруженных на суде. Разрешив вопрос о виновности по отношению к кому-либо из подсудимых утвердительно, вы войдите затем в обсуждение того, не вызывают ли они к себе вашего снисхождения; здесь уместно будет оценить те отзывы, словесные и письменные, которые даны были о большинстве подсудимых и которые говорят об их прошлом. Едва ли справедливо заподазривать правдивость и искренность этих отзывов, когда мы не имеем данных сомневаться в том, что подсудимые, до привлечения их к настоящему делу, ничем себя не запятнали.

Вердиктом присяжных заседателей Сутугин, барон Фитингоф, Ланге, Бреме, Емельянов, князь Оболенский и Суздальцев признаны невиновными.

Признанны виновными: Шеньян и Лангваген — в неправильных и злонамеренных действиях при производстве ссуд и в растрате вкладов на хранение, а Синебрюхов — только в последнем, приговорены судом к лишению всех особых прав и преимуществ и к ссылке на житье: Шеньян — в Тобольскую, Синебрюхов — в Архангельскую губернии и Лангваген — к заключению в рабочем доме на два с половиной года. Вкладные билеты признаны недействительными. С осужденных постановлено взыскать за круговой друг за друга порукой в пользу несостоятельного Кронштадтского банка 163 тысячи рублей. Иск конкурса признан подлежащим удовлетворению с Шеньяна и Синебрюхова. В остальных исках отказано.

Сутугин, барон Фитингоф, Ланге, Бреме, Емельянов, князь Оболенский и Суздальцев признаны по суду оправданными.

По обвинению в укрывательстве и расходовании похищенных казначеем Воспитательного дома Федором Илиодоровичем Мельницким 307 тысяч 500 рублей преданы были суду дети его: Борис, 23 лет, и Варвара, 14 лет, Мельницкие, Валентина Гетманчук, 26 лет, брат его Лев Мельницкий, 46 лет, невестка Вера Николаевна Мельницкая, 50 лет, Альберт Гиляриевич Дорвойдт, 26 лет, и Елена Эрнестовна Блезе, 19 лет, невеста Бориса Мельницкого.

Председательствовал Е. Р. Ринк, обвинял товарищ прокурора г. Войтенков, защищали: Бориса Мельницкого — присяжный поверенный В. М. Пржевальский, Дорвойдта — К. Ф. Одарченко, Валентину Гетманчук — С. С. Шайкевич, Льва Мельницкого — присяжный поверенный В. Н. Герард, Варвару Мельницкую и Елену Блезе — присяжный поверенный г. Киреевский и Веру Мельницкую — присяжный поверенный г. Швенцеров. Гражданский иск от Воспитательного дома поддерживал присяжный поверенный г. Шмаков.

Обвинительным актом дело представлялось в следующем виде:

8 ноября 1882 года вердиктом присяжных заседателей был признан виновным в присвоении 307 тысяч 500 рублей бывший казначей Воспитательного дома Ф. И. Мельницкий, который, однако, и после приговора над ним продолжал скрывать истину. Но, тем не менее, наблюдения судебной власти и сыскной полиции продолжались и привели к тому, что найдена большая часть похищенных денег и обнаружены были обстоятельства самого похищения. Власти обратили внимание на то, что во время нахождения Ф. Мельницкого в заключении детьми его удовлетворялись не только насущные его потребности, но даже прихоти. Затем, после осуждения, он хлопотал о разрешении ему переехать на место ссылки на свой счет, предполагал взять с собою детей и двух прислуг и зачем-то через сына своего Бориса заказал широкую палку, пустую внутри, по особому рисунку. В то же время следили за Борисом Мельницким, поведение которого внушало подозрение. Так, он, постоянно занимавшийся только набивкою чучел и вовсе не сведущий в бухгалтерии, поступил в магазин под фирмой «Русское нефтяное производство», помещавшийся в доме богадельни Ермаковых на Мясницкой ул., открытый 1 октября 1882 года потомственным почетным гражданином Альбертом Дорвойдтом. Последний до того времени служил приказчиком в магазине Кочанова и жил исключительно на получаемое им жалованье в 900 рублей в год. Борис Мельницкий поселился в квартире при означенном магазине Дорвойдта, а Варвара Мельницкая вместе с сестрою жены Дорвойдта Еленою Блезе, невестою Б. Мельницкого, в квартире Дорвойдта, в д. Леонова, нанимаемой за одну тысячу 100 рублей в год. Торговля Дорвойдтом была сразу поставлена на широкую ногу. Все эти данные послужили основанием к предположению, что похищенные Федором Мельницким деньги сохраняются или у сына его Бориса, или же у Дорвойдта. Ввиду этого сыскной полицией были произведены 31 декабря 1882 года одновременные обыски у Б. Мельницкого, в магазине Дорвойдта, в его квартире, у Валентины Гетманчук и у Михаила Федоровича Мельницкого в Хамовнических казармах. У последнего денег вовсе не было найдено. В остальных же местах найдено и отобрано: у Б. Мельницкого — 9 серий, у Валентины Гетманчук — два билета восточного займа по 50 рублей каждый, 4 серии и 10 полуимпериалов, в квартире Дорвойдта, в ящиках комода, помещавшегося в спальне, 70 тысяч 100 рублей в 100-рублевых кредитных билетах, отдельная пачка с такими же билетами на 6 тысяч рублей, опечатанная печатью «буква Г.», чековая книжка 2-го московского общества взаимного кредита на 6 тысяч 150 рублей и различных процентных бумаг, купонов и мелких кредитных билетов на 28 тысяч рублей. 1 января 1883 года по указанию самого Дорвойдта в его квартире взято еще 10 тысяч 300 рублей исключительно 100-рублевыми кредитными билетами, присутствие которых при первом обыске не было обнаружено по той причине, что они были спрятаны внутри двух залитых гипсом тумб, служивших подставками для цветочных горшков. Деньги эти были сложены в пачки, две из которых сохранили еще употребляемую в государственном банке особого способа перевязку. У Дорвойдта оказались также внесенными на текущий счет в контору «Ростовский, Стефаниц и К°» 1 тысяча 252 рубля 41 коп., и Валентиною Гетманчук возвращено впоследствии 9 тысяч 400 рублей. Таким образом, обысками и другими путями добыто из числа присвоенных Федором Мельницким 307 тысяч 500 рублей 233 тысячи 908 рублей 93 коп. и неотысканным оставались 73 тысячи 591 рубль 7 коп. Кроме денег, при обысках у поименованных лиц отобраны: дневник Федора Мельницкого, веденный им во время пребывания под стражей, различные счета, письма и записки, освещающие обнаруженные следствием факты, подкрепленные и сознанием самих обвиняемых, прямым или косвенным.

Допрошенный при следствии в качестве обвиняемого Борис Мельницкий признал себя виновным в пособничестве Федору Мельницкому в присвоении 307 тысяч 500 рублей и объяснил следующее: еще дня за 4 или за 5 до 3 ноября 1881 года отец попросил набить чучела глухаря, глухарки и двух зайцев, мотивируя такую просьбу желанием кому-то их подарить, а вечером 1 ноября, когда все в доме легли спать, позвал его к себе в спальню и шепотом сообщил, что его денежные дела находятся в плачевном положении, а между тем он растратил казенные деньги и боится остаться нищим, если собственные его средства пойдут на пополнение растраты; поэтому он решился украсть те 300 тысяч рублей, которые предстоит получить для Воспитательного дома 3 ноября и, обдумав уже давно такое намерение, избрал его, Бориса, в помощники; если же тот откажется от участия, то ему остается одно — застрелиться. Обвиняемый пытался удержать отца от исполнения задуманного и сам отказывался сначала от всякого содействия, но, убежденный доводами отца и — главное — угрозой его лишить себя жизни, согласился оказать помощь к совершению преступления. Тогда Федор Мельницкий наметил в общих чертах план дальнейших действий, порешив, что Борис в назначенное время выйдет к Варварским воротам, примет там от него саквояж с деньгами, унесет его домой, переложит в заготовленные чучела глухарей и зайцев и будет затем держать их у себя. На другой день, 2 ноября, план этот был развит в подробностях, и Федор Мельницкий сообщил, между прочим, что, передав сыну саквояж, он отправился к прокурору заявить ему о похищении у него денег во время обморока и вообще протянет время, дабы дать Борису возможность спрятать деньги, а вместе с тем дал совет тратить последние не сразу, а понемногу и потихоньку. Согласно условию, 3 ноября в 11 часов утра из правления Воспитательного дома к Борису Мельницкому явился счетчик Николаев, принесший от отца его книгу, в которой была вложена записка, содержащая только три слова: «Ровно в час», и вследствие этого Борис Мельницкий, без 10 минут час выйдя из дома, направился к часовне у Варварских ворот. Когда он достиг их, туда подходил уже шедший от Солянки Федор Мельницкий, но, увидев проходившего мимо какого-то человека, мигнул; сыну, чтобы он отошел в сторону, а по удалении неизвестного подошел к Борису, молча вручил два саквояжа, один из которых был с деньгами, и скрылся сам в ворота. Борис же Мельницкий немедленно возвратился домой, вошел в квартиру через парадную дверь, которую ему отворила Прасковья, прошел прямо в свою комнату, запер дверь ее на крючок и тотчас приступил к укладке денег в чучела, а не поместившиеся около 100 тысяч рублей уложил в 2 папки и спрятал в ящик комода, заложив всяким старьем. Оба же саквояжа сжег на другой день в печке. Таким образом, деньги хранились в указанных местах до лета 1882 года, а летом чучела с деньгами, упакованные в ящики, были отправлены через возчика, договоренного кухаркою Анисьей, в имение при селе Покровском Корчевского уезда, куда потом отосланы и остальные деньги, переложенные из комода в шкатулку; последнюю отвозила вместе с другими вещами нянька Аграфена, которая, однако, о деньгах ничего не знала. В Покровском деньги остались до тех пор, пока после осуждения Федора Мельницкого не прошел слух, что имение его будет продано на пополнение растраты. Тогда Борис Мельницкий с сестрой Варварой взял из Покровского шкатулку, а ящик с чучелами по его приказанию был привезен в Москву управляющим Матвеем Антоновым. Все это было поставлено на время в квартире при магазине; но вскоре Борис Мельницкий вручил все деньги на сохранение невесте своей Елене Блезе, которой еще раньше открылся во всем и у которой уже хранились его процентные бумаги с частью денег, всего тысяч на 20.

Впоследствии Елена Блезе, признавшись, в свою очередь, Дорвойдту, передала ему полученные от Мельницкого деньги, и тот уложил их в купленные нарочно для этой цели две тумбы, а не поместившиеся спрятал в ящик в комоде между грязным бельем, где они и найдены при обыске. Из показания Бориса Мельницкого видно, что в 1-й раз он начал тратить переданные отцом деньги месяца 3 спустя после совершения преступления, но тратил сначала изредка, разменивая отдельные сторублевые билеты, потом чаще и чаще, покупая иногда ненужные вещи; в марте же и апреле 1882 г. по совету отца стал приобретать уже в меняльных лавках в Петербурге разные процентные бумаги, называясь при покупках фиктивными фамилиями. Таких бумаг куплено было тысяч на 20, и они впоследствии переданы Дорвойдту, у которого найдены. Далее, из тех же денег обвиняемый производил траты на содержание отца и членов семьи, в том числе сестры Варвары, уплатил долги отца: 900 рублей помощнику его по должности казначея Колмовскому и 1 тысячу 500 руб. подрядчику Валькову, дал взаймы товарищу Милюкову около 3 тысяч рублей, внес за защиту отца присяжному поверенному Курилову 2 тысячи рублей и передал в разное время Дорвойдту 11 тысяч рублей, сестре Валентине Гетманчук 15 тысяч рублей и тетке Вере Мельницкой 7 тысяч рублей. По объяснению Бориса Мельницкого, передавая деньги Милюкову, он сказал, что дает ему из числа сохранившихся у отца, так что Милюков об истинном происхождении не знал, а Курилову, Колмовскому и Валькову платил от имени дяди Льва Илиодоровича Мельницкого, который, зная уже о присвоении Федором Мельницким казенных денег и о нахождении их у Бориса, сам давал советы уплатить частные долги брата и был согласен на уплату вознаграждения Курилову. Что касается Валентины Гетманчук, Варвары и Веры Мельницких и Дорвойдта, то все они, принимая деньги, знали, что таковые составляют часть похищенных. Валентина Гетманчук узнала о преступлении в апреле 1882 года из записки отца, переданной через Варвару Мельницкую, и сначала до того возмутилась, что прекратила сношения с Борисом, ответила резким письмом отцу и сама переехала на отдельную квартиру; но потом, в июне или в июле, по возвращении из Заречья, имения дяди, помирилась с братом и решилась брать от него деньги. С этого времени до судебного заседания по делу отца ей было передано около 5 тысяч рублей, а после заседания Борис в один раз вручил ей 20 тысяч сторублевыми билетами, из которых она в декабре возвратила ему 10 тысяч рублей в двух пачках по 6 тысяч и 4 тысячи рублей до более удобного времени. Вера Мельницкая узнала о присвоении казенных денег от Бориса Мельницкого, который под влиянием слухов о том, что номера похищенных сторублевых билетов записаны, признался ей в своем участии и просил даже спрятать на время деньги. Она от этого отказалась, но в сентябре, когда ей понадобились деньги для выдела пасынков, взяла у него 7 тысяч рублей сторублевыми билетами. С Альбертом Дорвойдтом Борис Мельницкий познакомился лет 5 тому назад по тому поводу, что он женился на Варваре Блезе, мать которой была гувернанткой покойной жены Федора Мельницкого, и сблизился с ним весною 1882 года, когда он решился завести свое собственное торговое дело. На это дело сам обвиняемый предложил ему 5 тысяч рублей, сказав, что деньги удалось припрятать после ареста, а впоследствии дал еще около 6 тысяч рублей, не скрывая уже, из каких источников их почерпнул. Варвара Мельницкая, по словам Бориса Мельницкого, узнала о преступлении случайно из незапечатанной записки, которую ей вручил отец для передачи Валентине, и пользовалась потом деньгами от брата, который, впрочем, не давал ей более 25 рублей в один раз. Наконец, Лев Мельницкий узнал о деньгах от Бориса весною 1882 г., и в первое время советовал ему куда-нибудь их подкинуть, но затем сказал, что делать нечего, надо так оставить. Впоследствии обвиняемый не раз советовался с ним относительно способов употребления денег. Лев Мельницкий некоторые намерения его одобрял, как, например, по поводу приобретения процентных бумаг, высказавшись в этом случае словами: «Это хорошо». Кроме того, Федор Мельницкий, рассчитывая на оправдание его по обвинению в присвоении 307 тысяч 500 рублей и думая в этих видах пополнить мелкие растраты, велел сыну купить на 20 тысяч рублей процентных бумаг и передать их дяде, с тем, чтобы тот уже от своего имени и своими деньгами расплатился в указанных выше целях. Лев Мельницкий и был согласен на это, но не выполнил обещания, рассудив, что уплата по мелким растратам не могла повлиять на освобождение его брата от обвинения в присвоении 307 тысяч 500 рублей.

В подтверждение сознания Бориса Мельницкого следствием добыты нижеследующие данные.

Осужденный Федор Мельницкий, спрошенный 2 января 1883 года относительно присвоения 307 тысяч 500 рублей, по выслушании показания сына объявил, что это показание верно, и хотя от дальнейших разъяснений отказался, но в поданном вскоре письменном заявлении вполне удостоверил все подробности рассказа Бориса Мельницкого.

Из дневника Федора Мельницкого, между прочим, видно, что во время его содержания под стражею чаще других с ним виделся Борис, который сам приносил требуемые припасы и вещи. В квартире Бориса Мельницкого при магазине Дорвойдта судебным следствием найдены 8 января 1883 г. чучела большого тетерева и зайца, брюшки у которых оказались распоротыми. Рассказ Б. Мельницкого подтверждался также и показаниями других свидетелей: портнихи Прасковьи Богатыревой, отворявшей ему двери 3 ноября 1881 года, кухарки Анисьи Давыдовой, передававшей ящики с чучелами извозчику, извозчика Козлова, отвозившего эти ящики в имение Покровское, управляющего этим имением, а также Ванькова, который получил от Б. Мельницкого 1 тысячу 500 рублей, и Милюкова, который взял взаймы у Б. Мельницкого до 3 тысяч рублей, из которых 600 рублей были получены им еще до 3 ноября 1881 года. Ввиду показаний Б. Мельницкого к следствию в качестве обвиняемых были привлечены: Альберт Дорвойдт, Елена Блезе, Варвара и Вера Мельницкие, Валентина Гетманчук и Лев Мельницкий.

Альберт Дорвойдт, признавая себя виновным в укрывательстве денег, объяснил, что еще в апреле 1882 года он решил бросить службу у Хачанова и заняться каким-нибудь комиссионерским делом, о чем часто высказывался в своей семье в присутствии Б. Мельницкого, но по недостатку средств не мог привести свое намерение в исполнение. В конце же мая во время прогулки на даче Милюкова, Б. Мельницкий объявил ему, что из имущества отца на каждого из детей достанется тысяч по пяти, и тут же предложил употребить в дело деньги, приходящиеся на его долю. Сначала было он, Дорвойдт, отказался, но, видя, что отказ огорчил Бориса, согласился на предложение под условием личного участия самого Б. Мельницкого в предприятии. Между ними состоялось соглашение, по которому Дорвойдт открывал магазин на свое имя, а Мельницкий поступал к нему в качестве бухгалтера с жалованьем в 40 рублей в месяц и с квартирою при магазине. Спустя некоторое время Б. Мельницкий привез к нему 3 тысячи рублей в облигациях Петербургского кредитного общества, а потом еще 2 тысячи 500 рублей в таких же облигациях и билетах государственного банка. На эти деньги Дорвойдт решился завести торговлю керосином и другими осветительными материалами, нанял магазин в доме Ермаковых, сделал необходимые приспособления и, заключив с товариществом «Губонин и Кº» условие на поставку 10 тысяч пудов керосина, дал в задаток 1 тысячу рублей; оставшиеся же деньги положил на текущий счет в банкирскую контору «Ростовский, Стефаниц и К°». В сентябре магазин был открыт, и Б. Мельницкий поселился в квартире над магазином. Вскоре, однако, торговля начала падать, ввиду понижения цен на керосин, и Дорвойдт объявил однажды Мельницкому, что если так дело будет продолжаться, то придется приостановить платежи и что только заем тысячи в три мог бы поправить дело. На другой же день Мельницкий вручил ему пачку сторублевых билетов, сказав: «Этого довольно? Тут 5 тысяч»,— и тогда только Дорвойдт в первый раз понял, откуда у него берутся деньги, но не стал расспрашивать; обоюдное их смущение выдало тайну, дело было сделано, возврата уже не представлялось, и новые 5 тысяч рублей были употреблены на торговлю. Затем в конце ноября Борис Мельницкий принес Дорвойдту довольно объемистый сверток, а 4 или 5 декабря вручил ему и другой такой же сверток с деньгами. Оба они были отнесены Дорвойдту в квартиру, в доме Леонова, и первый был спрятан в нижний ящик комода под грязное белье, а второй несколько дней валялся или под диваном, или на столе под старыми газетами; но потом Дорвойдт вынул деньги из последнего свертка и сложил в 2 тумбы, которые закрыл картонными кружками и залил гипсом; не поместившиеся же 62 сторублевых билета внес на текущий счет во второе Московское общество взаимного кредита, чековая книжка которого у него отобрана при обыске. В оба раза Мельницкий передавал деньги, не объясняя количества и говоря только: «Спрячьте, ищут».

Из взятых при обыске у обвиняемого бумаг, а также из собранных справок и показаний свидетелей, Хачанова и других, усматривается, что Альберт Дорвойдт до конца 1878 года занимался в управлении Брестской железной дороги за жалованье 900 рублей в год, потом поступил в военную службу рядовым, но по болезни был уволен, и с 1879 по 1882 год служил у керосинного торговца Хачанова, получая около 1 тысячи рублей в год. Материальным довольством он никогда не пользовался; за квартиру, в которой жена его содержала школу, платил 400 рублей в год, нередко нуждался в деньгах и брал взаймы у приказчиков Хачанова по 10, 15, 25 и 100 рублей. С половины же 1882 года положение Дорвойдта представляется совершенно иным: он занимает с 1 июня квартиру в доме Леонова в 1 тысячу рублей годовых на 3 года и уплачивает за 3/4 года вперед; нанимает с 15 августа за 1 тысячу рублей магазин в доме Ермаковых, внося деньги за треть; приобретает мебели на 205 рублей, не считая отдельно купленных вещей, и бочку для развозки керосина по городу за 225 рублей, шьет себе платья на 330 рублей, продает банкирской конторе «Ростовский и К°» банковских билетов на 2 тысячи рублей, покупает, в свою очередь, облигации Петербургского кредитного общества и другие процентные бумаги, вносит членский взнос во второе Московское кредитное общество и деньги на текущий счет; печатает объявления, рекламы в разных газетах об открытии магазина «Русское нефтяное производство», закупает с сентября по декабрь товара на 14 тысяч 953 рублей 57 коп., употребляет 5 тысяч 316 рублей 89 коп. на покупку лошадей и экипажей, на обстановку и жалованье служащим, нанимает для лошадей отдельную конюшню, а для склада керосина особое помещение и проч.

По показаниям свидетелей Черепкова и Крылова, Елена Блезе исполняла у Дорвойдта обязанности кассира и каждый день являлась в магазин, Б. Мельницкий, хотя и числился бухгалтером, но, не зная бухгалтерии, постоянно делал в книгах ошибки и помарки. Сам же Дорвойдт вел дело вообще не хозяйственно, но не падал духом, и однажды, после обнаружения недочетов в кассе рублей 80, выразился: «Всего не украдут, у меня касса бездонная», а по окончании процесса Федора Мельницкого в особенности развернулся и начал, не стесняясь, тратить 100-рублевые бумажки. Все эти действия Дорвойдта, таинственные отношения его к Б. Мельницкому, фамилию которого даже не объявляли сначала служащим в магазине, появившиеся неожиданно деньги и другие обстоятельства заставили Черепкова и Крылова подозревать, что истинный источник богатства Дорвойдта кроется в капиталах, присвоенных Федором Мельницким, и об этом подозрении они сообщили даже агентам сыскной полиции.

Елена Блезе также признала себя виновною в укрывательстве и показала, что еще в апреле 1882 года Б. Мельницкий признался ей, что деньги, принадлежащие Воспитательному дому, находятся у него, что они были присвоены его отцом и были переданы ему тотчас же после похищения, и сообщил вообще обстоятельства преступления 3 ноября 1881 года, но подробности не передавал, а самое призвание сделал из желания убедиться, останется ли она верна данному за 2 недели перед тем слову выйти за него замуж. В октябре Мельницкий дал ей на сохранение бумажник с процентными бумагами, который она держала некоторое время в шкафчике перед своею кроватью, а по окончании заседания по делу отца привез еще шкатулку с частью денег. Эта шкатулка стояла сначала в передней на окне, но впоследствии деньги из нее были обвиняемою вынуты, завернуты вместе с полученными раньше процентными бумагами в один сверток и переданы Дорвойдту, который спрятал все в комоде. Затем, когда из деревни были привезены чучела, Б. Мельницкий переложил сохранившиеся в них деньги в другую шкатулку, которую также отдал Елене, она же передала ее Дорвойдту, и последний, вынув деньги, уложил их в ее присутствии в две тумбы, которые залил гипсом. К показанию своему Елена Блезе присовокупила, что сама она похищенными деньгами не пользовалась, и что Б. Мельницкий за все время купил ей только одно платье; за участие в занятиях по магазину она имела от Дорвойдта стол и квартиру, но жалованья не получала.

Показание Блезе подтверждено в существенных частях и Дорвойдтом. Свидетель же Крылов показал, что Елена Блезе за время пребывания при магазине Дорвойдта купила себе золотые часы, плед и шубу, кроме того, ею же были вручены Крылову и 2 тыс. рублей сторублевыми билетами для внесения их на текущий счет Дорвойдта в контору «Ростовский и К°».

Валентина Гетманчук хотя и не признала себя виновною, но заявила, что пользовалась частью присвоенных ее отцом денег после того уже, как узнала о совершенном им преступлении. Узнала же она об этом в первый раз 11 апреля 1882 года из переданной ей сестрою Варварою записки, в которой отец писал: «Валентина, я украл деньги и приказал их спрятать Борису, сделал это, чтобы вы были богаты и обеспечены». По получении этой записки Валентина Гетманчук написала отцу резкое письмо, в котором убеждала его сознаться в преступлении, а брату Борису сказала, чтобы он убрал куда-нибудь деньги, иначе она съедет с квартиры, и так как тот отвечал, что это сделать неудобно, переехала 14 апреля на отдельную квартиру, в дом Бочкова. Летом обвиняемая была у дяди и от него также услышала, что присвоенные ее отцом деньги находятся у Бориса, которого отец поставил между двух огней, объявив, что в случае отказа его от участия в преступлении он должен будет покончить самоубийством. Убедясь таким образом из слов дяди, что Борис не так виновен, как ей казалось, она по возвращении в конце июня в Москву вызвала брата и высказала свой новый взгляд на его отношение к факту преступления, а потом, когда при втором свидании Борис предложил ей деньги, решилась принять их, так как нуждалась в средствах для содержания младших братьев и прислуги; согласившись же взять один раз, брала и после несколько раз, всего тысяч до 5. Верно цифра ею определена быть не может, так как передача денег совершалась без обозначения их суммы,— ни она, ни Борис не считали. Деньги тратились обвиняемою и на детей, и на себя: рублей на 200 она купила мебели, да на такую же сумму приобрела через свою знакомую Гейденрейх разных тряпок из Парижа и вообще вела расходы безрасчетно. Так продолжалось до выхода ее в замужество, т. е. до 10 ноября. С этого времени она не нуждалась уже в деньгах, не брала их у Бориса, но 14 ноября последний, приехав к ней, сунул в руку целый сверток с деньгами, и она наскоро положила его в стол, заперев ящик; 19 же декабря, перед отъездом в Петербург, она отвезла к брату все оставшиеся деньги в двух свертках, опечатанных печатью с буквою «Г». Обвиняемая представила и самую печать, оказавшуюся сходною с оттиском печати на свертке с 6 тысяч рублей, взятом при обыске у Дорвойдта, которому таковой был передан Борисом Мельницким.

Вопреки, однако же, своему объяснению, Валентина Гетманчук 16 января 1881 года, уже после допроса, представила следователю 9 тысяч 400 рублей, заявив, что эти деньги, оставшиеся из числа переданных ей Борисом, были спрятаны ею во время ареста в муфте.

В особых заявлениях Гетманчук указала приблизительно сделанные ею траты, объяснив, что вообще она деньги издерживала без счета и даже покупала иногда ненужные вещи с целью только разменять крупные билеты; тратила также много в театрах и на выставке.

При поверке показаний обвиняемой выяснено, что после ареста Федора Мельницкого все семейство его жило в доме Гавриловой, но в конце апреля Валентина, Варвара и малолетний брат их Федор Мельницкий переселились в дом Бочкова, откуда в сентябре месяце Варвара переехала в семейство Дорвойдта, в дом Леонова, а Валентина с братом Федором — в дом Клейнберга. Из показаний свидетелей видно также, что обвиняемая купила 3 сентября 1882 года в магазине Карра мебели на 198 рублей, в конце осени того же года в магазине Михайлова меховых вещей более чем на 300 рублей, в октябре 2 кровати за 50—55 рублей, в ноябре ламп на 26 рублей. Кроме того, с июня до конца года уплатила портнихам Ивановой и Бурдье 228 рублей, из писем же Гейденрейх оказывается, что последняя высылала ей по ее поручению покупки из Парижа.

Варвара Мельницкая, не признавая себя виновной, заявила, что она брала деньги у брата Бориса мелкими суммами, не более 25 рублей в один раз, зная, что эти деньги из числа похищенных ее отцом; узнала же она об этом из записки, которую отец при свидании в полицейском доме 11 апреля 1882 года вложил ей потихоньку в карман. В записке было сказано: «Валентина, я взял деньги и велел взять их Борису, делал это для детей. Мне оставалось или взять, или пустить пулю в лоб». Эту записку обвиняемая передала потом Валентине, и та ответила отцу резким письмом. О том, что деньги Борис сохранял в чучелах, потом в Покровском и, наконец, в квартире Дорвойдта в комоде и тумбах, Варвара Мельницкая, по ее словам, не знала.

Свидетельница Варвара Дорвойдт показала, что Варвара Мельницкая переехала к ней после переселения Валентины Гетманчук из дома Гавриловой и пробыла у нее только до экзамена, потом на лето уехала в деревню к дяде и вернулась 1 сентября; платила она за квартиру 25 рублей в месяц и говорила, что деньги дает ей тетка Елизавета Мельницкая.

Вера Мельницкая 7 января 1883 года лично обратилась к прокурору судебной палаты с заявлением, что она еще весною 1882 г. узнала от Бориса Мельницкого о похищении отцом последнего казенных денег, а около 11 и 12 сентября, нуждаясь в деньгах для выдела пасынков, взяла у Бориса 7 тысяч рублей, зная, что сумма эта составляет часть похищенной. При этом обвиняемая выразила готовность возвратить деньги.

Заявление свое Вера Мельницкая подтвердила и на предварительном следствии, присовокупив, что она брала деньги у Бориса Мельницкого взаймы и даже предлагала ему документ, но он от такого отказался, сказав, что дядя уплатит тогда, когда продаст Бежецкое имение. Борис же Мельницкий отозвался, что он выдал тетке 7 тысяч рублей не взаймы, а в виде помощи, и сделал это как по поручению отца, так и потому, что Вера Мельницкая объявила, что обратится к нему с просьбою о деньгах посоветовал Лев Мельницкий.

При обыске, произведенном 31 декабря 1882 года у Льва Мельницкого в петербургской его квартире, найдено и отобрано наличных денег и процентных бумаг разного наименования на 5 тысяч 905 рублей, частная долговая записка Карновича на 1 тысячу 733 рублей 33 коп. и расписок Государственного банка на вложенные Мельницким для сохранения ценные бумаги на 26 тысяч 100 рублей, а всего на сумму 33 тысячи 738 рублей 33 коп.

Допрошенный 5 января 1883 года Лев Мельницкий виновным себя в укрывательстве денег, присвоенных его братом, не признал и объяснил, что денег не видал, сам ими не пользовался и никаких советов к сокрытию их не давал, но притом заявил, что Борис Мельницкий еще великим постом 1882 г. признался ему, что деньги находятся у него, и он после такого признания советовал подкинуть их, указывая на квартиру прокурора или церковь, рассчитывая, что оттуда они будут, конечно, доставлены по принадлежности. Тем не менее Борис Мельницкий ни на что не решился, и таким образом деньги остались у него. Затем, в уплате долгов брата Колмовскому и Ванькову Лев Мельницкий, по его объяснению, никакого участия не принимал, хотя Колмовский раза два и обращался к нему письменно с просьбою уплатить долги; принял же участие только в переговорах о защите брата с присяжным поверенным Куриловым и допустил Бориса уплатить ему из похищенных денег 2 тысячи рублей. Уплату эту обвиняемый вначале хотел произвести из собственных средств и с этой целью приготовил облигацию Московского земельного банка, но в имение неожиданно приехал Борис и сказал, что им деньги Курилову уже уплачены. О пополнении до судебного заседания частных растрат брата на 22 тысячи рублей была речь, но переговоров в том смысле, что он, Лев Мельницкий, уплатит по этим растратам своими деньгами, а от Бориса примет взамен процентные бумаги, приобретенные на похищенные деньги, никем не велось, да и самые переговоры велись не с Борисом, а с Куриловым, которому он высказывал, что вместе с сестрой Елизаветою уплатил 14 тысяч рублей. Борис же действительно во время переговоров привозил ему на это свои процентные бумаги, которых, однако, обвиняемый не взял. С целью пополнения растраты сестра оставила Льву Мельницкому часть отобранных у него при обыске денег, и ей же принадлежит часть хранящихся в Государственном банке по распискам ценностей, с которых он только посылает ей в Женеву проценты. Кроме того, 5 тысяч рублей взяты у двоюродной сестры Варвары Львовны Мельницкой, а 500 рублей даны ему для покупки серий служащею у него Матреной Федоровной Крыловой.

Свидетельницы Варвара Мельницкая и Матрена Крылова подтвердили, что они дали Льву Мельницкому для помещения куда-либо: первая — 5 тысяч рублей, а вторая — 500 рублей, в удостоверение чего представили расписки Мельницкого. Из последних же писем Елизаветы Мельницкой видно, что ее денег было у Льва Мельницкого около 30 тысяч рублей. По сведениям Государственного банка оказывается, что в нем находится на сохранении внесенных Львом Мельницким ценностей на 26 тысяч 300 рублей, из которых 14 тысяч рублей вложены после 3 ноября 1881 года в один день, 24 ноября, и что Мельницкий взял оттуда 5 июля 1882 года 14 тысяч рублей, а 23 октября того же года 16 тысяч рублей.

Присяжный поверенный Курилов показал, что между 5 и 14 апреля 1882 года к нему явился Лев Мельницкий для переговоров о защите брата и, между прочим, показал, что убежден в его невиновности, хотя еще не виделся с ним, но что, увидясь, узнает об этом, и если тот виновен, то откажется быть свидетелем по его делу, при этом прибавил, что вдвоем с сестрою думает внести на пополнение мелких растрат брата 14 тысяч рублей и уплатить свидетелю в вознаграждение 2 тысячи рублей. Затем, 15 апреля, Лев Мельницкий прислал свидетелю письмо, в котором уведомлял его, что упомянутые 14 тысяч рублей и 2 тысячи рублей вознаграждения оставлены им у Бориса Мельницкого, а перед этим прислал записку такого содержания: «Видел брата, он не виноват». 3 июня Б. Мельницкий представил Курилову первую половину гонорара, 1 тысячу, а 26 октября остальную тысячу, заявив в обоих случаях, что деньги уплачивает по поручению дяди. В подтверждение показания свидетелем представлено письмо Льва Мельницкого от 15 апреля 1882 года. Отставной майор Колмовский, со своей стороны, объяснил, что в уплату должных ему Федором Мельницким 975 рублей Б. Мельницкий 12 августа 1882 года привез 100 рублей, сказав, что деньги поручил передать дядя, который будет уплачивать и остальной долг по частям. После этого в несколько раз Б. Мельницкий действительно уплатил весь долг. Осенью, когда свидетелю понадобились 250 рублей, он писал Льву Мельницкому, но ответа не получил, а 12 октября приехал Б. Мельницкий, привез эти деньги и объявил, что их прислал дядя. Поэтому во время заседания по делу Федора Мельницкого Колмовский, встретив в палате Льва Мельницкого, счел долгом поблагодарить его, и тот не только не отверг сообщения Бориса, но, напротив, сказал: «Полноте, это еще сбережения покойной маменьки».

По показаниям Потапа Кузьмина и Матрены Крыловой, служащих у Льва Мельницкого, Б. Мельницкий до 1882 года в имении его не бывал, а в этом году приезжал летом раза 2—3, являлся обыкновенно с утренним поездом без всякого багажа и уезжал в тот же день с трехчасовым поездом. Альберт Дорвойдт и свидетель Константин Бобылев показали, что Лев Мельницкий, приезжая в Москву в 1882 г., останавливался в квартире Бориса Мельницкого при магазине.

В письмах к сыну Федор Мельницкий во всех тех случаях, когда требовались денежные расходы, рекомендовал обращаться к Льву Мельницкому. Наконец, сам Федор Мельницкий показал, что он писал Борису, чтобы тот ничего не скрывал от дяди и советовался бы с ним относительно употребления денег.

На основании изложенного обвиняются: 1) дворянин Корчевского уезда Борис Федорович Мельницкий, 23 лет, что по предварительному соглашению со своим отцом, Федором Илиодоровичем Мельницким, оказал последнему содействие в присвоении 3 ноября 1881 г. полученных им по должности казначея Московского воспитательного дома из Московского отделения Государственного банка 307 тысяч 500 рублей, принадлежащих означенному дому, принял в тот же день всю эту сумму от отца и, скрыв ее у себя в квартире и в иных местах, распоряжался потом ею, употребив часть присвоенных денег на свои надобности и раздав часть их другим лицам; 2) потомственный почетный гражданин Альберт Гиляриевич Дорвойдт, 25 лет, бременская гражданка Елена Эрнестовна Блезе, 19 лет, жена коллежского секретаря Валентина Федоровна Гетманчук, 25 лет, и вдова штаб-ротмистра Вера Николаевна Мельницкая, 48 лет, в том, что, не участвуя в указанном выше преступлении, по совершении уже оного приняли от Бориса Мельницкого для сбережения и частью для употребления на свои надобности деньги, зная, что таковые принадлежат Московскому воспитательному дому и составляют часть присвоенных Федором Мельницким по должности казначея 3 ноября 1881 г. 307 тысяч 500 рублей; 3) коллежский секретарь Лев Илиодорович Мельницкий, 42 лет, в том, что, узнав после уже совершения преступления о присвоении 3 ноября 1881 г. его братом Федором Мельницким вверенных по званию казначея 307 тысяч 500 рублей, принадлежащих Московскому воспитательному дому, и о передаче этой суммы Борису Мельницкому, распоряжался присвоенными деньгами, давая Борису Мельницкому указания и советы относительно употребления их, причем, согласно его поручению, Борисом Мельницким были уплачены теми деньгами частные долги его отца.

По прочтении обвинительного акта прочитана была первая половина дневника, веденного Федором Мельницким во время нахождения его под стражей. В дневнике этом Ф. Мельницкий с замечательным лицемерием рассказывал, пожалуй, даже довольно искусно мнимую историю покражи у него саквояжа с деньгами Воспитательного дома во время обморока, случившегося с ним, когда он проходил по Китайскому бульвару. Кроме того, он день за днем записывал в дневнике свои приключения во время предварительного заключения, причем то и дело упоминал о своей невинности.

За чтением дневника последовал опрос подсудимых. Б. Мельницкий к тому, что показал на предварительном следствии и о чем упоминает обвинительный акт, добавил немного. Он убеждал отца не совершать преступления, говорил, что он и сестра Валентина могут быть отцу помощниками, что дела вовсе не так плохи. Но эти убеждения не действовали на старика, который настаивал на том, что малолетние дети все же останутся без хлеба, так как у него нет никакого состояния — что было, то роздано в долги, и, кроме того, он растратил казенные деньги. Несмотря на мольбы отца, Б. Мельницкий упорствовал в нежелании содействовать преступлению; тогда Ф. Мельницкий твердо сказал сыну, что он застрелится, если тот будет продолжать упорствовать, и этим было решено все дело. Борис согласился, и отец стал подробно развивать план преступления. Во всех своих действиях Борис был точным исполнителем приказаний отца, который во время свиданий с ним передавал ему незаметным образом записки. Так, по приказу отца платились его мелкие долги, давались деньги Курилову, сестрам, Вере Мельницкой, посылались деньги в деревню и, наконец, даны были деньги Дорвойдту на открытие магазина. Отец избрал своим поверенным именно его, вероятно, потому, что считал его более хладнокровным, более спокойным человеком, чем прочих членов семьи. Первые деньги Дорвойдту он дал лично, когда Дорвойдт еще ничего не подозревал о преступлении; прочие же деньги передал через свою невесту, так как передать лично не хватало храбрости, он боялся, что Дорвойдт откажется. Когда Дорвойдт просил взять обратно деньги, он говорил, что скоро освободят отца, и тогда можно будет взять деньги. Невесте своей он признался потому, что хотел испытать степень ее расположения к нему. Он подарил ей всего только одно шерстяное платье рублей в сорок, часы же, шубу и плед она купила сама. Об участии сестер Б. Мельницкий повторил то, что уже известно из обвинительного акта, т. е. что они о самом преступлении ничего не знали, но уже потом стали брать деньги. Вера Мельницкая взяла деньги только по крайней нужде. Что же касается дяди, Льва Мельницкого, то он, узнав о преступлении, советовал деньги подкинуть: «Такие деньги счастья не принесут»,— говорил он, а затем уже противоречить не стал. Платежи от его имени Б. Мельницкий производил по приказанию отца, который велел не допускать брата до расплаты своими деньгами. На себя Борис тратил мало и жил скромно. Первую сторублевку разменял, купив какое-то сочинение Дарвина. В день преступления был в квартире обыск, но денег не нашли, так как искали очень поверхностно.

Альберт Дорвойдт к тому, что показал на предварительном следствии, добавил также немного. Мебель в магазине, говорил он между прочим, принадлежала Борису Мельницкому, а экипажи были им куплены не для личных его выездов, а для развозки керосина. С Мельницким-отцом он не был знаком. Фамилии Бориса, когда он поступил к нему в магазин бухгалтером, он не скрывал. К обнаружению преступления послужило то, что он по неведению принял к себе на службу добровольных агентов сыскной полиции Черепкова и Крылова. Из похищенных денег он израсходовал 10 тысяч 800 рублей, а так как на покрытие этой суммы продано за бесценок все его имущество, то в остальной сумме, именно в 4 тысячи 500 рублей, он признает свой долг Воспитательному дому.

Елена Блезе, сказав: «Да, я виновата!» — разрыдалась и дальнейших объяснений не давала.

Валентина Гетманчук, признавая себя виновной, рассказала, что сначала боролась с братом и писала резкие письма отцу; но затем, будучи разбита сама, так как ее, по доносу, арестовали по подозрению в участии ее в политическом деле и продержали три месяца под арестом, и нуждаясь в деньгах на содержание маленьких братьев и сестер, живших при ней, она поддалась убеждениям сестры Варвары, которая умоляла ее помириться с отцом. Помирившись, она как-то уж втянулась в это преступление. Денег от Бориса она перебрала до 5 тысяч рублей. Лежавшие у нее в муфте 9 тысяч рублей она не отдала при обыске, потому что присутствовавший при обыске прокурор начал кричать на нее.

Варвара Мельницкая признала себя виновной в том, что брала у брата Бориса деньги, хотя и небольшими суммами. Узнала о преступлении отца случайно из незапечатанной записки, которую он просил ее передать Валентине.

Вера Мельницкая объяснила, что заняла из «казенных» у Бориса 7 тысяч рублей только потому, что со смертью мужа оказалась в весьма стесненном положении, будучи принуждена воспитывать 12 сирот — 4 пасынков и 8 детей. Об этом займе она сама объявила прокурору.

Лев Мельницкий виновным себя не признал.

Первым из свидетелей давал показания Ф. Мельницкий. Он рассказал, как убеждал и умолял сына содействовать ему в совершении преступления, как сын плакал, колебался, говорил, что они с сестрой сильны, молоды и могут работать. «Я сказал ему, что он молод и неопытен, а я по горькому опыту узнал, что лишь в деньгах счастье, что без денег ничего не сделаешь». Тогда Борис решился и во всем потом был лишь исполнителем его воли. Если бы сын ответил отказом, он бы застрелился тут же, в его присутствии. На преступление он был вынужден пойти расстроившимися денежными обстоятельствами: он получал в Воспитательном доме небольшое содержание, и ему трудно было покрывать недочеты, оказавшиеся у него в кассе, из которых первый случился оттого, что во время его отпуска из кассы кем-то были похищены облигации; кроме того, почти все служащие Воспитательного дома брали у него взаймы, в том числе даже главный попечитель и директора; из числа последних умерший в 1880 году Гревениц остался ему должен 1 тысячу 900 рублей. Долги эти записывались в особую книгу, носившую очень неприличное название. Семья его состояла из 7 человек детей, воспитанием которых занимались сначала жена его, умершая 4 года тому назад, и гувернантка, а потом они поступили в учебные заведения. Борис пять лет пробыл в Техническом училище, откуда вышел, желая заниматься самостоятельными естественными науками, к которым чувствовал пристрастие. В последнее время он занимался зоологией и набивкой чучел. Валентина посещала курсы в университете, а впоследствии курсы профессора Герье, потом она служила в Воспитательном доме. Узнав о преступлении, она действительно прислала ему резкое письмо; впоследствии он сам велел ей выдать 20 тысяч рублей. Все ли деньги он унес из Государственного банка, поручиться не может, так как при спешном укладе денег в саквояж одна или две пачки легко могли упасть под стул. Когда Борис с ним встретился у Варварских ворот, то он, заметив с его стороны колебание, сказал: «Позор или смерть», и тогда Борис взял саквояж. Что касается Льва Мельницкого, то он два раза был у него в заключении, во второй раз без свидетелей; на просьбу его спрятать деньги Лев Мельницкий ответил: «Довольно с тебя и того, что я на тебя не донес!»

Из других свидетелей чиновник сыскной полиции Николас между прочим показал, что первые известия о том, что деньги Мельницкого должны быть у Дорвойдта, получены были от разных лиц, в том числе от Бобылева (этот Бобылев вместе с Ф. Мельницким обвинялся по делу о пропаже из кассы Воспитательного дома шкатулки д-ра Тугенбергера с документами на 3 тысячи рублей); вследствие этого сейчас же были подкуплены двое служащих Дорвойдта, Черепков и Крылов, ставшие сыщиками на месте. 31 декабря был произведен обыск у Дорвойдта и отыскано 112 тысяч рублей, а через день он выдал еще 100 тысяч рублей, которые были спрятаны в тумбах. Б. Мельницкий по доставлении его в сыскное отделение тотчас же сознался. Доносы и розыски со стороны частных лиц особенно усиленно велись потому, что опекунское ведомство обещало 10 процентов награды со всей похищенной Мельницким суммы тому, кто ее найдет.

Товарищ Б. Мельницкого по Техническому училищу Милюков, хорошо знавший также и Дорвойдта, на сестре жены которого он был женат, и Елену Блезе, сестру своей жены, показал, что Борис при нем предлагал Дорвойдту деньги на открытие торговли, но Дорвойдт тогда отказался; затем, впоследствии, когда торговля пошла плохо, у Дорвойдта было искреннее намерение ликвидировать дело. Семья Ф. И. Мельницкого была построена на патриархальных началах. Отец был главой семьи и требовал себе беспрекословного повиновения, и действительно, в семье все руководствовались приказаниями Ф. Мельницкого, так что участие Бориса в преступлении следует объяснить не столько его любовью к отцу, сколько властью последнего. Борис Мельницкий в день преступления сообщил ему о пропаже денег у отца, причем был очень взволнован. Свидетель перебрал у Бориса Мельницкого в разное время 2 тысячи 900 рублей, из которых 600 рублей получены еще до 3 ноября 1881 года.

Кухарка Мельницких, извозчик и управляющий имением показали, что действительно ящики с чучелами отправлены были в Покровское и там валялись с весны до декабря 1882 года без особого присмотра.

Из прочитанного показания г-жи Гебель видно, что она до преступления жила у Ф.Мельницкого; перед 3 ноября 1881 года Борис несколько раз по ночам совещался с отцом. По словам Б. Мельницкого, эти совещания касались брата его Михаила, который, служа вольноопределяющимся, начал пошаливать, почему отец и просил его повлиять на брата.

Показание торговца Хачанова, у которого Дорвойдт служил бухгалтером, было полно нападок на Дорвойдта, который, по словам. Хачанова, злоупотреблял его доверием и, служа у него, ставил от себя керосин на Рязанскую дорогу, делая это как бы от фирмы Хачанова. Это показание Дорвойдт назвал ложью от начала до конца.

Портниха Богатырева показала, что отворяла дверь 3 ноября 1881 года Борису Мельницкому; она заметила, что лицо у него было бледное-бледное, а уши красные-красные.

Показание Черепкова, между прочим, опровергало слова Хачанова, будто Дорвойдт злоупотреблял его доверием; напротив, за Хачановым еще осталось жалованье Дорвойдта, которое и было арестовано в пользу Воспитательного дома. Во время службы у Хачанова Дорвойдт часто нуждался в деньгах и брал у него взаймы по 10 и 20 рублей. Открыв свой магазин, Дорвойдт взял его, Черепкова, к себе на службу и взял также бухгалтера, которого звали Борисом Федоровичем, но фамилию которого скрывали. Дорвойдт относился к нему не как к бухгалтеру, а как к компаньону. С появлением Бориса Федоровича положение заметно переменилось: у Дорвойдта появились, вместо никелевых, золотые часы, кунья шуба, дорогой перстень, соболья шапка и проч. Товара в магазине было тысяч на восемь, а оборот достиг в течение трех месяцев 15 тысяч рублей. Дело между тем шло не хозяйственно: оказалась, например, негодною для развозки керосина одна лошадь,— Дорвойдт тотчас же купил другую, а ту обратил в разъездную, нанял кучера, завел сани. Если бывали гости, как, например, Милюков, то покупались вина ценою в два-три рубля бутылка. Вскоре Черепков услыхал от подрядчика Левенсона, что тот видел у Дорвойдта 10 тысяч рублей. Все это казалось Черепкову очень странным и дало ему повод подозревать, что тут «что-то неспроста». Спросил он было нянюшку бухгалтера, Аграфену, как фамилия Бориса Федоровича, но та отозвалась незнанием и сказала только, что отец бухгалтера потерял какие-то деньги и живет в имении. Вдруг как-то принесли в магазин записку на имя Михаила Мельницкого, которого у них не было; это осветило для Черепкова многое, и он тут же решил, что у Дорвойдта те деньги Мельницкого. Тут же он узнал, что за отыскание денег дают 10 процентов, и стал уж наблюдать. Через некоторое время, когда из магазина пропала шкатулка с деньгами, Дорвойдт сказал: «Всего не украдут, у меня бездонная касса». О пропаже шкатулки Дорвойдт заявил сыскной полиции, а явившийся по этому поводу агент Соколов вошел с ним и с другим служащим, Крыловым, который был уволен по поводу пропажи шкатулки, в соглашение и с разрешения начальника сыскной полиции, которому они сообщили свои подозрения, начали наблюдать. Черепков отказался от должности и поселился в квартире Крылова. Каждый день приходил он к кухарке Дорвойдта Аграфене и от нее узнавал все, что ему было нужно, за что от сыскной полиции он вместе с Крыловым получал 60 рублей в месяц.

Крылов показывал во многом несходно с Черепковым. Так, он подтвердил показание Хачанова, что Дорвойдт, находясь еще на службе у него, от себя ставил керосин на Рязанскую дорогу; деньги за этот керосин носил от Дорвойдта он, Крылов, за что Хачанов уволил его от должности. Тогда его взял к себе на службу Дорвойдт, и он вместе с Еленой Блезе заведовал кассой. Крылов был наведен на мысль о том, что похищенные Мельницким деньги находятся у Дорвойдта, следующим обстоятельством. Раз как-то нянька бухгалтера, слушая чтение газетной статьи, в которой упоминалась фамилия Мельницкого, сказала: «Это наш барин». Далее Крылов передал историю того, как он стал наблюдать за Дорвойдтом. Последний позволил ему и по увольнении его некоторое время жить при магазине.

По поводу этих показаний чиновник сыскной полиции Николас заметил, что Черепков и Крылов много врали, что они были лишь маленькие случайные агенты и что сыскная полиция независимо от них наблюдала за магазином «Русское нефтяное производство». На вопрос, кто первый открыл присутствие денег у Дорвойдта, Николас ответил: «Ей-Богу, трудно сказать».

Помощник казначея Воспитательного дома Колмовский объяснил, что Борис Мельницкий от имени дяди своего Льва Илиодоровича уплатил ему долг отца в 900 рублей. Колмовский, встретясь с Львом Мельницким, стал его благодарить, но тот сказал: «Благодарите покойную матушку — она сберегла это». По поводу этого показания Л. Мельницкий заявил, что он не давал разрешения Борису пользоваться его именем, и после случая с Колмовским сказал племяннику, что он вынужден будет, если только его спросят, сказать на суде всю чистую правду.

Присяжный поверенный Курилов, защищавший Ф. Мельницкого, показал, что в апреле 1882 года к нему явился Лев Мельницкий и просил его принять на себя защиту его брата, за каковую предложил ему 2 тысячи рублей. При этом он высказал, что хочет внесть 7 тысяч 800 рублей на пополнение растраченных братом сумм приюта принца Ольденбургского. Но потом он сам отказался от этой мысли, так как его сослуживцы не советовали ему поступать так. Свидетель советовал ему пополнить мелкие растраты брата, но он отказался от этого, высказывая опасения, чтобы не сказали: «Это из краденых 307 тысяч 500 рублей». Гонорар был ему уплачен Борисом Мельницким, причем он говорил, что эти деньги от дяди. По поводу этого показания Лев Мельницкий объяснил, что когда распространился слух о том, что дело его брата назначено к слушанию на 8 мая, ему стали говорить, что совестно ему, имея состояние, не взять защитника для брата. Тогда он отправился к прокурору Судебной палаты и спросил, куда пойдут 14 тысяч рублей, если он внесет их на пополнение взысканий с брата? Прокурор ответил ему, что деньги эти по процентной разверстке пойдут на покрытие как мелких растрат, так и 307 тысяч рублей, почему он от внесения этих денег отказался. Защитнику же действительно хотел заплатить, но Борис предупредил его.

Следовавшие затем несколько свидетелей удостоверили, что Лев Илиодорович Мельницкий много лет состоял по выборам мировым судьею, что он пользуется уважением в своем околотке, что он считается человеком богатым и что, между прочим, он занимается сведением леса, что дает ему недурный барыш.

Муж Валентины Гетманчук между прочим показал, что Бориса Мельницкого он всегда знал за прекрасного, но до крайности бесхарактерного малого; он был тяжел на подъем, но стоит лишь толкнуть его в известном направлении, как он уже будет двигаться бесповоротно. Траты, которые производила на себя жена, не могли его удивить, потому что он знал, что еще до замужества она получила какое-то наследство. Долг Воспитательному дому, признанный женою, он берет на себя.

За сим следует несколько свидетелей, дающих хороший отзыв о Дорвойдте. Все товарищи относились к нему очень хорошо и любили его, так что, например, когда Дорвойдту пришлось ехать к отбытию воинской повинности, товарищи, в знак уважения и любви к нему, делали ему прощальный обед. С открытием магазина не произошло никакой перемены в образе его жизни: он продолжал по-прежнему жить скромно. Одобрительный отзыв о Дорвойдте дал также торговец керосином Губонин, у которого Дорвойдт приобретал товар для своего магазина.

Весьма пространное показание дал судебный следователь по особо важным делам Сахаров. По его объяснению, 31 декабря, когда нашли у Дорвойдта первые 100 тысяч рублей, то взяли у него и все бумаги, чтение которых, однако, не дало никаких данных. Б. Мельницкий и Дорвойдт в это время сидели в заключении в доме обер-полицмейстера. На вопрос, где остальные деньги, Борис сначала ответил, что истрачены. Но когда сделали примерный учет и оказалось, что вышло мало, то Борис сказал, что деньги у Дорвойдта. Последний, сказав: «Если того желает Борис, я укажу, пойдемте», повел следователя на свою квартиру и указал на тумбы. Разбив заливку палашами, в тумбах действительно нашли еще 100 тысяч рублей. После ареста Дорвойдта хотели закрыть школу его жены, и тогда поднялась страшная, раздирающая сцена и мольбы женщин не отнимать у них средств к пропитанию. Характеризуя личности подсудимых, Сахаров сказал следующее: Борис. Мельницкий держал себя при следствии замечательно: он плакал, и как из рога изобилия сыпались его показания, способствовавшие к раскрытию всего преступления; он показывал на отца, брата, сестру, Дорвойдта, дядю и тетку, и всюду чистосердечно. О Дорвойдте многое открылось из взятых у него бумаг; отец его был человек бедный, трудящийся. Служа станционным смотрителем, он получал 57 рублей в год, а мать потом получала пенсии 42 рубля в год. Выйдя из такой среды, Дорвойдт, как видно, добывал хлеб честным и упорным трудом. Елена Блезе и Варвара Мельницкая вели себя при следствии, как дети, которые спешат высказать свои шалости. Вера Мельницкая, явившись к прокурору с заявлением о сделанном у Бориса займе в 7 тысяч рублей, была направлена им ко мне, и здесь чистосердечно рассказала свою нужду и тягость, при коих она, производя раздел с пасынками, сделала заем: обстоятельства эти, по ее выражению, были таковы, что займешь и у каторжника. Первый след к Льву Мельницкому получился путем анонимного письма.

По окончании допроса свидетелей был прочтен по просьбе поверенного гражданского истца «Исторический очерк Московского воспитательного дома».

Затем оглашены были, между прочим, следующие документы: записи расхода Бориса Мельницкого, в которых между прочим значится: Валентине выдано 15 тысяч рублей, Вере Мельницкой 7 тысяч рублей, Дорвойдту 11 тысяч рублей, А. Н. Милюкову взаймы 2 тысячи 300 рублей, бедным около 5 тысяч рублей, на разные взятки 1 тысяча 500 рублей, на покупку чучел и кож для них 1 тысяча 500 рублей, в Покровском 900 рублей, на мелкие расходы и конфеты 3 тысячи рублей, на лакомства 300 рублей, столовые ложки 90 рублей и проч.; счета Дорвойдта по магазину, из которых видно, что за три с половиной месяца приходу было 22 тысячи 116 рублей, а расходу 21 тысяча рублей; опись вещей, найденных у Бориса Мельницкого; наконец, письма Ф. Мельницкого к детям и др.

По окончательному расчету оказалось, что на покрытие 307 тысячи рублей собрано наличными деньгами и продажей имущества Мельницких 244 тысячи 674 рубля 70 коп., в остальной сумме, именно в 62 тысячи 426 рублей 6 коп. был предъявлен к обвиняемым гражданский иск.

Прокурор и поверенный гражданского истца поддерживали обвинение против всех подсудимых, причем прокурор допускал снисхождение для Варвары Мельницкой и Елены Блезе.

Господа присяжные заседатели. Когда я прочитал на страницах следственного производства по настоящему делу печальную историю семьи Мельницких; когда я выслушал на суде их рассказ о злополучной их судьбе, мне припомнились те скорбные слова, которые великий творец «Божественной комедии» влагает в уста безвременно погибшей Франчески де Римини. Передавая в мучениях ада грустную повесть ее былого, навек исчезнувшего счастья, она говорит: «Нет более великого страдания, как вспоминать среди несчастия о минувших счастливых днях». Эти слова могут быть поставлены как лучший эпиграф к горькой исповеди подсудимых по настоящему делу; они могут служить самым верным выражением того внутреннего состояния, которое переживают теперь дети Мельницкого, невольно сравнивая свое настоящее положение с тем, что было в их прошедшем. Какая ужасная катастрофа разразилась над ними, какая поразительная перемена произошла в их судьбе! Жила семья счастливая, довольная, обеспеченная; был у нее отец, горячо любимый своими многочисленными детьми, властный в семье и уважаемый обществом; в семье царил мир — и вдруг разом все рушилось, все погибло! И кто же виновник этого несчастья и горя? Сам отец семейства, своим безумным замыслом собственными руками сгубивший свою семью! Слушая настоящее дело, даже не верится, что присутствуешь на разбирательстве дела, носящего официальное заглавие дела о пособничестве и укрывательстве растраты, до такой степени его внутреннее содержание резко расходится с его обыденным названием. Дела о преступлениях имущественных обыкновенно не блещут ни яркими красками страстей человеческих, ни сильными душевными порывами, в них обыкновенно господствуют холодные своекорыстные мотивы. А здесь перед нами развертывается страшная, потрясающая драма, и судьями этой драмы призваны быть вы, господа присяжные! Вы должны рассудить детей с их отцом и силой вашей житейской мудрости побороть формальную сторону предъявленного обвинения. Вам предстоит теперь разобраться в массе впечатлений, вынесенных из судебного заседания по делу, свести все к одному итогу и выразить в этом итоге убеждение вашей совести, которое решит участь подсудимых. Если вообще нелегко человеку судить человека, то в данном деле ваша задача еще труднее, потому что это дело — одно из тех, суд над которым начинается еще задолго до настоящего суда, потому что это дело имеет не совсем обыкновенную историю уголовных дел, являясь запоздалым эпилогом прежнего процесса, окончившегося 8 ноября 1882 года обвинительным приговором о бывшем казначее Московского воспитательного дома Ф. И. Мельницком. Старика осудили, но денег не было. Три месяца спустя были найдены, наконец, и деньги, которых тщетно так долго искали и не могли найти. Эта находка произвела большую сенсацию в обществе и снова возбудила с еще большею силой те толки, которые начали уже было стихать. Позор, покрывший имя старика Мельницкого, отразился неизбежно и на его семье; чувство общественного негодования против отца обрушилось и на его детей. На столбцах газет, в сатирических листках, в карикатурах, в стихах и прозе стало повторяться на разные лады имя «дедушки Мельницкого и его Мельничат», как, глумясь, позволяли себе называть детей Мельницкого многие из наших органов печати. Прав был Ф. И. Мельницкий, написав в своем дневнике о своих детях: «Пустил я вас на свет Божий, да еще как пустил». Ни возраст, ни пол не спасали Мельницких от язвительных насмешек, иногда прямо переходивших в обидную брань! Им пришлось выносить на своих плечах не только стыд своего собственного преступления, но и нести безвинно тяжелую нравственную ответственность за их отца. На семье Мельницких повторилась старинная история людского малодушия и беспощадности: друзья отшатнулись от них, а недруги восстали; они не могли найти для себя ни места, ни приюта,— и фамилия Мельницких, по справедливому выражению одного из обвиняемых, стала притчей во языцех. Поймите же, как дорого для них теперь слово теплого участия, как жаждут они услышать от вас слово правды!

Но для того, чтобы ваш приговор был действительно словом правды, насколько она доступна нашему чувству и помышлению, а не механической формулой применения наказания к совершившемуся факту, вам нужно знать не только последствия, но и причины, их вызвавшие, не только внешние действия, но и мотивы, руководившие волей подсудимых в их преступной деятельности. Вы должны, если можно так выразиться, взвесить их плоть и кровь, смерить силу их духа и сравнить с теми условиями и обстановкой, среди которых было задумано и совершено преступное дело, разрушившее мир семьи. Жалкий тот анатом, который вздумал вдруг бы узнать строение человеческого тела по его внешнему виду, не разобрав тело до мельчайших его сосудов, плохой был бы тот судья, который стал бы судить преступление человека по его проявлению, не обратив своего пытливого взгляда на нравственные стимулы деятельности. Для вас, господа присяжные, представляют интерес не мертвые буквы, а их смысл; вам нужно не сказание о внешних фактах, которые в данном деле так просты и бесспорны, а правдивая, беспристрастная летопись внутреннего человека. В старину летописец, кончая свою летопись, обыкновенно писал: «Аще что-либо переписах или недописах, Бога ради исправляйте, а не кляните»; я же, применяя это послесловие к устной речи, поставляю его в начале моего слова к вам и вперед прошу вас простить мне великодушно, если я, действуя по мере данных мне сил и разумения, не сумею передать вам все, как бы мне хотелось, или объяснить все, как бы следовало. Я считаю своей обязанностью принести вам мою посильную помощь, и если она доставит вам хотя какое-нибудь облегчение в вашей работе, я сочту свой долг исполненным... (К сожалению, за неимением полного текста речи мы вынуждены некоторые места ее опустить. Составитель.)

Перейдя затем к характеристике дела и указав на существенное различие этого дела с прежним, несмотря на то, что речь идет о тех же присвоенных Ф. И. Мельницким деньгах, защитник продолжал:

Тогда слышалось упорное отрицание подсудимым своей виновности; им велась борьба против предъявленных улик не на живот, а на смерть; он до последней минуты защищал с оружием в руках шаг за шагом и камень за камнем ту твердыню, которую так искусно сумел соорудить из христианского благочестия, дешевой популярности и непростительных ошибок официальных властей. Здесь — совсем иное. Здесь с первых же слов полное признание; не желание скрывать следы преступления, а, наоборот, указание денег там, где едва ли их можно было отыскать, готовность раскрыть преступление и свою собственную душу до мельчайших изгибов; не желание рисоваться мнимою честностью или лицемерным благочестием, а чувство жгучего стыда от сознания своей вины и искреннее стремление загладить ее. Тогда на скамье подсудимых сидел, да простят мне его дети, маститый отец семейства, отживающий тип патриархального деспота, требовавший для себя от детей безусловного подчинения и любви, много поживший и видавший на своем веку; человек, в тюрьме молившийся на коленях ежедневно по четыре часа и из-за стен тюрьмы громивший проклятиями против детей; проводивший время в посте и молитве, мечтавший о паломничестве в Иерусалим и на Афонскую гору, и в то же время не гнушавшийся сторублевыми ассигнациями Воспитательного дома; носивший на груди ладанку с молитвой «Живой в помощи Вышняго» и дерзко обманывавший представителей общественной совести, обвинителя, защиту и своих собственных детей и, наконец, сам жестоко обманувшийся; поминавший в своих молитвах и вынимавший на проскомедии просфоры за упокой души президента Северо-Американских Штатов Линкольна и не задумавшийся привести детей и родственников на скамью подсудимых! Теперь перед вами его дети, на которых сосредоточен главнейший интерес дела,— далеко не похожие на отца; из них Вареньке, так неудачно сыгравшей, как зачастую любят играть подростки, «в большую»,— всего 14 лет. Вы видите перед собою людей, или мало понимающих, или вовсе не знающих жизни, которые не смогли справиться с преступлением и с точки зрения преступного замысла так неумело, чтобы не сказать более, привели к концу преступление, столь хитро задуманное и начатое. Великана преступления заменили пигмеи, и нераскаянный лицемер уступил свое место людям, искренне кающимся и глубоко несчастным! То, в чем прежде сомневались, теперь стало несомненным, и то, о чем спорили, сделалось бесспорным. «Я невинен, я не похищал денег»,— говорил старик Мельницкий и до суда над ним, и на суде; дети его приходят к вам с иной речью, они являются пред вами с повинной и говорят вам: «Мы виновны, судите нас!»

Я не буду говорить о тех обстоятельствах, которые привели Ф. И. Мельницкого к решимости совершить преступление, потому что они не касаются до судьбы сына, а вопрос об ответственности отца уже покончен. Несомненно только то, что преступный замысел зрел в голове старика и обдумывался им одиноко, без всякого участия и советов с кем-либо из членов его семьи, которая в этом отношении не могла ему дать никакого пригодного материала. Полгода он обдумывал план преступления и взвешивал его последствия. По всей вероятности, он думал долго о том, нельзя ли совершить преступление ему одному, без помощи других. Но логика и сила фактов указывали, что для успеха преступления обойтись без посторонней помощи было невозможно: волей-неволей приходилось искать помощника. Постороннего человека взять было слишком рискованно, а пожалуй, и вовсе немыслимо; нужно было выбирать кого-либо из своих, и Ф. И. Мельницкий остановил свой выбор на старшем своем сыне Борисе. Если оставить в стороне молодые годы Бориса, то лучшего выбора для задуманной им цели Ф. И. Мельницкий сделать не мог. Молчаливый, скрытный по природе, лишенный всякой инициативы, бессильный волею, и в то же время уступчивый, мягкосердечный и любящий Борис был как нельзя более пригоден для той роли, которую назначил ему отец в деле задуманного преступления. Такие люди, как Борис, сами ничего не выдумают и ни на какое смелое дело не решатся; это, как говаривал еще Петр Великий, один из тех, который будет вечным тружеником, а мастером никогда не будет. Нужна посторонняя сила, чужая энергия, чтобы разбудить его и вывести из обычной спячки. Но раз его толкнет иная воля на какое-либо дело, он неудержимо стремится по тому пути, на который его толкнут,— будет ли то путь добродетели или путь преступления. Он может быть и человеком добра и человеком зла, смотря по тому, в чьи руки попадет. Я никак не могу согласиться с теми, которые силились доказать, что Б. Мельницкий сметливый и очень хитрый человек. Говорить о хитрости Бориса все равно, что указывать на хитрость тех животных, которые при их преследовании прячут голову в траву или в песок и думают, что они вполне укрылись. Если и можно назвать Бориса хитрым человеком, то разве лишь в смысле той примитивной хитрости, которая граничит с чисто животным инстинктом: догоняют — беги, куда глаза глядят, ищут — прячь, куда попало. Будь иначе, преступление, начатое Ф. И. Мельницким, наверное, имело бы совсем другой конец. Борис имел для отца цену только как орудие, но не как деятель. Ф. И. Мельницкому именно нужен был такой помощник в задуманном предприятии, который был бы безусловно покорен, как раб, и безмолвен, как могила, который бы сумел не только повиноваться, но и хранить тайну преступления; а в Борисе безусловная покорность и скрытность характера соединялись еще с безграничной любовью и доверием к отцу. Если посторонний человек мог изменить, то на Бориса Ф. И. Мельницкий мог смело надеяться, что он никогда не будет предателем своего отца.

Время приближалось, и медлить долее было нельзя; тогда отец решился все открыть Борису; это было сделано в ночь с 1 на 2 ноября 1881 г. В квартире семейства Мельницких господствовала глубокая тишина, и большинство ее обитателей покоились мирным сном, не подозревая того, что происходило в это время в одной из комнат их жилища. В это время в небольшой комнате, служившей спальней для отца семейства, творилось страшное дело! Там отец обрекал на погибель юную душу своего родного сына; там звал он его идти за собой, но не на служение высоким человеческим идеалам, не на подвиг добра, не на честный труд, а на совершение позорного преступления! Когда Борис по приказу отца явился к нему в спальню, то отец со слезами на глазах начал говорить о потере всего состояния и разорении семьи. Борис некоторое время недоумевал, к чему отец облекал свое сообщение такой таинственностью и к какой цели мог клониться их разговор; но загадка скоро разрешилась... С откровенным цинизмом человека, бесповоротно идущего на преступление, отец прямо, в упор Борису заявил, что единственное средство для спасения — украсть деньги Воспитательного дома, на что он уже решился и выбрал его, Бориса, своим помощником в этом предприятии. Не могло не содрогнуться сердце сына, услыхав такие речи от любимого отца: и жутко, страшно стало Борису, по его словам. С рыданием начал он умолять отца оставить свой преступный замысел, но слезы и мольбы его были напрасны. Борис пытался возражать, но и возражения оказались бесполезными. Отец указал ему на свой житейский опыт, приведший его в наш век служения Ваалу к безотрадному выводу, что только в деньгах счастье. Он говорил, что преступление необходимо для блага всей семьи, что во имя этой цели он решился принести себя в жертву и что он, Борис, обязан следовать за ним и помочь ему в этой жертве. А когда Борис, все еще надеясь отговорить отца, ухватился за мысль об отсрочке преступления хотя на полгода, отец отвечал категорическим отказом и предложил ему выбрать одно из двух: или идти вместе с ним на преступление, или быть свидетелем его самоубийства!

И без слов понятно то положение, в котором очутился Борис. Мне думается, много лет пройдет, бесконечное время сделает свою работу, лучший врач наших душевных недугов, оно изгладит из памяти и заставит забыть многое, но до последней минуты жизни Бориса будет живо помниться ему эта ужасная ночь! Человек зрелый годами, мудрый житейским опытом, сильный духом,— и тот на месте Бориса не скоро бы нашелся, что ему делать. Здесь нужен был героизм античного римлянина: непреклонная суровость Брута или твердость духа Муция Сцеволы! Но дело шло не о герое, а 20-летнем мальчике, бессильном, подавленном, убитом словами отца, на разрешение которого отцом была поставлена такая страшная дилемма. Найти в себе невероятное почти геройство духа для борьбы с отцом он не мог; сказать отцу: «Не пойду с тобой, лучше убей себя»,— было свыше его сил, отступить назад уже поздно. Притом же отец в его глазах представлялся совсем иным человеком, чем мы знаем его теперь. Он являлся для него окруженный ореолом мученичества, жертвой ради спасения своих детей и его, Бориса, от нищеты. Отец затрагивал в нем самые чувствительные, отзывчивые струны молодого сердца: для блага своих детей он шел на долгое, быть может, страдание, для их счастья он отдавал на позор свое имя, на бесчестье — свои седины. Пусть другие клеймят его поступок именем преступления, но для них это не преступление, а жертва, и неужели любимый сын не пойдет за своим отцом? Борис переживал в это время ту невыразимо тяжелую пытку души человеческой, когда между умом и сердцем наступает мучительный разлад, когда ум говорит одно, а сердце стремится к другому, и ум становится бессильным противодействовать ощущениям сердца. Не мог, конечно, Борис понять, сколько своекорыстного чувства скрывалось в поступке его отца, сколько безжалостного эгоизма было в том, что он называл своим самопожертвованием,— да и время ли было для анализа и размышлений? Отец требовал немедленно решительного ответа, и поставленный им вопрос жизни и смерти стоял неотразимо. Еще одна минута колебания, и все было кончено: Борис стал преступником. Отец обнял его, и это объятие как бы скрепило преступный союз отца с сыном. Не дай Бог никому переживать таких ночей, какую пережил Борис, расставшись с отцом! Сон бежал от его глаз. Наступила долгая мучительная ночь, темнота которой еще более усиливала мрачное, тоскливое настроение души Бориса, одна из тех ночей, когда человек тщетно ищет сна и покоя, и редкие минуты забвения отравляются страшными грезами, производящими реальностью своих образов сильное, потрясающее впечатление на возбужденный и без того уже организм человека. И было от чего не спать Борису в эту ночь. Словно грозная космическая сила обрушилась на него, как будто беспощадный ураган пронесся в его душе и исковеркал, изломал, перевернул все нравственное его существо! Тут гибли светлые благородные юношеские стремления, которыми так полно молодое сердце, и нравственная чистота помыслов, и вера в человека!..

Перейдя затем к событиям последующего дня и к обстоятельствам передачи Борису отцом денег в день самого совершения преступления, защитник заметил, что на первых порах все обстоятельства как бы подтверждали в глазах Бориса житейскую опытность отца, а равно и мудрость плана, им составленного, так что, если бы речь шла не о преступлении, то можно было бы сказать, что Борисом руководила счастливая звезда. Несмотря на то, что саквояж с деньгами был передан Борису отцом на одной из самых людных улиц, никто не видал этой передачи; ворота, через которые необходимо было Борису пройти домой и которые обыкновенно были заперты, оказались перед тем только что отворенными, и сторож куда-то ушел от ворот, дома также никого не было, кроме маленького брата, а дверь отворила Борису старуха Прасковья, которая и заметила только то, как передавала впоследствии, что у Бориса «лицо было бледное-бледное, а уши красные-красные». Придя домой, Борис вынул деньги, поспешно спрятал часть их, согласно указанию отца, в чучела, а остальные — в нижний ящик комода, предварительно вложив их в папку, а часть — в коробку с изюмом; спрятал и ждал. Он ждал, что вот сейчас придут с обыском и найдут деньги, но с обыском не являлись ни на другой, ни на третий день, обыск последовал только 6 ноября.

Если участие Бориса в преступлении было делом отца, то последующая история этого преступления настолько же принадлежит Борису, насколько является делом рук официальных властей. Тут произошло нечто непонятное: деньги лежали так просто, а искали их так мудрено. Точь-в-точь, как в сказке о заколдованном кладе: он лежит тут, близко, стоит только протянуть руки, а волшебная сила отводит глаза и не дает взять клад; так и здесь, должно быть, домовой обошел! А стоило только ткнуть пальцем в чучела, осмотреть нижний ящик комода, опустить руку в изюм — и деньги были бы найдены. Три обыска последовали один за другим, на них присутствовали: прокурор судебной палаты, товарищ прокурора окружного суда, судебный следователь, жандармы, полиция явная и тайная, искали, искали, и не могли ничего найти. И при этом все эти обыски именовались в протоколах «самыми тщательными»! Гражданский истец объясняет это тем, что «все великое — просто»; действительно, уже проще этого ничего быть не может. Между тем, если бы обыски были произведены в то время с надлежащей полнотой и осмотрительностью, то не было бы и тех печальных явлений, которые произошли впоследствии. Не было бы той ошибки, в которую впал один из уважаемых членов нашего сословия, принявший на себя защиту Федора Илиодоровича Мельницкого; не было бы и настоящего дела. Деньги Воспитательного дома были бы все налицо, шестерых укрывателей, которые судятся теперь, не существовало бы, и не пришлось бы вам судить одно и то же дело в два приема,— сначала голову, а потом туловище.

Я думаю, что вообще не было бы дела Мельницкого, если б не было тех порядков, которые существовали в Воспитательном доме, о которых говорилось на суде и красноречивым примером которых служит та долговая книга для позаимствований из казенного сундука с неприличным названием развратной женщины, которая считала в числе своих постоянных и усердных абонентов всех служащих Воспитательного дома. Гражданский истец, желая произвести на вас, господа присяжные, известное давление, указывал на высокое назначение Воспитательного дома. Никто, конечно, об этом и не думает спорить. Воспитательный дом есть такое учреждение, которое не нуждается в панегириках гражданского истца. Но одно дело — учреждение, а другое — люди, и давно известна истина, что нет таких хороших учреждений, которые не могли бы быть испорчены людьми, в руках которых они находятся. Я не думаю, например, чтобы в планы великой основательницы Воспитательного дома входил отпуск на кормилиц такого количества детей, которое превосходит даже наличные средства, данные природой женщине для кормления, с тем, чтобы господа служащие делали потом вольные займы из суммы, образовавшейся путем такой молочной экономии. Вот если бы гражданский истец рассказал что-либо подробнее о внутренних распорядках Воспитательного дома, это было бы гораздо поучительнее и занятнее, а то ведь панегирикам уже давно перестали верить — чуть ли еще не со времен того исторического панегирика, который Плиний-младший писал императору Траяну; да и в цифры за последнее время изверились. Для иллюстрации моей мысли позволю себе привести небольшой пример. Я возьму для сравнения учреждение, отчасти и по существующим порядкам похожее на Воспитательный дом,— это Сиротский суд. Что может быть возвышеннее и лучше этого учреждения по его мысли? Заботиться о благе сирот, назначать им опекунов, следить за сохранением имущественных их интересов, наблюдать, чтобы малолетние получили нравственное и умственное воспитание; причем, опекуны обязаны воспитывать малолетних так, что и родители не в состоянии дать подобного воспитания; так, например, закон, между прочим, возлагает на опекуна обязанность приготовить малолетнего к жизни «безмятежной», чего, конечно, в наш бурный век не возьмет на себя ни один отец и ни одна мать. Представьте себе, что нашелся бы для Сиротского суда какой-либо придворный поэт или историк, на которого возложено было бы поручение по постановлению того же суда сочинить его историю, подобно тому, как сочинена представленная гражданским истцом брошюра относительно истории Воспитательного дома. Представьте далее, что, написав хвалебный гимн сему учреждению и приложив ряд цифр о количестве оконченных архивных дел и опекаемых сирот, автор представил бы такое произведение вашему благосклонному вниманию, как доказательство величия деятельности учреждения! Я думаю, что вы не только улыбнулись бы, но просто залились бы гомерическим смехом. Точно также относительно цифр: уж на что лучше тех, которые выставлялись в отчетах Скопинского банка на бумаге, а на деле оказалось пятимиллионное банкротство. Вот что значит верить цифрам без иных комментариев, кроме собственного удостоверения! Преступление Ф. И. Мельницкого есть только более грандиозное осуществление практиковавшейся в то время, по словам свидетелей Мельницкого и Колмовского, системы; разница была бы в количестве, но не в качестве; принцип один и тот же. Если один из служащих мог брать тогда взаймы из казенных денег 1 тысячу 900 рублей, другой — 500, третий — 100, то почему же четвертому, пользуясь выгодами своего положения, не взять 300 тысяч? Я думаю даже, что Ф. И. Мельницкий перехитрил в своем преступлении: можно было бы в то время сделать гораздо проще. Стоило бы взять казенные деньги, спрятать их, написав долговую записку о займе за указанные проценты 300 тысяч рублей, положить ее рядом с запиской в 1 тысячу 900 рублей в кассу. Тогда пришлось бы или возбуждать дело о всех служащих in corpore, или ни о ком не возбуждать. Так, что, пожалуй, ограничились бы каким-либо административным «мероприятием» и сдали бы дело в архив, с надписью, как бывало во время оно: «предать дело воле Божией».

Переходя затем к вопросу о трате похищенных денег, защитник заметил, что воля отца, умыслившего преступление, руководила и дальнейшими действиями сына. Возникшая было мысль подбросить воровские деньги не осуществилась, так как это было рискованно ввиду того материального препятствия, которое представляла пачка весом в 17 фунтов. А затем Борис, скованный по рукам и по ногам словом, данным отцу, оставил эту мысль, считая деньги собственностью отца, купленною им ценой страданий. Деньги как неприкосновенный отцовский капитал лежали нетронутыми, пока не настала нужда, заставившая Бориса разменять первую сторублевую бумажку. С этих пор преступление идет прогрессивно. Как грязь засасывает неосторожно ступившего в болото человека, так преступление все глубже и глубже втягивало Бориса и захватывало новых лиц. Все время Борис оставался верен отцу: он слепо пошел за ним на преступление, чтобы добыть деньги; он также слепо повиновался ему и в их трате. Из-за стен тюрьмы Ф. И. Мельницкий, умерший для общества, распоряжался похищенными деньгами через Бориса, который был его душеприказчиком на этом свете. Получив разрешение тратить деньги лично для себя, Борис тратил их по-детски, безрассудно, нерасчетливо: 3 тысячи были истрачены в лето на конфеты! И надо удивляться, как окружающие не видали ничего, как власти не могли остановить преступление. В то же время с этими дешевыми деньгами обращались крайне небрежно: простая женщина отправляла их в деревню, как кладь, с извозчиком, и целое лето, осень и начало зимы они стояли там в ящике на крыльце. Тысячу раз можно было бы их зарыть в деревне где-нибудь в таком месте, что найти, конечно, не было бы никакой возможности; но никто об этом и не думал. Деньги возились в виде поклажи: летом на дачу, в деревню, а на зиму опять в Москву. Небрежность хранения можно сравнить разве только с небрежностью розыска, и успех преступления с одной стороны обусловливался вполне бездействием с другой. В Москве точно так же тратили деньги, нисколько не скрываясь: заводили торговлю, клали на текущий счет, держали в бумаге на письменном столе. Наконец, в самом конце уже прошедшего года последовала развязка. Все подсудимые тотчас же сознались и чистосердечно рассказали все. Надо думать, что надзор Ф. И. Мельницкого за деньгами в последнее время сильно ослабел. Несомненно, что обвинительный приговор сломил гордого старика. Он уже не столько занимался в последнее время вопросом о хранении денег, сколько сборами в предстоявшее путешествие и хитроумным устройством той палки, которая должна была унести с собой в далекую ссылку его львиную долю; но ему не удалось получить ни палки, ни денег в эту палку: 31 декабря 1882 года деньги были найдены.

Но каково было старику Мельницкому так скоро видеть гибель всех его планов и надежд! Безумец на преступлении задумал устроить счастье свое и своей семьи, и что же вышло взамен этого счастья, о котором он мечтал? Сам он — преступник, семья нищая, разбрелись в разные стороны; все пошло прахом, все сгинуло, и остался только один позор до конца дней! Трудно встретить историю семьи более печальную и более трагическую! В своем дневнике, где среди мусора лжи местами попадаются иногда и блестки правды, Ф. И. Мельницкий написал следующие знаменательные слова, обращаясь к своим детям: «Много и много в жизни вашей придется вам увидеть горя!» Недолго пришлось ему ждать осуществление этого пророчества. Ему довелось быть не только пророком, но и свидетелем исполнения его пророческих слов. Не знаю, что творилось в его темной и загадочной душе, он воочию увидел позор своих детей, но для них едва ли найдется большее горе, чем то, которое они испытывают теперь! Господа присяжные! Когда человека постигает сильное горе, когда судьба шлет ему тяжелое испытание, он ищет нравственной опоры в близких ему людях, он стремится поделиться с ними своим несчастьем и услышать от них слово дружеского участия, любви и утешения. Самые близкие существа для человека с минуты появления его на свет Божий, это те, которые дали ему жизнь,— его отец и мать. От колыбели ребенка и до самой могилы мать является верной и неизменной утешительницей своих детей. С момента пробуждающегося сознания человек может всегда раскрыть пред матерью свою душу без страха и боязни быть отвергнутым. Любящая мать не оттолкнет сына, хотя бы весь мир отвернулся от него, как бы он низко ни пал, как бы много ни согрешил пред Богом и людьми! Припав к родимой груди, преступный сын изольет свою душу, выплачет свое горе, поведает свои скорби и услышит от матери слово всепрощающей любви и материнского благословения, в котором он найдет нравственную силу для искупления вины своего прошлого. Но у Б. Мельницкого нет матери — 5 лет уже как она умерла; ему некуда идти теперь со своим горем и негде искать утешения! Правда, у него остался отец, но этот отец вместо того, чтобы вывести сына на дорогу честной жизни, указал ему путь преступления и привел вслед за собою на уголовный суд. Есть у него невеста, но эта несчастная девушка сама пьет горькую чашу и сама более чем кто-либо нуждается в поддержке и утешении. Кто же защитит Бориса, кто придет на помощь к нему, беспомощному, и сведет его с этой позорной скамьи, на которой он находится теперь по воле отца? Только вы, судьи, властны сделать это, только в вас его надежда и спасение! О, пусть же ваша совесть будет заступницей за него; пусть встанет она между преступным отцом и несчастным сыном и, явясь грозным судьей для отца, обратится к сыну с кротким, милосердным словом прощения! Собственным горьким опытом убедился Борис Мельницкий в несостоятельности отцовского принципа житейской мудрости и узнал, что не в деньгах только счастье, что жизнь не есть коммерческая сделка со своей совестью и что счастье жизни в честном труде и честном имени. Возьмите у Бориса все, что он имеет, ничего ему не нужно, но душу его не погубите. Не смущайтесь грозными фарисейскими криками, требующими во что бы то ни стало распятия человека, и не приносите бесполезных жертв во имя безличной идеи неумолимого правосудия! Те времена, когда бросали человеческие жертвы в раскаленную пасть грозного идола, давно прошли и не вернутся более. Не в казни сила, а в любви к человеку. Когда вы будете в вашей совещательной комнате обсуждать судьбу Бориса, вспомните о его нравственных страданиях, о том тяжелом уроке, который дала ему жизнь в такие годы, когда люди еще сидят на школьной скамье; не откажите ему протянуть руку вашей помощи во имя его спасения и отпустите его с миром; не лишайте его средства в будущем загладить вину прошедшего и дайте ему возможность начать другую, новую и лучшую жизнь.

Господа судьи и присяжные заседатели! Вспомним, с какой радостью встретили москвичи начало 1883 года, который близится уже к концу; стоустая молва быстро разнесла весть: деньги, украденные Мельницким, найдены. Но как часто бывает, что горе очищает и возвышает человека, так часто и радость переходит в легкомыслие и самодовольство готовых сыпать грязью без счета и меры на павших и уличенных. Среди злословья, сыпавшегося на сидящих пред вами, чаще и резче всего слышалось имя Дорвойдта; он как человек посторонний к семье Мельницких и задумавший разбогатеть на воровские деньги, есть, как говорили, истинный сын и язва нашего века, и предубеждение против Дорвойдта сложилось страшное. Но подумали ли эти люди, так невеликодушно очернившие человека вконец, что прежде чем осудить его, надо хорошо узнать, каков этот человек, какова его прошедшая жизнь, как и при каких обстоятельствах он впутался в позорное дело, и что, вообще, для понимания настоящего надо уразуметь прошедшее. Оставлю я этих недобрых людей с добрым пожеланием — прочесть накануне предстоящего праздника «притчу о мытаре и фарисее», и помня правило, что без знакомства с прошедшим нельзя понять настоящего, коснусь несколько всей жизни Дорвойдта, чтобы сделать ясным, с кем имеем мы дело; не скажу при этом ничего такого, что бы не основывалось на строго установленных данных в деле.

Дорвойдт имел во время совершения преступления 25 лет. Сын беднейшего чиновника, восемнадцатилетний юноша вступает на службу в управление Московско-Брестской дороги; своим умом и деятельностью приобретает доверие начальства и беспримерное расположение товарищей. Уходит он в военную службу, товарищи провожают его дружеским обедом — случай небывалый в их среде в течение 12 лет; возвращается со службы, его принимают на место сверх штата. Товарищи недоумевают, каким образом Дорвойдт впутался в это грязное дело, так это было на него непохоже. Будем недоумевать и мы, если не вглядимся в основные черты характера Дорвойдта. Вы слышали факты, говорящие о замечательной мягкосердечности и участливости к нуждам других: как отдавал он последнюю красненькую такому же бедняку, как уступал свое место другому, а сам приискивал для себя новое. Но мягкие и гуманные чувства хороши только тогда, когда рядом с ними есть сила воли и твердость характера, которых не было у Дорвойдта; без этого мягкие чувства переходят в тряпичность и уступчивость, поощряющую зло. Вы видели черты этой уступчивости в эпизоде с его помощником, который пьянствовал, грубиянил, бездельничал, и как Дорвойдт, не будучи в силах пожаловаться на него начальству, работал за себя и за него. Но еще рельефнее отношения его к Хачанову: оставив службу в управлении, Дорвойдт поступил к Хачанову; Хачанов сдает ему все дело на руки, заставляет день и ночь работать и эксплуатирует елико возможно своего, как выражался он сам, друга; не платит ему не только выговоренных процентов, но даже жалованья и расходов на разъезды, когда Дорвойдт бедствует и занимает по 10 и 15 рублей. Дорвойдту стало невмоготу, и он сбежал от Хачанова в Нижний; Хачанов не хочет выпустить его из рук; является в Нижний, упрашивает, умаливает Дорвойдта возвратиться к нему опять, грозит насплетничать, наклеветать на него и почти насильно возвращает его к себе на службу. «Не знаю,— писал Дорвойдт жене задолго до истории с деньгами Мельницких,— во мне есть пружина, которая делает из меня в важных и критических минутах жизни положительную тряпку. Я сознаю всю глубину ошибки и продолжаю делать ее; что же это значит, понять не могу». Эти пророческие слова вполне оправдались впоследствии. Необходимой спутницей подобной бесхарактерности является доверчивость к людям. Мы видели и эту доверчивость Дорвойдта: несмотря на все странности поведения Хачанова, когда не разглядеть его мог разве только слепой, Дорвойдт в своих письмах силится уверить сам себя, что Хачанов оправдывает доверие Дорвойдта к нему и вознаградит его когда-нибудь. Мы видели двух свидетелей сыщиков и слышали, как в то время, когда происходят недочеты, он, заподозрив Крылова в похищении шкатулки, увольняет его, но оставляет его еще у себя до приискания места, в то время когда Крылов и Черепков следят за ним и доносят, когда все, даже дворник, знали о роли Крылова и Черепкова, а Дорвойдт один ничего не подозревал.

Вот каков человек, сблизившийся с семьей Мельницких вскоре после рокового события 3 ноября. До этого дня Дорвойдт почти не знал старика Мельницкого и виделся с ним всего один раз, хотя семья жены Дорвойдта с семьей Мельницких была давно знакома и близка. Когда разнеслась весть об исчезновении денег у Мельницкого, весь город разделился на два лагеря: одни сразу поняли, в чем дело; другие, быть может, более доверчивые, не зная дела, не хотели верить, чтобы старик так нагло и дерзко обманул доверие общества и посмеялся над религией, думали, что над Мельницким разразилось страшное и незаслуженное несчастье. Дорвойдт принадлежал к числу последних, но он более поражается картиной нищеты и позора, которые постигли семью Мельницких.

Опозоренные, всеми оставленные и забытые сироты, из которых трое малолеток, останавливают внимание Дорвойдта и вызывают его участие. Вслед за событием 3 ноября является к нему Борис, бледный, взволнованный, он с трудом передает о деле и об аресте его отца. Дальнейшие посещения Бориса производили удручающее впечатление; по всему было видно, что он глубоко и искренно страдал. Станем ли винить Дорвойдта, что он не узнал в Борисе сразу преступника! Это не узнали более опытные следователи и прокуроры. Дорвойдт, видя в Борисе несчастного, участливый к людям, сострадает и сожалеет его; сострадание переходит в симпатию и привязанность.

Летом на даче Борис делает Дорвойдту такое предложение: «После отца,— говорит он,— остались небольшие средства, которые должны достаться ему; эти деньги — собственное сбережение отца, которые удалось припрятать от властей; ввиду предстоящей продажи имения и ликвидации дел отца по семейному уговору и согласию деньги в количестве более пяти тысяч приходятся на долю его, Бориса». «Жить на эти деньги нельзя,— продолжает Борис,— дела я никакого не знаю, вот если бы вы, Дорвойдт, завели свое дело, я был бы у вас на службе, приучился бы к бухгалтерии; возьмите у меня эти деньги, будет и вам и мне кусок хлеба». Дорвойдт сначала отказывается рисковать последними, по его мнению, средствами Бориса, но сдается на его доводы, принимает от Бориса 5 тысяч 800 рублей, не сразу, а по частям передаваемые Борисом, и не сторублевыми, а процентными бумагами и мелкими кредитками. Что Дорвойдт, принимая первые деньги, не знал о их происхождении, об этом свидетельствует и Борис, и к свидетельству его надо относиться с доверием, если вспомним отзыв о Борисе судебного следователя Сахарова. Борис, по его словам, был так откровенен, что как из рога изобилия сыпались от него правдивые показания; ведь не пощадил же он «ни сестер, ни дяди, ни тетки, ни любимой девушки-невесты»; для чего же щадить Дорвойдта и скрывать что-либо, если бы дело было не так. Во-вторых, Борис и Дорвойдт были арестованы одновременно, разобщены и были допрошены порознь; между тем, ни в одной точке показания их не противоречат друг другу, следовательно, они правдивы. Об обстоятельствах вручения первых денег Дорвойдту говорил и присяжный свидетель Милюков. Если вспомним, что Мельницких считали гораздо богаче, чем они были на самом деле, то что удивительного, что несколько легкомысленный и доверчивый Дорвойдт, приняв от Бориса небольшую сравнительно сумму, не подозревал об источнике их происхождения?

Дорвойдт не знал, что это не деньги, а горячие уголья, от прикосновения к которым сгорит все его счастье, рушится покой, улетит, как дым, его доброе имя и покроется оно пеплом бесчестья и позора.

Торговля вещь шаткая; предприятие, заведенное Дорвойдтом, вследствие падения цены на керосин в октябре 1882 года грозило лопнуть. Дорвойдт, более всего боясь погубить последние, по его мнению, деньги Бориса, мечется как угорелый и ищет, где бы занять денег, чтобы поддержать дело. В одно прекрасное утро приходит Борис, передает Дорвойдту пачку денег, говоря: «Этого довольно, здесь пять тысяч». «Здесь только я понял,— говорит на суде Дорвойдт,— что служило для меня источником средств этих и предыдущих. Я ничего не спросил у Бориса; его и мое смущение дали понять, что разговоры неуместны, дело было сделано, возврата не было. Идти и донести на Бориса и на себя я не мог», и не объясняет ни одним словом, почему он не мог, да и может ли Дорвойдт передать весь сложный психический процесс, который пережил он в это время. Какие мысли носились, как рой, в его голове, мысли, которые возникали, сталкивались, разбивались друг о друга, снова всплывали, нахлынув новой волной, и исчезали; какие чувства давили его грудь, этого не знает хорошо теперь и Дорвойдт, не можем вполне понять и мы. В нем говорили укоренившиеся симпатии к Борису, инстинктивное отвращение к роли доносчика; открывались и подтверждались догадки об участии в деле молодой девушки, сестры жены, Елены Блезе, мерещился суд над ней, над ним самим; понять всего происходившего в душе Дорвойдта мы не можем, а если бы могли, то поняли также, что винить за недонесение Дорвойдта так же нельзя, как винить разбитого параличом за то, что он не может встать с постели. Но если Дорвойдт не донес, то зачем ему было пользоваться этими вторыми деньгами? Дорвойдт рассуждал так, как рассуждали бы многие на его месте: ведь первые деньги истрачены, и их не воротишь, ликвидируя сейчас дело; быть может, говорил он, если я поправлю этими деньгами падающее дело и ликвидирую дело впоследствии, я возвращу Борису первые и вторые деньги, как это несомненно и хотел сделать Дорвойдт впоследствии.

Случилось здесь еще одно обстоятельство: вскоре после передачи денег Борис заболел тифом и денег принять от Дорвойдта не мог; Дорвойдт думает, а время уходит, и стрелка часов не поворотится назад. Да, человек с твердой волей решительно разорвал бы все отношения с Борисом и с деньгами; но верно сбылось над Дорвойдтом пророчество, которое он писал сам о себе, что в нем есть пружина, которая делает из него в важных случаях жизни положительно тряпку. А разве, с другой стороны, обрадовался он деньгам, спросил у Бориса об остальных, вытянул их у него, когда так легко мог это сделать, зная тайну его? Дорвойдт не проронил с этого момента ни одного слова с Борисом о деньгах; мысль о них сковывала ему язык. Как же можно ждать было от него решительного поступка?!

Дорвойдт уже преступник; в эти лихорадочные моменты Елена Блезе приносит ему в два приема два свертка со словами «спрячьте, ищут». Как же Дорвойдту было отвечать Елене Блезе — «не приму, ведаетесь, как хотите»; было бы довольно подло сказать это слабой девушке, когда Дорвойдт сознавал себя столь же преступным, как и она. Он прячет в тумбу 110 тысяч рублей, и этот факт выставляют как свидетельствующий об особой злонамеренности и обдуманности Дорвойдта. Я думаю наоборот: этот факт говорит о непонятной раздвоенности и расшатанности мысли его: он прячет очень искусно в тумбу 110 тысяч рублей, а другие 100 тысяч рублей с лишним оставляет в это-то время в полной небрежности в комоде, ключи от которого были даже в руках прислуги. Отчего было Дорвойдту не спрятать и этих других денег во вторую тумбу, если бы Дорвойдт действовал зрело, обдуманно. Нет, одной ногой он делал шаг, а другой судорожно останавливался. Не напоминает ли он наоборот пьяного всадника, который твердо держится ногами в стременах и опускает узду, пока не полетит вниз и не сломит головы? О ненормальности и расшатанности мыслей Дорвойдта говорят многие и другие обстоятельства: когда за ним уже следят, и об этом знают даже дворники, он один этого не зная, вместо того, чтобы увезти деньги куда-нибудь и спрятать так, что их не отыскать бы ни днем с огнем, ни ночью со свечой, он хранит их у себя дома, где должен отыскать их самый элементарный сыщик. Вместо того, чтобы отклонить от себя подозрение и прекратить хотя по виду отношения к Мельницким, он до самого дня обыска держит у себя в доме и магазине Варвару и Бориса.

Дорвойдт в это время думал совсем о другом: он думал, как бы уйти от денег и от дела, которые сделались ненавистны и невыносимы ему. Он заявляет категорически через Елену Борису взять у него деньги, которых не может далее держать; ему обещают, но обыск предупреждает обещание. Почувствовав отвращение к делу, узнав о средствах, на которые оно ведется, когда, по показанию Россыпного, у него опустились к нему руки, он занят одной мыслью: уйти во что бы то ни стало от этого дела. В декабре он сходится с Губониным; решено у них, что Дорвойдт вступает к нему на службу в начале января, и Россыпной свидетельствует о его искреннем намерении ликвидировать дело и уйти от него на службу к Губонину. В это время стучатся в дверь... обыск, выемка, арест. Обрадованные власти уходят, деньги найдены. Дорвойдт арестован. «Позвольте,— говорит он властям,— дело не все еще сделано»; никем не принуждаемый, нравственно не насилуемый, Дорвойдт добровольно ведет власти и открывает им в тумбе 110 тысяч, которых без него, по признанию самого протокола обыска, нельзя было бы открыть. Эти последние деньги Дорвойдт открыл сам. Прежде чем перейдем к вопросу, кто был истинной причиной открытия первых ста с лишним тысяч, посмотрим, насколько бесцеремонно или щепетильно относился Дорвойдт к этим средствам, особенно когда узнал об источнике их происхождения. Из прочитанных документов видно, что Дорвойдт, кроме трат по магазину, ни одной копейки не истратил на себя лично, не взял ни одной копейки себе в дом; семья содержалась доходами из школы его жены, так гнушался он этими деньгами. Документами, книгами, описью имущества доказано, что Дорвойдт ничего более 10 тысяч 800 рублей не затратил и в торговое дело, хотя мог затратить гораздо более. Нам говорят о недостающих деньгах; прежде чем говорить о недостаче денег, следовало бы точно установить, сколько их найдено. Во время следствия я подчеркнул одно обстоятельство, что выемка производилась не судебным следователем, а чиновниками сыскной полиции, и притом, вопреки закону, без понятых. Мне приписали выводы, которых я не делал; я только указал на факт, не высказывая никаких подозрений о действиях сыскной полиции; если указанный мною факт заслуживает внимания, сделайте сами вытекающие из него выводы.

Я сказал, что 110 тысяч открыл Дорвойдт сознательно и добровольно, но кто же открыл первые деньги? Уж конечно, не действия сыскной полиции, которая не заметила даже стоящих перед ее носом чучел с деньгами. Их тоже открыл сам Дорвойдт, и не удивляйтесь моему парадоксу: их открыло все поведение Дорвойдта, обусловленное инстинктивно бессознательными началами его души; все поведение его вело к тому, чтобы деньги были открыты. Из житейского опыта я убежден, что если вложены в человека добрые инстинктивные начала, то как бы ложная сознательная мысль не сводила его в сторону, в кривые дорожки, натура возьмет свое и выведет человека на прямую дорогу. Наоборот, вложены в человека злые инстинкты, не нужно много ума, чтобы обделать самое гнусное дело и спрятать концы в воду. Подвернись в это дело истинно подлый человек, он скрыл бы деньги так, что никогда не видать бы нам их; подвернись в дело распутный негодяй, и масса денег была бы растрачена. Не видя в явлениях жизни ничего мистического, но только выражаясь обыкновенным языком, я говорю: Провидению угодно было исправить вред, нанесенный обществу стариком Мельницким; оно подвернуло в дело не подлого, а слабого и по натуре доброго Дорвойдта, благодаря поведению которого деньги открыты. Судите его, как хотите; примите во внимание, что он не донес, что он воспользовался деньгами; но примите также и то, что он не воспользовался так, как мог бы воспользоваться настоящий злой человек, что он мог бы скрыть их, но натура ему претила. Примите во внимание также и то, что Дорвойдт до суда, до обвинения, до признания его гражданской ответственности отдал на удовлетворение Воспитательного дома все, что имел: магазин, личное имущество до последнего старого пальто и остался гол как сокол. Таков стоит перед вами человек в то время, когда кругом курятся фимиамы и справляются вакханальные пляски пред алтарями золотого тельца, когда каждый чуть ли не с детства усваивает правило житейского катехизиса, что «счастье только в деньгах». Перед вами не гений-герой, который смелой рукой разобьет эти нечестивые алтари и сожжет эти проклятые катехизисы растлевающего житейского опыта, но перед вами человек, который все-таки не пал ниц перед золотым идолом и не отрекся от культа совести. Здесь стоит поверенный гражданских истцов, чего им нужно? Ведь сами знают, что Дорвойдт отдал все, до последней копейки. Нужна им сума нищего? Но и ее нет! Нужна шкура живого человека! Обращаюсь теперь к поверенному гражданских истцов: идите и скажите пославшим вас сюда, что слава Богу, что такая масса денег найдена, что истинная причина всей этой грустной драмы — это то халатное и бесцеремонное отношение к казенным деньгам, благодаря которому на руках Федора Мельницкого оказалась такая сумма; что довольно уже истязать и без того униженных и оскорбленных, которые седьмой день сидят перед вами, политые дождем печали, посрамленья... Не пора ли подумать о чем-либо другом?

Защитник Елены Блезе и Варвары Мельницкой доказывал, что первой преступление не должно быть вменено в вину, потому что нравственный закон не позволял ей донести на жениха; вторая же не донесла на отца. Общество несомненно должно простить этих девочек.

Защитник Веры Мельницкой настаивал перед присяжными заседателями на том, что его клиентка только по несчастно сложившимся для нее обстоятельствам взяла у племянника деньги. Это была слабость, объясняемая трудностью ее положения, когда пасынки потребовали раздела.

Защитник Валентины Гетманчук доказывал, что в возникновении настоящего дела много виноваты те, кто, имея возможность и обязанность найти похищенные деньги, плохо их искали. Что же касается Валентины Гетманчук, то она виновата в том, что не донесла на отца, а затем, не зная, что делать с деньгами, которые жгли ей руки, стала тратить их с каким-то остервенением.

Защитник Льва Мельницкого доказывал полную его невинность, причем говорил, что если на него, главным образом, и сыплются стрелы гражданского истца, то это потому что у него есть некоторый достаток.

На разрешение присяжных заседателей было поставлено 23 вопроса. На вопрос, доказано ли, что Борис Мельницкий по предварительному соглашению с отцом был пособником ему при хищении 307 тысяч рублей, причем действовал с корыстной целью, а по получении этих денег от отца у Варварских ворот самовольно расходовал их и укрывал, присяжные ответили: да, доказано, но без корыстной цели; на вопрос о виновности ответ был отрицательный; факт укрывательства со стороны Дорвойдта, Валентины Гетманчук и Веры Мельницкой признан доказанным, но виновность отвергнута; относительно же остальных подсудимых отвергнуты как самый факт, так и виновность.

Гражданский иск предоставлено было предъявить в гражданском суде. [2]

Оправдание Мельницких, и особенно Бориса, фактического соучастника преступления, вызвало бурю негодования прежде всего в среде противников суда присяжных. Успешная защита не принесла большой радости и адвокатам. Появилось мнение, что защита ослабляет степень тяжести преступления. На приговор суда и вердикт присяжных были принесены протест прокурора Московского окружного суда и кассационные жалобы гражданского истца и Л. И. Мельницкого. Разбор дела происходил в Уголовном кассационном департаменте Сената 13 марта 1884 года. На скамье защиты появился патриарх русской адвокатуры В. Д. Спасович. На него была возложена задача отстоять достоинство суда присяжных и свободы слова адвоката.

Настоящее заседание отметится в летописях нашей кассационной практики как одно из самых важных по тем неисчислимым последствиям, какие оно будет иметь и которыми определится на будущее время образ действия и функционирование суда присяжных. С 1878 года не было еще столь важного, столь решающего момента. До 1878 года институт присяжных действовал ко всеобщему никем не оспариваемому удовольствию. В 1878 году он пошатнулся. Закон 8 мая 1879 года, изъявший часть дел из ведения суда присяжных, правда только временно, а именно все дела о посягательстве на власть, о сопротивлении ее органам, об оскорблении этих органов, выразил, что судом присяжных недостаточно ограждено в этих делах государство, что присяжные недостаточно отстаивают в этих делах государственный интерес. Теперь набежала другая волна. Теперь ставится вопрос, что присяжными недостаточно охраняется казенная собственность, мирские деньги, вообще общественная собственность от всякого рода хищений, что они склонны вообще извинять казнокрадство. Может быть, набежит со временем и третья волна, может быть, станут находить, что и для разбирательства простой кражи, простого убийства или нанесения ран присяжные судьи слишком слабые, мягкосердные, что в судьи и по этим делам они не годятся. Отголоски этих ходячих толков раздаются везде. Они возмущают теперь непривычные к ним своды зала заседаний кассационного департамента. Ими только я объясняю ту страстность, которой дышат кассационные протест и жалобы на решение Московского окружного суда по делу Мельницких. В протесте прокурора Войтенкова прямо выражено, что приговор этот не удовлетворяет требованиям правосудия, не удовлетворяет по содержанию, явно не удовлетворяет по существу, что судьи, значит, судили неправедно. Я не смею даже и воспроизвести то многое и несомненно лишнее, что содержится в жалобе поверенного воспитательного дома, г. Шмакова. Страстность эту можно не одобрять, но понять ее легко. Я сам не в состоянии говорить совершенно хладнокровно. По настоящему делу судятся не лица, не Мельницкие, Дорвойдт, Гетманчук, которых я вовсе и не знаю, которые представляются для меня как условные имена, как условные знаки, а обвиняется и судится сам институт присяжных, обличаемый в дурном и неправильном действовании. Этот институт вырос на наших глазах, взлелеян нашими руками, на него мы молились, его мы нежили и чествовали, а теперь, может быть, будем собственными руками разрушать. Не правда ли, впечатление похоже на то, какое бывает у пациента перед ампутацией, когда собираются ему отрезать кусок его же тела. Я не вправе вносить в дело личную страсть, но да будет мне разрешено ввиду того, что разбирается живой и наболевший вопрос, говорить не стесняясь и называя вещи их надлежащими именами вполне и совершенно откровенно, выразить без иносказаний, какими они мне представляются. Здесь предлагаемы были крупные меры для обуздания речей защиты. Эти меры еще не приняты, слово защиты еще свободно; да будет и мне позволено, может быть в последний раз, воспользоваться им во всем объеме этой свободы.

Вопрос, на мой взгляд, ставится такой: действительно ли есть основание думать, что дело, подобное настоящему, не единичный факт, не единичный того рода приговор, что им обнаруживается общий порок, общий недостаток в образе действования суда присяжных, уклоняющемся от своего назначения? Если это верно, то какими средствами надлежало бы злу противодействовать, какими его врачевать? Какие из этих мер и способов зависят специально от кассационной практики правительствующего Сената вообще и какие вызываются в особенности явлениями, обнаруженными и раскрытыми по делу Мельницких, явлениями, на которые указывают как на явные признаки довольно далеко подвинувшейся болезни, которой одержим институт? Прежде всего ставится ребром вопрос, действительно ли существует та болезнь, следствием которой бывают, по словам протеста, не удовлетворяющие требованиям правосудия приговоры? Собственно говоря, ни один такой случай не может быть точно и юридически доказан. Причина тому простая. Присяжные решают дело окончательно и, по существу, на основании таких фактических данных, которых никто потом, не исключая и кассационной инстанции, не будет иметь в своем распоряжении. Следовательно, как только не усмотрено в их деятельности отступления не от живой действительности, а только от предписаний закона, от законных форм и обрядов или не оказывается поводов к пересмотру их решения, то их решение делается законом... Тем не менее этот вопрос о правоте по содержанию каждого приговора суда присяжных — для общества самый существенный, которым оно постоянно озабочено и ради которого само судоговорение устроено публичное и обставлено условиями устности и гласности. Общество, как известно, держится законом, иначе оно тотчас же распалось бы на свои составные атомы. Закон — его цемент, его живая связь, он походит на свод в здании, он ограждает свободу каждого лица в его правовой области. Всякий раз, когда он не исполняется, его надо восстановлять. Работа постоянного ремонтирования возложена на суд. Раз суд не будет исполнять своей задачи, стены здания будут трескаться, общество начнет разлагаться. Для общества важно, конечно, в высокой степени, чтобы суд правильно действовал, но еще, может быть, важнее и существеннее, чтобы все были убеждены, что он только удовлетворительно и только правильно действует. Когда все убеждены в том, что суд работает как следует, тот или другой его промах, тот или другой случай уклонения суда от своего назначения проскальзывают незаметно, не возбуждая нареканий, и общество чувствует себя здоровым.

И прежде бывали оправдываемые судом случаи казнокрадства или растраты общественных сумм. Но эти случаи не обращали на себя внимания. Теперь каждое лыко идет в строку, каждый факт отмечается и зачисляется. Действительно, отмечаемые факты некрасивы. Если признается, что содеянное доказано, а содеяно оно лицами взрослыми, действовавшими в состоянии вменяемости, сознательно и свободно, 'которые, однако, после того провозглашены невиновными, то какой же из этого возможен вывод? Только тот, что закон не исполняется, что он не господствует, что на место его становится милосердие господ присяжных заседателей, что если в статье закона написано: тот, кто совершит такое-то действие, подвергается такому-то наказанию, то надлежит читать: кто совершил такое-то действие и господам присяжным заседателям угодно было признать его виновным, тот за сие подвергается такому-то наказанию. Таким образом дела долго идти не могут. Присяжные не располагают правом помилования, они призваны не на то, чтобы проявлять высокие чувства сострадания и милосердия, а чтобы восстановлять нарушаемый закон. Если они не будут исполнять своего назначения, то сам институт будет по необходимости заменен чем-нибудь другим. Без него существовало государство многие века, оно найдет, чем его заместить. С этой точки зрения смотря на дело, я готов допустить, что институт болен, серьезно болен, что худшую услугу оказывают ему его льстецы и хвалители, распинающиеся за его непогрешимость, что лечить его надо энергично и немедленно, так как болезнь давно уже существует и запущена, а дальнейшее ее запущение может довести до необходимости ампутации.

Итак, лечение необходимо, и подлежит лечению не институт присяжных вообще, по своей идее, а только институт присяжных в России, как общий продукт всех условий, содействовавших в течение 18 лет его существованию, его развитию, как институт, воспитанный всеми теми деятелями, которые с ним соприкасались, за ним ухаживали, ему прислуживали, его баловали, его систематически искажали и портили. Все факторы, содействовавшие его развитию и порче, должны теперь соединиться и, действуя дружно, помочь уврачеванию больного учреждения. Прежде всего существование института зависит от самого закона, от власти законодательной. От законодателя зависит прежде всего дать суду в руки порядочный уголовный кодекс, более удовлетворительный, нежели тот, которым мы орудуем с 1845 года и при котором можно еще удивляться, что не бывает больше оправдательных приговоров. Затем от законодателя зависит установить известные личные условия, требуемые от присяжных, повысить образовательный ценз. Невысоки были бы наши требования знания, но я полагаю, что подсудимые могли бы претендовать на то, чтобы их судили люди, обладающие знанием азбуки. Законодатель мог бы исключить из закона и тот отвод присяжных без показания причин, который много возбуждает нареканий, а пользы не приносит никакой. Не все условия существования института, дарованные ему законодателем, осуществлены в жизни, некоторые задержаны администрацией, властями, которым поручено ведение списков присяжных. Исполняется ли, например, пункт 5 ст. 84 учреждения, по которому повинность присяжных заседателей должны нести в столицах получающие дохода 500 рублей, а в провинции 200 рублей от своего капитала, занятия, ремесла или промысла? Я утверждаю, что не исполняется, что в заседатели попадают главным образом помещик, который тяготится этим занятием, чиновник, крестьянин. Кроме законодательной власти и администрации на развитие института влияли все составные части персонала судебного ведомства, подчиненного уголовному кассационному департаменту: магистратура, прокуратура, адвокатура. Кто без греха? На вопрос, исполнили ли эти органы все свои обязанности по отношению к институту как следует, едва ли не придется дать ответ отрицательный. Наши судьи коронные так были сердечно рады, в такое пришли умиление, когда им пришлось водворять учреждение, обновляющее весь порядок производства, что с ними произошло нечто подобное тому, что описано в Евангелии как поклонение волхвов младенцу Иисусу. Все торопились ударить челом, поклониться Мессии, передать дары и власть, втолковать ему, какой великий и почти таинственный смысл заключается в великом слове, которое им придется произносить: «виновен», объяснять присяжным, что их спрашивают не о голых добрых фактах внешних, а по внутреннему убеждению совести о цельной вине. Что касается прокуратуры и адвокатуры, то от них и требуется меньше и нельзя с них многого взыскивать за результаты деятельности присяжных. Ведь это только состязающиеся стороны, скорее стихийные силы, чем руководители. Их слово никогда не принимается на веру без критической оценки. Кроме того, их работа — искусство, художество. Как обвинение, так и защита имеют реальную подкладку, но всякий знает, что по своему назначению они обязаны укладывать, подстраивать, прихорашивать реальные факты, чтобы произвести известное одностороннее впечатление. Наконец, институт присяжных зависит еще от одной власти — от кассационной инстанции. Если можно сказать, что законодатель есть как бы отец учреждения, если адвокатура, прокуратура и даже магистратура представляются как бы служителями и охранителями института присяжных, то несомненно, что правительствующему Сенату с его кассационной практикой подобает звание и наименование пестуна, воспитателя суда присяжных, роль опытного педагога.

Спрашивается, каким образом Сенат справился с этой возложенной на него многотрудной задачей. Я думаю, что могу определить эту деятельность двумя главными чертами. Во-первых, вопроса о праве присяжных не только судить, но и миловать Сенат никогда еще не разбирал. О том, что оно передавалось присяжным с самого появления их, он как будто бы не знал до дела Мельницких. С другой стороны. Сенат на институт смотрел как на вещь ломкую, нежную, хрупкую, точно хрустальную, которую следует постоянно держать, так сказать, под стеклянным колпаком, чтобы она не разбилась; вещь, которую надобно ограждать от всяких дурных влияний до такой степени, по взглядам Сената, что прочтение малейшей, не поименованной в уставе судопроизводства бумаги, выслушивание всякого лишнего, не относящегося к делу свидетеля уже может испортить весь результат их деятельности. Коснувшись этого неправильного, по моему мнению, взгляда на присяжных, я, так сказать, въехал в самую середку кассационных протеста и жалобы, потому что обе эти бумаги сводятся к двум пунктам: к указанию на неправильную постановку вопросов и к указаниям на то, что по делу Мельницких присяжные заседатели не были достаточно изолированы, что председательствующий не держал их все время под стеклянными колпаками, что были какие-то веяния извне, которые до них доносились или могли доноситься и содействовать образованию их убеждения по делу независимо от слышанного на суде. К числу таких упущений относится и нарушение якобы судом ст. 616 разрешения присяжным расходиться ночевать домой. Попавший в состав присяжных делается в некотором отношении узником, арестантом. Если бы не знающий наших порядков иностранец зашел в заседание и, видя с двух сторон наполненные скамьи, задался вопросом, где подсудимые, то он легко мог бы ошибиться и принять за подсудимых тех 12 человек, которые, превратившись в решителей судеб, являются окруженными жандармами с саблями наголо и шагу не делающими без сторожей и судебных приставов. Заседания длятся иногда много дней. Как быть с ночлегами? Сам закон допустил возможность доставления присяжным в большинстве случаев некоторого в этом отношении удобства, разрешил отпускать их по домам. Статья 616 гласит, что только по делам особой важности председатель может преградить всякие сношения присяжных с внешним миром, может заставить их ночевать в суде. Признак особой важности дела есть обстоятельство, до того с существом дела связанное, что оно и выделено быть не может из этого существа, которое кассационной инстанции не подлежит и ей безусловно недоступно. Смысл закона, значит, таков, что председателю предоставляется дискреционная, неограниченная и бесконтрольная власть обсудить, можно ли отпустить присяжных домой или нет. Тем не менее, правительствующий Сенат озаботился этот предмет нормировать вопреки закону и своими решениями, и циркуляром он это право председателя значительно ограничил: он установил, что нельзя отпускать присяжных домой, когда судятся дела о преступлениях, влекущих за собой наказания уголовные: каторгу или поселение. Сенат требует, чтобы в протоколе об отпуске по домам были объяснены причины, почему присяжные отпущены, и указаны меры, предупреждающие влияния на них извне. Я полагаю, что таким образом ст. 616 сужена и стеснена посредством разных кассационных надстроек. Оставалась маленькая продушина, но и ее хотят теперь законопатить. Лучше, конечно, закрыть совсем это отверстие вопреки прямому закону, чем возиться с вопросом, умаляя отверстие так, что через него никогда не пройдешь. Лучше прямо запретить всякий роспуск присяжных по домам. Как может убедиться Сенат, что дело это особенно важное? По своему назначению никаким критерием Сенат не обладает для разрешения этого вопроса. Я могу в данном случае перед окружным судом доказывать, что дело важное, но как констатировать в протоколе, что оно не важное? Как устанавливать факт отрицательный? Какие особые меры могут быть приняты для ограждения от сношений ночующих на дому присяжных с внешним миром? Нельзя же давать каждому присяжному в качестве ангела-хранителя, обязанного ночевать в той же комнате, судебного пристава, жандарма или даже сторожа. Не было ли бы правильнее, если бы правительствующий Сенат отступился от своего циркуляра и разобрал собственную надстройку над законом, которая этот закон совсем видоизменила. Не лучше ли попробовать постепенно снимать те стеклянные колпаки, под которые поставлено учреждение.

Перехожу к вопросу об указываемых в протесте и жалобе некоторых излишествах, заключающихся в прочтении ненужных документов, лишних бумаг. Толкования ст. 625, 629 и 687 выросли в кассационной практике наподобие ветвистого, густой листвой покрытого дерева, под которым тень такова, что не пропускает ни одного луча света. Вся эта на буквоедстве основанная казуистика лишена всякой идеи, всякого принципа и столь запутана, что кассационный Сенат поминутно себе противоречил: то признавал, что можно все читать, лишь бы с согласия сторон, то не разрешал читать, хотя бы стороны на это согласились, то запрещал читать показания подсудимого, даже если подсудимый сам того просил, то разрешал, то считал известный документ вещественным доказательством, то не считал. При таких противоречиях следовало бы прямо заключить, что надлежало бы от всей этой казуистики отказаться, выбросить ее за борт и согласовать судебное исследование истины с коренными правилами и началами всякого исследования истины, будь оно судебное или научное. Главный, коренной принцип всякого научного исследования тот, что исследователь должен воспользоваться всеми доступными ему источниками познания, разобрать их от первого до последнего. Правда, в судебном исследовании дело поставлено несколько иначе: исследованию должен быть положен предел во времени, и во избежание всяких затяжек надлежит, собрав возможно больше данных, сказать: довольно, больше не собирать, больше свидетелей не вызывать, не допускать. Правда еще и то, что при научном исследовании можно и не прийти ни к какому решающему спор результату, ограничиться осторожным: не знаю, не решил; а в судебном исследовании обязателен прямой ответ: да или нет. Но во всем остальном приемы обоих исследований совпадают, и нельзя даже и придумать, почему нельзя было бы прочесть какую-либо из бумаг, вошедших в следственное производство. Этого запрещения не содержит ни ст. 625, устанавливающая, что производство должно быть устное при судебном следствии, но с изъятиями, ни ст. 629, разрешающая защите читать всякие бумаги, имеющиеся у нее в руках, ни ст. 687, разрешающая читать известные протоколы и не намекающая даже на то, чего читать не дозволено. Запреты создал не закон, а казуистика; не закон, а она пришла к тому выводу, что следует давать сосать присяжным только отдельные, судом выбираемые и, может быть, не самые сочные кусочки делового артишока, а не предлагать им весь этот артишок. Я полагаю, что на все дело следует смотреть как на источник, доступный исследованию, из которого каждая сторона может заимствовать свои доводы и доказательства, что все дело есть не что иное, как совокупность вещественных доказательств.

Определив мой взгляд на кассационный повод, заключающийся в прочтении ненужных бумаг, перехожу к значению его в деле Мельницких. По этому делу прочитано было с согласия сторон письменное заявление при следствии подсудимой Гетманчук, имеющее значение показания по делу. Практикой установлено, что чтение документов возможно, если стороны на то согласны. В одном заседании прокурор не соглашался на прочтение заявления, а в другом согласился. Он утверждает, что согласился по ошибке на прочтение не того, а другого заявления, что не то, о котором он думал, было прочитано. И в этом случае он мог, заметив ошибку, прервать чтение, чего он, однако, не сделал. Мало того: если бы даже было доказано, что прокурор не соглашался на прочтение заявления Гетманчук, то оно могло быть прочитано как показание самой подсудимой. Вы сами признали своим решением по делу Андроникова (1869 год, № 298), что можно читать показание подсудимого при предварительном следствии, если он сам об этом просит, если он на него ссылается, потому что по ст. 634 уст. угол. суд. подсудимому должны быть предоставлены все средства к оправданию. Говорят, что подсудимый может устно повторить в судебном заседании все то, что занесено в протоколе следствия. Это не совсем так. Подсудимый может иметь интерес в том, чтобы знали, что он заявил по делу полгода или год тому назад, что он не теперь, а прежде пришел к известному выводу или убеждению. Представьте: в обвинительном акте прописано, что при следствии подсудимый признавался в преступлении, тогда как на самом деле он не признавался. Неужели ему может быть воспрещено прочтение всех его показаний, чтобы изгладить впечатление, произведенное обвинительным актом? Кроме показания Гетманчук кассационным поводом является прочтение удостоверения бежецкого уездного земского собрания от 21 сентября 1883 года о том, что подсудимый хороший человек и они надеются, что Мельницкий возвратится в их среду очищенным и оправданным. Да, это удостоверение было в руках присяжного поверенного Герарда, который его представил суду во время заседания. По содержанию своему оно есть не что иное, как коллективное свидетельское показание товарищей о его порядочности, о хорошей его нравственности. Относится ли оно к делу? Я полагаю, что Сенат не может об этом и судить, так как он не входит в существо дела, но с точки зрения окружного суда его нельзя признать не относящимся к делу, так как оно служит до известной степени определению нравственных качеств обвиняемого лица и служило таким испокон веков. Еще в римском процессе подсудимый приводил с собой целый сонм так называемых laudatores — свидетелей, имеющих удостоверить, что он человек достойный и честный. В средние века так называемые Eideshelfer, или соприсяжники, являлись сам-третей, сам-семь или еще в большем числе, клятвенно удостоверяя, что обвиняемый не мог по своим нравственным качествам совершить возводимого на него преступления.

В современной практике едва ли есть такой окружной суд, который бы не разрешал подсудимым вызывать (по крайней мере, на свой счет) свидетелей, имеющих свидетельствовать об образе их жизни и поведении. Если можно привести свидетелей о поведении, то, конечно, можно представить и документ, по содержанию одинаковый с показаниями таких свидетелей, а этот документ, по ст. 629, несомненно подлежит прочтению защитой, так как эта статья разрешает прочтение писем и бумаг, полученных участвующими в деле лицами и находящихся у них. Итак, разница заключается разве только в том, что председатель заставил читать этот документ секретаря, а не возвратил его защитнику, с тем чтобы прочел его сам защитник Герард. Когда анализ доходит до таких дрязг и мелочей, когда ставится вопрос, не имеет ли влияния на видоизменение впечатления не содержание документа, а орган читающего его или, лучше сказать, звание чтеца, то продолжение его становится излишним, потому что такой анализ не соответствует достоинству и серьезности суда.

Затем подлежит разбору опорочиваемый кассаторами допрос судебного следователя Сахарова. Свидетель Сахаров был спрошен с согласия сторон. Можно ли вообще допрашивать следователя о совершенных им и записанных в протоколе следственных действиях? С 1866 года не проходит года без подобных случаев в практике С.-Петербургского окружного суда, никто не считал такого спроса не только противозаконным, но даже и неудобным. Ссылались на следователей и обвинение, и защита. Они удостоверяли свои наблюдения, свои приемы при допросе, свои впечатления о свидетелях. Если этим путем можно добыть интересные сведения по делу, то почему же не пользоваться таким драгоценным источником? Во всяком случае, обвинение, когда соглашалось на спрос Сахарова, отлично знало, что его будут спрашивать о том, что ему сделалось известным после возникновения следствия и при самом совершении следственных действий. Я не только утверждаю, что этот кассационный мотив лишен малейшей тени какого бы то ни было основания, но что и идет он от недоброкачественного корня, от ложного представления о падкости присяжных и податливости их всем дурным впечатлениям. К сожалению, следует признать, что распространению этих понятий сильно содействовали некоторые кассационные приговоры. Так, в решении по делу Веры Засулич 20 мая 1878 года признано, что показание не относящегося к делу свидетеля, стремящегося запутать дело, или выслушанная даже частица такого показания способны произвести на присяжных ложное впечатление. С другой стороны, само недопущение председателем такого свидетеля к представлению не относящихся к делу объяснений может также предрасположить против обвинения присяжных, особенно чутких к стеснению всяких прав защиты. Если институт присяжных такая недотрога, такая mimosa pudica [3], что всякое впечатление им воспринимается пассивно, то это значит, что он не пригоден ни для наших грубых рук, ни для нашего сурового климата. Всякий уголовный процесс состоит из данных, из которых одни производят впечатления хорошие, близкие к истине, а другие — дурные, т. е. удаляющие восприявшего их от действительности. При восприятии никому, не только присяжным, но и суду, неизвестно, какое впечатление произведут те или другие разбираемые данные, предлагаемые для поверки. Когда они поверены — получается убеждение. Убеждение может быть ложное, но впечатление бывает сильное или слабое, даже обманчивым оно может показаться только после поверки; ложным бывает не оно, а убеждение. Если в присяжных предполагается малейшая доля практического смысла, то надобно и относиться к ним доверчивее. Для чего же они призываются в суд? Зачем заставляют их судить? Затем, что они считаются способнее коронных судей-техников оценивать здраво и толково житейские бытовые стороны отношений между людьми. Если предположить, что они обладают этой житейской опытностью, то все ненужное, выслушанное ими одним ухом, выйдет другим, а останется только то, что намечено, усвоено и заслуживает того, чтобы оставаться. Так как я надеюсь, что вы склонитесь к этому большему для присяжных доверию, то я признаю возможным пройти вскользь по целому ряду кассационных доводов, основанных на неохранении председателем слуха присяжных от всяких излишеств со стороны речей защиты, от неприличных будто бы речей гг. Пржевальского, Одарченко, Герарда и др. Я не знаю, таковы ли были эти речи, какими они занесены в стенографические отчеты. Я допускаю, что в пылу состязания всякий защитник может увлечься, может произнести сорвавшиеся с языка слова, да будет мне позволено употребить вульгарное, но меткое выражение: может сбрехнуть. Всякий председатель обязан останавливать злоупотребления словом стороны. Если председатель не исполнил своего долга — взыщите с председателя, но зачем кассировать приговор? Кончая разбор первого разряда кассационных мотивов, я утверждаю, что все эти мотивы основаны не на законе, а на кассационной практике, которая в совокупности своих решений действительно выражает об институте присяжных такое представление, что присяжные являются сборищем людей весьма простых и ограниченных, крайне близоруких и слепых, которые ежеминутно спотыкаются и падают, которыми надо руководить, которых, как детей, нужно водить на помочах. Между тем правительствующий Сенат как будто бы не знал, что этим близоруким присяжным дана полнота власти решать и миловать, что они этой властью пользуются уже 18 лет и что они сильно вошли во вкус ее. Ныне только возбуждается об этом вопрос, как будто бы впервые только московский суд предоставил миловать подсудимых присяжным по делу Мельницких. Мне кажется, было бы правильнее стать сразу на другую точку зрения, дать им побольше доверия и поменьше власти, функцию их надлежащими пределами ограничить и внушить им, что они обязаны держаться в этих пределах. Очевидно, что при избрании такого образа действия надлежало бы во многом, в очень многом отступиться от наслоившейся многолетней кассационной практики.

Перехожу к другому разряду кассационных мотивов, к самому коренному вопросу о применении ст. 754 уст. угол. суд. Говорят, во-первых, что неправильно было допущено в данном случае разделение цельного вопроса о вине на элементарные составные части, во-вторых, что неправильно поставлен последний вопрос о вменении, когда первым вопросом, определяющим, что сделано подсудимым, уже все разбирательство исчерпывалось. Здесь я опять обретаюсь в настоящем лабиринте, в путанице самых противоположных, перекрещивающихся кассационных решений. Нити руководящей нет, да и едва ли она может быть найдена; одним буквальным истолкованием текста закона едва ли можно чего-нибудь достигнуть. Но да разрешено мне будет заметить, что насколько я позволял себе нападать на кассационную практику Сената по первому разряду кассационных мотивов, настолько я буду стоять за нее по второму разряду кассационных мотивов и постараюсь доказать, что корень недоумений не в практике Сената, а в самом законе, в неудачном построении ст. 754.

У нас привыкли твердить, что закон свят, а исполнять его не умеют. Иногда оказывается, что такой взгляд неверен. Если сравнить наш институт присяжных с другими современными законодательствами Западной Европы, где также действует этот суд, то окажется, что постановление, соответствующее этой статье, не существует и не может существовать ни в одном из современных законодательств; что даже в то время, когда сочиняемы были судебные уставы, т. е. в 1864 году, она выражала понятие, даже по тому времени отжившее и принадлежавшее целиком области прошлого. Я позволю себе простое сравнение: есть целая булка и есть булка, разрезанная на три куска. Все ли равно, целую булку получить или три ломтя, происходящие от разрезанной булки на части? Я утверждаю, что этот вопрос разрешается отрицательно законодательствами Европы, которые требуют от присяжных непременно цельного ответа о вине, а не ответов по элементарным вопросам, из которых не слагается, а выводится понятие вины. Начну со страны, бывшей отечеством суда присяжных, т. е. с Англии. Там не может быть речи о дроблении судом вопросов о вине, так как не существует даже и сама постановка вопросов, но судья отпускает присяжных совещаться по одному обвинительному акту и сказать: виноват или не виноват по изображенному в этом акте преступлению. Английский судья не стесняясь указывает присяжным во время судебного следствия, что такое-то обстоятельство, по теории доказательств можно и должно считать доказанным или недоказанным. Он объясняет присяжным законные признаки разбираемого преступления, составляющие необходимые условия виновности. При совещании присяжные либо признают обвинение по обвинительному акту, либо его отвергают, могут устранить главное обвинение и признать виновность подсудимого в ином, меньшем, которое обыкновенно поставлено как дополнительное в обвинительном акте. Они могут некоторые факты признать, некоторые отвергнуть, т. е. дать так называемый специальный вердикт, с тем чтобы судья, если может, построил из них состав известного, законом предусмотренного преступления. Но, признавая подсудимого виновным по закону, присяжные могут поручить его особой милости монарха ввиду того, что он заслуживает пощады, или того, что закон уже несвоевременен, или по другим соображениям.

Ясно, что с этими английскими присяжными наши присяжные ничего почти не имеют общего. Наши присяжные заимствованы из Франции, а во Франции они введены конституцией 3 сентября 1791 года, которая в одной из своих статей установила, что присяжные определяют только одну фактическую сторону дела, а судьи — всю юридическую. Однако известно, что судейская операция вмещает в себя три отдельных момента. Прежде всего нужно препарировать отдельные косточки, голые факты, конкретные обстоятельства преступления, каждую косточку отдельно, признать поштучно, например, что днем или ночью было похищено нечто лицом, действовавшим сознательно. Затем надобно, подводя эти отдельные признаки под предустановленное законом, отвлеченное понятие преступления, образовать одно целое: виновность лица в данном преступлении. Наконец, есть еще третий момент: вывод соответствующего вине наказания. Вот если бы идея, которая выразилась в тех словах конституции 1791 года, которые я прочел, осуществилась вполне и присяжные были заключены в тесную рамку только определения голых фактов за устранением всего из них правового, то, с одной стороны, дробимость предлагаемых им вопросов могла бы быть бесконечная, а с другой — деятельность была бы приниженная, вполне второстепенная, равняющаяся поставке сырого материала, из которого и виновность, и наказуемость выводимы были бы судьями коронными. Такое понимание функции присяжных не могло осуществиться даже и во Франции, на первых порах деятельности института. Законодательство пришло скоро к тому понятию, что деятельность присяжных гораздо обширнее, что она идет не только до определения конкретных признаков деяния, но и до оценки всех сторон вменяющейся в этих признаках уголовной ответственности. Когда составлялся устав 1808 года, тогда была установлена обязательная по всякому делу форма вопросов. Эта форма не допускает никакого дробления понятия вины на составные ее элементы.

В то время, когда составлялись наши судебные уставы, не было других современных кодексов, кроме французского, усвоенного уже тогда Бельгией, Италией и некоторыми немецкими государствами. Ныне имеются цельные, глубоко обдуманные два процессуальных кодекса новейшей отделки: австрийский (1873) и германский (1877). Оба кодекса форму главного вопроса определяют совершенно одинаково: Die Hauptfrage beginnt mit den Worten: Ist der Angeklagte schuldig? Sie muss dem Angeklagten die zur Last gelegene. That nach ihren gesetzlichen Merkmalen und unter Hervorbringung der zu ihrer Unterscheidung erforderlichen Umstände bezeichnen [4]. Такая неделимость имеет свои причины, заключающиеся в том, что на присяжных, по ныне господствующим понятиям, возложено определение целого состава вины: Die ganze Schuldfrage [5]^*, а не одно только определение фактической стороны судимого деяния. Но если с начала XIX века уже не признавалось возможным делить вопрос о вине, то спрашивается: откуда могла к нам прийти мысль резать вопрос о вине на его составные элементы? Надобно отыскать подлинный источник. Я его отыскал и утверждаю, что источник старый. Когда учредительное собрание издало законы 16—29 сентября 1791 года, определяющие устройство и судопроизводство в судах с присяжными, то вслед за тем, в дополнение к этим законам, издана инструкция, в которой определяем был порядок совещаний присяжных в их совещательной комнате...

На странице 42 брошюры, изданной в 1866 году бывшим председателем редакционного комитета устава уголовного судопроизводства Николаем Андреевичем Буцковским, мы читаем: «Понятие о виновности слагается из трех элементов: 1) событие преступления, 2) происхождение его от действия или бездействия и 3) злоупотребленный или неосторожный характер действий подсудимого. Без преступления не может быть и преступника» и т. д. Достопамятный и почтенный человек, которому принадлежат эти строки, не был знаком с немецкой литературой, но пользовался весьма прилежно французской. Его прельстила логическая красота деления вопроса о вине, хотя, надобно признать, оно уместно как инструкция присяжным, как им поступать при открытии виновности, и очень мало пригодно для построения дедуктивно уже окончательно признанных результатов исследования. Очевидно, что при исследовании вопроса о вине внимание останавливается сначала на признаках внешних, заставляющих предположить, что имело место преступление, затем разыскивается лицо виновника, а венцом исследования является определение состояния его сознания, участие его ума и воли в деянии. Если с этой точки зрения без преступления, как говорит Н. А. Буцковский, нет преступника, то при построении решения из признанных фактов можно сделать противоположный вывод: где нет преступника, там нет и преступления. Следовательно, для расположения ответов по вопросам о вине надлежало бы идти другим порядком, т. е. сказать, что с умыслом или без умысла такой-то человек совершил такое-то действие, которое имело такие-то преступные последствия. Моего метода я не предлагаю, но не сомневаюсь, что вследствие существования ст. 754, составленной по старинному источнику еще в XVIII столетии, когда наступило применение этой статьи, вопрос о виновности подсудимого мог быть обойден, потому что ставились три элементарных вопроса, из которых будто бы и слагалась виновность: о событии преступления, о содеянии его подсудимым и о том, может ли оно быть вменено ему в вину. Такой обход вопроса о виновности противоречит и ст. 7 учр. суд. уст. (присяжные заседатели установлены для определения вины или невиновности подсудимых) и ст. 760 уст. угол. суд., по которой вопросы и ответы присяжных даются по существенным признакам преступления и виновности подсудимого. По случайному стечению обстоятельств кассационная практика, вовсе не сознавая этого недостатка ст. 754, совершенно случайно исправила этот недостаток и ввела опять в вопросы присяжных слово «виновен», которое подлежало исключению при делении вопроса о вине на три (по ст. 754). В решении по делу Жулина (1872 год, № 1414) Сенат признал, что слово «вменение» (в вину) есть юридический термин, неудобопонятный присяжным, который надо обходить. Изгоняя слово «вменение». Сенат сам заставил суд прибегнуть к единственному выражению, могущему заместить слово «вменение», а именно — к «виновен ли», чем и поставлена была у нас форма вопросов на ту точку, на которой стоят ныне все европейские кодексы, т. е. на точку безусловной необходимости разрешения присяжными вопроса о вине, а не о конкретных обстоятельствах, от которых только зависит вывод преступления. Таким образом, не скрывая моего глубокого убеждения, что, в сущности, всегда следовало бы ставить вопрос цельный и неделимый о том, виновен ли, не скрывая того, что если бы было возможно, то надлежало бы стараться изменить ст. 754, я утверждаю, что вопросы по делу Мельницких были поставлены правильно и с законом согласно. Три вопроса по ст. 754 всегда находятся в такой между собой зависимости, что от отрицательного разрешения первого вопроса зависит безусловно отрицательное разрешение второго и третьего, т. е. что отрицательное решение их подразумевается само собой. При признании преступления совершившимся, т. е. при положительном решении второго вопроса, все-таки может последовать еще отрицательный ответ на третий вопрос о вменении. Следовательно, третий вопрос (о вменении) должен быть обязательно поставлен после второго, если он с ним не соединен в одно. Так как Сенат запретил спрашивать присяжных о вменении, то им надо ставить по третьему вопросу слова: «виновен ли», без чего в утвердительном смысле не может считаться выясненной субъективная сторона вины. Применим эти выводы к делу Мельницких.

Прежде всего кассаторы утверждают, что неправильно было само разделение вопросов по ст. 754, так как никто не возбуждал сомнения ни относительно события преступления, ни относительно его содеяния обвиняемыми, а только оспаривалась их виновность. Я полагаю, что вся аргументация кассационных протестов и жалобы может быть опровергнута очень легко соображениями, заимствованными от простого здравого смысла. Если действительно всякий вопрос не есть цельный, а составной и содержит в себе три элементарных, то надлежало бы по всякому делу вообще разлагать вопрос о вине на три элементарных; если же сего не делается, то только для сбережения времени и упрощения производства. Если бы нашелся суд, который желал бы, жертвуя своим временем, поступать таким образом по всем делам, то надлежало бы дать ему в том полную волю, потому что не может быть противозакония в разбирательстве дела с наибольшей обстоятельностью. Во всяком случае, требование деления вопроса связано с существом дела. Необходимости его нельзя проверить. Сенат признал в решении по делу Мешкова и Мироновой (1873 год, № 208), что сама постановка судом раздельных вопросов по ст. 754 свидетельствует, что было какое-то сомнение в совпадении события и содеяния со вменением. Мало того, оказывается, что в Московском окружном суде по всем делам, в которых заявлялись гражданские иски, всегда отделялся вопрос о содеянии от вопроса о вменении. Итак, я полагаю, что необходимость деления вопросов по делу Мельницких не требует никаких доказательств.

Другое возражение против постановки вопросов — то, что будто бы не надо было вовсе ставить третьего вопроса о вменении, а надо было ограничиться одним вопросом, вмещающим в себе содержание и события преступления и содеяния. Если преступное деяние содеяно известным лицом, то вменение само собой предполагается, коль скоро нет причин невменения, которые перечислены в ст. 92 и о которых, по ст. 763 уст. угол. суд., надлежит ставить особые вопросы, если таковые причины имеются. Против сего возражения считаю долгом ответить следующее: существует практика сенатская (решение по делу Вашенцовой, 1870 год, № 488), практика, которой я теперь не буду обстоятельно опровергать, что если по делу возникает вопрос о причине невменения (например, о сумасшествии или необходимой обороне и тому подобному), то вопрос о вменении ставится в отрицательной форме, т. е. при признании, что совершил деяние, второй вопрос будет: если совершил, то доказано ли, что он был в то время в припадке умоисступления или в состоянии необходимой обороны и т. п. За этими двумя вопросами ставится условно третий, только на случай отрицательного ответа на второй: если не доказано, что X. был в сумасшествии или в состоянии необходимой обороны, то виновен ли он в означенном в первом вопросе преступлении? Я знаю, что по другим делам вы признавали эту форму формулировки вопросов совершенно удовлетворительной. Я полагаю, что она все-таки неправильна, потому что закон требует или должен требовать прямого ответа на вопрос о вине или невиновности подсудимого, а эта вина или невиновность является выводом самого суда, а не удостоверением со стороны присяжных. Но, оставляя в стороне всю эту полемику с кассационной практикой, я полагаю, что все эти выводы к настоящему случаю не применимы. Так как не было указываемо никем ни на одну из причин невменения, то не могло быть поставлено вопроса о невменении. Если же нельзя было поставить вопроса о невменении, то по необходимости надо было поставить вопрос о вменении. Если же, по сенатской практике, вопрос о вменении замещается вопросом о виновности, то надлежало поставить вопрос о виновности. Если же вы придете к иному заключению, а именно к тому, что и ставить вопроса о виновности не следует, что можно ограничиться только вопросом о содеянии, отпустив присяжных, как будто бы они всю свою работу сделали, то тем вы сами отнесете все наше производство с присяжными из XIX в XVIII столетие, вы поступите противно указаниям науки, возлагающим на присяжных die ganze Schuldfrage [6], весь цельный вопрос о вине, вы разорвете связь между нашим институтом присяжных и таковым же в Западной Европе.

Я утверждаю, что причина погрешности, неправильности, неправоты приговора по делу Мельницких, если она есть, не заключается вовсе в форме вопросов; искать ее можно только в содержании ответов присяжных. Начнете болезнь лечить средствами исправления формы вопросов, а ответы все-таки будут получаемы ненадлежащие, нежелательные, потому что разве можно предположить, что те судьи, которые судили дело Мельницких, если бы им был предложен один цельный, совокупный вопрос о вине, решили бы его иначе, утвердительно, а не отрицательно? Не видно, чтобы они отвечали «не виновен» по недоразумению. Так уж настроен институт на снисхождение и помилование, а почему он так настроен — тому причин искать пришлось бы далеко. Я полагаю, что и закон поставил их в неопределенное положение, не вполне ясно высказал, что от них требуется. Форма присяги обязывает их только судить «по сущей правде и убеждению совести», но она их вовсе и не склоняет судить по существующему закону. Я полагаю, что весьма полезно было бы заимствовать из австрийского кодекса 1873 года хотя бы установленную в § 313 формулу присяги: «Das Gesetz dem sie die Geschworenen Geltung verschaffen sollen zu beobachten» [7]. Я не скрываю, что предварительно такому заимствованию надлежало бы ввести новый кодекс уголовный. Кроме того, надлежало бы сразу и самым решительным образом перестать держать присяжных в отдалении от закона, в таком искусственном неведении техники и терминологии уголовного закона, что употребление слова «вменение» в вопросах уже считается нарушением закона, что слово «украл» недопустимо, а надо сказать «тайно похитил», что нельзя сказать «изнасиловал», а нужно описать саму внешность акта. Присяжных не только не следует держать в неведении о законе, но придется переубедить, что они-то и есть органы этого закона и исполнители. Надобно удалить сначала причины, а затем исчезнут и последствия этих причин, но кассирование того или другого приговора не помешает произнесению сотен и тысяч подобных же приговоров, потому что они в духе века, в особенностях общего настроения, с которым надобно считаться и на которое надобно подействовать. Всякие паллиативные средства ни к чему не поведут.

Сенат определил: решение присяжных и приговор Московского окружного суда отменить, передав дело для нового рассмотрения в другое отделение того же суда, протест прокурора и обе жалобы оставить без последствий, составу присутствия, рассматривавшему дело, за явное нарушение закона при постановке вопросов присяжным сделать замечание. [8]*

Председательствует председатель Тамбовского окружного суда Н. В. Муравьев; обвиняют: товарищ прокурора Саратовской судебной палаты г. Москалев и товарищ прокурора Тамбовского окружного суда г. Волченский. Гражданскими истцами являются: присяжный поверенный Н. Ф. Плевако от Государственного Дворянского банка, присяжный поверенный г. Немировский от своего лица, присяжный поверенный А. М. Бобрищев-Пушкин, г. Клобуцкий и г. Якубов — от имени отдельных акционеров. Защищают: подсудимого Алфимова — кандидат правоведения г. Блюмер, С. Борисова — присяжный поверенный В. М. Пржевальский, Якунина — присяжный поверенный С. С. Шайкевич, Трухачева — присяжный поверенный г. Шатов, Коваленкова — присяжный поверенный г. Телепнев, остальных, т. е. Иловайского, Бока, И. Борисова и Исакова, защищает присяжный поверенный г. Лятошинский.

Из 128 приглашенных свидетелей не явилось по разным причинам 97 человек, показания которых постановлено было огласить в случае надобности и по требованию сторон.

Сущность настоящего дела заключается в следующем: 21 июня 1873 г. министром финансов был утвержден Устав Саратовско-Симбирского земельного банка, основанного на акционерных началах. Операции этого банка, подобно другим таким же учреждениям, должны были заключаться в выдаче ссуд под залог недвижимой собственности посредством выпуска закладных листов, обращающихся в публике наравне с другими процентными бумагами. По существу своих операций земельные банки являются посредниками между собственниками недвижимых имуществ, желающими получить ссуды, и лицами, ищущими верного помещения для своих капиталов и приобретающими с этой целью закладные листы. Банк получает с заемщиков в определенные сроки платежи по ссудам и употребляет их на выдачу процентов владельцам закладных листов и на постепенное их погашение посредством тиража; кроме того, некоторая часть платежей предназначается на расходы по управлению, на образование запасного капитала и на выдачу дивиденда по акциям. Заемщики вносят платежи за каждые полгода вперед, т. е. ранее наступления сроков выдачи процентов и уплаты капитала по закладным листам, вышедшим в тираж, вследствие чего в банке образуются известные запасы этих платежей, носящие название процентного и погасительного фондов. При правильном ходе дел банка суммы, поступавшие в счет этих фондов, должны быть налицо впредь до израсходования их по назначению. Обеспечением предприятия служит складочный капитал, внесенный акционерами, которые являются хозяевами всего дела и заведуют им через выборных из своей среды лиц, отдающих ежегодно отчет своим избирателям. Если бы складочный капитал от понесенных убытков уменьшился до такой степени, что остающаяся его часть не будет составлять 1/20 суммы находящихся в обращении закладных листов, то банк обязан приступить к ликвидации своих дел.

Учрежденный на таких основаниях Саратовско-Симбирский банк открыл свои действия в Саратове в октябре 1873 г. и до 1882 г. существовал, по-видимому, благополучно; ежегодно составлялись отчеты о его деятельности, по которым показывалась значительная прибыль; отчеты эти поверялись ревизионными комиссиями и утверждались общими собраниями акционеров. По отчету за 1881 г. чистая прибыль была определена в 147 тысяч 500 рублей, и отчет этот также утвержден общим собранием от 8 марта 1882 г., но в тот же день акционер Немировский заявил прокурору Судебной палаты о том, что в Саратовско-Симбирском банке существуют различные злоупотребления, и для раскрытия их просил произвести предварительное следствие. На расспросы Немировский разъяснил, что в декабре 1880 г. бывший бухгалтер банка Трухачев, оставляя занимаемую им должность, обратился к нему как к присяжному поверенному за советом и при этом сообщил о крупных беспорядках в банке, виновником которых он считал, главным образом, члена правления Борисова. В то же время председатель правления Алфимов, приехав вместе со своим родственником Боком, обратился к Немировскому с просьбой уговорить Трухачева не возбуждать никакого дела, уверяя, что в банке есть только бухгалтерские беспорядки, которые завел сам же Трухачев; то же самое утверждал при свидании с ним и Борисов. Вскоре дело с Трухачевым было улажено тем, что на деньги, присланные Борисовым, у него купили дом, приобретателем которого явился служащий в банке Исаков, причем Трухачев для своей гарантии снял копии с отчетов и некоторых книг банка и передал их на хранение Немировскому как третьему лицу. Получив затем сведения о злоупотреблениях в банке и желая выйти из неловкого положения хранителя документов, компрометирующих правление, Немировский решил лично убедиться в действительном положении дел банка и заявил желание быть избранным в члены ревизионной комиссии, но достигнуть этого ему не удалось; в общем же собрании 8 марта 1882 года, где он хотел потребовать разъяснения некоторых вопросов, председатель собрания Борисов не дал ему высказать ни одной мысли. После этого, окончательно убедившись в существовании злоупотреблений, Немировский заявил обо всем прокурору палаты.

Возбуждение предварительного следствия тотчас же вызвало значительное понижение цен на акции Саратовско-Симбирского земельного банка. 18 мая 1882 г. назначено было общее собрание акционеров, к которому был изготовлен баланс на 1 мая того же года и особый доклад от имени правления, который никем подписан не был, а на балансе имелась лишь подпись бухгалтера Марциновского. В общем собрании доклад стали было читать, но большинство акционеров не пожелало его слушать, так как, по объяснению правления, не все приведенные в нем цифры основаны на фактических данных.

Затем было избрано новое правление под председательством Дарагана, в состав которого из прежних членов вошел только Якунин. Правлению этому вменено было в обязанность привести в возможно кратчайший срок в полную ясность действительное положение дел банка и по исполнении сего созвать новое экстренное общее собрание. Возложенное на правление поручение исполнено им в полтора месяца, и составлен отчет о положении дел банка к 1 июля 1882 года. Произведенная ревизия, основанная, как сказано было в отчете, на фактически неоспоримых данных, добытых путем исследования и сношений, привела правление к следующему заключению: 1) бухгалтерские книги банка представляют мало вероятия; 2) процентного и погасительного фонда в наличности не существует; 3) складочного и запасного капиталов нет и сверх того банк остался должным 456 тысяч 797 рублей; 4) в обращении находятся закладные листы, не обеспеченные никаким залогом, на сумму 508 тысяч 900 рублей; 5) из ревизии оценочной стороны дела явствует, что банку и в будущем угрожают убытки вследствие выдачи ссуд в размерах, не соответствующих стоимости залогов; 6) по указанным причинам объявление банка в положении ликвидации вызывается как требованием Устава, так и самим делом.

На общем собрании 10 октября 1882 года предложение о ликвидации большинством голосов было отвергнуто, но постановление собрания признано министром финансов незаконным, причем им предъявлено требование о доплате по 120 рублей на каждую акцию. Требование это было принято общим собранием акционеров 30 января 1885 г., но осталось неосуществленным.

Затем 8 апреля 1883 г. последовало Высочайшее повеление о передаче заведования делами Саратовско-Симбирского банка ввиду обнаружившейся его несостоятельности в ведение министерства финансов, и это Высочайшее повеление приведено в действительное исполнение 12 апреля. Назначавшиеся после этого, согласно Высочайше утвержденному положению Комитета министров, общие собрания акционеров и владельцев закладных листов для обсуждения предложения правительства об условиях дальнейшего существования банка или ликвидации его дел не состоялись за неприбытием должного числа лиц, имевших право участвовать в означенных собраниях. К общему собранию акционеров, назначавшемуся в ноябре 1884 г., в министерстве финансов был изготовлен расчет о размере той суммы, которая подлежала взносу в уплату по акциям для восстановления требуемого Уставом банка равновесия в его операциях; доплата эта определена в сумме 703 тысячи рублей, т. е. по 117 рублей на каждую акцию. По взносе указанной суммы представлялось бы возможным погасить излишне выпущенные закладные листы, пополнить процентный и погасительный фонды и довести складочный капитал до 1/20 суммы находящихся в обращении закладных листов, или до 475 тысяч рублей. Препровожая означенный расчет к судебному следователю, особенная канцелярия по кредитной части признала нужным пояснить, что расчет этот не заключает в себе точной цифры всего количества потерь, понесенных банком, так как цифра эта может быть выяснена лишь в то время, когда оставшиеся за банком имущества будут им проданы и противозаконно выпущенные закладные листы погашены.

Второго апреля 1886 года удостоились Высочайшего утверждения правила для ликвидации Саратовско-Симбирского банка, согласно которым владельцы закладных листов на каждые 100 рублей нарицательной стоимости получали 80 рублей 5-процентными билетами Государственного банка и особое удовлетворение о количестве закладных листов, представленных ими к обмену. Уплата процентов по означенным билетам и погашение их по тиражу в 25-летний срок должны производиться на средства банка, а по окончании ликвидации все неизрасходованные суммы, составляющие запасный фонд, будут употреблены на выдачу владельцам упомянутых удостоверений суммы, не дополученной ими при обмене закладных листов на банковые билеты; остаток, если такой окажется, должен быть распределен между акционерами. Заведование делом ликвидации поручено Государственному Дворянскому банку.

Предварительное следствие выяснило, что Алфимов был избран в председатели правления благодаря тому, что при самом учреждении Саратовско-Симбирского банка возникла мысль о слиянии его с Петербургско-Тульским банком. Председатель правления этого последнего банка Яковлев, будучи близко заинтересован осуществлением такого плана, представлявшего для обоих банков взаимные выгоды, рекомендовал в председатели правления вновь учрежденного банка лично ему известного Алфимова, которого он знал за честного и порядочного человека, прослужив вместе с ним два трехлетия мировыми судьями. Предлагая Алфимову место председателя правления, Яковлев поставил ему условием, чтобы по открытии банка он постарался о слиянии его с Петербургско-Тульским банком, после чего он соглашался оставаться агентом банка в Саратове, но впоследствии Алфимов стал представлять различные затруднения о слиянии банков; наконец, на требование категорического ответа в декабре 1873 года запросил от Тульского банка вознаграждение для себя и членов правления в размере 200 тысяч рублей. После такого требования все отношения Яковлева к Алфимову прекратились.

Книги Саратовско-Симбирского банка велись в высшей степени небрежно и не только без соблюдения правил двойной бухгалтерии, но даже со слабым знанием самого простого счетоводства и с нарушением коренных оснований, требующих ясности, полноты и верности записей. Кроме того, в банке не существовало никаких инструкций для служащих, вследствие чего заведующие отделами не имели правильного понятия о своих обязанностях и вступали между собою в бесконечные пререкания, доходившие до ссор и всяких дрязг. Определенных дней для заседаний правления не было, и члены правления часто совсем не являлись в банк, так что приходилось разыскивать их по городу для подписания какой-нибудь нужной бумаги.

Ссуд закладными листами банка выдано на 15 миллионов 120 тысяч рублей. Наибольшая сумма выданных ссуд приходится на 1874, 1875, 1880 и 1881 годы, а наименьшая — на 1877 г. В отчете за этот год сокращение деятельности банка объясняется застоем в торговле и неблагоприятными политическими обстоятельствами, возникшими в предшествующем году и вызвавшими понижение цен на закладные листы вследствие недостатка в свободных капиталах.

Факты, обнаруженные следствием, устанавливают, что по операции ссуд правление банка неоднократно допускало крупные нарушения Устава и неправильные действия по отношению к заемщикам; об интересах последних оно, по-видимому, мало заботилось и иногда заведомо обсчитывало их, а с другой стороны, не стеснялось оказывать льготы и делать прямые отступления от Устава для близких к нему лиц.

При правлении банка состояла оценочная комиссия, назначение которой заключалось в определении ценности закладываемых в банк имуществ на основании инструкций, утвержденных общим собранием. Но насколько оценка имений иногда бывала явно неправильна, можно судить по одному письму Алфимова, в котором сказано: «Последние журналы я взял обратно. Ужасно высоко ценили, должно быть, с ума сошли. Ценить десятину в Николаевском уезде Самарской губернии по 108 рублей невозможно, когда там высшая оценка была 12 рублей».

Приглашенные судебным следователем эксперты, основываясь на сведениях, извлеченных из подлинных дел и заслуживающих доверия документов, определили, что наличные средства Саратовско-Симбирского банка к 1 января 1882 г. оказались на 1 миллион 462 тысяч 857 рублей 80 коп. менее той суммы, какая должна бы быть по сравнении действительного прихода с действительным расходом. Исчезновение этой суммы эксперты прямо приписывают бывшим в банке злоупотреблениям, причем они делают оговорку, что если принять показываемый Борисовым по своему счету убыток от реализации закладных листов и начисленные им в свою пользу проценты, то сумма растраты уменьшится на 364 тысячи 160 рублей 6 коп. и, следовательно, составит только 1 миллион 98 тысяч 697 рублей 74 коп. По заключению же экспертов, командированных министром финансов, похищенная сумма достигает 1 миллиона 693 тысяч рублей.

Главнейшими причинами упадка дел банка, в постепенном их развитии, были следующие: а) хищение сумм; б) высокая оценка имуществ, принятых в залог; в) убытки от продажи таких имуществ и от неполучения по ним срочных платежей; г) отвлечение капиталов банка на биржевые предприятия уполномоченного члена правления Борисова; д) неправильная выдача дивиденда; е) оплата капитала и процентов по закладным листам, излишне выпущенным в обращение; ж) отвлечение капиталов на неизвестные надобности и на недозволенную правилами банка покупку от заемщиков закладных листов, назначенных им в ссуду. Все это прикрывалось неправильным ведением книг и счетоводства, подложным составлением годовых отчетов, утверждавшихся подтасованными общими собраниями акционеров и публиковавшихся к всеобщему сведению, а также и многими другими злоупотреблениями.

На вопрос о виновности подсудимый Алфимов, не признавая себя виновным, объяснил, что те 90 тысяч, которые он будто бы истратил из банковых денег на совершение на имя Томасова данной на Кано-Никольское имение, в действительности он расходовал отчасти из своих собственных средств, отчасти из залога Томасова, представленного им при торгах, и «только небольшую часть — из кассы банка». Отчеты подписывал, не зная о ложности помещаемых в них сведений; возможности существования подставных акционеров не допускает и, наконец, подписывая ложные ордера, он не знал, что они «заведомо ложны».

Подсудимый С. Борисов заявил, что он и не может считаться виновным в крахе банка и во всех тех непорядках и злоупотреблениях, которые привели к этому краху, так как, состоя лишь агентом банка и проживая в Петербурге, он не знал и не мог знать о положении дел банка, находившегося в Саратове, куда он приезжал на очень короткое время; а так как разборка дел по ссудной, например, операции, продолжалась несколько месяцев, то он не имел физической даже возможности делать распоряжения о назначении в продажу просроченных имений; поэтому предъявленное к нему обвинение, между прочим, в том, что он не делал распоряжения о назначении в продажу дома члена управы Лихачева, не имеет никакого основания. На вопрос о присвоении сумм банка, подсудимый отвечал: «Я не только не присвоил ни одной копейки, но сам дал банку более 400 тысяч рублей».

Подсудимые Коваленков, Якунин, Трухачев, Иловайский, Марциновский, Исаков, И. Борисов и Бок также отрицали свою виновность, утверждая, что если кто из них и делал что-либо противозаконное, то делалось это по приказанию правления банка или машинально, не давая себе отчета в совершенном.

Из свидетелей первым был допрошен Немировский, по заявлению которого прокурору и было возбуждено настоящее дело. В 1880 году к свидетелю явился почти не знакомый ему до того времени подсудимый Трухачев, бухгалтер Саратовско-Симбирского банка, и рассказал, что вследствие ссоры с членом правления банка Якуниным он должен будет оставить службу, и что другой член правления Борисов держит у себя на руках громадные суммы банковых денег и крайне неисправно присылает их банку, так что приходится неправильно показывать в банковых отчетах, вследствие чего он перестал даже подписывать отчеты, подавая в то же время заявления правлению с объяснением причин нежелания с его стороны давать свою подпись. «В тот же день,— говорит далее свидетель,— вечером ко мне приехал председатель правления Алфимов со своим племянником Боком и заявил мне, что Трухачев грозит им скандалом; при этом он уверял меня, что в банке все благополучно, что никакой недостачи сумм нет, а если и есть какие упущения, то только бухгалтерские беспорядки, в которых виновен сам Трухачев. Алфимов высказал опасение, что если Трухачев заявит прокурору или на общем собрании, то поставит всех в страшно затруднительное положение, почему и просил меня как-нибудь уговорить Трухачева, подтвердив, что вся история вышла из-за ссоры с Якуниным». «За что же меня-то губить!» — прибавил он в заключение.

Зная Алфимова за человека, не способного к растратам, и питая к нему полное доверие, свидетель дал обещание исполнить его просьбу и подействовать на Трухачева. Через некоторое время Немировский встретился у некоего Дыбова с Борисовым, который стал посвящать его в тонкости банковского дела в течение долгих часов, говорил, что у них в банке не бухгалтерия, а «каша», смеялся над Трухачевым, доказывая, что он ничего не понимает в бухгалтерии. Пререкания и недоразумения с Трухачевым Борисов приписывал покупке у Трухачева дома. Впоследствии дело это уладилось, и дом Трухачева был куплен Исаковым, а имевшиеся у Трухачева копии разного рода были переданы на хранение свидетелю ввиду того, что правление не хотело, чтобы они хранились у Исакова. В мае председатель оценочной комиссии Жедринский сообщил свидетелю, что Борисову хотят выдать дополнительную ссуду под Кано-Никольскую дачу, оценивая ее очень дорого. «Я посоветовал не подписывать оценки и затем уехал из Саратова. Когда я вернулся, то в городе уже ходили слухи, будто бы я потушил какое-то дело в банке; ко мне стали присылать анонимные письма крайне странного и обидного для меня содержания. Одновременно с этим у меня было дело в Саратовском городском банке. Состоя гласным, я долго и упорно боролся, требуя назначения ревизии. Желая выйти из неловкого положения укрывателя, я советовался с многими лицами, и, между прочим, председатель общества взаимного кредита посоветовал мне потребовать ревизии Саратовско-Симбирского банка. Я обратился с этой просьбой к Коваленкову, указав ему даже лиц, которые могли бы быть избраны. Коваленков согласился, но через несколько дней сообщил, что уже намечены лица, которые будут избраны в ревизионную комиссию. Это были все безличные личности. Из этого я заключил, что в банке имеются действительные злоупотребления. Я приобрел акции, чтобы на собрании иметь право голоса. Обыкновенно собрания длились недолго, минут 15—20. Поэтому когда я, напившись чаю в другой комнате, вошел в залу, то застал уже начало заключительной фразы: "Угодно ли собранию утвердить?.." Я попросил слова и прежде всего потребовал избрания секретаря, но мне в этом отказали; я просил занести мое заявление в протокол, но мне ответили, что протокол обыкновенно составляется после». Затем свидетель пытался делать заявления, но ему не давали возможности высказаться и, наконец, ввиду его настойчивости поставлен был вопрос, угодно ли слушать заявления Немировского. Причем, так как большинство акционеров были подставные, то ответ последовал отрицательный, вследствие чего у свидетеля сорвалась фраза: «Не лучше ли, господа, нам самим ревизовать себя, чем предоставлять это делать прокурорскому надзору?» На другой день слух об этом разошелся по городу и дошел до прокурора, по совету которого свидетель затем подал письменное заявление. По делу с Трухачевым свидетель получил 500 рублей вознаграждения от него, но от вознаграждения со стороны Борисова и Алфимова отказался. Далее Немировский дал в нескольких словах беглую характеристику подсудимого Борисова, Алфимова и Коваленкова: Борисов, судя по его акционерной и биржевой деятельности, весьма способный финансовый делец; Алфимов, которого он знает с 1866 года, всегда казался ему безусловно честным человеком, не способным на сознательно недобросовестные поступки; жил он в последнее время довольно широко, но нельзя было думать, что для этого он пользуется банковыми деньгами, так как он получал очень хорошее жалованье. Коваленков — прекрасный, добрый человек, но не способный к серьезному труду; он прожил миллионное состояние и сам ничего не имеет, а другие составили себе около него порядочные состояния. Друзьям, знакомым и даже незнакомым он никогда не мог отказать в деньгах и отдавал последние.

По поводу показания Немировского присяжный поверенный Пржевальский выяснил, что подсудимый Борисов с формальной стороны был прав, не допуская делать заявления на собрании акционеров, так как по Уставу каждый акционер должен делать свои заявления правлению за неделю до собрания.

Подсудимый Борисов, указав на то, что Якунина он старался провести в состав банка с целью поставить дела банка в надлежащее положение, и что сам он не нуждался в комиссионной деятельности для Симбирского банка, которая сильно мешала только его личным делам, рассказал затем, что об истории с Трухачевым он узнал еще в Оренбурге, но не придавал ей серьезного значения. По приезде в Саратов узнал, что в этом деле принимает участие Немировский, с которым он не был знаком. Обратившись за разъяснениями к Дыбову и получив в ответ: «Да просто с вас хотят содрать», подсудимый решил переговорить с Немировским, но эти переговоры ни к чему не привели, закончившись таким эпизодом: однажды к С. Борисову, по его словам, приехал Немировский и предложил как-нибудь окончить трухачевское дело, говоря, что иначе Трухачев, как человек злой, уже ранее грозивший скандалом, может заявить прокурору. Борисов ответил, что этого он не боится, но Немировский, указывая, что разоблачения бухгалтера могут повредить делу и вызвать в городе всевозможные слухи, предложил лучше уплатить Трухачеву за его молчание. На вопрос, сколько же, Немировский отвечал, что, по его мнению, достаточно будет ста тысяч рублей. «В ответ на это,— говорит Борисов,— я расхохотался и заявил, что на этой почве мы не сойдемся. Так мы и расстались».

По просьбе Немировского был предложен остальным подсудимым вопрос, рассказывал ли когда-нибудь Борисов о требовании свидетелем денег? Все подсудимые ответили, что никогда ничего подобного не слышали. Но затем после некоторого колебания подсудимый Якунин заявил, что ему Борисов действительно говорил об этом. Сам же Борисов дал уклончивое объяснение, почему он не заявлял об этом во время предварительного следствия и только теперь, по прошествии многих лет, впервые заявил.

Допрошенный в качестве свидетеля председатель вновь сформированного после начатия следствия правления Саратовско-Симбирского банка И. П. Дараган показал, что при приведении в известность истинного положения дел банка приходилось составлять баланс не по книгам банка, которые оказались в страшном беспорядке, а по документам и подлинным делам, причем обнаружилась масса нарушений и отступлений от Устава. Но злоупотреблений, допущенных Якуниным, он не заметил.

Свидетель Чиж, бывший правитель дел банка, ныне хозяин комиссионной конторы в Саратове, участвовал в акционерных собраниях, хотя акций не имел и даже ни от кого их не получал. Как он, так и другие служащие, не исключая даже писцов, получавших 25 рублей жалованья в месяц, участвовали в собраниях «по назначению правления». Там они вершили дела: рассматривали отчеты, доклады, баллотировали и прочее. Прений свидетель не слыхал, голос подавал согласно с большинством. Особых приказаний, кого избирать, что утверждать, не было. Относительно Трухачева свидетель думает, что денег у него не могло быть: они занимали друг у друга небольшими суммами. Дом Трухачев купил себе через год с лишним после приезда в Саратов за 16 тысяч рублей. Потом давал кому-то под закладную 25 тысяч, которые, как рассказывал сам Трухачев, пропали, так как были даны несовершеннолетнему. В банке Трухачеву верили; он же составлял отчеты, но чтобы отказывался подписывать их, об этом свидетель не слышал. С Лихачевым действительно был случай, что он не хотел подписать отчет. Чеки выдавались сначала за одной подписью председателя и у него же хранились, а при Якунине стали ставить две подписи и сохранять чеки в кассе.

Свидетель Власов отозвался о Борисове как человеке очень деятельном, постоянно заботившемся о пользе банка. Свидетель до последней минуты не знал о расстроенном положении дел банка; почти накануне краха Борисов не желал продавать имевшиеся у него акции, хотя известный биржевик Евдокимов предлагал ему купить всю партию с небольшой уступкой против курса. В Петербурге Борисов занимал выдающееся, блестящее положение, будучи знаком со всеми министрами и крупными финансистами. По словам Власова, с переходом в руки Борисова управления Петербургско-Тульского земельного банка дела последнего достигли блестящего положения и цена акций его повысилась с 235 рублей до 460. Далее Власов заявил, что в общих собраниях акционеров он участвовал очень редко, выдавая доверенности на право голоса другим лицам, нередко по указанию Борисова, но имеющаяся в деле и подшитая к препроводительному письму Борисова доверенность от имени свидетеля подписана не его рукой. Когда стороны хотели задать свидетелю некоторые вопросы с целью разъяснения этого обстоятельства, председательствующим был объявлен перерыв заседания, но в это время защитник С. Борисова присяжный поверенный Пржевальский, обращаясь к господину прокурору, указавшему на то, что эта доверенность с подложною подписью подшита к письму Борисова, писанному на его бланке уполномоченного банка, произнес: «Подшивка ничего не означает, следственная власть могла какие угодно бумаги подшить к делу». Господин председатель, повысив голос, сказал, что видит в этом оскорбление судебной власти со стороны защитника, поэтому делает ему замечание и предваряет, что в случае повторения прикажет удалить защитника из залы. Господин Пржевальский в свою очередь заявил, что ввиду такого к нему отношения председателя он не может далее продолжать свои обязанности и отказывается от защиты.

Подсудимый Борисов просил отложить разбор дела, так как вследствие происшедших недоразумений между его защитником и председателем он лишается защиты, в которой особенно нуждается ввиду сложности дела и ввиду сыплющихся на него все новых и новых обвинений; сам он защищаться не может, а другого защитника не имеет.

Суд отказал в этом ходатайстве, и заседание продолжалось. Таким образом, подсудимый Сергей Борисов оставался некоторое время без защитника, пока в одно из следующих заседаний господин председатель не увидел в публике Пржевальского и пригласил его объясниться, причем Пржевальский заявил, что он вовсе не имел намерения оскорбить судебную власть, а указал на возможность механического и случайного подшитая одной бумаги к другой. Этим инцидент был исчерпан, и Пржевальский занял свое место защитника.

Свидетель Девин, бывший конторщик Саратовско-Симбирского банка, помогал судебному следователю отсчитывать и прошнуровывать книги, когда следственная власть явилась с обыском в банк. Когда свидетель собирался идти домой, то увидел в прихожей на «конике» ворох книг, по-видимому, бухгалтерских, которые сторож увязал в рогожу и вынес на извозчика. Затем на этого извозчика сел бухгалтер и уехал куда-то. Далее Девин рассказал такие факты: когда в банке стал известен отказ Сената в прекращении следствия по настоящему делу, подсудимый Исаков воскликнул: «Ну, наше дело плохо! нужно теперь сговориться, что показывать у следователя». Это слышали, кроме свидетеля, Чиж, Ионов и другие из канцелярии. Однажды Девина позвал к себе поверенный банка Молитев и сказал при Пономареве: «Борисов велел вам сказать, что если вы покажете у следователя взятку в 30 тысяч рублей, то вас за это вознаградят»; то же он поручил передать и другим служащим. Дальнейшие показания свидетеля подтвердили уже известные обстоятельства относительно Трухачева, подставных акционеров на собраниях, распределения акций между служащими и прочее.

Свидетель Пономарев не подтвердил ссылки на него предшествующего свидетеля и дал пространные объяснения относительно стоимости Кано-Никольского имения, оценив его в 5 миллионов рублей.

По словам свидетеля Чекмарева, служившего в банке и давшего обстоятельные разъяснения относительно делопроизводства и составления собраний из подставных акционеров, никто из членов банка никогда не заглядывал в кассовые книги, да и заглядывать незачем было, так как кассовые книги не могли дать никакого понятия о состоянии наличности кассы: «Касса была сама по себе, а книги — тоже сами по себе». Всею денежной частью заведовал Алфимов; имея в руках чековые книжки, он мог брать с текущих счетов сколько угодно денег, так как чеки до вступления в банк Якунина отправлялись с одной подписью председателя, и другие члены ничего не знали о получении той или другой суммы. Кассовые книги кассир вел на основании ордеров бухгалтерии, наличность же кассы ежедневно проверялась по особым рапортичкам, которые кассир представлял в правление. Деньги выдавались даже в отсутствие правления. Часто в кассе получались ордера по таким операциям, которые в действительности не производились; в кассовую книгу вносились не только те операции, которые производились в Саратове, но и такие, которые производились агентами банка вне Саратова. При таком порядке ведения дел, по мнению свидетеля, кассир весьма легко мог делать хищения, особенно если войдет в стачку с бухгалтером.

Свидетель Иловайский, сын подсудимого Иловайского, служил в банке, и некоторое время — в отделении отца, в кассе. Не имея акций, участвовал в общих собраниях акционеров; фиктивным акционерам правление давало записки, кого выбирать. Свидетелю случалось делать и переводы, но больше закладных листов, потому что денег в кассе было мало. Далее свидетель рассказал историю с распиской Борисова, подлинность которой последний отрицает: при отъезде из Саратова Борисову понадобились закладные листы для выдачи ссуды Соколовскому, которые и были выданы ему из кассы, но во избежание длинной процедуры с написанием ордера и соблюдением всех формальностей свидетель написал расписку и отнес ее для подписи Борисову в квартиру Алфимова, где Борисов и подписал ее карандашом, висевшим на часовых брелках; когда же кассир не удовлетворился такой подписью, то Борисов спустился в кассу и там навел подпись чернилами. При выдаче этой расписки (на 5 тысяч 700 рублей) были Алфимов, Исаков и др.

Управляющий Саратовским отделением Волжско-Камского банка Васильев, дав объяснения о сношениях своего банка с Саратовско-Симбирским, согласные с показаниями Борисова и других подсудимых, отозвался затем об Алфимове, Трухачеве и Иловайском, что они жили не по своим средствам. «Я получаю в год 12 тысяч, проживаю 7—8 тысяч, но стеснялся принимать Алфимова — так богато он жил. Исаков человек скромный, честный, аккуратный, но бедный, нуждающийся; он все свои деньги прожил в Саратовско-Симбирском банке. Якунин — образцовый банковский реформатор. Борисов — бесспорно, умный, бесспорно, финансист. У него один недостаток: он принадлежит к числу людей, которые могут создавать идеи, проекты, но приводить их в исполнение — нет, ибо работать в деталях он не может, это для него слишком мелко...» Свидетель принимал участие в торгах на Кано-Никольское имение тем только, что был там по чьей-то просьбе для счета, как и другой свидетель, Лызлов.

Молитов, отрицая показание Девина относительно взятки в 30 тысяч, рассказал, что он часто ездил по поручению в Кано-Никольское имение, получая на расходы по этим поездкам обыкновенно от Алфимова, а однажды и от купца Томасова, на имя которого было приобретено это имение на торгах. По мнению свидетеля, удельное ведомство не купило Кано-Никольского имения не вследствие малоценности его, а по иным причинам: Россия в то время была накануне войны, у удельного ведомства не было свободных денег, имение не имело оброчных статей и проч. Само по себе имение Кано-Никольское весьма доходное, но требует предварительно затраты больших капиталов.

Князь Еникеев засвидетельствовал как один из заемщиков банка, что до вступления в правление банка Якунина им, заемщикам, предоставлялись различные льготы, со вступлением же Якунина все льготы прекратились.

Бывший член ревизионной комиссии купец Китаев, некогда богатый землевладелец, а ныне, после продажи с молотка его имения, стоившего до 100 тысяч рублей, почти нищий, дал следующее показание: «Как только-с они (т. е. Алфимов; здесь по возможности приводится речь свидетеля в оригинале, ввиду ее своеобразности и принимая во внимание, что свидетель был членом ревизионной комиссии банка) приехали, так сейчас в доме Слепцова остановились; у них совершенно ничего-с не было, можно сказать, в одном фраке прибыли, а затем годика два прожили — хорошие суммы проживать начали, тысяч по 30 в год; сегодня пирушка, завтра пирушка; сегодня пикник, завтра пикник, ну, деньги-то и выходили, а получали-то всего 7 тысяч. Ведь они что делали? У них такая лодка была на полозьях, запрягут лошадей и пойдут компанией кататься по городу, а лошадям-то лисьи хвосты понавешают; уху, раков на шампанском варили, купались, можно сказать, в шампанском!.. А откуда деньги-то явились?.. А вот, примерно, я вам скажу: теперича я членом ревизионной комиссии был, по 500 рублей в год получать должен был, а они-с мне за все три года всего 250 рублей выдали; или — имение у меня было заложено за 88 тысяч, пожелал я взять добавочную, а уплатить прежнюю-то ссуду денег не случилось, я и выдал Алфимову векселей на 105 тысяч рублей, вроде, значит, обеспечения, а как добавочную получил 7 тысяч 500 рублей, за комиссию уплатил, в чем и расписку мне выдали, векселя же и до сих пор мне не возвратили. Теперича я так живу, средств лишился собственно через них: надо было мне платить процентов 4 тысячи 800 рублей, денег-то не было, так я к Алфимову 2 пуда серебра принес, да сколько бриллиантов и других вещей, чтобы, значит, не продавали имения-то; а они все-таки продали и деньги в недоимку поворотили, вещи же у Алфимова остались, я из них и десятой доли не получил». На вопрос защитника подсудимого Алфимова господина Блюмера: «Сами-то вы эту уху на шампанском изволили кушать?» — свидетель отвечал: «Нет-с, не кушал: я из природной водицы ушицу кушаю, а это вот они (подсудимые) изволили кушать!» Относительно своего членства в ревизионной комиссии свидетель сообщил, что он как человек темный, необразованный, больше на счетах считал, чем в дело вникал: на счетах он может хоть миллион сосчитать. Членам комиссии, бывало, принесут разные книги, они и подсчитывают итоги. «Господин Фойман, действительный статский советник, они больше меня понимают, ну, они по книгам-то просматривают, а я, значит, на счетах-то итоги прокладываю, и все верно выходило. Баланцы всегда по странице проверяли».

Член Саратовской губернской управы Аничков, бывший поверенный банка, бывал членом ревизионной комиссии и постоянно все находил в порядке. Когда состоял в ревизии, то поверенным банка не был, а был «свободным гражданином». О злоупотреблениях никогда не подозревал даже, да и теперь не знает, в чем, собственно, обвиняют подсудимых. Балансов и ордеров сам свидетель не проверял, а проверяли ли другие, не знает. Аничков, имея собственное имение в Оренбургской губернии и понимая ценность тамошних земель, уверяет, что Кано-Никольская дача — золотое дно; она стоит гораздо дороже, чем выдано за нее в ссуду саратово-симбирским банком.

Свидетель Апухтин с 1876 года служил в банке поверенным по оценочной комиссии, но занимался также и по другим делам; вел, между прочим, книгу заемщиков. Некоторый порядок в банке стал водворяться со вступлением в правление Якунина, но о злоупотреблениях свидетель ничего не знал до последнего времени. Распоряжений Борисова по банку не было. Отчеты составлял бухгалтер. Закладные листы пересылались из Петербурга в Саратов различными способами, чаще по почте, а иногда и с «оказией», через знакомых; однажды партию закладных листов привезла дочь Алфимова, по мужу Аничкова, и передала их отцу. Улучшения в банке, введенные Якуниным, касались многих сторон; между прочим, им были приглашены агентами банка лица вполне благонадежные, притом они были под контролем правления Саратовского банка, и их оценки имений проверялись в оценочной комиссии. По словесному приказанию Якунина ордера не составлялись. Свидетель ездил в Кано-Никольскую дачу с поручением наложить арест на имение Борисова, но оказалось, что на заготовленные лес и дрова уже был наложен арест кем-то другим, а мебель в доме была продана. Затем свидетель подробно изложил проект Шатова относительно эксплуатации Кано-Никольского имения. Шатов обязывался ежегодно вырубать в имении не менее 900 и не более 1200 десятин леса, уплачивая за каждую десятину 65 рублей. В случае меньшей вырубки он должен был платить все же за 900 десятин, а за каждую десятину свыше 1200 — по 100 рублей. Доход этот покрывал бы платежи по имению, за исключением однопроцентного государственного сбора.

Свидетель Очкин выяснил, как поступал банк в случае невзноса заемщиками срочных платежей. Свидетель вносил проценты по заложенным имуществам 7 тысяч 200 рублей и до вступления в банк Якунина пользовался льготами, вносил, например, половину следуемых с него денег, и его имение исключалось из публикации. Потом этот порядок изменился: деньги с него брали, но из газетных объявлений не исключали и брали еще деньги за эти объявления, что удостоверяют сохранившиеся у него квитанции банка: в 1881 году за полугодие взято с него 89 рублей 10 коп., в следующем году — за одно полугодие 60 рублей, а за другое 75 рублей, тогда как в 1883 году — всего 35 рублей, так как делами банка ведало уже казенное управление.

Сторож Синин по приказанию Трухачева прятал какие-то книги в подвал дома, занимаемого банком. О том, что Марциновский увозил книги из банка, как показывал это Девин, свидетель ничего не знает.

Свидетель Смирнов, служивший в конторе у Агафонова, показал, что контора покупала закладные листы Саратовско-Симбирского банка. Происходило это обыкновенно так: контора условливалась в цене (по большей части со скидкою 1 процент с курса) с желающим купить закладные листы, свидетель отправлялся в Саратовско-Симбирский банк, вносил деньги и получал листы. Эта операция давала в год приблизительно тысяч 100.

Свидетель Гаврилов исполнял в банке самые разнообразные обязанности: он был и артельщиком, и простым рассыльным, поил служащих чаем, получал деньги с почты и сдавал кассиру без всякой расписки, получал и по чекам, и притом через его руки проходили весьма большие суммы. Лично от Алфимова поручений ему не давалось.

Протокол обыска кабинета Алфимова свидетельствует, что подлинного отчета правления Саратовско-Симбирского банка за 1874 г. и подлинных заявлений бухгалтера Трухачева по поводу неправильности в отчетах не найдено. Объяснительные же записки Трухачева, по его словам, поданные им в правление, гласят: объяснительные записки к отчету за 1875 г.: «Отказываясь от подписи отчета по тем же причинам, кои мною указаны в записке моей по отчету за 1874 г., я считаю нравственной обязанностью указать в 1875 г. на отсутствие представления отчета в денежных суммах, а равно листах Борисовым, а также и на неправильности составления им отчета: 1) Складочный и запасный капитал. Нет данных... 2) В отчетном году показано в числе выданных в ссуду излишне выпущенные листы, находящиеся у Борисова — 21 тысяча 300 рублей, а всего с прежде показанными — 143 тысячи рублей, с них излишне показаны проценты на эту сумму. 3) Неправильно исчислен расход на жалованье и весь расход на ежегодный взнос. 4) Фиктивная продажа имения Загряжского. 5) Пропажа перед продажей имения Загряжского всего дела, а равно самый расход по переукреплению имения — 120 тысяч 370 рублей 69 коп. 7) Нет отчета принятым листам на комиссию: в 1875 г. принято 2 миллиона 201 тысяча 700 рублей, из них 21 тысяча 300 рублей излишне выпущены; отчеты по этим листам не представлены Борисовым. 8) Исчисление процентов по текущим счетам и процентов по процентным бумагам сделано Борисовым самопроизвольно, вследствие чего составлен весь отчет неправильно и отчислен дивиденд неправильно».

По поводу этих записок подсудимый Борисов высказал, что они никогда не подавались в правление, а сочинены Трухачевым позднее, все в одно время, на что указывает то, что, например, в заявлении 1875 г. Трухачев говорил о фактах, относящихся только к 1876 году (продажа Кано-Никольского имения).

Из протокола осмотра книги «счет Борисова» и других документов видно, что книга «счет Борисова» представляет ряд заметок для памяти (с 1874 г. по 12 ноября 1880 г.); оказывается, что общий итог всех сумм, выданных Борисову, и вообще показанных расходов за его счет равняется 9 миллионам 112 тысячам 347 рублям 32 коп., а общий итог сумм, полученных от Борисова или за его счет от других, равен 3 миллионам 764 тысячам 261 рублю 84 коп.

Из справки кредитной канцелярии относительно количества выпущенных закладных листов Саратово-Симбирского банка оказывается, что их было выпущено в обращение на сумму 9 миллионов 996 тысяч рублей; из них не обеспеченных никаким залогом — 486 тысяч и 1 миллион 500 тысяч рублей — обеспеченных имуществами, оставшимися за банком. Общий убыток — 1 миллион 778 тысяч рублей. Прочитаны некоторые показания неявившихся свидетелей, ничего нового не представляющие. Заслуживает внимания письмо Дмитрия Алфимова к брату, подсудимому Алфимову, заключающее жалобы пишущего на тяжелое материальное положение; затем, другое письмо, написанное, по-видимому, подсудимым Алфимовым на клочке бумаги: «Якунин выставился во всей своей красе, он таким себя обрисовал, что вы представить себе не можете. Куда бы ни шло, если бы он действовал против меня: во мне он всегда встречал препятствия его отношениям к служащим; но он начал действовать и против Борисова, который не только вывел его в люди, но и дал хорошее жалованье в 15 тысяч рублей: 7 тысяч из банка, 5 тысяч за верховный надзор по Кано-Никольскому имению вместо получаемых вами 3 тысяч рублей и три тысячи из своего жалованья с Саратовской дороги. Что же он делает? Сошелся с Дараганом, раздули все дело, вывели убытки, не только настоящие убытки, но и будущие».

Из прочитанной купчей, совершенной нотариусом Дыбовым на дом Трухачева, и из объяснений последнего выяснилось, что хотя купчая и совершена на 11 тысяч рублей, но в действительности банк уплатил ему 46 тысяч. Далее, интересны два письма к Борисову: одно, писанное Алфимовым 2 ноября 1880 г., другое Исакова. Алфимов пишет: «Дело с Трухачевым едва не расстроилось; он было на попятный двор и все благодаря действиям Якунина и умнейшего Исакова. Их ведение дела страшно возмутило Немировского и даже Дыбова, которые приезжали ко мне и просили кончить дело, не дожидаясь распоряжений Якунина, уехавшего и отдавшего строгое приказание не выдавать денег до утверждения купчей и расписки в получении всех денег. Затем, опять-таки благодаря глупости Исакова, отказавшегося принять от Трухачева документы под расписку, он переслал их в правление через нотариуса. Должен предупредить тебя, что на (бранное слово) Исакова ходят в городе векселя и легко могут быть протестованы; тогда неминуемо будет арест дома. Дыбов советовал обеспечить как можно скорее закладной... Немировский говорил мне, что Трухачев более всего озлоблен на Якунина, и клялся, что он все употребит, чтобы вредить, и даже грозил, что при встрече не ручается, что он его не изуродует». В письме Исакова говорится, главным образом, о денежных затруднениях; автор письма неоднократно обращается к Борисову с просьбой о помощи, высказывает желание свидания, чтобы основательно переговорить о ссуде; затем упоминает о «шайке мошенников, не дающих покоя банку».

По вопросу о том, поступали ли отчеты от Борисова, свидетель Чиж удостоверил, что до Якунина таких отчетов не поступало, по крайней мере, свидетель их не видел. Это подтвердилось и осмотром реестра входящих бумаг, где только за 1881 год записан отчет Борисова. Однако при этом выяснилось, что бумаги и письма, посылавшиеся на имя председателя Алфимова, в реестре не записывались, поэтому, по словам Борисова, и нет его отчетов в реестре за время до вступления в банк Якунина, сделавшего распоряжение все деловые бумаги направлять в правление, вследствие чего в 1881 году его отчет значится по реестру.

В прочитанном показании неявившегося акционера Лаврова, потерявшего на акциях Саратовско-Симбирского банка значительную сумму, говорится, что с Алфимовым свидетель познакомился через Мясоедова, от которого постоянно слышал также и о Борисове. Польстившись на хороший дивиденд, Лавров приобрел акций Саратовско-Симбирского банка на 18 тысяч 365 рублей и в том же году узнал о «расхищении банка, о воровстве, произведенном Алфимовым, Борисовым и другими лицами». Не веря слухам, свидетель отправился к Борисову, у которого нашел роскошную обстановку; Борисов заявил, что о расхищении он знал раньше и хотел всю похищенную сумму пополнить; рассказал, что Трухачева подбил Немировский отдать доказательство злоупотреблений, что Трухачеву было уплачено за молчание 8 тысяч рублей. Потом оказалось, что сам Борисов свои акции Саратовско-Симбирского банка успел продать. В конторе «Юнкер» свидетель слышал, что жена Борисова продала движимого имущества из квартиры более, нежели на 100 тысяч рублей.

Оглашен протокол собрания акционеров, в котором обсуждалось предложение лесопромышленника Шотта о сдаче ему Кано-Никольского имения за 76 тысяч рублей с правом рубки не более 1200 десятин в год по выбору и усмотрению его; собрание постановило предоставить особой комиссии решить в принципе вопрос, как поступить с Кано-Никольской дачей, возложив на эту комиссию и заведование ею. Свидетель Шихов при этом заметил, что Шотт дал бы и 100 тысяч, даже при сплошной вырубке, а не по выбору, как это свидетелю хорошо известно, так как Шотт приглашал и его в компанию.

Ряд лиц свидетельствуют относительно образа жизни Сергея Борисова, вначале, приблизительно до 1872 года, весьма скромной, а затем слишком роскошной; так, по удостоверению свидетеля Гана, осенью 1880 года Борисов занимал квартиру в 3 тысячи 480 рублей в год.

Борисов по этому поводу объяснил, что до 1880-х годов, как видно из записной книги его жены, он проживал в год по 12—14 тысяч, а когда его падчерица вышла из института, он счел нужным вести более роскошную жизнь, тем более, что не стеснялся в средствах, получая жалованье за службу в банках до 25 тысяч рублей в год; кроме того, от отца он получил 100 тысяч рублей, а жена его имела имения.

Далее, удостоверен факт передачи Алфимовым после истории с Трухачевым своего завода на имя жены; из счета затрат, произведенных подсудимым на этот завод, видно, что в 1882 году им было затрачено около 70 тысяч. При обыске в квартире Алфимова был найден пустой денежный конверт на 39 тысяч рублей, помеченный штемпелем 7 декабря 1878 г.; эти деньги в кассовую книгу не записаны. Алфимов объяснил, что он действительно получил с почты 39 тысяч закладными листами, которые и раздал заемщикам.

Относительно подсудимого Иловайского прежде всего были оглашены 5 квитанций, удостоверяющих получение им страховых денег, оказавшихся незаписанными на приход. Свидетель Ефимов в письменном показании, данном судебному следователю, рассказывает, что однажды, придя часов в десять в банк, он застал там, кроме Иловайского, и сына его Николая, занимавшегося в другом отделе и обыкновенно приходившего не особенно рано. Старик Иловайский сообщил свидетелю, что только что получала деньги по купонам молодая хорошенькая барыня. Когда затем пришел на службу Исаков, Николай Иловайский подал ему счет с купонами, причем Исаков сделал ему замечание, зачем он сам пробил купоны; спустя несколько дней опять повторилось то же, после чего Николай Иловайский был переведен в канцелярию, а потом уволен совершенно. В разъяснение этого Исаков рассказал следующее:

«Когда в первый раз Николай Иловайский подал мне счет с пробитыми купонами на сумму около 800 рублей, я подписал счет, сделав ему замечание. Когда же он подал мне через несколько дней другой счет, то я хотя и подписал его, но начал сомневаться в действительности купонов. Я донес правлению и велел принести мне эти купоны. Рассматривая их, я заметил, что купоны эти были пробиты уже прежде, и по всей вероятности, в конторе Мейера, имевшей для пробивки купонов небольшую машинку, а затем на первоначальные отверстия была наложена машинка Саратовско-Симбирского банка. Я стал узнавать, кто такая та особа, которая получила по этим купонам деньги; оказалось, что это г-жа Асанова, певица одной гостиницы, где Николай Иловайский чуть не ежедневно проводит вечера. Вот эта-то хористка и приезжала со своей подругой Грушей в банк рано утром и получала от Иловайского деньги за купоны».

По показанию Москвитинова, подсудимый Исаков закладывал однажды в конторе Печенкина тиражный закладной лист, от оплаты которого Иловайский отказался.

Свидетель Маслов, имение которого было заложено в Саратовско-Симбирском банке, показал, что платежи, как за первую, так и за вторую половину 1880 года им были посланы на имя его знакомого Трухачева, бухгалтера банка; квитанцию за первую половину он получил от Трухачева, за вторую же — нет. Когда Трухачев уволился из банка, то с Маслова потребовали уплаты за вторую половину; по предъявлении же им почтовой расписки в отсылке денег на имя Трухачева член правления Якунин объявил, что числящаяся за свидетелем недоимка будет снесена на убыток. На суде Якунин объяснил, что, узнав об этой утайке, он требовал от Трухачева объяснений, но тот наговорил ему только дерзостей, почему и был составлен протокол о его увольнении со службы.

Относительно Кано-Никольской дачи свидетель Загряжский показал, что из назначенной ему ссуды под это имение в 750 тысяч рублей он получил только 615 или 620 тысяч, а остальное пошло на разные вычеты; никакого аванса от Борисова он не получал и особых переговоров относительно залога ни с Алфимовым, ни с Борисовым не имел; впоследствии слышал, что Алфимов с Борисовым каким-то образом отстранили от участия на торгах посторонних лиц и предоставили совершить покупку Кано-Никольского имения Томасову, который передал его потом Борисову. Из других показаний и документов, относящихся к тому же вопросу, видно, что тотчас после выдачи ссуды Загряжскому начались хлопоты, чтобы обеспечить банк в получении платежей; поверенному банка Мелетеву было поручено подробно ознакомиться с положением дачи на случай затруднения со стороны Загряжского в платеже, тем более, что Загряжский сам телеграммой просил Алфимова принять на себя приискание покупщиков на имение.

Вследствие непоступления платежей Кано-Никольское имение было назначено в продажу на 14, а затем на 29 января.

Из показаний Плотникова выяснилось, что с Томасовым, для которого он купил имение на торгах, он лично не был знаком, задатка 82 тысячи 655 рублей не вносил, а участвовал в торгах по просьбе Алфимова.

На торговом листе имеется надпись, удостоверенная одним Алфимовым, что имение осталось за Томасовым, и деньги 82 тысячи 655 рублей 10 коп. приняты. Относительно этих денег Алфимов заявил, что кассир передал их Иловайскому в запечатанном конверте как залог Томасова по покупке. Иловайский, подтверждая это, добавил, что Алфимов, передавая конверт, приказал хранить его, не распечатывая. Потом сумма эта была записана по рапортичке на приход, а после 11 мая списана в расход выдачей Алфимову. По поводу этого пакета над Иловайским смеялись служащие, что он принял и хранит пакет не с деньгами, а с газетной бумагой.

Из показания Синельникова видно, что между ним, Борисовым, Томасовым и Алфимовым, по доверенности дочери его Аничковой, предполагалось образовать товарищество для эксплуатации Кано-Никольской дачи. Договор был заключен, но дело не состоялось.

По условию Томасова с Борисовым, которому первый поручил продажу Кано-Никольского имения, в случае продажи имения дороже 10 рублей за десятину половина излишка должна поступить в пользу Борисова; а условием Томасова с Синельниковым определялось, что при продаже от 10 до 12 рублей за десятину последний получает за комиссию 10 процентов. Кроме того, тогда же Томасов заключил другое условие с Борисовым, по которому обязывался: 1) без согласия Борисова не продавать имения дешевле 2-х миллионов рублей; 2) выдать Борисову доверенность на получение денег от покупателей и на распоряжение ими сообразно соглашению; 3) уплатить Борисову из продажной суммы 273 тысячи 456 рублей, уплаченных им банку в счет срочных платежей по имению, за совершение данной и пр.; 4) уплатить Борисову 6 тысяч рублей в возврат залога по поставке дров; 5) Гельту — 5 тысяч рублей на поездки и по 5 тысяч рублей в год за ведение дела по имению; 6) уплатить инженеру Вейценбрейфу 3 тысячи и Томасову удержать 8 тысяч израсходованных на имение. Вырученная за сим сумма считается чистой прибылью и из нее 20 частей должно было поступить Борисову, а по две части Томасову и Гельту. Этот договор и черновик его были писаны рукою Борисова, а копия его оказалась у Алфимова.

Весь этот проект не удался, равно как и другая попытка — сбыть дачу удельному ведомству. После этого решено было перевести имение на имя Борисова, и 8 января 1888 г. [9] была совершена купчая крепость с переводом долга банку в количестве 755 тысяч 24 рубля 74 коп. Покупая имение, Борисов выдал правлению банка обязательство в том, что после совершения купчей крепости он должен уплатить банку в течение 9 лет 1 миллион 250 тысяч рублей сверх платежей по ссуде в 780 тысяч рублей.

Обязательство это, по заявлению Алфимова, Борисов выдал добровольно, но правлению не было сказано о нем.

По вопросу о составлении общих собраний акционеров из подставных лиц нового ничего не выяснилось; факт вполне установлен, и его не отрицали подсудимые, объясняя только (Алфимов и Борисов), что составление таких собраний вызвано было не корыстными целями, а необходимостью: действительные акционеры никогда не собирались и не считали нужным участвовать в этих собраниях, потому их приходилось составлять из служащих банка, о чем хорошо знали все, не исключая самих акционеров.

Экспертам по сличению почерков Россову и Фрейману было предложено высказать свои заключения о подлинности подписей на расписке Борисова в 5 тысяч 700 рублей, которая, по словам кассира Иловайского, подписана сначала карандашом, а потом чернилами подсудимым Борисовым, что последний отрицает, и на двух доверенностях, Власова и Вейнберга. Эксперты нашли, что подпись на расписке бесспорно подложна, сведена сначала с подлинной подписи Борисова карандашом, а затем обведена чернилами дрожащей, неверной рукой. Также подложны и подписи на доверенностях, но в них никакого сходства с рукой Борисова, Алфимова, Коваленкова или Якунина не найдено.

После допроса экспертов продолжалось чтение документов и показания свидетелей. В числе документов оглашены, между прочим, следующие записки: 1) «сим удостоверяю, что я действительно должен в кассу 1 тысячу 1 рубль 5 коп., значащиеся в частной книжке кассира Иловайского. Член правления В. Тригоров. 23 августа». 2) «Авансом на поездку в Петербург получил 300 рублей. В. Тригоров. 9 октября 1874 г.». Такие же расписки в получении авансом имеются и от других лиц. Обнаружилось, что в марте 1874 года, т. е. в начале уже открытия действий банка, в кассе его не было денег, чтобы уплатить по ссуде Острожникова 5 тысяч рублей.

Оглашено производство об обыске в квартире Борисова в Петербурге и о взломе печатей, причем защитники возражали против такого оглашения, но суд, согласно с заключением представителя обвинения, оставил заявления защиты без уважения.

Наконец суд перешел к выслушиванию заключений экспертов по вопросу о положении дел банка и о правильности действий подсудимых с точки зрения ведения банковых дел. Прежде всего эксперты определили, что по изготовленному новым составом правления, избранным уже после возбуждения следствия, балансу на 1 мая 1882 г. дефицит показан в 1 миллион 723 тысячи 90 рублей 31 коп., излишне выпущенных закладных листов — 500 тысяч 325 рублей и произведенных по ним платежей, списанных в убыток — 162 тысячи 708 рублей 75 коп. В числе убытков банка, показанных по отчету на 1 июля 1882 г. в сумме 1 миллион 911 тысяч 764 руб. 61 коп., собственно убытка от имуществ, оставшихся за банком, не заключается; за этими имуществами по отчету числится капитального долга 313 тысяч 107 рублей 60коп. и недоимок 55 тысяч 300 рублей 63 коп., всего, следовательно, 368 тысяч 107 рублей 23 коп.; при продаже означенного имущества предполагалось к получению около 200 тысяч рублей.; таким образом, убыток ожидался в 168 тысяч 408 рублей 23 коп.

Отдельно по годам дефицит показан так:

За 1882 г. в сумме 1 миллион 752 тысячи 613 рублей 91 коп., за 1883 г.— 1 миллион 759 тысяч 844 рубля 81 коп., за 1884 г.— 1 миллион 125 тысяч 21 рубль 61 коп., за 1885 г.— 1 миллион 812 тысяч 470 рублей 11 коп.

Увеличение дефицита в каждом году эксперты объясняют, с одной стороны, увеличением убытка от имуществ, оставшихся за банком, а с другой, уменьшением поступления ежегодного процентного взноса. В 1884 г. незначительное уменьшение дефицита произошло от некоторых случайных причин.

Расходы по управлению в 1880 году равняются 70 тысячам 731 рублю 54 коп., а в 1882 г.— 79 тысячам 251 рублю 98 коп.

По поводу обязанностей кассира и бухгалтера эксперты высказались, что кассир не имеет права выдавать находящиеся у него на руках суммы без ордера или расписки даже председателю; он не обязан составлять ордера и делать записи в книгах по словесному приказанию председателя, если ему известно, что операции, относительно которой составляется ордер, на самом деле не было; в случае же, если бухгалтер после узнает, что сумма, о которой им составлен ордер, в кассу не поступила, то он должен уничтожить соответствующие записи и ордер.

Счета облигационного отдела об оплате срочных купонов и вышедших в тираж закладных листов не согласуются с действительностью: купонов по счетам показано более чем на 4 тысячи 392 рубля, а закладных листов оказалось в наличности: кредитных более чем на 3 тысячи рублей, а металлических — менее чем на 2 тысячи 625 рублей.

Рассмотрев по книге ссуд платежи по нескольким заложенным в Саратовско-Симбирском банке имениям, эксперты, между прочим, пришли к заключению, что по ссуде Амброзанцева счет Алфимова разнится от действительного расчета на 7 тысяч 517 рублей 50 коп., а по ссуде Трухачева платежей не поступало со времени разрешения ссуды (со второй половины 1876 года) до перехода имения в другие руки, т. е. до 1 июля 1879 года, когда Трухачевым была выведена справка, что на этом имении недоимок не числится.

По вопросу о прибыли от эксплуатации Кано-Никольской дачи и о распределении этой прибыли на основании договора с Томасовым эксперты показали, что, за исключением всех обязательных уплат, кроме расходов и жалованья Гельта, не поддающихся и приблизительному определению, остается чистой прибыли 495 тысяч 408 рублей 81 коп., которую предполагалось распределить между Борисовым, Томасовым и Гельтом. Из документов, относящихся к расходам на Кано-Никольское имение, и из сопоставления их с кассовыми книгами банка и рапортичками кассира видно, что Борисовым было внесено на Кано-Никольское имение всего 30 тысяч рублей, из которых 20 тысяч — для перевода в Саратовско-Симбирский банк; Алфимовым внесено 29 тысяч рублей, из сумм банка по переводам через другие банки 32 тысячи 107 рублей, и Гельтом и Томасовым на одну тысячу рублей — всего 92 тысячи 107 рублей. Чистая прибыль по эксплуатации дачи в отчете Гельта показана в 119 тысяч 448 рублей 85 коп. Имеющийся при деле счет Борисова показывает, что к нему поступил один лишь платеж по Кано-Никольскому имению, а именно 31 декабря 1879 г. в сумме 65 тысяч рублей, из которых переведено 22 декабря того же года в Саратове 50 тысяч рублей и внесено в учетно-ссудный банк на оплату металлических купонов 15 тысяч рублей. По книгам и отчетам нельзя заключить, чтобы не поступившие по имению платежи сносились в убыток банка. Относительно излишне выпущенных банком закладных листов эксперты удостоверили, что по 1882 год было получено из экспедиции заготовления государственных бумаг всего закладных листов на 15 миллионов 404 тысячи 925 рубля, выдано же в ссуде 14 миллионов 891 тысячу 625 рублей, следовательно, оставалось не выданным 513 тысяч 300 рублей, но сколько из них выпущено в обращение — определить нельзя, так как к 1 января 1882 г. в кассе банка оставалось закладных листов на 224 тысячи 225 рублей, в числе которых заключались и листы досрочного погашения.

Рассмотрение книг по досрочному погашению привело экспертов к заключению о невозможности определить, правильно ли сделаны в них записи; сличение же с выборками из дел о досрочном погашении показало, что только за 1878 год записи книг досрочного погашения не согласованы с записями в главной книге, да за 1880 год записи не согласованы по двум суммам. Далее усматриваются серьезные неправильности по ссудам Киреева, Ларионова и Теплякова, например, не списано в убыток 33 тысячи 574 рубля 72 коп., не изъяты из обращения подлежащие изъятию металлические листы на 122 тысячи 200 рублей, при перезалоге имения Теплякова из выданной ссуды 80 тысяч рублей не погашено листов на 38 тысяч 800 рублей, издержанных на погашение первоначальной ссуды; листы эти удержаны, но не уничтожены.

По отчетам банка, на уплату процентов по излишне выпущенным закладным листам отчислено: в 1883 г.— 32 тысячи 575 рублей 9 коп.; в 1884 г.— 33 тысячи 711 рублей 40 коп., в 1885 г.— 32 тысячи 14 рублей 50 к.

Что касается счетов подсудимого Сергея Борисова, то свидетель Чиж и подсудимый Алфимов удостоверили, что такие счета поступали в банк и передавались в бухгалтерию; бухгалтер же Трухачев категорически утверждал, что никогда никаких счетов от Борисова не получал, и он, составляя отчеты, оставлял пустые места, которые правление, а иногда и сам Борисов уже заполняли цифрами.

Эксперты, кроме г. Митаревского, признали, что Борисов остается должен банку 368 тысяч 700 рублей 92 коп. вопреки заявлению самого Борисова, подкрепленному представленным им счетом, что банк ему должен на 1 июля 1881 г. закладными листами 40 тысяч рублей и деньгами 34 тысячи 105 рублей 98 коп. Эксперт Митаревский пришел к заключению, что выводы прочих экспертов неправильны вследствие неправильности приемов исследования и сличения и вследствие принятия во внимание черновых счетов и других документов, на которых нельзя основывать серьезной экспертизы. По мнению г. Митаревского, банк должен Борисову около 390 тысяч рублей.

Судебное следствие было объявлено оконченным, и начались прения сторон.

Товарищ прокурора Судебной палаты Москалев в начале своей речи сказал, что Саратовско-Симбирский банк представляет первый пример полного разрушения такого кредитного учреждения, в котором ссуды выданы были под залог недвижимой собственности и притом не в полной ее стоимости. В банках коммерческого личного кредита возможны ошибки главным образом от изменения имущественной состоятельности кредитующихся лиц. Из поземельных кредитных учреждений было хищение сумм только в Обществе взаимного поземельного кредита, но там не было полного расхищения; Общество оправилось и продолжает, существовать. До 1882 года в Саратовско-Симбирском банке было все, по-видимому, благополучно. За 1881 год чистая прибыль определялась в 147 тысяч 500 рублей, а в марте 1882 г. С. Борисов уже объяснял акционерам, что убыток банка простирается до 1 миллиона 250 тысяч рублей. Кто же из подсудимых главный виновник разрушения банка? Прежде всего прокурор обратился к председателю правления Алфимову и обвинял его в покупке до 1800 акций Саратовско-Симбирского банка на средства этого же банка с целью захватить в свои руки влияние в акционерных собраниях, чтобы противодействовать слиянию с Петербургско-Тульским банком. Акции эти в банк не поступили и деньги, затраченные на покупку их, возвращены не были. Акции в то время представлялись временными свидетельствами, оплаченными только первым взносом. Второй, третий и четвертый взносы по этим свидетельствам, до 227 тысяч рублей, вовсе не были сделаны, а между тем суммы эти были записаны на приход по книгам банка и на свидетельствах сделаны были надписи о получении означенных взносов. Книга временных свидетельств хранилась у Алфимова; к нему же поступали и временные свидетельства в обмен на акции, но ни книг, ни временных свидетельств при следствии не оказалось; по показанию Алфимова, и то, и другое было уничтожено, как ненужное. Упомянутые надписи на временных свидетельствах сделаны были с целью скрыть непоступление складочного капитала по ордерам, подписанным Алфимовым и Трухачевым. Поэтому Алфимов обвиняется в подлоге. По Уставу банка, акции выпускаются, когда все временные свидетельства оплачены взносами. Выпуск акций последовал в 1877 г., когда по большинству временных свидетельств второй, третий и четвертый взносы вовсе не поступали, а министерству финансов было донесено, что весь складочный капитал поступил сполна.

Перейдя затем к отделу о злоупотреблениях по выдаче ссуд и рассказав подробно историю выдачи ссуд по Кано-Никольской даче, обвинитель доказывал неправильность ссуд, как выданной Загряжскому, так и Борисову, результатом чего было, что имение это осталось за банком и к 1 января 1886 г. долг на имение простирался до 1 миллиона 500 тысяч рублей. В выдаче означенных ссуд Алфимов как председатель правления принимал самое деятельное участие и удостоверял в журнальном постановлении о выдаче последней ссуды в 453 тысячи 400 рублей, что доходность имения хорошо известна ему. Между тем при выдаче этой ссуды именно и не была принята в соображение, как следовало по Уставу, возможность получения дохода, достаточного для платежей процентов и погашения по ссуде. И первоначальная ссуда Загряжскому в 780 тысяч рублей была сделана неосторожно, и при этом размере ссуды платежи не поступали исправно. Раз это знали и выдали Борисову еще под залог имения 450 тысяч рублей, то выдача эта есть преступление. Чем же все это объясняется? По мнению обвинения, нужна была тут не ссуда, а нужно было скрыть недочет в банке и выпуском закладных листов на 1 миллион 200 тысяч рублей пополнить этот недочет. Но листы эти только временно пополняли кассу, потому что закладные листы тогда только представляют ценность, когда обеспечены имением, которое можно продать без убытка, когда оно приносит доход, достаточный для платежей по ссуде. Оценивать имение по материальной его стоимости без соображения с доходностью — это то же, что выстроить миллионный дворец в маленьком городе, где он дохода приносить никакого не может. Когда такое имение не идет с рук и остается за банком, он должен купить закладные листы для погашения долга. Затем, рассказав об известных из судебного следствия злоупотреблениях по ссудам Амброзанцову, Лихачеву, Китаеву, Трухачеву, товарищ прокурора обвинял Алфимова в этих злоупотреблениях и затем перешел к отделу о выпуске закладных листов, необеспеченных имуществом. В 1881 г. оказалось таких листов на 508 тысяч рублей. Откуда же взялись эти листы? Пока ссуда не состоялась, банк не может выпускать в обращение соответствующих ей закладных листов, но Саратовско-Симбирский банк не стеснялся этим правилом: как поступали к нему из Экспедиции заготовления государственных бумаг закладные листы, так он и выпускал их; заемщик отказывался от ссуды, а листы оставлялись в обращении, вместо того, чтобы уничтожить их или выдать другому заемщику. Затем, банк не производил на всю сумму погасительных денежных взносов погашения листов, и от этого оставались в обращении листы лишние. Во всем этом виновато правление, и на Алфимове как председателе лежит главная ответственность за то, что банк платил проценты по таким листам, по которым платежей не поступало. Перейдя к обвинению Алфимова в растрате сумм банка, прокурор указал, что подсудимый на средства банка купил 1 июня 1874 г. серий на 15 тысяч рублей. В том же году, получив из Волжско-Камского банка с текущего счета Саратовско-Симбирского банка 90 тысяч рублей, уплатил из них 53 тысячи рублей кредиторам Загряжского в счет ссуды, а 37 тысяч рублей показал выданными Борисову, но Борисов этого не признал. В 1877 г. Алфимов получил по переводу от Борисова 59 тысяч рублей, но по книгам банка сумма эта на приход не записана, а деньги он внес на свой счет в отделение Волжско-Камского банка. Алфимов своих средств не имел, а жил на широкую ногу, жалованья получал 6 тысяч рублей, а проживал, по показанию свидетелей, до 15 тысяч рублей, затратил на механическое заведение до 80 тысяч рублей; средства эти он почерпал из сумм банка. В банке существовали несомненные злоупотребления, но по документам и балансам это не было видно. Отчеты составлялись неправильно, как это показало судебное следствие; скрывался недостаток сумм, обнаруженный только на предварительном следствии. Алфимов принимал участие в составлении отчетов, он делал в балансах исправления своей рукой, следовательно, зная хорошо дела банка, он скрывал его действительное положение. Книги велись в страшном беспорядке. Ордера подписывались Алфимовым, и невозможно допустить, чтобы он подписывал их заведомо; это видно из того, что он сам писал черновики докладов, донесений в кредитную канцелярию. В печатных отчетах банка помещались подписи Трухачева и один раз Коваленкова, когда на подлинных отчетах этих подписей не было.

Если сравнить положение Алфимова в 70-х годах с положением его в 80-х годах, то увидим весьма значительную разницу. Прежде он был влиятельным лицом в банке, участвовал в съездах, распоряжался бесконтрольно суммами банка и оказывал влияние на созыв и состав общих собраний. К своему племяннику С. Борисову он относился со строгостью, требовательностью, делал указания на ошибки в его счетах. Но с 1880 г. влияние Алфимова утрачивается, хотя он остается председателем. Причина этого кроется в изменении его отношений к Борисову. Борисов — человек неглупый, задававшийся широкими планами, но не способный приводить их в исполнение. В 1874 г. он является агентом Саратовско-Симбирского банка. В это время средства его были малы. Сначала Борисов исправно исполнял поручения банка, но так продолжалось только до конца 1874 г., когда он получил доверенность на получение из Экспедиции заготовления государственных бумаг закладных листов на продажу и залог их. Пользуясь этой доверенностью, он стал закладывать листы от своего имени на крупные суммы, и биржевые его операции начинают расширяться; тогда и отчеты его банку перестали быть ясными и аккуратными, и отчеты к 1 марта 1876 года уже обнимали годовой период, тогда как прежде отчеты представлялись за каждые 2 месяца. Счета его стали задерживать составление отчетов банка. Но ответственность его за это является только ответственностью агента банка; но когда 30 апреля 1875 г. он был избран и членом правления, он делается ответственным и за управление банком. Борисов не отвергает теперь злоупотреблений в банке, но он оправдывает себя тем, что, живя постоянно в Петербурге, он не знал, что делается в Саратове, и когда узнал о злоупотреблениях, принял меры к исправлению. Но это не так. Его действия были тесно связаны с операциями банка; Алфимов подробно и откровенно писал ему о делах банка, как это доказывается найденными при обыске письмами. Исправления дел в банке, в сущности, Борисов никакого не сделал. Борисов видел по балансам, что у банка есть складочного капитала полтора миллиона рублей, есть погасительный фонд, но он должен был знать, что если все это есть, то банк не должен был иметь нужды в деньгах, а между тем он постоянно получал извещения Алфимова, что банк нуждается в деньгах. Почему же Борисов не задал себе вопроса, отчего у банка нет денег? В деле нет указаний, чтобы он хотя раз выразил удивление по этому поводу, а он всегда удовлетворял требованиям банка о высылке денег. Значит, он скрывал положение банка от акционеров. Он знал о выпуске излишних листов, потому что продавал такие листы. Поэтому Борисову известен был дефицит банка, но он не принимал мер к устранению дефицита, потому что это зависело от его отношений к банку. Эти отношения сказались в его обязательствах на один миллион 250 тысяч рублей на пополнение убытков банка. Борисов объясняет, что это представляет обязательство уплатить в 9 лет весь капитальный долг по ссуде по Кано-Никольскому имению, но это слишком искусственное объяснение и не согласуется с содержанием его обязательств; поправка, сделанная на нем рукой Алфимова припиской слова: «сверх», выражает ту мысль, что Борисов должен уплатить 1 миллион 250 тысяч рублей сверх долга по ссуде. Если бы это было не так, то в обязательстве должно было сказать, что за уплатой этой суммы ссуда должна считаться погашенной и запрещение снято. Наконец, в этом обязательстве означены подробности, не относящиеся к погашению ссуды. Достаточно было сказать, что Борисов обязан погасить ссуду, чем хочет, а тут сказано: деньгами. Да и как же объяснить расчет раньше срока, назначенного при получении ссуды? Вносится ведь 1 процент на погашение. Если банк желал уменьшить ссуду, то зачем погашать всю ссуду? Если имение обеспечивало платежи банку доходом, то незачем погашать всю ссуду. Если бы банк хотел развязаться с этой ссудой или Борисов хотел погасить всю ссуду, то зачем же он просит дополнительную ссуду через год? Наконец, в отчете Якунина к общему собранию в марте 1882 г. сказано, что имение лежит тяжелым бременем на банке. В 1881 г. уже Борисов не внес по означенному обязательству 60 тысяч рублей. Все это идет вразрез с толкованием Борисова.

Обязательство было выдано до начала трухачевской истории; когда она началась, нельзя было уже ждать 9 лет; нужно было действовать быстро. И вот Борисов просит дополнительную ссуду в 1 миллион 400 тысяч рублей, но получает, как уже объяснено, только 453 тысячи рублей, из которых 400 тысяч рублей дарит будто бы банку закладными листами, но это — листы ничего не стоящие, так как имение не стоило выданной ссуды. Это просто была операция для пополнения недочета. В составлении отчетов банка Борисов принимал участие, проставляя в них своей рукой цифры, до него относящиеся. Цифры эти не согласуются с его счетами, но цифры эти скрывают дефицит банка. Этим он прямо указывает, что недочет в банке связан был с его действиями. Деятельное участие Борисова в трухачевской истории достаточно известно: покупкой у него дома за слишком двойную цену Борисов старался потушить заявление Трухачева о недочетах в банке. Если б Борисов считал виновными Трухачева и Иловайского, ему не следовало бы уплачивать за молчание Трухачеву и оставлять Иловайского на службе: значит, он понимал, что недочет в банке не от вины бухгалтера и кассира. Если Борисов принимал на себя пополнение убытков банка, значит, он признавал себя виновным в них. Якунин заявлял здесь, что, поступив в правление в 1879 г., он еще не успел осмотреться к началу трухачевской истории, но он уже составлял отчет за 1880 г.; значит, ему хорошо было известно положение банка. Теперь Борисов считает за банком около 500 тысяч рублей, но к разрешению этого вопроса в деле никаких данных не имеется, кроме счета, представленного Борисовым на предварительном следствии. До 1 февраля 1881 г. счетов Борисова в банке нет. Он утверждает, что присылал счета председателю Алфимову, но что счетов Борисова в бухгалтерии не было, это несомненно. Якунин в письме к Борисову говорит, что ни в бухгалтерии, ни в облигационном отделе он не мог найти, какие расчеты у Борисова с банком. После этого оказались будто бы счета у Алфимова, но по ним Якунину нельзя было составить понятие о расчетах Борисова с банком. Если счета его хранились у Алфимова, то значит, что так нужно было; в отчетах бухгалтера проставлялись все цифры, кроме относящихся до Борисова; это проставлял в них сам Борисов. У Борисова не оказалось никаких книг по операциям банка, и он говорит, что книг никаких не вел, а составлял только счета. Вейнберг, который принял от Борисова должность агента банка и близко стоял к нему, писал правлению, чтобы оно предложило Борисову сдать ему книги. Счет, представленный Борисовым к следствию, является голословным, указывает только цифры, которые предлагается принять на веру. Высылки в нем листов и денег в банк показаны слитно. Это не документ, это письменное показание подсудимого, и этот счет должен быть отвергнут, как не представляющий достоверности. Если в этом счете сделать самые необходимые поправки, то окажется, если не считать 400 тысяч рублей закладными листами по ссуде, оставленными банку, что за Борисовым остается 360 тысяч рублей, но при этом считается 250 тысяч рублей Борисову процентами за суммы, пересланные банку, и разница по реализации закладных листов. Затем обвинитель указал на неправильность операций Борисова по продаже закладных листов банка и справками из кредитных учреждений объяснил, что Борисов сосредоточивал у себя суммы банка для собственных операций; суммы эти находились у Борисова, когда банк был в стесненном положении, когда у него не доставало денег на оплату купонов, и банк вынужден был выдавать заемщикам и из погасительного фонда, и из запасного капитала. Борисов держал банк впроголодь. К нему поступали и акции банка, и закладные листы; к нему поступил при переходе к нему от Томасова Кано-Никольской дачи и весь лесной материал, на сумму около 300 тысяч рублей, на разработку которого высылались деньги из банка. В одном из писем к Борисову, от 1 мая 1881 г., Якунин пишет: «И без того на твоем счету много, а тут еще надо выдавать за тебя авансы». А между тем по счетам 1881 г. никаких сумм за Борисовым не значится, значит, что это «много» — за прежнее время. Борисов был душою дела, хотя не подписывал ни журналов правления, ни ордеров. Из общего числа временных свидетельств на акции, неоплаченных вторыми, третьими и четвертыми взносами, свидетельства на 425 акций были заложены в кредитные учреждения по поручению Борисова Гольденбергом на свое имя, а затем, когда были обменены на акции, то акции эти перешли к Борисову по надписям, сделанным в Саратове правлением банка. Что Борисов принимал участие в составлении складочного капитала, доказывается исправлением в балансе к 1 июля 1876 г., сделанным Борисовым, причем он прибавил в баланс по этой статье 90 тысяч рублей. Значит, Борисов знал о непоступлении второго, третьего и четвертого взносов по временным свидетельствам и о подложности сделанных на них надписей. Выпуск закладных листов излишних, не обеспеченных недвижимой собственностью, не мог быть неизвестен Борисову: счет таким листам вел Шаков, человек очень близкий ему; Борисов продавал и закладывал листы банка в Петербурге, он их получал из Экспедиции заготовления государственных бумаг, а когда началось следствие, Борисов сам заявлял акционерам, что излишних листов выпущено на 477 тысяч рублей.

После этого обвинитель перешел к участию С. Борисова в залоге Кано-Никольского имения, когда оно принадлежало Загряжскому, и в получении ссуды до 1 миллиона 250 тысяч рублей, когда имение перешло к нему. Получение Борисовым ссуды по означенному имению в размере, превышающем стоимость имения, сообразную с доходностью, обвинитель объясняет желанием Борисова скрыть действительное положение банка посредством выпуска закладных листов. Говоря об участии Борисова в составлении отчетов и балансов банка, товарищ прокурора указал, что присяжным заседателям были предъявлены балансы, исправленные рукой Борисова. Поэтому Борисов знал, что и дивиденд выдавался акционерам не такой, какой следовало. Имея в своих руках акции, будучи акционером банка и получая такой дивиденд, Борисов заполучал в свои руки средства банка. За один год ему было выдано в дивиденд 75 тысяч рублей. Имея в своих руках значительное число акций, Борисов распределял их между служащими для участия в общих собраниях, чтобы влиять на ход их. Значит, заключил товарищ прокурора, связь Борисова с банком установилась прочная, сильная; с этого времени у него начинаются недоразумения с Алфимовым, и тогда явилась мысль ввести в правление Якунина. В 1879 г. Якунин вторил Борисову во всем, но обвинитель не ставит их на одну доску, не считает Якунина хищником, хотя он действовал неправильно, в личных интересах. Вступая в правление, Якунин не знал о действительном положении банка, но когда он обнаружил это положение, он не ушел из банка, прельстившись той обстановкой, которую дал ему Борисов: Якунин получал содержание до 15 тысяч рублей по должности члена правления и за наблюдение за Кано-Никольским имением. Якунин знал о существовании обязательства Борисова в 1 миллион 250 тысяч рублей, потому что первый платеж по этому обязательству в 40 тысяч рублей поступил в банк при Якунине. Якунин принимал деятельное участие в трухачевской истории. Счета с Борисовым при Якунине оставались в прежнем неопределенном виде. Якунин был требователен, строг к служащим в банке, но такой требовательности он к Борисову не проявлял. Ссуда в 453 тысячи рублей под залог Кано-Никольской дачи выдана была при Якунине. При Якунине показаны были по счетам банка акции Балтийской дороги на 237 тысяч рублей, хотя в действительности они в банк не поступали. Но корыстных целей со стороны Якунина обвинитель не находит, и так как при этом Якунин старался о приведении в порядок дел банка, то обвинитель просил выделить Якунина из среды других деятелей банка и оказать ему снисхождение.

Продолжая свою речь, товарищ прокурора дополнил обвинение Борисова тем, что он подписал кассовые книги за 1879 г., в которых заключались неверные сведения. До 1879 г. Борисов не подписывал кассовых книг. Но в 1879 г. решилась судьба Кано-Никольской дачи, что ставило его в зависимость от остальных членов правления, которые, заручаясь подписью Борисова в кассовых книгах, хотели, чтобы и Борисов был ответственным за злоупотребления в банке. После этого, изложив обвинение против Коваленкова, И. Борисова, Бока и других подсудимых, товарищ прокурора Москалев закончил свою речь выражением уверенности, что присяжные заседатели не отпустят подсудимых оправданными.

Товарищ прокурора окружного суда Волченский обратился к обвинению кассира Иловайского, бухгалтера Трухачева и подсудимых Исакова и Марциновского. Деяния их, сказал обвинитель, далеко не безупречны; без участия этих лиц хищения в банке не могли бы принять тех размеров, которые обнаружились здесь на суде. Прежде всего — Трухачев, которому была поручена бухгалтерия банка. От экспертов узнано было на суде, что всякое счетоводство должно иметь своей целью то, чтобы во всякое время на основании его можно было судить о состоянии дел известного кредитного учреждения. Что же видно из книг Саратовско-Симбирского банка? Полнейшая беспорядочность и, затем, фиктивные записи, начиная с самого основания банка и до его конца. На суде было доказано, что одна и та же сумма несколько раз записывалась в расход; записывались на расход суммы, никогда в банк не поступавшие... Удостоверено, что делал все это бухгалтер Трухачев, и эксперты указали, например, в 1874 году такую сумму в 58 тысяч рублей, в 1876 году громадную сумму за счет Борисова и то же самое в 1879 г. И эксперты удостоверили, что все эти записи фиктивные, иначе сказать — подложные. Почему книги велись именно в таком виде — этого подсудимые не говорят, они не разъясняют истины. Трухачев говорит, что он действовал по приказанию председателя; Иловайский утверждает, что он вел свои книги на основании ордеров, которые к нему поступали. Ясное дело, что такие отговорки — не оправдание, а лишь желание свалить свою вину на другого. Это доказывается и тем, что раньше, во время предварительного следствия, подсудимые были откровеннее. Трухачев, например, говорил, что он делал фиктивные записи, желая обратить внимание ревизионных комиссий на злоупотребления в банке, но последние никакого внимания не обращали... Оказывается, по его словам, что он совершал преступления для того, чтобы обратить внимание на преступления других!.. Вероятно, так, потому что, как сказали нам эксперты, составлять фальшивые ордера по чьему-либо личному приказанию бухгалтер не должен, как не имеет на это права и кассир. Понятно, что в данном случае преследовались собственные, личные цели: вписывались фиктивно и в приход, и в расход суммы для того чтобы скрыть собственные грехи и грехи других. Фиктивные записи только вводили в заблуждение ревизионные комиссии, потому что не будь их, ревизия, может быть, и была бы вовлечена в ошибку, но явные нарушения и злоупотребления должны были бы броситься в глаза. Таким образом, обвинение в составлении подложных записей в книгах вполне доказано и не отрицается самими подсудимыми, и их нужно признать в этом виновными. Было явное участие подсудимых и в фиктивных торгах на Кано-Никольское имение 29 января 1879 года, когда фиктивный залог был записан в книгах как действительно поступивший, для того, чтобы скрыть фиктивность продажи. Далее, по этому же имению никогда не поступало никаких платежей, а однако, они значились поступившими. Нам говорят, что они записывались по приказанию председателя, но ведь, как разъяснили эксперты, такие приказания не могут быть обязательны ни для кассира, ни для бухгалтера. Наконец, судебное следствие дало указание на то, что подобные подлоги делались не всегда даром. Так, в 1876 году выдана ссуда Трухачеву под имение, на котором лежал долг в 5 тысяч Шотту, и этот долг не был удержан при выдаче денег заемщику, хотя после и оказался уплаченным из средств банка. Вышло так, что Трухачеву была дана двойная ссуда, и что факт уплаты 5 тысяч Шотту существует — есть ордер на эту сумму, подписанный Алфимовым и Трухачевым, который, с другой стороны, ничем не мог доказать, что 5 тысяч им внесены в банк, ибо они нигде не записаны. Очевидно, что пред нами подлог, совершенный с корыстной целью. Далее, заложенное имение числилось за Трухачевым в течение 1876 —1877 гг., но платежей от Трухачева никогда не поступало, а между тем долг на имении не возрастал, оставаясь до конца в размере первоначальной ссуды (6 тысяч 400 рублей), как будто недоимок и не было. Трухачев утверждает, что на платежи поступало его дополнительное жалованье, 600 рублей, которое он получал в добавление к годовому жалованью в 2 тысячи 400 рублей, но этих 600 рублей и не было, записей их нигде не найдено, да и подсудимый Иловайский в данном случае не подтвердил ссылки на это Трухачева.

Затем, подсудимый Трухачев присвоил себе 1 тысячу рублей денег, присланных заемщиком Масловым для взноса в банк платежа по его заложенному имению, как обнаружил член правления Якунин, ибо сам Трухачев об этом ничего не объяснил. И это преступление представляется вполне доказанным на судебном следствии. В декабре 1881 года Маслов получил приглашение от банка сделать платежи. Маслов является и говорит, что деньги уже посланы на имя Трухачева, каковое обстоятельство было подтверждено почтовой распиской, имевшейся у Маслова, между тем как в книгах банка этих денег не было записано. Наконец, это присвоение, совершенное Трухачевым, подтверждается еще и косвенным образом: как раз около того времени, когда должны были получить с почты деньги Маслова, Трухачев внес на текущий счет в банке 1 тысячу рублей — очевидно, это были деньги Маслова. Объяснение подсудимого, что он деньги Маслова отдал Алфимову, не заслуживает внимания, так как это не подтверждается документами. Вследствие этого данное преступление должно быть вменено ему в вину.

Переходя затем к обвинению подсудимого Иловайского, г. Волченский остановился прежде всего на присвоении им некоторых сумм, находившихся в его распоряжении. Таковы суммы, полученные за сгоревшие в Оренбурге имущества в размере 20 тысяч рублей. Подсудимый Иловайский сказал сначала, что денег этих он совсем не получал, но между тем они оказались записанными. Далее, в 1874 году от Борисова для передачи Алфимову было получено Иловайским 25 тысяч рублей; на приход они нигде не записаны, и Алфимов говорит, что их не получал; если он не удостоверил, что деньги им получены, значит, они остались у Иловайского. Кроме всего этого, последний самовольно выдавал деньги из кассы как членам правления, так и другим служащим, это вполне подтверждено на следствии. Но в данном случае его можно обвинять только в том, что он поступал неправильно. Более основания обвинять его в том, что председателю он выдавал деньги даже без расписки. Так, в 1873 и 1874 годах, когда Алфимов уезжал из Саратова в Петербург, он брал с собой таким образом до 200 тысяч рублей, из которых 75 тысяч были получены не только без ордера, но и без какой-либо записи в кассе. Ясно, что Иловайский вышел из пределов прав, ему предоставленных, тем более, что он не мог не знать, куда шли эти деньги, т. е. что они шли на приобретение акций для получения преобладания в делах банка.

Вслед за тем обвинитель упомянул о подложности отчетов и об участии в этом подсудимого Трухачева. Подложность отчетов, сказал он, вполне доказана, как и то, что проекты этих отчетов составлялись именно Трухачевым, допускавшим в них подлоги и фиктивные записи. Положим, он указывает на известные свои заявления, в которых он отказывался от подписания, но тут не важно, отказывался он или нет, а важно то, что отчеты были не верны. Притом же некоторые балансы, тоже подложные, были подписаны Трухачевым.

Относительно подсудимого Исакова товарищ прокурора сказал лишь несколько слов. Прежде всего он упомянул об обнаружении двух ордеров за одним 88-м номером. Один из них был правильно проведен по книгам, другой же, на 93 тысячи рублей, ничем не оправдывается. Так как такой суммы не поступало, то Исаков говорит, что касса в предыдущем (1876 году) израсходовала закладных листов на 93 тысячи рублей более, а потому и был составлен этот ордер; предполагалось, что некоторые листы были ошибочно показаны выданными в ссуду. В другом своем объяснении он говорит, что листы на 93 тысячи рублей были получены своевременно как поступившие в досрочное погашение, но не были тогда же отмечены. Однако это ничем не подтверждается; листы отмечены фиктивно как поступившие в досрочное погашение. Это обвинение доказано. Равным образом доказано обвинение Исакова в залоге купонов в конторе Печенкина и размен тысячерублевого закладного листа на два по 500 рублей с целью воспользоваться разницей в 46 рублей.

В заключение г. Волченский остановился на подсудимом Марциновском, который, будучи бухгалтером после Трухачева, точно так же подписывал заведомо ложные отчеты, оправдываясь в этом преступлении лишь тем, что так действовал он по приказанию председателя.

Гражданский истец Плевако, явившийся в суд представителем Государственного Дворянского банка и предъявивший к подсудимым гражданский иск в сумме до 2 миллионов рублей, сказал следующее:

Несколько лет тому назад, господа присяжные заседатели, добрая половина из десятка сидящих перед вами подсудимых была сильной, славной, обладающей и властью, и средствами. Всего у них было много — и денег, и врагов, и завистников. Не одно осуждение, не одно злобное обобщение их деятельности раздавалось за их спинами, но они были свободны, крепки и им не могли вредить эти слухи, эти мнения. Теперь не то: они сидят на скамье подсудимых, крепко связанные узами карающего закона, слабые, опозоренные. Всякое лишнее, ненужное для нас, но тяжелое для них слово болезненно отзывается на них, вредит им. Поэтому здесь на суде я не позволю себе ни одного искусно связанного положения, направленного к тому, чтобы перевесить чашу весов на стороне обвинения, да оно и не нуждается в этом. Мощное, поразительное по трудолюбию, оно дало нам столько обличительных для подсудимых фактов, что если вы признаете из них доказанной лишь самую малую часть, то и тогда требования наши будут всецело удовлетворены. Кроме того, к сдержанности меня обязывают и мои отношения к этому делу, в котором я являюсь представителем Дворянского банка. Сам банк не пострадал и не повинен ни в одном из злоупотреблений погибшего банка; дело ему передано для ликвидации уже погубленное, мертвое. Те ошибки и проступки, которые допускались в правлении Саратовско-Симбирского банка, выносил другой банк, не наш; мы пред делами, до нас закончившимися, сами стоим в роли вопрошающих, сами ищем виновных, а не свидетельствуем о них.

Все, что совершается перед глазами разумного человека, должно сделаться достоянием его мысли и принять форму грамматического предложения, в котором части, явления или дела распадаются на те же элементы, на какие распадается и предложение: на сказуемое, подлежащее и случайные части целого суждения. Какое же слово подходящее для сказуемого настоящего дела? Банк исчез. Но банки умирают или погибая по недостатку условий жизненности, или их губят люди по недостатку доброй и избытку злой воли. Нельзя отрицать, что немало банков погибло по первой причине. Когда у нас появилась возможность создавать их, мы увлеклись, засеяли жатву далеко более потребностей рынка. Для живучести этих учреждений не было почвы. Но земельные банки вне этих условий: в них нет зависимости от личной кредитоспособности должников, их бумаги обеспечены с избытком заложенными имениями. Для того, чтобы поколебался и погиб банк, надобна наличность таких чрезвычайных явлений, как землетрясение или нашествие неприятеля на район деятельности данного земельного банковского учреждения.

Но страсти, гнездящиеся в груди человека, подчас опаснее и разрушительнее титанических сил природы и демонических внешнего врага. В данном деле нет внешних условий гибели банка. Его погубили. Таким образом, сказуемое найдено. Поищем подлежащее к нашему предложению. По силе сказуемого уже можно догадываться, кто подходит и кто нет к этой роли. Пропало в банке 50 рублей — мелочи, ищите виновных между сторожами, артельщиками, писцами; пропало несколько тысяч и пропажа замаскирована в бумагах и книгах — виновники выше первой категории. Но если погиб весь банк, погиб безвозвратно, погиб не в один момент похищением наличности, а погиб путем системы, характера деятельности, то для такой гибели нужны силы, постоянно присущие банку, властные, главенствующие.

Такими силами были председатель банка Алфимов и подчинявший все и всех своему фактическому влиянию Борисов.

Но недостаточно отыскать два момента нашего предложения, чтобы требовать осуждения деятелей. Жизнь кишит неправильными и губительными поступками людей, но общественная совесть скупа на жестокие слова. Следует определить общественное значение рассматриваемого дела. Я утверждаю, что крушение банка есть в одно и то же время и крупное экономическое правонарушение, и рана, наносимая самолюбию страны. Банки как орудия кредита — давнишняя необходимость общества, но очень долго эту потребность удовлетворяли исключительно правительственные учреждения, а нашу собственную самодеятельность считали преждевременной. Только доверие к нашим силам и к нашей способности подняться выше «личного» и достигнуть «общего» дало жизнь среди многих других новых институтов жизни и институту общественного кредита. Факт неумелости — преступной или нерадивой — это материал для признания ошибочным проявления к нам доверия и ступени к регрессу, к возвращению все и вся проникающей опеки, к обременению центральной государственной власти непосильным трудом частного характера. А если к фактам крушения присоединить еще и равнодушие общественной совести — в чем, кстати сказать, она до сих пор не провинилась,— то был бы налицо и материал другого сорта: факт неумелости нашей отразить зло и факт снисходительности нашей к явно беззаконным поступкам общественных дельцов...

Установив общественное значение рассматриваемого дела и необходимость отнестись к нему с заслуживающей этого внимательностью к интересам правосудия, вернемся к лицам, имена которых уже названы.

Чтобы решить вопрос, как погубили Алфимов и Борисов Саратовско-Симбирский банк, необходимо представить общий характер этих лиц, насколько это возможно. Каждый человек в постоянном образе действий верен своему определившемуся душевному строю. Пусть же прошлое Алфимова и Борисова даст нам ответ на наш вопрос.

Отставной полковник, без всякого опыта в банкирских предприятиях, Алфимов в эпоху деловой горячки, концессий, уставов, когда вчерашние поручики гвардии вдруг становились способными соединять железными путями концы России, когда дворянство, побросав свои поместья, объявило себя призванным к коммерции, возомнил о себе, что он крупный и серьезный банковый деятель, а благодаря связям и знакомству он и встал во главе местного банка. Понятно, что такой человек легко сделается игрушкой и орудием в руках более сильного человека, особенно если ему польстить в его самомнении. Все прошлое Алфимова не дает и намека на то, чтобы он когда-либо унизился до грязного и темного хищения. Вряд ли он был способен, чтобы перекладывать из кассы в собственный карман. Он просто верил в гений своего племянника, верил в то, что питерские спекуляции Борисова не только обогатят его, но покроют ошибки банка в его первые годы и доставят громкую известность его деятелям и высшую премию его акциям.

Но этот рядом стоящий с ним человек, более сильный, мог ли он быть простым расхитителем чужого достояния? Я не могу отказаться, что я лично знал этого человека, и не думаю, чтобы он был способен к грязному хищению. Этот человек твердо верил в свои планы и всюду видел миллионы. Он — спекулянт по природе, а у спекулянтов есть болезнь — смешение своих собственных фантазий с действительностью. Игроков биржевых можно сравнить с горячими игроками в карты. Когда игроки в горячности проигрывают свои деньги — они несчастные люди, но когда они пускают в оборот чужие капиталы, вверенные их попечению — они уже преступники. Мне думается, что вина Борисова только в том и заключается, что он забыл, что с общественным достоянием, которое вверено не для обращения в миллионы, нельзя поступать так, как он поступил с банковскими деньгами, играя ими на бирже, хотя, может быть, и без корыстных видов. Я не думаю, чтобы Борисов был расхитителем банковских сумм, тогда ему не для чего было бы прибегать к таким сложным путям, когда он мог прямо задержать миллионы, скопившиеся в его портфеле.

Но раз два влиятельных человека — эти подлежащие — найдены, то что же представляют собой другие лица?

Коваленков был лишь современником события. Я не могу предъявить к человеку требования, превосходящие его природу. Не Коваленков виноват, а те, кто его, не умевшего сберечь свое, посадили сберегать чужое. Этим лицам именно был нужен такой человек, как Коваленков — тип лишних людей, из породы тех заседателей старых судов, которые приглашались заваривать чай для действительных судей.

Но кроме Коваленкова, были и другие лица, являющиеся служебными частями предложения. Главным деятелям нужно было вести книги, которые отражали бы не действительное положение дел, а для этого им необходимо было обзавестись таким летописцем, который бы все время лгал и писал не то, что было на самом деле; о действительном же положении дела ему предоставлялось право вести собственные мемуары, которые никогда не должны увидеть света. И вот два лица — Трухачев и Иловайский — являются такими летописцами. Но ни один человек, обреченный весь век писать одну ложь, не удержится, чтобы не написать такую неправду, которая идет для его пользы. Есть такие моменты, когда никто не станет стоять на страже чужого проступка, не требуя и себе выгоды. Но так как деятельность таких летописцев в этом случае самостоятельна, то главные воротилы не только не принимали участия в этих мелких хищениях, но и относились к ним с известной строгостью. Вот чем и объясняется миссия Якунина, посаженного в банк с целью улучшения его внутренней жизни. Он шел туда с честными намерениями.

Что касается других придаточных частей — Бока и И. Борисова и случайно присоединившегося Марциновского, то по отношению первых я имею одно обстоятельство, которое затрудняет меня произнести слово обвинения: в оценках не упоминается их имен, они появляются в одной лишь оценке Кано-Никольского имения. Я, конечно, сомневаюсь в крупной стоимости этого имения, но верно, что существовали такие мнения, которые видели в этом имении золотое дно. Почему же Бок и И. Борисов не могли держаться такого же, может быть, и ошибочного взгляда? Но ошибки еще мало, надо сознательное преступление, чтобы сесть на скамью подсудимых. Необходимо на дело смотреть с точки зрения житейской правды, отличая формальную правду от действительной. Вот почему я не требую от вас слова обвинения, а жду лишь одного слова правды. Слово правды — великое дело, оно нужно нашей стране. «Делающий правду,— сказал Владимир Мономах,— блюдет отечество свое!»

Защитник Алфимова, кандидат прав Блюмер, так начал свою речь: «Блюдите правду, за неправдою блюдется земля русская! — Так кончил свою блестящую речь блестящий представитель разоренных. Блюдите правду, сказал он, и вот, влекомый этой правдой, гражданский истец из страшного обвинителя обратился в горячего защитника подсудимых». Иначе и не могло быть. По мнению защитника, Саратовско-Симбирский банк не был разграблен, и недостаток сумм является результатом невозможности удовлетворительной поверки книг, веденных с крайней небрежностью и представляющих полный хаос. Свидетель Дыбов удостоверил, что он получил дивиденд в самый день краха, следовательно, банк до последней минуты своего существования как акционерное предприятие исполнял свои обязанности, а этого не могло бы быть, если бы в банке были совершены кражи и растраты. Когда после краха все дела Саратовско-Симбирского банка были переданы в заведование государственных чиновников, и им был открыт кредит в Государственном банке для уплаты обязательств, то они, однако, ни разу не воспользовались этим кредитом. Что тут не было расхищения подсудимыми имущества банка, доказывается тем, что ни у кого из них нет этих будто бы похищенных миллионов: подсудимые остались такими же в отношении своего материального положения, как и были, или даже разорились сами. Алфимов, например, жил в Петербурге так же, как и в Саратове; также имел механическую мастерскую, свои пароходики и лодки, равно отличался гостеприимством и радушием. В отношении личных качеств подсудимого и его нравственности многие лица на суде засвидетельствовали, что Алфимов — человек безупречно честный и порядочный; он не финансист, не прекрасный бухгалтер; он оказался плохим счетоводом и неудачным банковским деятелем, но как человек он стоит вне упрека, почему и был избран в председатели. Вся беда в том, что, попав в заправилы и воротилы громадного предприятия, Алфимов оказался не на своем месте.

Указав затем на хаотическое состояние книг банка за время председательства Алфимова, на неумелый способ ведения всех вообще дел, г. Блюмер выяснил, что ни хищнических поползновений, ни корыстных вообще стремлений в действиях подсудимого нельзя усмотреть, а потому просил отнестись к его клиенту с полным милосердием и снисходительностью.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Со времен самой отдаленной древности, с тех пор, как помнит себя род людской, превратность нашей судьбы служила одной из любимейших тем для рассуждений человека. В вечном стремлении решить вопрос о счастье жизни ум человеческий пытался установить границу разумных желаний и найти средства к устранению наших страданий. Рассуждая по этому поводу, один из великих мыслителей нашего века замечает, что человеку следует остерегаться строить свое счастье на широком фундаменте, потому что устроенное таким образом здание счастья, в противоположность всем другим зданиям, всего тверже стоящим на широком фундаменте, дает наибольший доступ бедствиям и легче всего разрушается. Справедливость этого меткого суждения наглядным образом обнаружилась на подсудимом Борисове. Когда Борисов, сумевший быстро создать себе блестящее общественное положение и приобрести солидную финансовую репутацию, достиг в 1880 году председательства в Петербургско-Тульском банке, занимая в то же время должности члена совета Волжско-Камского банка, учетного комитета Государственного банка и правления печальной памяти Саратовско-Симбирского банка, он думал, что путем широкой деятельности им заложен прочный фундамент его благосостояния до конца жизни. Казалось, все устроилось к лучшему, и последнее мрачное облако, тревожившее его спокойствие, стало скрываться за горизонт. В Саратовско-Симбирском банке сидел честный и надежный труженик Якунин, а в руках его, Борисова, находилось миллионное имение, затративши на эксплуатацию которого 200 тысяч рублей, он мог не только покрыть убытки банка, но и для себя сохранить большое состояние. Если бы кто-либо спросил его тогда, что станется с ним семь лет спустя, он, наверное, ответил бы, что он сделается в это время еще более богатым человеком, и, возместив все убытки банка, будет целиком получать в свою пользу весь доход с Кано-Никольской дачи, составляющий сам по себе весьма значительный капитал. Но, господа присяжные заседатели, всякой мудрости человеческой положен предел, и самому блестящему уму не дано предвидеть цепь грядущих событий. 19 марта 1882 года совершилось событие, которое погубило весь его труд и уничтожило все надежды. Миллионер превратился в бедняка, а председательское кресло сменилось для него скамьей подсудимых, на которой он явился перед вами, побывав и под залогом, и под домашним арестом, и в саратовском остроге. Богатство и счастье исчезли перед тюрьмой да сумой, от которых, по словам русского народа, никогда и никуда не уйдешь.

Время, протекшее от начала предварительного следствия до его окончания, было для обвиняемого Борисова временем тяжелой и неравной борьбы. Следствие с самого его начала приняло весьма странное направление. Оно производилось не о том, кто виновники хищения сумм Саратовско-Симбирского банка, а об обвинении Борисова в возможных и невозможных преступлениях. Имя Борисова проводилось красной нитью по всему следствию. Огромных усилий и настойчивого труда многих лет потребовалось Борисову, чтобы хотя сколько-нибудь направить дело в надлежащую сторону; камень за камнем приходилось ему разбивать тот мрачный свод, которым окружили его со всех сторон. Небольшие эпизоды, обнаружившиеся на судебном следствии относительно допроса свидетелей Арапова и Иващенко, приподняли лишь небольшой угол завесы предварительного следствия и показали, какая существенная разница бывает иногда между тем, что есть и что должно быть.

Следствие в отношении Борисова производилось с изумительной тщательностью — у него делали обыск в Петербурге и внезапный обыск в деревне; а в то же время у других обвиняемых, кроме Алфимова и Якунина, не было произведено ни одного обыска. При обыске брались обрывки писем, клочки бумажек, старые счета, интимная переписка — все подшивалось к делу; добывались сведения через дворников, ремесленников, лакеев; тщательно собирались всякого рода сплетни и слухи, которые принимались за чистую монету. Самые простые вещи зарождали подозрение и служили поводом к расследованию. Что может быть естественнее того, что четырехлетний мальчик, привыкший бегать к отцу в кабинет и не проникнувшийся еще по младости лет достодолжным уважением к полицейской печати, толкнул дверь, неизвестно почему не запертую полицией и понятыми на ключ, и оторвал веревочку от печати. Хотя Борисовы в то время были в Саратове, а событие случилось в Петербурге и о том немедленно было сообщено полиции, тем не менее, начинается по этому поводу следствие, сочиняется легенда об уносе книг и т. д. Все это оказалось лишенным основания вздором и дело было прекращено Санкт-Петербургской судебной палатой. Но это обстоятельство заносится в обвинительный акт, и по поводу уже прекращенного дела вызываются свидетели! Нагораживая таким образом факты, думали, конечно, массой их подействовать на воображение, взять если не качеством, то количеством. Создавалось нечто смутное, неопределенное, образовывалась тяжелая атмосфера, в которой свежий человек задыхался. Оправдываться — значило унижать свое человеческое достоинство, молчать — значило создавать улику против себя. 25 заявлений и жалоб следователю, поданных в разное время подсудимым Борисовым, служат красноречивыми доказательствами того положения, в котором он находился при предварительном следствии, вся задача которого состояла в том, чтобы сделать Борисова главным лицом, всесильным в деле, властвующим из Петербурга над всем Саратовско-Симбирским банком.

Переходя затем к характеристике обвинительного акта, защитник заметил, что этот почтенный труд обвинителя в 125 печатных страниц, начинающийся кратким очерком истории Саратовско-Симбирского банка и оканчивающийся каламбуром о «семейном» его прозвище, представляет собой смешение гражданских правонарушений с преступными деяниями и действительных цифр с сомнительными выводами и гадательными предположениями. Указав на три системы обвинения — по письмам, по черновикам и по слухам, защитник обратил внимание на важное в практическом отношении дробление одного и того же преступного факта на ряд самостоятельных преступлений, составляющих или его повторение, или необходимое логическое последствие. Борисов и Алфимов обвиняются, например, в том, что, сделав на временных свидетельствах подложные надписи о поступлении в счет складочного капитала взносов, в действительности не поступивших, присвоили себе имущество банка в сумме тех акций, которые были выданы по этим свидетельствам. Из этого одного факта сделаны четыре самостоятельных преступления, изложенные в первых четырех заключительных пунктах обвинительного акта. «Это все равно,— сказал защитник,— как если бы кто-нибудь, желая сказать: “он съел кусок лежавшего на столе хлеба”, выразился бы в таком роде: “он сделал движение, протянул руку к столу, перстами этой руки взял кусок хлеба, поднял его к своим губам, разинул рот, положил туда кусок, раздробил зубами и, сделав усилие мускулами глотки, проглотил”». При этом относительно обвиняемых предъявляются обвинения, заканчивающиеся двумя статьями Уложения о наказаниях, 354 и 362; сквозь строй этих двух статей прогнаны все обвиняемые безразлично, так что утвердительный ответ хотя на один из пунктов обвинения влечет за собой один и тот же результат для подсудимого. Все это входит в тот общий беспорядок, которым отмечено настоящее дело, и прибавляет к прежде существовавшей путанице банковской еще новую путаницу юридическую, причем для большого сходства, подобно тому, как в делопроизводстве Саратовско-Симбирского банка исчезавшие суммы писались обыкновенно на счет Борисова, так и обвинительный акт, держась системы бухгалтерии Саратовско-Симбирского банка, пишет «за счет Борисова» такие преступления, которых он даже физически совершать не мог. Постараемся же, господа присяжные заседатели, поверить этот счет, и я надеюсь, что после такой поверки криминальный баланс подсудимого Борисова сведется к нулю.

Присутствуя на деле, возникшем из краха банка, необходимо точнее определить значение самого события. Саратовско-Симбирский банк был акционерным торговым предприятием, крушение которого не может иметь значения большого бедствия в смысле общественном. Это не такой банк, куда бедняк несет свое сбережение, но учреждение, где богатый хочет нажить еще больше денег. Где есть нажива, там и риск. Само учреждение это было делом кружка лиц, менее всего думавших, конечно, о развитии и поддержании поземельного кредита России. В числе учредителей является, между прочим, Михельсон, поверенный которого, присяжный поверенный Лякуб, в качестве гражданского истца представил нам блестящую картину настоящего дела во всей ее полноте, не исключая даже ватерклозетной бумаги, и остроумно сравнил подсудимых с зайцами, не продолжив, к сожалению, своего остроумия далее и не объяснив нам, не играл ли он сам при этом случае роли гончей. Владельцы закладных листов получили почти все по курсовой цене и имеют еще получить. Акционерам был выдан дивиденд в размере свыше 700 тысяч рублей, т. е. почти половина номинальной стоимости акций. Если бы с первого года составлялись правильные отчеты, то, очевидно, при дефиците, без дивиденда, акции тотчас бы упали и едва ли стоили бы того, что по ним выдано как дивиденд. Словом, это тот финансовый крах, который не отозвался тяжело, выражаясь словами известного экономиста Родбертуса, «ни на разжиревшем теле капитала, ни на изможденных плечах труда». Он коснулся только немногих и притом в слишком немногой степени.

Указав далее на то, что в отношении подс. Борисова произошло еще одно случайное обстоятельство при судебном следствии, которое мешает вполне выяснить его деятельность, а именно то, что из Петербурга в Тамбов не приехал ни один из тридцати вызывавшихся свидетелей, защитник представил картину деятельности Борисова по тому материалу, который имеется в деле.

Уже с первых шагов его деятельности по окончании курса наук кандидатом Киевского университета Борисов рисуется нам с теми чертами характера, которые сначала так быстро его возвысили, а впоследствии так скоро погубили. Это была натура, всем интересовавшаяся, предприимчивая, искавшая деятельности в самых разнообразных ее видах. Борисова занимает и выработка землеудобрительных туков в России, и разработка озокерита и минеральных богатств на Кавказе, и развитие промышленности на юге России путем канализации Северного Донца, и проведение железной дороги, и дело земельных банков. Везде создает он обширные планы и устраивает смелые комбинации, рассчитывая на блестящий успех. Но в то же время замечается его полная непрактичность и неумение считаться с повседневными мелочами исполнения. Практический контроль для него не существует, и, замышляя миллионные дела, он не замечает того, что происходит у него перед глазами. Прибавьте к этому крайнюю доверчивость, беспечность и большую самоуверенность — и перед вами явится человек, который мог так же легко запутаться в делах, как легко мог выдвинутся вперед благодаря своему уму, знаниям дела и финансовым способностям.

Заметное увеличение благосостояния Борисова начинается с тех пор, как у него заводятся общие дела с богачом Добрыниным, вверившим ему свой большой капитал для биржевых оборотов. Кредит его быстро вырос на глазах у всех, и начиная с 1874 года имя Борисова становится известным как биржевому миру, так равно и лицам, общественное положение и деятельность которых ручается вполне за достоинство их показаний. Вице-директор департамента министр юстиции Кобылинский говорит о Борисове как о человеке, могущем вселять полное доверие, нравственном, развитом товарище, искренно любимом служащими, справедливом, гуманном и снисходительном начальнике. Член военного совета генерал-лейтенант Кармалин свидетельствует, что он вполне доверял свои дела Борисову без всяких формальностей, и отношения к нему Борисова были безукоризненно добросовестны. Товарищ управляющего Государственным банком Жуковский говорит, что он считает Борисова за совершенно порядочного и неспособного ни на какие предосудительные поступки человека. Генерал-майор Лачиков отзывается о Борисове как об умном, честном, образованном человеке, прибавляя притом, что ничего подобного на скороспелое богатство в образе его жизни он не замечал. Люди мира финансового и коммерческого — Зак, Гинзбург, Гольденберг, Милиоти и другие — свидетельствуют, что Борисов пользовался большим кредитом и доверием на бирже и свято держал свое слово. Насколько велик кредит Борисова был уже в конце 1874 и начале 1875 гг., видно из представленных к делу писем, из которых в одном ему предлагают 100 тысяч рублей, а в другом, от 7 мая 1875 г., 400 тысяч рублей для залогов. В то время возможно было, с умением при счастьи, нажить на бирже большие деньги, и мы имеем несомненное доказательство тому, как Борисов, купив с сравнительно ничтожным капиталом у «Серк и К°» в феврале 1875 г. 1444 акции Петербурго-Тульского банка и получив на них еще акции новых выпусков в 1880 и 1881 гг., продал их с барышом в 500 тысяч рублей. С приобретением тульских акций и с помощью Добрынина Борисов вместе с ним входит в правление С.-Петербурго-Тульского банка, а с 1880 г. делается председателем правления. 30 апреля 1875 г. его единогласно избирают членом правления Саратовско-Симбирского банка. С этих пор его общественное положение требовало жизни на более широкую ногу; в это же время вышла из института его падчерица, и, по словам свидетеля Решеткина, Борисовы стали жить открытее, чем прежде. Понятие о количестве проживаемого зависит во многом от взгляда лица, дающего определение, и от умения жить. Если Фомичу (Томасову) могло показаться, что Борисов живет «точно министр какой», то большинство людей ему знакомых определяют цифру в 20 — 25 тысяч рублей, что подтверждает и книга расходов, веденная женой Борисова. В жизни и обстановке Борисова не было ни безумной роскоши, ни безрассудного мотовства, носившего печать скороспелого богатства. Тут было довольство и покойная жизнь вполне обеспеченной семьи, пока настоящее дело не разрушило ее благосостояния.

Никакого участия ни в составлении Устава Саратовско-Симбирского банка, ни в хлопотах по его открытию Борисов не принимал. По словам Трирогова и Яковлева, этот банк образовался из слияния двух групп — саратовской и симбирской, ходатайствовавших первоначально об устройстве двух банков. Кроме того, Яковлев рекомендовал учредителям Саратовско-Симбирского банка Алфимова в председатели ввиду предполагавшегося также слияния вновь учрежденного Саратовско-Симбирского банка с Петербургско-Тульским. Но по избрании Алфимова Яковлев совершенно неожиданно встретил с его стороны горячий отпор. Алфимов объявил войну бывшим союзникам. В письмах к Трирогову он не скупится на самые энергичные возражения, заявляет, что будет бороться «сколько сил хватит», сожалеет, что у него «мало пороху» против «заговорщиков», и грозит сделать им «большой скандал». Он не иначе соглашается уступить, как под условием платежа ему 200 тысяч рублей. «Весь город возмущен»,— телеграфирует он Трирогову в декабре 1874 г. и спешит скорее в Петербург, чтобы получением в свою пользу 200 тысяч рублей успокоить умы возмущенных жителей г. Саратова. Но 200 тысяч рублей ему не дали, и слияние не состоялось. Выйдя победителем из борьбы, Алфимов с тех пор бессменно сохранял свой пост председателя Саратовско-Симбирского банка до 16 мая 1882 года. По его же приглашению принял участие в делах этого банка и подсудимый Борисов, его племянник. Помимо близких родственных отношений, право на бесспорное уважение и доверие к Алфимову со стороны Борисова основывалось на прежней деятельности Алфимова, бывшего два трехлетия мировым судьей в Петербурге и пользовавшегося безупречной репутацией у лиц, хорошо его знавших. Он был поставлен председателем не по избранию акционеров, а по назначению учредителей, которые ближе всего стояли к делу и прямой интерес которых состоял в выборе верного и надежного человека. Весь персонал служащих был приглашен непосредственно самим Алфимовым, без какого-либо участия Борисова. Вся распорядительная власть и надзор за делопроизводством и правильностью ведения дел лежали, как обыкновенно бывает всегда и везде, на Алфимове как председателе. Тем более, что в торговых и банковых учреждениях имя председателя является нередко синонимом всего учреждения. Дальнейшая история Саратовско-Симбирского банка указывает нам, что Алфимов не был только номинальным председателем, но, наоборот, всем распоряжался, ревниво сторожил свою власть и не без боя уступил в 1880 году свое первенство Якунину.

Уже первый год существования Саратовско-Симбирского банка был годом дефицита и неправильного отчета. Банк этот появился на свет поздно и действовал среди трудных обстоятельств; Алфимов жаловался в одном из писем на то, что он «родился позже других». В самом деле, Саратовско-Симбирский банк родился от беспорядков, жил среди беспорядков и умер от них неестественной смертью на 10-м году от рождения, поставив себе могильным памятником настоящее дело. Деятельность в нем Борисова начинается с 1874 года в качестве корреспондента. В обвинительном акте и на суде представитель обвинения с особенной настойчивостью указывал на то, что Борисов был не корреспондентом банка, а его агентом. Я лично этому обстоятельству не придаю никакого значения, во-первых, потому что в общежитейском смысле агентом называется всякий заведующий делами кого-либо и действующий за его счет и от его имени, а во-вторых, потому что такой спор мог бы иметь значение в суде коммерческом, но не уголовном. Уголовный суд не признан разбирать правильности сделок по юридическому свойству существовавших между сторонами гражданских отношений, но обязан рассмотреть лишь вопрос о преступности совершенных деяний. Тем не менее я не могу согласиться со взглядом обвинителя. Само правление считало Борисова своим корреспондентом и не выдавало ему агентской книги; в то время, когда обороты всех агентов в совокупности достигают до 200 тысяч рублей, обороты Борисова равняются миллионам; он имеет свой текущий счет, совершает банкирские операции, ведет дело с Лондонским финансовым обществом, кредитует банк на значительные суммы и является его представителем по всем биржевым делам.

Назначение Борисова уполномоченным банка вызывалось необходимостью реализации закладных листов. На Борисова были возложены исключительные, специальные обязанности, по которым он должен был жить в Петербурге и не мог иметь никакого непосредственного отношения к делопроизводству и кассе банка в Саратове, где жили председатель и еще два члена правления. Борисов физически не был в состоянии контролировать кассу и бухгалтерию в Саратове или, по крайней мере, для этого ему нужно было обладать тем пророческим даром, который обнаружил Трухачев в своих заявлениях по поводу ежегодных отчетов. Две данные Борисову доверенности, возлагая на него специальные поручения, не исчерпывали всей его деятельности; точно так же, как и два открытых им текущих счета в Волжско-Камском банке силой вещей, ввиду необходимости кредитовать банк, должны были слиться между собой...

В таком положении Борисова скрывался для него зародыш будущих несчастий: как корреспондент, он был обязан исполнять поручения за счет банка; как член правления, он должен был контролировать правильность этого исполнения. Таким образом, в одном лице соединялись и уполномоченный, и доверитель, контролирующий и контролируемый. По мнению обвинителя, деятельность Борисова по реализации закладных листов Саратовско-Симбирского банка была именно той главнейшей операцией, которая способствовала хищению Борисовым банковских сумм. Между тем по делу является доказанным, что Борисов два раза предлагал принять на себя эту обязанность С.-Петербургскому учетному и ссудному банку, а затем и Волжско-Камскому банку, что и удалось наконец ему в 1880 году. Под его председательством на общем собрании 1875 года было принято его же предложение о публичной подписке на закладные листы с выдачей авансов, подобно Обществу взаимного поземельного кредита. Хотя министерство финансов не согласилось на это, но самый факт остается. Естественно ли, чтобы человек, имеющий наживу от какого-либо дела, не захотел удержать его в своих руках, а, наоборот, сам стремился устранить от себя? Обвинение в этом случае впадает в ошибку, смешивая два параллельно идущих факта; быстрое обогащение Борисова оно не может понять без злоупотреблений суммами Саратовско-Симбирского банка и не допускает возможности, вопреки очевидности, чтобы Борисов мог приобрести свое состояние иным путем, помимо Саратовско-Симбирского банка. С точки зрения прокуратуры, Борисов делился как бы надвое: одной ногой ступит — честный человек, другой — преступник. Начнет Борисов дела с Добрыниным, Кармалиным и другими лицами, вверившими ему сотни тысяч без расписок,— рассчитывается, безусловно, честно; то же и в Петербургско-Тульском банке. Но чуть коснется дел Саратовско-Симбирского банка, тотчас же и начинает творить преступления. Тут очевидная фальшь: человек не сухарь, который можно разломить пополам, и останется все тот же сухарь. Если бы Борисов был действительно таким, каким изображает его обвинительная власть, он мог бы сотню раз совершенно безнаказанно попользоваться чужим капиталом, хотя бы, например, того же внезапно умершего Добрынина, по смерти которого тем не менее Борисов, как удостоверяет Масловский, расчелся с его вдовой честно, по собственному нравственному побуждению.

По словам обвинителя, Борисов с самого момента своего вступления в дела банка начал совершать преступления. На четвертый год после возбуждения уголовного следствия по настоящему делу возникает против него обвинение в присвоении путем подлога складочного капитала. Обвинение это представляется тем более странным, что относительно взносов этого капитала были делаемы публикации с указанием мест, принимавших взносы, в числе коих Борисов никогда не значился. Естественно, что каждый несет свой платеж в то место, где ему надлежит быть принятым и где делается соответствующая надпись на временном свидетельстве. Борисов не имел права ни принимать взносы, ни удостоверять их принятие своей надписью, которая в сем случае была бы не более, как каллиграфское упражнение. Единственное его участие в этом отношении выразилось в исправлении арифметически цифры поступившего складочного капитала в балансе на 1 июля 1876 г., представленном в кредитную канцелярию министерства финансов. Как бы сознавая свою несостоятельность, обвинение ставит его в таких неопределенных признаках, против которых едва ли нужно спорить. Обвинитель утверждает, что Борисов приказывал по книгам банка записывать поступившими в счет складочного капитала непоступившие суммы, сделал заведомо ложные надписи в их получении, выпустил часть неоплаченных акций по этим свидетельствам, присвоил себе акции, приобретенные на средства банка, и уничтожил в 1882 г. временные свидетельства на акции и книгу, где они были записаны. Не говоря уже о том, что уничтожение временных свидетельств и книги было сделано Алфимовым, по его собственному признанию на суде, обвинение, предъявленное в таком виде, не выдерживает ни малейшей критики. Всякое приказание должно иметь или словесную, или письменную форму. Борисов жил постоянно в Петербурге, приезжая в Саратов лично перед общим собранием, когда взносы все уже были записаны в книги банка. Когда же, где, кому Борисов приказывал это делать? Ни письма, ни телеграммы, ни даже намека на какой-либо его приказ по сему предмету в деле не существует. Указав далее на то, что как непоступление складочного капитала, так равно и приобретение будто бы Борисовым акций на средства банка является вполне бездоказательным ввиду того, что даже экспертиза признавала складочный капитал поступившим сполна, а факт приобретения Борисовым акций от Бритнева вполне установлен данными дела, защитник перешел к рассмотрению обвинения Борисова в участии в злоупотреблениях кассы и бухгалтерии Саратовско-Симбирского банка. Если бы Борисов был такой хищник, как утверждает обвинение, то правильное ведение в Саратове кассовых и бухгалтерских книг служило бы доказательством и уликой против него; если же он был настолько всемогущ, что - распоряжался безусловно всем, то он настолько умен, что сумел бы дать иную форму для сокрытия своих хищений. Напротив того, беспорядок ведения книг в Саратове был всецело направлен против Борисова. Что счета Борисовым были вместе с подлинными документами представляемы на имя председателя Алфимова, об этом свидетельствуют и найденные у Борисова письма Алфимова, и признание самого Алфимова на суде в получении этих счетов. Если Алфимов до 16 июня 1879 года хранил у себя в кабинете закладные листы, то тем более мог держать у себя отчеты Борисова. Часть их в разрозненном виде была найдена впоследствии Якуниным. Хотя Борисов не имел у себя отдельной книги по операциям Саратовско-Симбирского банка, но, как по делу обнаружено, он никаких книг не вел ни по чьим делам, а ограничивался котировкой счетов и писем, которые у него хранились в папках, часть которых он предъявлял на суде. Алфимов и бухгалтер Трухачев подтвердили, что никогда ни шнуровой, ни какой-либо другой книги для записи операций Саратовско-Симбирского банка Борисову из правления выдаваемо не было; приводимое же обвинителем в доказательство ее существования письмо правления заменившему Борисова Вейнбергу, как оказывается, было написано согласно обычной форме предписаний о сдаче дел, нисколько не устанавливая действительность существования книги у Борисова. Хотя Борисов и присылал свои счета, но ни один из них не записывался по книгам банка, и до 1880 года по книге корреспондентов не значится поступившим от него ни одного закладного листа, хотя, на самом деле, их было выслано на сумму до 2-х с половиной миллионов рублей. Если бы Борисов путем неправильного ведения кассовой и бухгалтерской книг хотел скрывать свои хищения, то, очевидно, не допустил бы записывать огромные суммы за собой, но, наоборот, распорядился бы скорее записать эти суммы поступившими от него в кассу банка, ибо никто сам себе не враг, и уж наверно велел бы к неопределенным кассовым записям «принято», «поступило», прибавить: от Борисова. Единогласное свидетельство всех лиц, вызванных обвинением из различных отделов банковского делопроизводства, подтвердило на суде тот факт, что Борисов в делопроизводство банка никогда не вмешивался; ни одного письменного следа такого вмешательства в деле также не имеется. Являясь, в Саратов на короткое время только к общим собраниям, Борисов, зная свою деятельность как председатель Петербургско-Тульского банка, судил так же и об Алфимове, считая даже, быть может, неделикатным в качестве лица подотчетного вмешиваться в то дело, которое ему не было поручено. Хотя банк есть учреждение коллегиальное, представляющее собой ответственную юридическую личность, но каждый знает, что обыкновенно труд разделяется и каждый ответствует за вверенную ему часть. Борисов исполнял порученное ему дело в Петербурге и думал, что в Саратове делают свое дело. Нет спора, что в таком отношении была большая доля непростительной небрежности, которую можно поставить Борисову в справедливый упрек: ему следовало обратить серьезное внимание на книги банка и немедленно принять надлежащие меры. Но Борисова обвиняют не в допущенной им небрежности, а в подлогах и злоупотреблениях. В этом смысле у обвинения нет никакого основания. Ежегодные отчеты и ежемесячные балансы были исправляемы Борисовым лишь арифметически и бухгалтерски на основании ведомостей и счетов бухгалтера Трухачева; сопоставление же счета Борисова с отчетом банка, сделанное обвинителем, представляет собой произвольное сравнение двух несоизмеримых величин. Сумма находившихся у Борисова закладных листов не могла показываться в таком виде по отчетам банка, и вместо нее совершенно правильно всегда значилась по кассе лишь разница между суммой, выданной заемщикам, и курсовой ценой листов, находившихся у Борисова на счете корреспондента. Произвольность взгляда обвинения на неправильность отчетов высказалась очевидным образом в непривлечении к ответственности тайного советника Трирогова, подписавшего первый годичный неверный отчет за 1874 год. Между тем неправильность одного отчета влечет за собой безусловно неправильность последующих отчетов, в которые вносится остаток предыдущего года. Составление общих собраний из фиктивных акционеров не составляет преступления и является неизбежным злом при необходимости, с одной стороны, составить общее собрание и, с другой, при равнодушии к участию в них акционеров. При этом никаких жалоб ни с чьей стороны никогда не было, и до 1880 года, по словам обвинительного акта, преобладающее влияние на общих собраниях акционеров Саратовско-Симбирского банка принадлежало Алфимову, а не Борисову; составленное же Борисовым общее собрание 1880 года преследовало благую цель — ввести Якунина в состав правления. Не доказывают также злоупотреблений со стороны Борисова приведенная обвинителем задержка суммы в 250 тысяч рублей в июле 1878 г. и перевод Борисову из Саратова 227 тысяч рублей в конце 1876 и начале 1877 годов, не вызывавшийся необходимостью дел банка. Первое объясняется предстоявшей выдачей ссуды кн. Долгорукой, предполагавшейся первоначально в Петербурге, а второе — тем, что банк в это время был должен Борисову 936 тысяч 385 рублей и, следовательно, этим переводом уплачивал лишь часть своего долга. Наконец, обвинение Борисова в продаже излишне выпущенных закладных листов грешит несообразностью в том отношении, что Борисов, находясь в Петербурге, продавал и закладывал просто листы, а не излишние листы, существование которых определялось действиями правления в Саратове, но не Борисовым; показание же приводимого обвинителем свидетеля Семененко-Николаевского не может служить уликой против Борисова, потому что объяснение с акционерами в Петербурге имело место в апреле 1882 г., по возбуждении уголовного следствия после экспертизы, определившей существование излишних закладных листов, о чем Борисов и сообщил акционерам, говоря об убытках банка.

Переходя затем к вопросу о «счете Борисова», защитник обратил внимание на замечательное по сему предмету разноречие экспертизы. По заключению экспертов от 28 сентября 1883 года, Борисов остался должен Саратовско-Симбирскому банку 509 тысяч 204 рублей 67 коп.; по экспертизе 18 марта 1884 г.— 276 тысяч 300 рублей, а эксперт Крыжановский со свойственной ему смелостью взгляда 10 июля 1885 года насчитал за Борисовым 855 тысяч 448 рублей! Наконец, на судебной экспертизе, проверив счета Борисова, эксперты, за исключением бухгалтера Митаревского, пришли к заключению, что если признать взнос Борисовым 400 тысяч рублей закладными листами в кассу банка в 1881 году, то банк должен Борисову 31 тысячу 300 рублей. Столь различные результаты указывают или на неверность метода, или на незнание экспертов. В данном случае существует и то, и другое: эксперты, может быть, весьма хорошие специалисты по своему роду деятельности, но они не знают вовсе ни делопроизводства земельных банков, ни банкирских, ни биржевых операций. Почему там, где им приходится иметь дело со счетом цифр, они приходят к верным выводам, там же, где они начинают делать сопоставления, выводы их являются неправильными, каково, например, исчисление заведомо неверного среднего курса.

Единственный правильный способ поверки счета Борисова есть указанный им способ, правильность которого признана в принципе самими экспертами в ответе на один из изложенных защитой Борисова вопросов. В самом деле, источники поступления закладных листов в кассу Саратовско-Симбирского банка известны: касса банка могла их получать или от заемщиков в досрочное погашение ссуд, или покупкой на наличные средства кассы, или от агентов, или, наконец, из Экспедиции заготовления государственных бумаг через Борисова. Так как облигационный отдел за немногими фактами оказался в порядке и все количество поступивших листов известно, то, выключая из общей суммы три первые из указанных категорий, получится в остатке четвертая. Это простая арифметическая задача, вполне понятная каждому, кто не хочет закрывать глаза на истину. Разлагая источники поступления на составные части, необходимо признать, что цифра четвертой категории и выразит собой то количество, которое Борисов переслал в банк. Иного вывода нельзя сделать. Между тем эксперты в тех случаях, когда в кассовой книге записано «поступило», «принято» такое-то количество листов, находят, что нельзя считать такие листы поступившими от Борисова, не указывая в то же время, от кого они поступили, как будто листы эти свалились с неба в кассу Саратовско-Симбирского банка. Борисов домогался поверки его счета таким способом при предварительном следствии,— ему было отказано, просил на суде,— ему тоже отказали. Остается одно — прибегнуть к здравому смыслу и совести господ присяжных, которые лучше всяких экспертов в этом случае могут понять и оценить целесообразность и значение просимой им поверки. Идя таким способом, эксперт Митаревский нашел, что банк должен Борисову 449 тысяч рублей. Да и другие эксперты, просмотрев слегка денежный счет Борисова, уже на суде заявили, что находят возможным еще прибавить Борисову 18 тысяч 169 рублей 17 коп., так что составятся в его пользу 49 тысяч 468 рублей 25 коп. Если бы они поверили тщательно, то, быть может, вместо 4-х сумм, нашли бы 44. Притом на суде была представлена случайно найденная Борисовым между рапортичек у Алфимова расписка Коваленкова, доказавшая наглядно, что исключенные экспертами суммы должны быть признаны полученными от Борисова. Борисов считал всегда, что кассовая книга, подписанная кассиром, есть несомненный документ в его пользу, доколе записи в ней не будут опровергнуты другими документами. Иначе и быть не может. Немыслимо представить себе такой порядок, где служил кассир, не ответствующий за веденные им кассовые книги, и бухгалтер, протестующий по поводу им же составленных отчетов. Надо сознаться, что кассир и бухгалтер скоро подметили слабую сторону Борисова, не вникавшего в делопроизводство и не проверявшего никогда их книги. В скором времени у них явился свой особый бухгалтерский термин «за счет Борисова». Борисов стал изображать собой депо, в которое сносились все суммы, исчезавшие из банка. Усиление личных средств Борисова в Петербурге сопровождалось усиленным записыванием за его счет в Саратове. Все вкладные листы писались на него. Блестящим плодом этой деятельности был апокрифический счет Трухачева, по которому за Борисовым значилось 5 миллионов 130 тысяч рублей. До какой степени дошла дерзость, показывает также эпизод о расписке кассира Иловайского на 5 тысяч 700 рублей с подписью Борисова, признанной экспертами безусловно подложной. Подложность ее подтверждается также всеми обстоятельствами дела, и достойно удивления то, что прокурор не желает обвинять кассира Иловайского в подлоге при всей очевидности такового! При таком положении дела Борисов начинает убеждаться в существовании в банке беспорядков, и в 1879 г. узнает о непоступлении срочных платежей за Кано-Никольскую дачу по ссуде в 780 тысяч рублей в кассу банка. Что оставалось делать Борисову? Уйти и предоставить другим распутывать дело? Он считал это недостойным себя и решился привести в надлежащий порядок дела банка прежде, чем оставить его. Самому заняться этим Борисову, имевшему дела и председательство в Петербургско-Тульском банке в Петербурге, было невозможно; для такой работы нужно было найти человека, и Борисов нашел его: то был Якунин.

Человек, живущий хищением, будет желать беспорядков; для человека честного нужно упорядочение дела, выяснение причин беспорядка. «Если бы Борисов захотел скрывать беспорядки, то худшего, чем Якунин, не мог бы выбрать»,— говорил свидетель Борщов. Якунина избрал Борисов по совету с Масловским и не без борьбы ввел его в правление. Противодействие шло от Алфимова, писавшего Борисову, «что члены возмущены», «требуют отчета в акциях», «погубят нас». Но Борисов не убоялся, купил Коваленкова и Лихачева, заплатив за них долги в кассу, и после неудачной попытки 1879 года в 1880 году добился избрания в состав правления Саратовско-Симбирского банка. Но так как банк не мог даже при самом правильном делопроизводстве и счетоводстве существовать без наличных средств, то Борисов поставил себе задачей, чтобы спасти дело, прийти на помощь банку со стороны материальной. Со свойственной ему энергией и смелостью взгляда он решился приобресть Кано-Никольскую дачу и, затратив на нее капитал, устроить правильную эксплуатацию леса и получать верный доход, обеспечивающий платежи банку.

История Кано-Никольской дачи представляет разительный пример того, как иногда самые благие намерения и дела могут быть истолкованы в совершенно превратном виде. Для каждого не предубежденного человека поступок Борисова относительно Кано-Никольской дачи является заслуживающим справедливой похвалы, но никак не порицания или обвинения в уголовном преступлении. Прием в залог Кано-Никольского имения Саратовско-Симбирским банком у Загряжского относится к тому времени, когда Борисов еще не был членом правления банка и лишь в качестве уполномоченного принимал участие в расчетах с кредиторами Загряжского. По вступлении в состав правления ему пришлось встретиться с вопросом об этом имении уже совсем в другом смысле. После неудавшегося предложения покупки удельному ведомству Загряжский не внес срочного платежа банку, и имение было назначено в продажу. Вспомнив о своем старинном знакомом лесопромышленнике Томасове, Алфимов предложил купить это имение в надежде, что в руках богатого Томасова эксплуатация лесной дачи будет вполне обеспечивать платежи банку. Однако же надежды, возлагавшиеся на Томасова, не оправдались. Хотя Томасов при покупке имения послал туда лесничего Гельта для разработки леса, но не хотел дать необходимый капитал; по отдаленности дачи, имея лесное дело вблизи Петербурга, не обращал на нее почти никакого внимания, считая себя как бы номинальным ее собственником. На долю Алфимова и Борисова пришлось опять ведаться с Кано-Никольским имением и заботиться об охранении связанных с ним серьезных интересов банка. Попытки продать имение за границей или образовать в России товарищество для эксплуатации леса окончились безуспешно, так как французские капиталисты хотели купить Кано-Никольскую дачу за 6 миллионов франков не иначе, как образовав первоначально акционерную компанию, а предполагавшееся товарищество расстроилось вследствие нежелания Алфимова. В течение всего этого времени срочные платежи поступали в банк, по словам Алфимова, частью из личных средств его, Алфимова, и значились по книгам банка. Совершенно неожиданно в 1879 г. Борисов узнает, что платежи в действительности в кассу банка не поступали и что таким образом банк в течение нескольких лет несет большие убытки. Тогда Борисов увидел, что единственное средство помочь делу — это самому взяться за эксплуатацию Кано-Никольской дачи. Съездив на место, лично осмотрев дачу и изучив местные условия сбыта, он убедился как в огромной ее ценности, так и в несомненной выгодности предприятия. Познакомившись в то же время с Шиховым, он нашел в нем умного, в высшей степени практического и знающего человека, который мог быть для него незаменимым помощником и верным исполнителем. По возвращении в Петербург Борисов тотчас же начал переговоры с Томасовым, и 8 января 1880 года Кано-Никольское имение стало собственностью Борисова.

Но прежде чем имение перешло в его руки, Борисов с присущей ему прямотой не только не считал нужным скрывать своих намерений, но совершенно добровольно выдал Алфимову обязательство в том, что в случае приобретения Кано-Никольской дачи он обязуется уплатить Саратовско-Симбирскому банку сверх срочных платежей по ссуде в течение 9 лет всего 1 миллион 250 тысяч рублей. Это обязательство, выданное 25 октября 1879 года, получило со стороны обвинителя весьма превратное толкование, в смысле признания будто бы Борисовым факта присвоения сумм банка, для чего обвинитель не без цели выпускает начало и конец обязательства, беря произвольно лишь одну его середину. Рассматривая же данное Борисовым обязательство не отрывочно, а в полном его объеме, к подобному выводу никоим образом прийти нельзя, так как обязательство это имело условное значение, связанное с приобретением имения, и теряло свою силу одновременно с потерей самого имения. Руководимый добросовестным побуждением, приобретая имение по выгодной цене, Борисов обязывался вместе с тем пополнить связанные с имением убытки банка с причитающимися процентами, но отнюдь не признавал тем самым, как думает обвинитель, своей виновности в присвоении сумм банка. Мотивы к добровольной выдаче обязательства, которого от него, конечно, Алфимов никогда не мог требовать, находят себе основание как с нравственной, так и с материальной точки зрения. Борисов дал по этому поводу подробное объяснение и представил расчет погашения долга по залогу и убытков от непоступивших срочных платежей. Вся последующая деятельность Борисова показывает, насколько добросовестно он относится к исполнению принятых на себя обязанностей. Начиная с 1879 года до времени возбуждения уголовного следствия, все платежи банку поступали с полнейшей аккуратностью: всего уплачено было Борисовым в банк, не считая прежде данных на имение 35 тысяч рублей, 247 тысяч рублей.

Переходя затем к вопросу о стоимости Кано-Никольской дачи, подвергавшемуся подробному исследованию как во время предварительного, так равно и судебного следствия, и оставив разбор подробностей другим защитникам, защитник Борисова остановился на двух мнениях, высказанных по этому поводу Управлением государственных имуществ и членом оценочной комиссии министерства финансов. В то время, как сохраненная казна еще в 1861 году ценила десятину Кано-Никольской дачи не менее 10 рублей, что составляет общую сумму 1 миллион 10 тысяч рублей, Управление государственных имуществ в 1883 году нашло возможным оценить десятину всего в 1 рубль 90 коп., а всю дачу в 205 тысяч 200 рублей. Не следует забывать при этом, что Кано-Никольская дача находится в центре тех башкирских земель, которые приобрели себе столь громкую известность. Лучшая критика одного казенного ведомства другим заключается в мнении оценщика министерства финансов Крубера, указывающего на то, что администрация Управления государственных имуществ отличается «бюрократическими и контрольными формальностями» и массой «педантических приемов тормозить всякое живое дело». Оценивая дачу «скорее в уменьшенном, чем в преувеличенном виде», Крубер определяет ее стоимость в круглых цифрах, в 5 миллионов 158 тысяч рублей. Свидетельство лесопромышленника Шихова, изучившего местное лесное дело до тонкости, должно иметь в наших глазах несомненное значение; и по его словам также Кано-Никольское имение представляет собой огромное богатство и стоит миллионы. Естественно, что стоимость лесного имения находится в тесной связи с его эксплуатацией. Сам по себе стоящий на корню лес не дает никакого дохода, деньги не будут расти вместе с листьями. Но коль скоро к естественным богатствам при благоприятных условиях сбыта прикладываются труд и капитал, имение приобретает громадную стоимость и приносит верный, обеспеченный доход. С этой целью Борисов, продав свои ценные бумаги, употребил 200 тысяч рублей на разработку леса в Кано-Никольской даче. В связи с этим он задумал устроить там мельницу, которая затем, по более подходящим условиям, была выстроена в Оренбурге и стоила 560 тысяч рублей. Оба предприятия вполне гарантировали Саратовско-Симбирскому банку как уплату ежегодных взносов, так и погашение долга и убытков по обязательству. Результаты не замедлили обнаружиться в самом скором времени: за первый эксплуатационный год Кано-Никольская дача дала с 1200 десятин чистого дохода 168 тысяч 155 рублей; за второй год по случаю постройки мельницы была вырублена только 1/2 часть и доходу поступило 75 тысяч 650 рублей, что составило бы для полного количества 226 тысяч 950 рублей. Из этого дохода Борисов ничего не взял себе, как то несомненным образом явствует из представленных к делу книг оренбургской конторы, и предполагал вести дело далее в еще более широких размерах.

При таких условиях, желая личное обязательство, хранившееся у Алфимова и не имевшее никакой юридической силы в отношении правления банка, заменить реальным обеспечением, Борисов подал заявление о выдаче ему дополнительной ссуды по имению. Обвинитель утверждает, что Борисов хотел будто бы внести в банк 1 миллион 400 тысяч рублей, и приводя этот факт как новое доказательство присвоения, восклицает: такого благодетеля, который стал бы дарить 1 миллион 400 тысяч рублей, что-то не слышно! Я вполне согласен с обвинителем и повторяю, что действительно такого благодетеля не было слышно, потому что Борисов никогда ничего подобного не предполагал. Это есть не более чем фантазия самого обвинителя, в подтверждение которой он не может привести, кроме своих собственных слов, ни одного документа, идущего от Борисова. Борисов как заемщик указал лишь ту цену, которую, по его мнению, стоило имение, и ссуду, которую под него можно было выдать, предоставив определение этой ссуды усмотрению правления. Устранившись совершенно от всякого дальнейшего участия как в оценке имения, так равно и в назначении подлежащей выдаче ссуды, Борисов, ввиду затраченного им капитала и определившегося при таком условии количества ежегодного дохода от разработки леса, имел полное основание к получению дополнительной ссуды. По получении таковой он не воспользовался ею в свою собственность, но немедленно, в исполнение данного обязательства, внес 400 тысяч рублей закладными листами в Волжско-Камский банк, в депо Саратовско-Симбирского банка; таким образом была покрыта значительная часть убытков от Кано-Никольского имения, и Борисов имел в виду, заложив имение в частные руки, освободить банк вовсе от этого имения, чтобы избегнуть всяких нареканий в дальнейшем. Не осуществилось это намерение по обстоятельствам, от него не зависевшим.

Приведенный факт уже сам по себе имеет огромное значение, с какой бы точки зрения мы ни посмотрели на него. Каковы бы ни были причины, поставившие банк в затруднительное положение, но деятельность, направленная к спасению расстроенного дела, должна иметь бесспорно в глазах суда совести великую цену. Суровый моралист, быть может, пошлет упрек за прошедшее, но не поднимется рука судьи совести написать обвинительный приговор человеку, искренне, добросовестно выступившему на исправление зла. Не вина Борисова, что ему не дали довести дело до конца, но искренность его намерений не может подлежать ни малейшему сомнению. Уже привлеченный к следствию, Борисов просил ради имущественных интересов банка об одном: сохранить эксплуатацию Кано-Никольской дачи под наблюдением лица, поставленного от ликвидационной комиссии, с тем, чтобы весь получаемый на затраченный им капитал доход поступал всецело в банк. Но по соображениям, понять которые весьма трудно, ему было в том отказано, а затем лишение свободы и наложение ареста на срубленный лес окончательно уничтожили возможность всякой попытки в этом направлении. Борисов стал жертвой дела, в котором погибли все его состояние, банк и он сам.

Последующая судьба Кано-Никольской дачи напоминает собой известный рассказ о том, как крестьянин убил курицу, которая ему несла золотые яйца. В первый год правления чиновников дача показана принесшей чистого дохода 60 рублей! В то же время Шотт предлагал за сруб 1200 десятин ежегодно, в течение 10 лет, по 76 тысяч 800 рублей за год и уплату всех повинностей по имению, а по словам свидетеля Шихова, принимавшего участие в этом деле, Шотт дал бы до 100 тысяч рублей. Несмотря на просьбу и напоминание Шотта дать поскорее ответ на сделанное предложение, он ответа не получил. Но какова действительная доходность Кано-Никольской дачи, это видно из того, что последние годы от продажи одного буреломного и сухоподстойного леса было выручено в один год 30 тысяч рублей, а в другой 50 тысяч рублей.

Возвращаясь затем к вопросу о положении Саратовско-Симбирского банка в 1889 г., защитник обратил внимание на то, что вступление Якунина в управление делами банка проводит резкую грань между предшествовавшим и последующим временем. Якунин, по словам свидетеля Власова, был встречен в Саратове «как враг». Он вынес самое тяжелое впечатление из всего окружающего и в письмах своих не скупится на мрачные краски и сильные выражения по поводу той «орды лентяев и дураков», среди которой ему приходилось действовать. Сожаление, высказанное Якуниным в одном из писем, что Борисов «не сказал ему всего раньше», показывает, что сам Борисов не подозревал истинного положения вещей, ибо иначе трудно допустить, чтобы он не предупредил обо всем близкого ему человека, который по его же просьбе отправился на исправление дела. Но оказалось, что Якунина мало было только ввести в правление, необходимо было ему передать и распоряжение делами банка. С этой целью Борисов летом 1880 года едет в Саратов, и 15 июня этого года составляется журнальное постановление о том, что вся распорядительная власть переходит в руки Якунина. С этих пор прежние порядки, или, правильнее сказать, беспорядки, стали немыслимы. Алфимов стушевался и ушел в свое механическое заведение, унося с собой таинственную записку, с клятвой никому ее не показывать; у кассира Иловайского появляется какая-то «памятная книжка», у бухгалтера Трухачева заводится также «штучка», о которой он говорит: «Вот она, моя гармония». Вместе с падением старого режима прежним деятелям нечего было делать: им нужно было готовиться к ответу и уходить. Началось с Трухачева. 2 декабря 1880 года вдруг из банка исчезает бухгалтер, захватывая с собой книги банка, и затем в правлении получается нотариальное заявление о безотчетном семилетнем расходовании сумм банка Борисовым и о живом сочувствии этому деянию Якунина, с обещанием объяснить подробности в настоящем общем собрании, «если только таковое волею Божьей будет». Весьма понятны те причины, которые побудили Борисова стараться уладить «трухачевскую историю». С помощью деятельного участия присяжного поверенного Немировского, а также нотариуса и «командора» Дыбова Трухачеву удалось, употребляя выражение того же Дыбова, «сорвать» 46 тысяч рублей за дом, и эта «покупка молчания» дала возможность Якунину продолжать начатую им работу упорядочения дел Саратовско-Симбирского банка. Случайное совпадение этой истории с перезалогом Кано-Никольской дачи послужило основанием для обвинителя утверждать, что она именно и вызвала этот перезалог. Такое совпадение объясняется весьма просто тем, что отчетный год по эксплуатации Кано-Никольской дачи оканчивался к 1 ноября; получив отчет в декабре месяце, Борисов и подал тогда же заявление о перезалоге. Он не спешил получать ссуду до июня 1881 г., и если бы действительно опасался Трухачева и знал истинное состояние счетов бланка, то, очевидно, взнос закладных листов на 400 тысяч рублей в кассу банка не имел бы никакого смысла ввиду миллионного дефицита. С другой стороны, Борисов постарался бы, конечно, принять и другие меры к ограждению себя проведением своего счета по книгам, приобщением документов и т. п. Но дело, начатое Якуниным, шло по-прежнему: установив правильный порядок счетоводства и делопроизводства в настоящем, Якунин предлагал приступить к поверке прошедшего и к выяснению истинного положения Саратовско-Симбирского банка. Так прошел 1881 год, в течение которого Немировский успел через Алфимова пристроить в банке своего родственника, уволенного затем Якуниным по неспособности, и приближалось обыкновенное годичное собрание.

В это время до Борисова дошел слух, что Немировский в союзе с Дыбовым купили себе по 10 акций Саратовско-Симбирского банка и хотят принять участие в предстоящем общем собрании. Предупрежденный свидетелем Кобылинским о том, что Немировский не принадлежит к числу людей, для которых идея могла бы иметь значение сама по себе без экономической ее ценности, и зная это по собственному опыту, Борисов поспешил в Саратов. Намерения Немировского скоро сделались для него ясными; рассказ Борисова на суде нарисовал подробную их картину. На общем собрании 18 марта 1882 г. Немировский был обижен вдвойне: и как неудавшийся член ревизионной комиссии, и как промахнувшийся законник. Когда Борисов указал ему на 87 параграф Устава Саратовско-Симбирского банка и акционеры заявили о нежелании обсуждать, вне определенного Уставом порядка, делаемые Немировским заявления, Немировский сказал Борисову: «Тогда я пойду к прокурору». «Как вам будет угодно»,— последовал ответ со стороны Борисова. В этом ответе слышится голос человека, не сознающего за собой ничего преступного. Таким тоном и языком не станет говорить тот, кто чувствует свою вину. Он старается скорее уладить недоразумение, устроить соглашение, предотвратить всеми мерами подачу жалобы, грозящей ему неминуемой опасностью. Но человек чистый от преступления не пойдет на сделку с совестью. Борисов понимал очень хорошо, что слово, сказанное Немировским, было не пустой угрозой, и не боялся его доноса. В тот же день «кроткий и доверчивый» акционер, каким именует себя Немировский в жалобе, поданной им прокурору Саратовской судебной палаты, привел свою угрозу в исполнение, а на другой день, 19 марта 1882 года, в 9.30 часов утра, в Саратовско-Симбирский банк явился судебный следователь Городыский. Так окончил свое существование банк в тот момент, когда у него находились все данные для дальнейшего существования, когда в нем более чем когда-либо стал вводиться порядок, и банк мог бы продолжать действовать без ущерба для акционеров и заемщиков, без уголовного суда для лиц, ведавших его дела.

Характер разбираемого дела невольным образом отражается на складе нашей мысли, и, слыша постоянно об итогах Саратовско-Симбирского банка, хочешь подвести и итоги его деятелей. Посмотрим же, каковы получаются эти итоги для подсудимого Борисова в материальном и нравственном смысле. В материальном отношении мы видим пред собою следующее: расхититель сумм банка уплатил этому банку: взносов по Кано-Никольскому имению 247 тысяч рублей, сверх 35 тысяч, данных из раньше приобретенного имения, вложил на эксплуатацию дачи 200-тысячный капитал, внес в кассу банка 400 тысяч закладными листами — итого 882 тысяч рублей, да еще оставил банку имение, стоящее пять миллионов. Подобных хищников, господа присяжные, в русских судах еще никогда не судили! Если, оставя эту материальную сторону, мы посмотрим на Борисова с другой точки зрения, то увидим пред собою человека, перенесенного судьбой с одного полюса на другой, противоположный. Не стану повторять пред вами вновь картину того блестящего положения, которое он занимал до возбуждения настоящего дела. Но в том водовороте, где сталкиваются самые разнообразные интересы и чаяния, где идет вечная, неустанная борьба, иных житейская волна возносит высоко и держит на высоте, других безжалостно низвергает в бездну. На жизненном пути люди, слабые волей и умом, нерешительные в поступках, мало сделают и не уйдут далеко. Совсем иное, когда является сильный, энергический ум: он смело отдается своему делу и не задумываясь пойдет навстречу самому решительному замыслу. В этом его сила и достоинство, его обаяние и власть. Но рядом с величием человека идут и его способности. Упоенный удачами жизни, среди того общества, где успех оправдывает все, человек начинает забывать, что один неверный шаг может все погубить, что под его ногами та изменчивая почва, на которой он может найти себе и свое счастье, и свою гибель. Борисов переживал первое и незаметно для себя стремился к другому. К этому способствовала та сторона его характера, на которую уже было мною обращено внимание. Есть люди, у которых математический ум и способность самых обширных комбинаций уживаются с полнейшей непрактичностью и непонятной доверчивостью, граничащей с небрежностью. Гордые сознанием своего достоинства, они веру в самих себя переносят на других людей и полагают, в роковом заблуждении, что не могут быть жертвой обмана. Высоко неся свою голову вперед, они не обращают внимания на то, что копошится у них под ногами. А между тем пользуясь этим, их незаметно опутывают снизу тонкими, но крепкими путами, и когда наконец они почуют опасность, то уже поздно! Так погиб Борисов. Борисов забыл о том, что на свете существуют те виртуозы шантажа, которые не упустят случая воспользоваться ошибкой, и те лицемеры, которые умеют под личиной благородного служения общественным интересам втихомолку ловко обделывать свои воровские делишки. Борисов сделался жертвой именно таких людей, потому что не захотел считаться с ними, да еще потому, что слишком много верил в других и слишком много надеялся на самого себя. Господа присяжные заседатели! Он для вас чужой человек, живший и действовавший в ином обществе, между иных людей. Оторванный от своей среды, одинокий, безропотно ждет он от вас своего приговора. Его друзья и близкие далеко, и он не знает, суждено ли ему вернуться к ним, или же ему грозит другая участь. Но не сомневается он в том, что вы, судящие его здесь, на далекой чужбине, более, чем к кому-либо другому, отнесетесь к нему с теплым участием и сумеете в вашей совести найти границу между его ошибками, как бы велики они не были в глазах ваших, и преступлением. Его привело к вам из Петербурга в Тамбов то дело Саратовско-Симбирского банка, бренные остатки которого лежат пред вами. Они принесены сюда как молчаливые вещественные доказательства тех преступлений, которые, по словам обвинителя, совершены Борисовым с прочими подсудимыми. В делах банковых делопроизводство, бухгалтерия, касса, счета заслоняют собою личность человека, и ничего не скажут вам эти бумажные тома о судьбе живых людей, которых вы призваны судить. Но вглядитесь попристальнее испытующим судейским взором, прислушайтесь чутким ухом вашей совести — и сквозь цифры этих томов вам увидятся горькие слезы; за бухгалтерскими расчетами услышатся болезненные стоны измученной души человеческой. Для подсудимого Борисова, господа присяжные заседатели, история крушения Саратовско-Симбирского банка есть вместе с тем скорбный лист его жизни, на котором Провидению угодно было начертать: пятилетнее пребывание под судом и следствием, имущественное разорение, потерю общественного положения, поругание имени. Медленно тянулись для Борисова эти мучительные годы, и только одно глубокое сознание своей правоты и вера в правый суд сохраняли ему силу в борьбе и давали нравственную опору существования. Когда вокруг него торжествовало злорадство, когда гады, падкие на гибель благородных существ, ликовали, он твердил от начала до конца: «Я не хищник чужого добра» и молил об одном — о беспристрастии. Эта просьба, этот вопль его проходит через все страницы настоящего дела. Но все мольбы остались гласом вопиющего в пустыне... Теперь уже не в четырех стенах следственной камеры, не с глазу на глаз пред судебным следователем, а на гласном суде, пред лицом представителей общественной совести, Борисов доказал, насколько несправедливы были к нему те, которые незаслуженно связали его имя с преступлением. И ныне, господа присяжные заседатели, на вас лежит высокая, святая обязанность — разорвать эту связь и восстановить попранную справедливость. Вас просили произнести слово правды. Ни о чем другом и я не могу вас просить. Но не осуждение Борисова будет этим словом. Словом правды о нем будет тот приговор, который возвестит ему свободу и конец многолетних страданий.

После 20-часового совещания присяжные заседатели вынесли 3 июля в 10 час. утра свой вердикт, признав виновными Алфимова и Трухачева в том, что при приеме в залог имения Трухачева не был удержан числившийся на нем долг в 5 тысяч 100 рублей, который и был уплачен из суммы банка, причем Трухачев поставил и подписал как бухгалтер ордер, в котором поместили ложное сведение, что будто означенная сумма была удержана при выдаче ему ссуды. Кроме того, Трухачев признан виновным и в том, что получив от заемщика Маслова 1 тысячу рублей для передачи в кассу в счет платежей по ссуде, сумму эту присвоил себе, сделав в книгах и документах банка ложные записи о получении означенной суммы. Обоим подсудимым присяжные заседатели дали снисхождение, и суд приговорил их к лишению особенных прав и к ссылке на житье: Алфимова — в Архангельскую губернию с воспрещением отлучки из назначенного ему местожительства в течение 3-х лет и с предоставлением по истечении 10 лет избрать местожительство, кроме столицы, а Трухачева — в Томскую губернию с воспрещением отлучки в течение 15 лет. Но при этом суд постановил, ввиду обстоятельств дела, ходатайствовать пред Его Императорским Величеством о замене назначенного Алфимову наказания 4-месячным арестом на гауптвахте, без ограничения прав. Остальные подсудимые оправданы. Факты неполного поступления складочного капитала и выпуска излишних закладных листов отвергнуты. Гражданские иски суд оставил без рассмотрения.

На этот приговор товарищ прокурора Москалев подал кассационный протест, а гражданский истец Лопуцкий, поверенный гражданского истца — Государственного Дворянского банка — присяжный поверенный Плевако и защитники подсудимых Трухачева и Алфимова подали кассационные жалобы. По определению Сената приговор о всех подсудимых был отменен, и дело для нового рассмотрения передано в Московский окружной суд.

Образцом судебного красноречия явилось выступление Ф. Н. Плевако в Варшавском окружном суде. В этой речи глубоко и правдиво предстает внутренний мир молодой талантливой актрисы, успешно выступавшей на сцене Варшавского императорского театра. Эта речь по праву приобрела известность далеко за пределами России.

По обвинению в умышленном убийстве артистки Варшавского драматического театра Марии Висновской суду предан бывший корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Александр Михайлович Бартенев. Председательствовал А. А. Чернявский, обвинял товарищ прокурора барон Э. Ф. Раден, защищали присяжные поверенные Ф. Н. Плевако и Т. С. Сакс.

По обвинительному акту дело состоит в следующем.

В шестом часу утра 19 июня 1890 года в квартиру ротмистра лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Лихачева, помещавшуюся в Лазенковских казармах в г. Варшаве, явился корнет того же полка Бартенев и, сбросив с себя шинель, сказал: «Вот мои погоны». Не успел Лихачев выразить свое удивление по поводу этого раннего визита и загадочных слов, как Бартенев сказал: «Я застрелил Маню», и затем пояснил, что убил известную актрису Варшавского драматического театра Марию Висновскую. Лихачев, желая проверить это заявление, разбудил своих товарищей офицеров: гр. Капниста и Ельца. Последние, узнав на квартире Висновской, что она с вечера ушла из дому и не возвращалась, отправились с данным им Бартеневым ключом на Новгородскую улицу, в д. 14, кв. 1, куда вошли названные офицеры в сопровождении дворника и околоточного надзирателя, состояла из узкого, совершенно темного коридора и маленькой, всего три с половиной аршина в квадрате, сверху донизу задрапированной комнаты. В комнате же у правой стены от входа, между дверьми и задрапированным окном, стоял большой низкий турецкий диван, и на нем лежала в одном белье, с полуоткрытыми глазами и вытянутыми конечностями Мария Висновская. Поза ее была спокойная, голова немного поникла вниз, ноги были вытянуты и несколько раздвинуты. На трупе (в области половых органов) лежали одна на другой две визитные карточки Александра Бартенева, а рядом с ними в складках белья — три вишни. На карточках рукою Висновской на польском языке написано следующее: 1) «Генералу Палицыну. Приятель мой — благодарю за благородную дружбу нескольких лет... посылаю последний привет и прошу выдать все деньги, которые мне еще следует из театра за «Статую» — 200 р., взносы в кассу и пенсию, прошу, умоляю». 2) «Человек этот поступит справедливо, убивая меня... последнее прощание любимой, святой матери и Александру... Жаль мне жизни и театра... Мать бедная, несчастная, не прошу прощения, так как умираю не по собственной воле. Мать — мы еще увидимся там, вверху. Чувствую это в последний момент. Не играть любовью!» Возле трупа найден шелковый платок с меткой «А. Б.», портерная бутылка с небольшим количеством черной жидкости; у ног покойницы лежала гусарская сабля. Бывшая на трупе рубашка и надетый поверх ее батистовый белый пеньюар оказались целыми, на теле же покойницы, в области сердца, замечено было темное пятно, а посредине его круглая, с обожженными краями рана, из которой сочилась темная жидкая кровь. Принадлежности женского туалета лежали тут же поблизости, между диваном и окном, а также на полу. Белая шляпка была приколота к закрывавшей печь драпировке. Кроме того, в комнате и на выступе печи лежали в беспорядке: перчатки, булавки, пробки, огарки свечей, недопитая бутылка с шампанским и портером, стеклянная банка с надписью «opium pulv.», «trucizna» (яд). Другая, стеклянная, но пустая банка, была найдена под трупом на диване. На полу и за диваном нашли множество мелко исписанных карандашом клочков твердой бумаги. Все это уже открыто было судебными властями.

Бартенев на допросе признал себя виновным в умышленном лишении жизни Марии Висновской выстрелом из револьвера и дал более подробное объяснение этого факта, заключавшееся в следующем. В феврале 1890 года кто-то из знакомых Бартенева представил его Висновской в кассе Варшавского драматического театра. Миловидная наружность известной на всех польских сценах артистки произвела на Бартенева сильное впечатление. Через некоторое время он сделал Висновской визит, но, чувствуя некоторую робость в ее присутствии, бывал у своей новой знакомой редко и ограничивался лишь посылкой букетов и изредка утренними посещениями. В начале осеннего сезона 1891 года Бартенев стал бывать у Висновской чаще и в октябре того же года сделал ей формальное предложение вступить с ним в брак. Это предложение не было принято, но и не было отвергнуто; все зависело от согласия на этот брак родителей Бартенева, с которыми он, уезжая на рождественские праздники, должен был переговорить. Съездив в деревню, Бартенев с родителями, однако, не говорил об этом, ибо наперед знал, что получит отказ. Висновской же, по возвращении своем в Варшаву, он сказал, что с родителями говорил, но так как их согласия не добился, то ему остается только покончить с собою.

Висновская тем временем не изменяла ни образа жизни, т. е. по-прежнему была окружена обожателями, ни своих отношений к Бартеневу. Надежда на взаимность то увеличивалась, то уменьшалась; Бартенев все чаще и чаще стал посещать Висновскую, ежедневно посылал ей на дом и на сцену мелкие подарки и букеты, и таким образом поддерживались между ним и Висновской хорошие отношения. Эти отношения простого знакомства круто переменились 26 марта 1890 года. Вечером этого дня после ужина в квартире Висновской последняя отдалась впервые Бартеневу. Счастье Бартенева, однако, не было полное. Большой сценический успех, красивая наружность и сильно развитое кокетство Висновской привлекали к ней мужчин, и их посещения вызывали в Бартеневе чувство ревности. Под влиянием этого чувства и горя, что он не может жениться на Висновской, Бартенев часто говорил ей о своём намерении лишить себя жизни. Висновская же, охотно говорившая о кончине и окружавшая себя эмблемами смерти, поддерживала этот разговор и показывала банку, в которой, по ее словам, был яд, и маленький, с белой ручкой револьвер. Во время одного из таких разговоров Висновская спросила Бартенева, хватило ли бы у него мужества убить ее и затем лишить себя жизни. В другой раз она взяла с него обещание, что он известит ее об окончательном решении покончить с собою и даст ей возможность увидеть его и проститься с ним. Мрачные мысли, однако, быстро сменялись шумными пирушками в загородных ресторанах; ужины с музыкой, шампанским и любовные свидания следовали быстро друг за другом. Рядом с ними шли, однако, взаимные неудовольствия и легкие размолвки. Как-то в мае Висновская заявила Бартеневу, что его ночные посещения компрометируют ее, и просила его, если он желает встречаться с нею наедине, приискать квартиру в глухой части города. 16 июня 1890 года комната, нанятая Бартеневым в доме под номером 14 по Новгородской улице, была отделана, и в тот же день Бартенев предложил Висновской взять ключ от этой квартиры. «Теперь поздно»,— ответила Висновская и, не объясняя значение слова «поздно», утром следующего дня, т. е. 17 июня, уехала на целый день в пригородную деревню Поток к жившей там на даче матери своей Эмилии Кицинской. Мучимый ревностью и объясняя отъезд Висновской и слово «поздно» желанием прервать с ним отношения, Бартенев написал Висновской полное упреков письмо, которое оканчивалось заявлением, что он лишит себя жизни. Одновременно с письмом он отослал ей все полученные от нее письма, перчатки, шляпку и другие мелкие вещи, взятые им на память. Отослав письма и вещи, Бартенев поехал в цирк, пил здесь со своим знакомым Михаловским шампанское и, побывав после представления в одном из ресторанов, вернулся около полуночи домой. Полчаса спустя горничная Висновской передала ему записку своей барыни, прибавив, что Висновская ждет его перед казармами в карете. Несколько минут спустя Бартенев и Висновская уехали в город. На пути и в квартире на Новгородской улице происходили объяснения, кончившиеся тем, что Висновская назначила Бартеневу свидание в той же квартире на другой день в 6 часов пополудни. Это свидание, как говорила Висновская, должно было быть последним, потому что уже окончательно был решен ее отъезд через несколько дней за границу, сначала в Галицию, а затем в Англию и Америку.

В исходе седьмого часа ожидавший Висновскую Бартенев открыл ей двери помещения на Новгородской улице. Войдя в комнату, Висновская положила на диван два свертка и, раздевшись, вынула из одного из них пеньюар, а из другого большой заряженный, принадлежавший Бартеневу и хранившийся у Висновской револьвер. На вопрос Бартенева, зачем она принесла револьвер, Висновская ответила, что он ей больше не нужен и что она возвращает его владельцу. В начале свидания оба находились под впечатлением размолвок последних дней; потом разговор стал нежнее; Бартенев говорил о любви, о том, что он не переживет ее отъезда, и вскоре прежние отношения возобновились. Приблизительно в 10 часов вечера Висновской захотелось есть. Через полчаса холодный ужин, портер и привезенное Бартеневым заранее шампанское были на столе. Поужинав и попросив Бартенева в следующий раз покупать меньше яств, Висновская легла на диван. Часа два спустя Висновская спросила Бартенева, который час. Оказалось, что полночь миновала. «Пора мне домой»,— сказала Висновская и собиралась одеваться, но по просьбе Бартенева легла опять и задумалась. «Какая тишина,— сказала она через некоторое время,— мы точно в могиле». Потом, помолчав, прибавила: «Пора мне ехать, но как-то не хочется уходить, я чувствую, что не выйду отсюда». Бартенев на это ничего не ответил и разговор прекратился. «Разве ты меня любишь? — возобновила Висновская разговор.— Если бы ты меня любил, то не грозил бы мне своей смертью, а убил бы меня». Бартенев возражал, что он себя может лишить жизни, но убить ее у него не хватает сил. Вслед засим он прикладывал револьвер с взведенным курком к себе. «Нет, это будет жестоко— убить себя на моих глазах, что же я тогда буду делать»,— сказала Висновская и, вынув из кармана своего платья две банки — одну с опиумом, а другую с добытым Бартеневым по ее просьбе из полковой аптеки хлороформом, предложила принять вместе яду, а затем, когда она будет в забытье, убить ее из револьвера и покончить затем с собою. Бартенев согласился. После этого они оба начали писать записки. Висновская писала долго, рвала записки и опять начинала писать. Окончив свои записки раньше Висновской, Бартенев начал ее торопить. После этого Висновская приняла опиум вместе с портером; Бартенев тоже выпил немножко отравленного портера. Затем Висновская легла на диван и, помочив два носовых платка хлороформом, положила их себе на лицо. Через некоторое время Бартенев присел на край дивана, обнял левой рукой находившуюся в забытье Висновскую и, приложив бывший у него в правой руке револьвер к обнаженной груди ее, спустил курок. Когда это случилось, Бартенев с точностью определить не мог; он допускает, однако, что выстрел последовал в три или после трех часов утра. Совершив убийство, Бартенев около пяти часов утра запер квартиру и, забрав с собой револьвер, уехал домой, т. е. в Лазенковские казармы.

Объяснение обвиняемого о лишении им Висновской жизни по ее просьбе и согласно желанию убитой, говорит обвинительный акт, опровергается вполне как показаниями родственников и друзей потерпевшей, так и содержанием восстановленных из найденных на месте преступления разорванных на мелкие куски записок покойной. Текст записок, писанных на польском языке на кусках простой бумаги и двух визитных карточках Александра Бартенева, гласит в подстрочном переводе следующее: 1) «Человек этот угрожал мне своею смертью — я пришла. Живою не даст мне уйти». 2) «Итак, последний мой час настал: человек этот не выпустит меня живою. Боже, не оставь меня! Последняя моя мысль — мать и искусство. Смерть эта не по моей воле». 3) «Ловушка? Мне предстоит умереть. Человек этот является правосудием!!! Боюсь... Дрожу! Последняя мысль моя матери и искусству. Боже, спаси меня, помоги... Вовлекли меня... это была ловушка. Висновская». По поводу содержания последних трех записок Бартенев не дал никаких объяснений и заявил лишь, что он крайне удивлен и поражен их содержанием. Указанная в первой записке причина, побудившая Висновскую назначить Бартеневу роковое свидание вечером 18 июня, находит себе полное подтверждение в многократных заявлениях обвиняемого о намерении лишить себя жизни. Эти угрозы, которым, по свидетельству двоюродных сестер Висновской, Штенгель, Крузевич и Карай, и друзей ее, генерала Палицына, певца Мышуги, дворянина Крживошевского и других, потерпевшая придавала серьезное значение, высказывались Бартеневым на словах и в письмах постоянно. Так, в двух письмах, адресованных на имя Висновской из Москвы во время отпуска Бартенева в декабре 1889 года, значатся фразы: «Если не удастся получить согласие на брак, то вы знаете, на что я решился», или в другом письме: «Буду ли я свободен или нет; если нет, то мне остается лишь не жить». Кроме того, Висновская неоднократно высказывала свои опасения, что ее кокетство с Бартеневым доведет его до самоубийства, и с ужасом заявила, что это позор — иметь жизнь человека на своей совести. Но кроме нравственных побуждений удержать Бартенева во что бы то ни стало от самоубийства, у Висновской были и другие опасения, более реального свойства. Она, по словам ее матери Эмилии Кицинской и двоюродной сестры Елены Карай, опасалась, кроме крупного скандала, который лишил бы ее места в театре, еще и других тяжелых для нее последствий в случае смерти Бартенева, так как последний уверил покойную Висновскую, что отец его состоит московским губернатором, а сестра — фрейлиной Высочайшего двора. Висновская называла Бартенева в кругу близких «страшным» и неоднократно говорила: «Увидите — он меня убьет и отомстит за всех, с которыми я кокетничала». Опасение за свою жизнь и главным образом за жизнь Бартенева удерживали Висновскую прервать внезапно возникшую исключительно ради кокетства и без всякого чувства связь с Бартеневым; она надеялась найти исход из тяготившего ее положения в отъезде на продолжительное время за границу. Жажда славы на артистическом поприще ускорила это решение, и до ее отъезда в Галицию, а затем в Англию и Америку оставалось 18 июня всего несколько дней. Смерти Висновская боялась ужасно; по удостоверению упомянутых выше родственников и друзей Висновской, последняя своими разговорами о смерти только кокетничала; жизнью же она настолько дорожила, что при малейшем нездоровье она посылала за врачом, а ничтожная и даже мнимая опасность вызывала в ней ужас, а затем, по миновании опасности, горячие благодарственные молитвы за спасение. Всегда веселая, остроумная и любящая сильно и искренно мать свою, Висновская о самоубийстве не думала и заявила, между прочим, своему хорошему знакомому, Мешковскому, что ее принцип — «жить и пользоваться жизнью». В последний день ее жизни, т. е. 18 июня 1890 г., за несколько часов до поездки в дом № 14 на Новгородской улице у Висновской обедали певец варшавской оперы Александр Мышуга и англичанка Алиса Розе. По словам этих свидетелей, Висновская была в свойственном ей хорошем расположении духа и, очевидно, далека от мысли о самоубийстве. Прощаясь около четырех часов пополудни с Мышугой, Висновская пригласила его провести у нее вечер того же дня, такое же приглашение получил другой близкий знакомый покойной Степан Крживошевский. Перед уходом из дома на свидание Висновская заказала кухарке своей Грабицкой ужин и приказала горничной Орловской зажечь лампу и ожидать ее; по дороге же к Бартеневу она заезжала к своей портнихе Далешинской, просила приготовить заказанные ею платья к завтрашнему дню и, пошутив с хозяйкой мастерской и работницами, уехала.

Вышеизложенные обстоятельства, говорит обвинительный акт, опровергают объяснение обвиняемого о непринужденном желании Висновской покончить с собою. Данные, добытые следствием, указывают на настоящий мотив, побудивший Бартенева совершить преступление. Этим мотивом была ревность. По заявлению самого обвиняемого, он ревновал Висновскую постоянно ко всем и каждому, кто, по его мнению, пользовался ее расположением. Ревность Бартенева проявлялась с особенной интенсивностью в отношении председателя управления варшавских казенных театров, генерала Палицына. Распространяемые самой Висновской ничем не подтвердившиеся слухи об ухаживании генерала Палицына за ней и даже о намерении последнего вступить с нею в брак довели, по удостоверению свидетелей Прудникова и Пржбыльского, Бартенева до того, что один вид лично ему незнакомого Палицына вызывал в нем озлобление, которое он не в состоянии был скрыть. Ревность и злоба в отношении генерала Палицына и нежелание уступить Висновскую кому бы то ни было должны были возрасти в ночь на 19 июня, во время последнего свидания с Висновской, до крайних пределов. В эту ночь, согласно объяснению обвиняемого, Висновская рассказывала ему разные эпизоды из своей жизни. Жизнь эта была, по словам Висновской, полна неудач и разочарований, причем в виде примера она рассказывала, что даже получение заграничного отпуска сопряжено с жертвами, так как генерал Палицын разрешил ей отпуск с тем, чтобы она уехала с ним куда-нибудь на две недели. Свою злобу к Палицыну и торжество, что Висновская ему принадлежать не будет, Бартенев выразил в составленной им в ночь убийства и разорванной там же, по его словам, Висновскою записке следующего содержания: «Генералу Палицыну. Что, старая обезьяна, не досталась она тебе?»

Одновременно с выяснением вышеизложенных обстоятельств было произведено химическое и химико-микроскопическое исследование как внутренностей покойной Висновской, так и найденных на месте преступления съестных припасов, посуды и белья потерпевшей и обвиняемого. Химическим анализом внутренностей потерпевшей установлено, что в желудок Висновской было введено весьма незначительное количество морфия, принятого в виде опиума и недостаточного для отравления, что отсутствие алколоидов опиума в тонких и толстых кишках указывает на то, что Висновская умерла вскоре после приема яда, и что присутствие винного спирта в желудке доказывает, что покойная пила незадолго перед смертью портер и шампанское вино. Кроме того, при анализе покрывавшей внутренние стенки портерного стаканчика темно-бурой массы выяснилось, что масса состоит из остатков портера и примешанного к нему опиума; количество найденного в стаканчике яда признано достаточным для отравления. Опиум в чистом виде был найден в стеклянной банке, снабженной печатным ярлыком с надписью «Trucizna» и «opium pulv.», химическим способом определено, что банка с 12,9 г опиума содержит в себе 6,21% морфия. В стеклянном флакончике, бывшем под трупом, оказалась одна капля хлороформа, на покрывавшей стол белой скатерти и на пробочнике — незначительное количество опиума. Бывшие на белье и пеньюаре Висновской красные пятна признаны кровяными.

На вопрос о виновности, предложенный в начале судебного следствия, Бартенев ответил, что признает себя виновным, что смерть Висновской была ему не нужна, что выстрелил он помимо воли. При дальнейшем объяснении защитник Бартенева заявил, что обвиняемый, затрудняясь и робея в словесных объяснениях, ходатайствует о прочтении показания его, данного на предварительном следствии. В показании этом, весьма подробном, Бартенев рассказывает историю своего знакомства с Висновской, первоначальных робких взглядов и ухаживаниях, перехода отношений на более интимную почву и, наконец, подробности устройства отдельной квартиры на Новгородской улице. Показание это заканчивается рассказом о том, как проведен был последний день перед преступлением и как совершено было само преступление. «В нанятой квартире,— рассказывает Бартенев,— я велел, согласно желанию Висновской, забить окно досками, чтобы день казался ночью, и потому, что в ней предназначались также дневные свидания; кроме того, велел приделать второй ключ к входной двери для передачи его Висновской. 16 июня я зашел к Висновской в 4 часа, сказал, что квартира уже готова, и передал один из ключей. Он» взяла ключ, улыбнулась, но возвратила его обратно, прибавив, что поговорит об этом со мной в другой раз. В это время пришел к ней некто Михаловский, с которым я встречался раньше. Когда мы уходили с Михаловским, то Висновская громко ему сказала: «Приходите в понедельник!», а мне шепнула: «Приходи завтра в четыре часа». В назначенное время, в воскресенье, 17 июня, я пришел к Висновской, и кухарка мне передала письмо, в котором Висновская писала, что, чувствуя себя нездоровою, не может меня принять, что на следующий день, в понедельник, она уезжает к матери на дачу и просит меня туда не приезжать, что теперь уже поздно меня видеть и взять то, что я хотел ей дать, и чтобы я пришел к ней во вторник в 4 часа. Это письмо меня взволновало, и я захотел ее упрекнуть в том, что она отказывается от того, чего сама раньше хотела.

Я пошел в кондитерскую, написал Висновской письмо, прося разъяснить, что значит слово «поздно». Посыльный вернулся с письмом обратно, заявив, что Висновская куда-то уехала. Тогда я пришел к заключению, что она хочет прекратить со мною всякие отношения и, отправившись домой, написал ей письмо, упрекая за все ее поступки по отношению ко мне, что она по очереди меняет своих поклонников, что теперь очередь, вероятно, дошла до меня, и просил возвратить мне кольцо, составляющее для нее безделушку, а для меня память, которая пойдет вместе со мною. Я желал этим сказать, что между нами все кончено, и мне остается смерть. Я прибавил, что пусть это наступит лучше теперь, чем в то время, когда она будет моею женою. С письмом я послал вещи, хранившиеся у меня: перчатки, шпильки и шляпку, а также подаренный ею портрет. Лакей вернулся и сказал, что Висновская еще не возвращалась в город и что все он оставил у дворника. С вещами я послал также и все письма Висновской, полученные мною от нее в разное время. Вечером я поехал в цирк, встретился там с Михаловским, пил с ним шампанское. Заметив мое расстроенное состояние, Михаловский сказал, что не следует так сокрушаться по поводу Висновской, что и он был когда-то в нее влюблен, что она водила его за нос, что не стоит с нею возжаться, что она кокетка.

Я был уверен, что после получения моего письма Висновская на меня рассердится, и что мы навсегда расстанемся. Мне захотелось показать квартиру на Новгородской Михаловскому и при выходе из цирка я сказал ему, что покажу одну вещь, не объясняя, что именно. Мы поехали на Новгородскую, я ему показал квартиру, а затем мы отправились к Стемпковскому, ужинали, пили шампанское и приехали ко мне в казармы около часа ночи. Я стал раздеваться, как вдруг лакей мне подал письмо от Висновской; оказалось, что она приехала в карете с горничною и ждет меня около казарм; по ее желанию я велел своему лакею проводить в город горничную, а сам сел в карету, и мы поехали в квартиру на Новгородскую. Дорогою я упрекал ее, говорил, что она мною только играет. Приехали в квартиру; она осмотрела, осталась довольна и сказала, чтобы я зашел к ней за турецкой материей для драпировки печки. Она была спокойна, и так как ее состояние обыкновенно передавалось и мне, то и я стал успокаиваться. Я стал к ней ласкаться, просил извинения за все упреки и просил возвратить мне отосланный мною портрет. Она отказывалась возвратить портрет, но согласилась оставить у себя кольцо, прибавив, что мое письмо ее обидело и что я не имею права попрекать ее поклонниками. Я просил прощения, признавал себя виновным и понемногу совершенно успокоился. У нас часто бывали подобные разговоры, и всегда я признавал себя виновным и просил прощения. В 3 часа ночи мы уехали, я отправился проводить ее домой. Дорогой, в карете, наш разговор опять обострился; она мне говорила: «Какой ты мужчина, у тебя нет никакого характера, я с тобою могу сделать все, что угодно: то взбесить, то успокоить; будь я мужчиною, я бы такую женщину изрезала в мелкие кусочки». Тогда я сказал: «А! В таком случае возьмите назад кольцо!» Она начала улыбаться; я настаивал, надел ей кольцо на палец. Тогда она сказала: «Приходи завтра!» Я отвечал: «К чему? Между нами все кончено, я не приду!» Она сказала: «Ну хорошо, приходи на Новгородскую»; я несколько раз отвечал: «Не приду, не приду!» Она меня перебивала и говорила: «Нет, ты придешь!» А потом прибавила: «Послушай! Я скоро уеду за границу, буду все время занята; я хочу видеть тебя в последний раз, мне нужно у тебя спросить важную вещь; впрочем, как хочешь, я только удивляюсь: ты говоришь, что меня любишь, что без меня жить не можешь и застрелишься, а не хочешь меня видеть в последний раз». Тогда я сказал довольно холодно, что если так, то я завтра сообщу ей, в котором часу я буду свободен. Мы расстались, я уехал на извозчике домой и, вернувшись, застал Михаловского спящим.

Утром, в понедельник, 18 июня я послал к Висновской своего лакея с запиской, писал, что буду свободен с 12 часов дня. Она назначила мне свидание в 6 часов на Новгородской. В назначенное время я был там; привез с собой бутылку шампанского, два стаканчика и пульверизатор с одеколоном. Висновская приехала в 7 часов; в руках у нее было два свертка; она сказала, что разденется и попросила меня выйти в переднюю; возвратившись, я застал ее в одном пеньюаре, с голыми ногами, без чулок и туфель; она полулежала на диване; я спросил, зачем она привезла револьвер; она отвечала, что револьвер ей больше не нужен, и что лучше держать его в этой квартире на случай, если бы кто-нибудь вошел. Меня точно кольнуло в голову, и я подумал, что неспроста она привезла револьвер, но ничего не сказал. Сперва разговор шел довольно холодно, я все еще не мог забыть разговоров предшествовавшей ночи. Висновская стала рассказывать, что она скоро поедет ненадолго в Галицию, а потом в Лондон или Америку. Я присел к ней на диван и начал ласкаться, говорил ей о своей страстной любви и о том, что не переживу ее отъезда. Она сожалела, что не может быть моею женой, что все обстоятельства складываются против нас, что не будь я русский, то еще как-нибудь можно было бы устроиться и жить вместе, что она любит во мне душу и фантазию и сожалеет, что моя любовь к ней, моя первая любовь вышла такая неудачная. Когда разговор прекратился, и я посмотрел вверх под зонтик, то сказал: «Посмотри, как здесь тихо, мы с тобой точно в могиле!» В ответ она грустно улыбнулась. Это было часов около 10. Вскоре Висновская выразила желание поесть. Я оделся и пошел к лавочнику, у которого нанял квартиру; дал ему денег, велел купить ветчины, паштет, портеру, пива, вишен и сельтерской воды. Все это было доставлено, и я все принимал в передней через порог наружных дверей, так что в квартиру никто не входил. Висновская ела мало, просила на будущее время не покупать так много и между прочим сказала, что в другой раз приедет с кузиной, так как ей неловко перед дворником приезжать всегда одной. Часа через два она сказала: «Ох, как поздно, надо ехать домой!» Я попросил ее остаться еще немного, и она ответила: «Знаешь, я чувствую, что мне нужно отсюда ехать, но как-то не хочется выйти. Я чувствую, что не выйду отсюда!» Я недоумевал, что это значит, но, привыкнув к ее странным выходкам, не придал ее словам никакого значения и отвечал нежностями. Она спросила, есть ли у меня карандаш; у меня его не было, я отправился к лавочнику, и сын его принес мне карандаш и почтовой бумаги. Когда я принес и то и другое, Висновская спросила у меня визитную карточку и на ней написала что-то. Я подумал, не кузине ли она пишет, и сказал, что на карточке писать неудобно, а есть бумага. Висновская ответила, что это так, заметка. Она прилегла и положила записку около себя.

В это время мы мало разговаривали; она просила оставить ее подумать и подремать. Спустя некоторое время она приподнялась, и записка упала. Я спросил, что это за записка, но Висновская, не ответив, разорвала ее и затем сказала; «Я забыла, я пришла возвратить тебе твои кольца, ты сам хотел вчера все кончить, на что мне все эти кольца!» Сняв их, она приподнялась, бросила кольца на выступ печки, говоря мне: «Разве ты меня любишь? Если бы ты меня любил, ты бы меня убил еще тогда, когда мы раз на это решились, и не говорил бы мне, что покончишь с собою один. Я не понимаю, как ты можешь меня оставить жить. Я женщина, у меня нет той решимости, которая должна быть у тебя, а то бы я с собой давно покончила. Я боюсь только страданий перед смертью, а смерти я не боюсь!» Я был ужасно расстроен, говорил ей, что не чувствую решимости ее убить, что себя лишить жизни могу, но ее не в силах; при этом я брал револьвер и, помню, один раз навел его на Висновскую, не взводя курка, но тотчас отпустил, сказав, что не хватает решимости; затем, взведя курок, я несколько раз наводил дуло на себя, вовсе не думая этим шутить или пугать ее, а сознавая вполне, что мне ничего не остается в жизни; я чувствовал, что нужно застрелиться, но последний момент решимости во мне еще не наступал. Висновская, видя мое возбужденное состояние, всякий раз отстраняла револьвер и говорила, что так нельзя, что это будет жестоко, чтобы умереть на ее глазах, а она останется жива и что же она тогда будет делать. Потом она прилегла и, по-видимому, начала дремать. Я сидел возле нее и предавался своим мыслям, не видя для себя другого исхода, как только смерть, если с Висновской мне придется окончательно расстаться. Вдруг она быстро приподнялась и, не вставая с дивана, сказала что-то по-польски, но что именно, я не разобрал. Потом она сказала: «Дай сюда кольца!» Я подал кольца, она надела свое, а мне подала мое и сказала: «Ты ведь знаешь, что я тебя давно люблю и сейчас люблю, я часто бывала к тебе нехороша, но это уж в моем характере; я отдавалась тебе не по какому-либо расчету; ты видишь, нам нельзя ни жениться, ни вместе жить; дай-ка сюда платье!» Я подал ей юбку, из которой она вынула две баночки. Тут я понял, в чем дело, и спросил Висновскую: «Неужели опять?» «Да, теперь уже конец»,— ответила она и спросила: «Можешь ли ты жить без меня?» Я сказал, что не могу, что не переживу разлуки с нею. Тогда она сказала: «В таком случае хорошо, я взяла твое сердце и мысли; это уже твоя судьба, как и многих других, которые меня любили. Чувствуешь ли ты решимость убить себя?» Я отвечал утвердительно. Тогда она прибавила: «Все равно ты осужден меня вечно любить и страдать; если ты решился, то захвати и меня с собою: ты умрешь с сознанием, что я навеки твоя, теперь же слушай мою жизнь!»

Она начала с самого детства, говорила, что за нею не смотрели, что какая-то женщина развращала ее в ранние годы, что будучи за границей, она искренно полюбила одного человека, который возил ее в Константинополь, показывал ей гарем, а ее только заставлял раздеваться и только любовался ею; что театр, которому она служила, только развратил ее, что другая бы женщина позавидовала ей, что генерал Палицын хочет на ней жениться, но что она не хочет продавать себя за богатство, несмотря на свою любовь к роскоши, что в последнее время Палицын разрешил ей продолжительный отпуск с тем, чтобы она поехала с ним куда-нибудь на две недели. Я в свою очередь говорил ей о своем разочаровании жизнью, о невозможности жить без нее, и что в этот момент я готов покончить с собою и с нею. Затем, не помню, кто из нас стал раньше писать записки: я разломал карандаш, чтобы мы могли писать одновременно; она писала на моих визитных карточках, полулежа на диване. Во время писания записок мы не разговаривали. Я так был убежден, что отец никогда бы мне не разрешил жениться на Висновской, что поэтому и написал в записке фразу: «Вы не хотели моего счастья». Висновская долго писала записки, писала с расстановками, не спеша, обдумывая. Напишет что-то и остановится, думает, глядя на дверь; опять напишет два-три слова и снова размышляет. Написав записки, она рвала их, бросала куда попало и снова принималась писать; опять рвала и снова продолжала писать. Я кончил писать гораздо раньше. Комната освещалась одною свечою в фонаре; когда мы начали писать, я хотел зажечь другую свечу, но она сказала: «Не нужно!» Сколько было написано ею записок, не знаю; помню только, что осталось их две; я спросил ее, что она написала; она ответила: одну матери, а другую в дирекцию театров; о разорванных записках я ее не спрашивал. Она захотела прочесть мои записки и разорвала ту, которую я написал в резкой форме Палицыну, сказав, что если ее оставит, то Палицын ничего не сделает для матери, как она его о том просит в своей записке. Затем опять начался разговор о нашей любви, о безысходности положения, о том, что нам остается умереть, и тут я прибавил, что «уж если так, то надо это сделать поскорее!» Она решила сначала принять опиум, чтобы привести себя в бессознательное состояние, а я должен был сначала ее застрелить, а потом уж себя. Она насыпала в стакан опиума, а я налил в него портера, и она не вдруг, а постепенно стала пить глотками эту смесь, приподнявшись на диване. Остаток, долив портером, выпил я. Она легла на диван и просила положить ей на колени две записки, ею написанные. Я это исполнил. Затем она намочила свой и мой платки хлороформом и наложила их себе на лицо. Помню, что попросила дать ей еще опиума; я подал, но она не приняла, так как у нее появилась рвота. Она попросила убить ее, во имя нашей любви, настойчиво повторяя: «Если ты меня любишь, убей!» и раз произнесла эту фразу на польском языке. Все время мы разговаривали по-французски, так как польский язык я плохо понимаю. Я сидел возле нее с револьвером в правой руке и взведенным еще раньше курком. Я кажется обнял ее за шею левой рукой, а она все время лепетала, чтобы я ее убил, если люблю. Помнится, что я прильнул к ее губам; она по-французски сказала: «Прощай, я тебя люблю»; я прижался к ней и держал револьвер так, что палец у меня находился на спуске: я чувствовал подергиванья во всем теле; палец как-то сам собою нажал спуск и последовал выстрел. Я не желаю этим сказать, что выстрелил случайно, неумышленно; напротив того, я все это делал именно для того, чтобы выстрелить, но только я хочу объяснить, что то мгновенье, когда произошел выстрел, опередило несколько мое желание спустить курок. Голова у меня была как в тумане. После выстрела мною овладел ужас, и в первый момент у меня не только не появилось мысли застрелить тут же себя, но у меня никаких мыслей не было, или, вернее, они все перепутались в моей голове, и я не знал, что делать. Мне помнится слабо, что я схватил сифон с сельтерской водой и стал ее лить на голову Висновской; для чего я это делал, не знаю; я не давал себе отчета в бесполезности этой меры. Который час был в это время, не знаю; может быть, 3 часа, может быть, больше. Долго ли я оставался после выстрела и что я делал, не могу дать себе отчета. На меня нашло какое-то отупение, и я машинально надел шинель и фуражку и поехал в полк. Не помню, запер ли я дверь или нет. Содержание трех разорванных записок меня удивляет; я не думал принуждать ее к смерти, я только говорил, что не могу жить без нее. Если бы она хотела, она легко могла бы меня успокоить, так как вообще она могла делать со мною все, что ей было угодно. Стоило ей только сказать слово, что ничего этого не нужно, что она хочет еще жить, я был бы далек от мысли об убийстве, я бы и сам, пожалуй, воздержался от мысли о самоубийстве. Но Висновская даже не намекнула на желание пользоваться жизнью и, напротив того, своими разговорами поддерживала наше общее желание расстаться с жизнью во имя нашей любви. У меня осталось в памяти одно выражение Висновской во время писания ею записок; она сказала: «Странное дело, последнее мое слово в жизни — ложь!» Судя по обращению Висновской с матерью, можно было думать, что она её любит, но мне она иногда говорила, что мать ее не понимает, и выражала удовольствие, когда мать уехала на дачу. Прося меня положить на нее записки, Висновская также просила положить на нее и вишни, говоря, что в детстве ее звали вишенкой, и пусть эти вишни будут напоминанием о ее детстве. Еще в апреле, когда стали давать «Живую статую», Висновская, исполнявшая в этой пьесе главную роль, просила меня покончить с нею и с собою во время представления. Она хотела, чтобы это вышло очень эффектно и предлагала мне устроить это таким образом: я должен был взять в рот пилюлю с ядом и, поднеся ей букет, выстрелить в нее, а сам должен был проглотить пилюлю; но я наотрез отказался от исполнения такого плана. Выражение в моей записке к Палицыну означает не ревность, а только сочувствие Висновской, что она не досталась нелюбимому ею человеку. У меня ревнивый характер, но я не ревновал Висновскую, потому что верил в нее и не допускал мысли об измене. Никогда ни Висновской, ни матери я не говорил, что отец мой московский губернатор, и что сестра моя фрейлина. В квартиру я приехал совершенно трезвым; мы с Висновской выпили немного шампанского и портера, а я выпил еще бутылку пива».

Затем в другом показании Бартенев говорит: «Объяснение смысла записок, найденных разорванными, для меня еще труднее, чем для кого-либо другого. Посторонний может предположить два мотива: или мое ужасающее зверство, или же что покойница, всегда щепетильная относительно своей репутации, желала скрыть свое добровольное желание смерти от руки русского офицера, разумеется, зная, что и я лишу себя жизни. Не могу дать себе отчета, почему я не привел в исполнение намерения себя убить; был ли то страх смерти, недостаток воли, наплыв чувств, вызывающих желание продолжать жизнь — не знаю. Говорю о втором мотиве, потому что не могу найти другого. Хотя не могу и мне больно предполагать, что даже при всем том, что она так жестоко играла мною (как это теперь оказывается), она была бы так бессердечна, чтоб так оклеветать меня ради своей репутации (несмотря на убеждение, что я буду мертв). Люди, меня знавшие, удостоверят, что на бессердечное убийство я совсем не способен. Хотя я был в сильно возбужденном и расстроенном состоянии, но все-таки в сознательном. Предположим, что я хотел ее убить, а она хотела жить; но ей стоило сказать мне несколько ласковых слов или протянуть руку, чтобы я забыл все оскорбления. Припоминаю такой случай: как-то раз при матери и при ком-то из родственников я выразился об одной женщине, что она хорошенькая. Висновская посмотрела на меня и швырнула стакан с шампанским мне в лицо так, что он разбился и запорошил мне глаза. От такого неожиданного поступка, связанного с физической болью и оскорблением, естественно было бы с моей стороны рассердиться, но она протянула руку, и я все забыл. Допустим, что я убил ее из ревности, но, во-первых, не я привез револьвер и яды, а во-вторых, если бы она хотела жить, она бы делала попытки отстоять свою жизнь, кричала бы, шумела, боролась; затем, разве бы стала она писать о справедливости поступка человека, ее убивающего, и стала бы писать о расчетах с дирекцией.

Не мог я ее усыпить хлороформом — это доказывают оставленные ею записки; не мог подлить опиума, так как опиум имеет горький вкус и специфический запах. Я виноват в том, что не отговаривал ее от идеи смерти; но я сам всегда думал об этом и меня влекло к ней. Ревность у меня проявлялась минутами и не была сплошным чувством; когда я это ей выражал, она меня всегда разубеждала и даже сердилась. Я знал, что в нее влюблены многие, но объяснял себе это тем, что она любит ухаживания. Я знал, что она в меня не влюблена, но чувствовал ее расположение и все же любовь ко мне, хотя и не пылкую и не страстную. Иначе я не мог объяснить ее симпатии ко мне. Во мне она не могла видеть ни протекции, ни денег, вообще никакого расчета, из-за которого она мне могла отдаться. Я не мог обольстить ее мыслью о женитьбе, так как всегда говорил ей, что при жизни отца это вещь невозможная. Относительно Мышуги она мне говорила, что он ей нравился, но теперь она с ним все кончила. Про генерала Палицына она сама мне говорила, что от него в зависимости как от директора театра и что он в нее сильно влюблен и хочет, чтоб она была его женою, но что она на это никогда не согласится. Я не мог ревновать к Палицыну по причине его преклонных лет. Моя записка о Палицыне, разорванная Висновскою, написана в будущем времени, а не в настоящем или прошедшем; следовательно, я не предполагал существования между ними интимных отношений. В разговоре о своем будущем и даже раз при Штенгель она сказала: «Ни за что я не выйду за этого старика, продать себя ему — ни за что!» Она возмущалась, когда приходили к ней просить протекции у Палицына; говорила, что ее оскорбляют все эти просьбы, так как все думают, что она любовница Палицына. Меня лично убеждало в противном и то, что будь это правда, у нее было бы много денег, чего, однако, не было, как она сама мне о том говорила. Неужели бы я мог желать на ней жениться, если бы знал, что она любовница Палицына!»

На судебном следствии было допрошено 67 человек свидетелей; в качестве последних явились преимущественно лица, занимающие выдающиеся места среди варшавского русского и польского общества.

Допрос их начался показаниями товарищей Бартенева, офицеров лейб-гвардии Гродненского гусарского полка: штаб-ротмистра Лихачева, корнетов гр. Капниста, Ельца, Крупенского и др. По словам этих свидетелей, Бартенев, приехав после убийства Висновской в казармы, был сильно взволнован, казался пьяным и нервно, отрывочно, задыхаясь, рассказал им подробности убийства. Товарищи опасались сначала за жизнь Бартенева, но потом убедились, что он далеко не расположен лишить себя жизни. За несколько дней до преступления Висновская вместе с Бартеневым была в часовне в Лазенковских казармах, где покоился труп умершего накануне вахмистра. Вид трупа произвел на Висновскую потрясающее впечатление. На следующий день, при похоронах этого вахмистра, процессия по просьбе Бартенева прошла мимо дома, где жила Висновская. Услышав звуки похоронного марша, Висновская вышла на балкон и была крайне взволнована представившимся зрелищем. Бартенев, видимо, старался всем этим подействовать на ее нервы.

Из показаний свидетелей — жильцов дома № 14 по Новгородской ул., где совершено было убийство Висновской, выяснилось, что Бартенев нанял квартиру в начале июня, в середине же этого месяца явился туда со столяром и обойщиком и приказал им отделать комнату в восточном вкусе; через три дня квартира была готова, и в тот же день вечером Бартенев приехал туда с какой-то дамой. На следующий день, 18 числа, Бартенев приехал один около 7 часов вечера; спустя час к нему приехала Висновская. Бартенев попросил у своих соседей Купфера и Мизевской льду, скатерть и пробочник. Около часу ночи он просил дать карандаш и бумагу. Свидетели ночью слышали за стеной хохот, женский голос, потом повелительный мужской голос.

Тенор варшавской оперы Александр Мышуга познакомился с Висновской 11 лет тому назад. С 1884 г. был с нею в близких отношениях. Свидетель до конца жизни горячо любил Висновскую и, по его словам, пользовался взаимностью. Висновская говорила ему, что Бартенев любит ее до безумия; он клялся ей, что готов убить своего отца, если тот будет сопротивляться его браку с артисткой. Кроме того, подсудимый часто грозил ей своим самоубийством и раз даже приложил револьвер к своему сердцу. Висновская на коленях умоляла его отказаться от этого намерения. Мышуга советовал артистке уехать в Лондон; Бартенев возражал, что он приедет и туда в качестве атташе русского посольства. Свидетель видел Висновскую за несколько часов до ее смерти, он обедал у нее и получил приглашение прийти в тот же день вечером. О самоубийстве Висновская не помышляла, смерти всегда боялась. Самоубийства Бартенева она особенно опасалась, имея в виду крупный скандал, который несомненно тогда бы вышел, с одной стороны, с другой — рассказы подсудимого о том, что его сестра состоит фрейлиной Двора, отец — московским губернатором. Висновская, веря всем этим рассказам, оказывала свою любовь подсудимому, мечтая лишь о том, чтобы по возможности скорее от него отделаться.

Бывшая служанка Висновской, Орловская, показала, что у умершей артистки чаще всего бывали Мышуга, Бартенев, Крживошевский, генерал Палицын. Висновская говорила свидетельнице, что не хочет выйти замуж за Бартенева, так как его родители делали бы ей, несомненно, много неприятностей. За Палицына ей тоже не хотелось выйти замуж, ибо он был слишком стар. Получив письмо от Бартенева, в котором тот угрожал самоубийством, она была необыкновенно встревожена, послала за каретой и вместе со свидетельницей отправилась в Лазенковские казармы, повторяя дорогой: «О боже, лишь бы нам не опоздать! Лишь бы мы нашли его живым!»

В последний день своей жизни, 18 июня, Висновская была в обыкновенном, хорошем расположении духа, и, уезжая из дому около 6 часов вечера, она заказала ужин и сказала, что будет дома около 9—10 часов вечера. Уходя, она взяла с собой что-то, завернув предварительно в бумагу.

Весьма нелестные показания о Висновской дал свидетель Брек, отчим владелицы магазина Далешинской, поставщицы артистки. Свидетель ставил Висновскую как женщину очень низко; она не имела ни малейшего понятия об обязанностях честной женщины и гражданки. Идеалом Висновской были лишь деньги и только деньги. Она никого в своей жизни не любила искренно, любила лишь настолько, насколько кто был богат. По мнению свидетеля, Висновская великая артистка, была одновременно еще более выдающейся комедианткой. Она про всех и каждого, кто на нее взглянет, рассказывала, что они желали жениться на ней.

Врачи Карповский и Штюмер, лечившие покойную, рассказывали, что Висновская была женщина крайне нервная, эксцентричная, подчас даже истеричная. Тем не менее она весьма и весьма дорожила жизнью; о смерти если и говорила иногда, то шутя или же кокетничая.

Генерал-майор Палицын, председатель правления варшавских казенных театров, показал, что познакомился с Висновской в 1881 году. Встречался он с ней чаще, нежели с другими артистками той же сцены, потому что Висновская страстно любила читать книги, и он ей часто их одалживал. Покойная имела необыкновенно большие способности и один из самых выдающихся талантов, развитию которого в последнее время стали, впрочем, мешать крайне фантастические мечты, которым Висновская охотно предавалась. Она мечтала о каких-то кругосветных путешествиях, о поездке в Индию и т. п. Однажды артистка сказала свидетелю, что есть человек в Варшаве, сильно ее преследующий, угрожающий ей ежеминутно своею смертью; человека этого Висновская, по ее собственным словам, боится, как никого в жизни не боялась (речь шла о Бартеневе). Тогда Палицын посоветовал ей уехать в Англию, что она решила исполнить. Свидетель никогда не вмешивался в закулисные взаимные отношения артистов, Висновской же интересовался не как женщиной, но как весьма и весьма выдающейся артисткой.

Свидетельницы Штенгель и Крузевич показали, что Висновская не только не любила Бартенева, но даже чувствовала к нему отвращение, называя его «собачонкой» и т. п. Она говорила свидетельницам, что не может выйти замуж за человека, который так образован, что в друхстрочной записке на французском языке делает шесть ошибок.

Товарищи Висновской по театру — Татаркевич, Дылинский, Ядвига Чаки и Софья Нуаре показали, что Висновская была артистка необыкновенно способная и талантливая, память имела замечательную. Генерал Палицын относился к ней совершенно иначе, чем к другим артисткам: он, по-видимому, любил ее гораздо более, вследствие чего Висновская пользовалась в театральных сферах значительною властью. Свидетели знали о любви Бартенева к артистке, Висновская же неоднократно повторяла свидетелям, что посвятила бы несколько лет своей жизни, лишь бы отказаться от него. Покойная часто впадала в пессимистическое настроение и говорила в такие минуты своим близким: «Увидите, что я не умру естественной смертью».

Землевладелец Эдуард Михаловский познакомился с Висновской лет 10 тому назад. Производила она впечатление большой кокетки, каждый шаг которой рассчитан на эффект; держала она себя со своими знакомыми вольно, а свидетелю однажды даже предложила жениться на ней.

Петр Носов, корнет, показал, что двухмесячное знакомство его в 1889 г. с Висновской завершилось интимными отношениями, продолжавшимися, впрочем, недолго.

Феликс Крузе, редактор газеты «Утренний курьер», знает Висновскую с 1881 г. Она была ужаснейшей кокеткой, крайне неискренней, той же комедианткой и в жизни. Она была лишена эстетического чувства, и на сцене не одевалась для игры, а раздевалась, заботясь лишь о внешних эффектах. Несколько лет тому назад она должна была уехать за границу на год вследствие результатов своего увлечения артистом Мышугой, которого она, по словам свидетеля, страшно мучила. В сфере театральной она пользовалась влиянием, но в душе многие из ее товарищей по искусству ненавидели ее. В 1883 г. редакциями всех газет были получены анонимные письма о самоубийстве Висновской. Только три года назад она созналась свидетелю, что автором писем была она сама, и что она произвела эту суматоху с целью видеть, какое впечатление произведет весть о ее смерти. Она была очень нервная, впечатлительная, часто говорила о своей смерти и показывала кольцо с ядом кураре. В феврале 1889 г. она, говоря о Бартеневе, сказала свидетелю: «Вот увидите, что все это кончится тем, что он убьет меня...» Разыграть комедию смерти было для нее самым обыкновенным делом, и свидетель уверен, что 18 июня, еще за 5 минут до смерти, она играла комедию с Бартеневым, рассчитывая на известный эффект; но на этот раз она, очевидно, ошиблась в расчете, так как Бартенев оказался не из тех людей, которые позволяли ей морочить себя до бесконечности. На это указывают и предсмертные записки Висновской. «Зная хорошо ее характер,— говорил свидетель,— я думаю, что две из них, оставшиеся неразорванными, написаны ею были в спокойном состоянии духа, когда она не думала о действительной опасности. Игранная ею тогда опасная комедия в любовь и смерть не должка была, по ее мнению, привести к действительной кровавой развязке; по крайней мере Висновская на это не рассчитывала, хотя и показывала вид, что не шутит. Но другое действующее лицо, очевидно, думало иначе, и когда Висновская заметила в возбужденном ею Бартеневе решимость на убийство, а может быть, на самоубийство, тут уж комедия превратилась внезапно и неожиданно в действительную трагедию с развязкой, которой не желала Висновская, и тогда она написала те полные непритворного отчаяния три записки, которые найдены разорванными».

Сигизмунд Пржибыльский, литератор, Висновскую знал с 1881 г., бывал у нее редко. По его словам, она жаждала славы на театральном поприще, была большая кокетка и добивалась общего поклонения. Страсть влюблять в себя была у нее какой-то манией. За несколько недель до смерти свидетель встретил ее на улице похудевшею и вообще осунувшуюся. На вопрос, что с нею, Висновская ответила только: «Ах, какая я несчастная! Я хотела бы как можно скорее уехать. Довольно уже, будет с меня всего этого!» Вообще, ее обычная нервность, видимо, усилилась в последнее время. По мнению свидетеля, она никого не любила; взглядами и пожатиями руки она обнаруживала свои симпатии к человеку и подавала какие-то надежды; к этим приемам она так привыкла, что все это у нее выходило очень просто и казалось естественным.

Антон Мешковский, секретарь редакции газеты «Ежедневный курьер», с Висновской познакомился в 1882 г. Висновская в шутливом тоне называла Мешковского братом и была с ним на «ты». Круг ее знакомых в то время был очень мал и состоял из артистов и литераторов. Она в то время усиленно предавалась умственной работе, в ущерб своему физическому развитию. Вскоре она заметила, что ее труды по развитию таланта совершенно напрасны. Тогдашнее театральное управление не находило для нее соответственных ролей и затрудняло разными мелочами. Самолюбие ее страдало. Тогда в ней произошел переворот. Для сценических триумфов она стала прибегать к другому средству. Пользуясь недурною наружностью, при врожденном кокетстве, она стала привлекать к себе внимание на сцене более своею личностью. С тех пор у нее появилась масса поклонников, но вместе с тем появился и новый элемент в ее жизни. Она заметила, что большинство ее поклонников были просто самцы, ожидавшие ее падения; она должна была вести двойную игру, поддерживая, с одной стороны, приверженность к себе ее поклонников, а с другой — защищаясь от их сластолюбивых поползновений. Она нуждалась в нравственной поддержке, но не находила ее среди окружающих. Напротив того, все, что она видела вокруг себя, толкало ее в пропасть. Вступив на путь моральной порчи, она точно по наклонной плоскости шла все дальше и дальше по этой дороге, считая не более как фарсом всякие мужские вздохи и клятвы; она приучилась не верить им, а только забавляться ими, пользуясь для этого чувствами своих обожателей, как материалом, добываемым изобретательностью своего кокетства. «В 1887 г. однажды, ни с того ни с сего, Висновской пришло в голову отравиться вместе со мною,— рассказывал Мешковский,— и отдаться мне в последние 15 минут своей жизни. Она вынула из бюро флакон с хлороформом, намочила им платок и стала нюхать; я ударил ее по руке, платок упал, но хлороформ успел уже подействовать, и она упала в обморок. Я сильно потряс ее, и она пришла в чувство. Это было поздно вечером. Когда она очнулась, я ушел домой. На следующий день я сделал ей упрек по поводу ее легкомысленности, а она в шутливом тоне мне отвечала: «Ты, брат, думал, что сестра твоя серьезно отравится? Погоди, надо еще показать нашей публике хорошенькую роль. Ты молодой трус!» Когда Висновская возвратилась после путешествия 1887 года, то переменилась еще больше; той сердечной теплоты, которою веяло от нее в прежние годы, не осталось и следа; в разговорах чувствовалась дерзость и холод; сценический успех ее возрастал, но спокойствие стало уменьшаться. Между ее знакомыми появился новый элемент, которого прежде не было: она стала принимать военных. Этот новый элемент оттолкнул отчасти от Висновской старых ее знакомых, многие из которых, преимущественно из мира журналистики, считали для себя стеснительным встречаться у нее с военными и совершенно перестали посещать ее, вследствие чего интеллигентный кружок, в котором она когда-то вращалась, значительно сократился. Висновская видела это, понимала, что очутилась вне того общества, которое содействовало развитию ее артистического таланта и что возврат к прежнему едва ли возможен, и приходила от этого в бешенство, она была слишком горда и амбициозна для того, чтобы сознаться в своих ошибках, и, устраивая свою жизнь на этих новых началах, сама отрезала себе путь к отступлению. Как эта жизнь ее, так и новая квартира устроены были таинственно, темно и душно.

Разговоры велись свободные, и в Висновской стала развиваться чувственность. Однажды она долго расспрашивала Мешковского о лесбосской любви и т. п. Она охотно заводила разговор на эти темы и ясно стала обнаруживать болезненное раздражение своего ума. В ней проявились сильные симптомы неврастении. В последнее время общественное мнение ее раздражало, и она, не принимая мер к устранению дурных условий своей жизни, вела только борьбу сама с собой и предавалась самоистреблению. Нервозность развилась у нее до высокой степени и рядом с этим желание взять от жизни все, что только возможно. Принципом ее стало: жить и пользоваться жизнью! Недели за две до смерти она как-то сказала: «Каждая женщина должна поступать как купор, пробовать каждое вино, но ни одним мужчиной не упиваться». Дней за десять до смерти Мешковский обедал у Висновской. Она плакала, рассказывая свою жизнь, и жаловалась, что все требуют ее тела, а не души, что ее поклонники страшно ей надоели, что она путается в обещаниях, которые дает каждому; что все хотят жениться на ней и преимущественно генерал Палицын; что никого из них она не любит и теряет голову, не зная, что делать и как из всех этих затруднений выйти. 15 июня Висновская разговорилась о своем положении и сказала, что решилась уехать на продолжительное время за границу, но предварительно съездить для отдыха в Галицию на несколько недель, а потом поедет на год в Америку, рассчитывая, что за этот период времени о ней забудут и все толки умолкнут, а вернувшись, примется за труд и будет вести другой образ жизни. «Буду хорошей полькой и твоей сестрой опять,— сказала она Мешковскому,— будь спокоен; только мне надо уехать!» Висновская о Бартеневе Мешковскому ничего не говорила, и, по словам свидетеля, не заметно было, чтобы она его любила. Трудно объяснить, какую она имела цель, назначая Бартеневу свидание. Вероятно, она хотела окончательно с ним переговорить перед отъездом и поиграть с ним в любовь — занятие, которое всегда ей доставляло удовольствие. Те две записки, которые были найдены целыми, очевидно, были написаны первыми. «Для меня,— говорил свидетель,— представляется несомненным, что она тогда еще играла комедию; но когда увидела, что зашла уж чересчур далеко и почувствовала действительную опасность, тогда и написала те три записки, которые найдены изорванными, хотя в них видна еще актриса. Недели за три до смерти Висновской я был у нее, и она, отыскивая какую-то карточку, открыла верхний ящик правого шкафчика у зеркала в гостиной; в этом ящике я увидел револьвер большого калибра, ныне мне предъявленный, и спросил Висновскую, не гусарский ли это револьвер, подразумевая Бартенева, на что она ответила: «Ну да, гусарский!» В другой раз, недели за четыре до смерти, когда я сидел у Висновской, послышался в передней металлический звук вроде сабельного, и я сказал, что, вероятно, пришел Бартенев. Висновская вздрогнула и заметила: «Ах, это смерть моя!» О самоубийстве Висновская никогда ничего мне не говорила».

Казимир Залевский, издатель-редактор газеты «Век», показал: «Познакомился я с Висновской в 1881 г., когда она начала играть в моей комедии «Жена подкомория». В 1881 и 1882 г. я бывал у нее часто, а потом посещал реже. Еще в начале нашего знакомства она мне говорила о частых посещениях Палицына и о том, что он подарил ей шнур кораллов и штуку бархатной материи. Висновская была очень кокетлива и действовала в этом отношении наступательным образом: близко садилась, брала за руку, уверяла человека, что он неизбежно должен в нее влюбиться и т. п. Цель этих заигрываний была вполне понятна. Писателей она старалась расположить для получения хороших ролей, а других — для аплодисментов и обеспечения себе театрального триумфа. Преследование этих целей было настолько настойчивым, что превратилось у нее в своего рода манию. Затем в Висновской стала проявляться нервная раздражительность, она стала жаловаться на свою судьбу, часто плакала, страдала от головных болей и мигрени и стала относиться ко всему пессимистически. В 1887 г. она уехала за границу. По возвращении, через год, она стала играть с большим чувством, но все выходило у нее как-то ужасно нервно. О Палицыне, состоявшем уже тогда в должности председателя театров, говорили, что он влюблен в Висновскую, часто у нее бывает и хочет на ней жениться. Висновская приобрела огромный вес в театральном мире. В театре шли только те пьесы, которые нравились Висновской, а остальным не давали хода. В прошлом году она уехала на полтора месяца на гастроли в Краков, и, по слухам, вступила в интимные отношения с каким-то богачом. Возвратившись в Варшаву, она просила меня зайти и прибавила, что не выйдет из квартиры до тех пор, пока не повидается со мною. Когда я пришел, она мне говорила, что ездила из Галиции в Венецию, что Палицын просил ее приехать в Берлин, куда она и прибыла, и уговорил ее вернуться в Варшаву, куда она и не думала уже возвращаться. Во время разговора она вдруг устремила глаза в угол комнаты и стала на что-то показывать пальцем, говоря, что видит что-то. Я сначала принял это за комедию, но потом заметил, что она как-то судорожно вся съежилась, похолодела и на ее лбу выступил пот. Успокоившись, она сказала, что видела дьявола, что она видит его уже в третий раз и что это привидение притягивало ее взор, и что на лице у этого дьявола виднелся кровавый шрам, из которого струилась кровь. Из этого я заключил, что она серьезно больна, что это очевидное проявление психоза, и что ей грозит помешательство. Нервозность ее развивалась все более и более, раздражительность усиливалась, и, мало-помалу, ей стала изменять память; в последние недели своей жизни она уже не могла выучить своей маленькой роли в комедии «Ой, мужчины, мужчины!» Хотя она играла в этой комедии, но довольно плохо; она говорила мне о своем предчувствии, что эта роль последняя в ее жизни. В последнее время она стала забывать даже прежние свои роли в других пьесах и вообще играла гораздо хуже, чем прежде. Болезненный процесс упадка умственных сил рядом с нервным раздражением шел у нее очень быстро. В последний раз видел ее за кулисами 15 июня; она играла в пьесе «Ой, мужчины, мужчины!» и была в сильном нервном раздражении. Между прочим, она тогда сообщила мне, что генерал Палицын разрешил ей годовой отпуск. Я советовал ей, если она непременно хочет уехать, отправиться во Львов, и обещал послать к ней директора львовского театра Шмидта для переговоров. На следующий же день я послал к ней Шмидта, и он сообщил мне, что Висновская согласна ехать во Львов, но требует 6 тысяч флоринов в год. Шмидт еще не решил, как он поступит в этом случае. Содержание пяти предъявленных мне записок (двух целых и трех разорванных) несомненно доказывает, что Висновская разыгрывала с Бартеневым комедию, чего он, по всей вероятности, не понимал. Без сценических приемов она не могла обойтись, потому что она настолько сроднилась с ними, что сама собой никогда почти не была. Игра чувствами — это был ее конек, любимое занятие, которое она переносила со сцены в жизнь, но на этот раз она, очевидно, ошиблась в расчете. Целые записки были написаны несомненно первыми, когда Висновская была еще далека от мысли об опасности. Я уверен, что если бы эта комедия не окончилась так трагически, Висновская непременно показала бы эти записки тем, кому они были адресованы: одну матери, другую генералу Палицыну, и не упустила бы случая похвастать, что она уже была на краю опасности и даже в этот последний момент помнила о них. Когда же она увидела, что действительная опасность возможна и Бартенев застрелится на ее глазах, тогда она для оправдания себя же самой написала, очевидно, те три записки, которые найдены изорванными. Она могла сама же их изорвать, предполагая, что в таком виде они будут иметь больше значения как доказательства ее невиновности. Я убежден, зная ее характер и манеры, что даже в самый последний момент она не чувствовала действительной опасности, даже когда приготовлялась пить опиум, и тогда была уверена, что Бартенев вырвет из ее рук отраву, оторвет от рта и не даст погибнуть. До момента выстрела мне все понятно в этой драме. И яды, и револьвер она могла сама принести; все это в ее вкусе и очень на нее похоже; но сам факт смерти не мог произойти по ее желанию. В увлечении она могла даже выпить опиум, потому что Бартенев ее не удержал, но тогда она просила бы его скорее послать за доктором, чем покончить выстрелом, так как она слишком любила жизнь и расстаться с жизнью она не могла. Я имею еще в виду то обстоятельство, что Бартенев и Висновская были в тот момент сильно навеселе. Висновская была не прочь при случае выпить и однажды говорила мне, что выпила одна полбутылки коньяку, а в другой раз она при мне у себя в квартире допивала одна бутылку портера. При ее нервозности ей немного и пить нужно было для того, чтобы уже от этого одного прийти в совершенно ненормальное положение. Что касается выражений «ловушка» и «западня» и что ее «втянули», то смысл этих выражений может быть понятен только тогда, если принять во внимание все прошлое Висновской. Квартира, где она умерла, действительно могла казаться ей западней, но не в том смысле, что она чувствовала себя там лишенной свободы в буквальном смысле, а в том, что без скандала, пожалуй, ей не удастся выйти оттуда. Выражение «мне предстоит умереть» употреблено было ею, очевидно, для объяснения того, что и ей самой грозила опасность. Выражение «втянули меня» я понимал в том смысле, что не один только Бартенев, но и другие способствовали нравственному ее падению. Все это было написано Висновскою, по моему убеждению, для оправдания самой себя на случай, если бы Бартенев при ней там застрелился, но не ввиду опасности для собственной ее жизни. Она затеяла опасную игру с Бартеневым, и на это следует смотреть как на одну из ее обыкновенных эксцентричностей. Вообще, при оценке действий Висновской необходимо иметь в виду эту ее особенность, в противном случае многие из ее поступков будут казаться непонятными. Насколько я заметил, Висновская не любила своей матери, хотя прямо этого она никогда не высказывала. Я думаю, что прошлое матери Висновской, не отличавшейся в замужестве особенною стойкостью в нравственном отношении, и ненормальное умственное состояние отца Висновской, окончившего, по слухам, жизнь самоубийством, вероятно, не прошли бесследно для Марии Висновской».

Владимир Фольборт, эскадронный командир лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, показал: «Бартенев, вступив в полк, умел себя замечательно хорошо поставить среди товарищей. Доброта его выражалась в отношении и к нижним чинам. 15 июня мы с эскадроном были в поле; утро было замечательное, местность живописная; среди разговора Бартенев вдруг сделался меланхоличным и заговорил на тему, что он не так себе представлял жизнь, как она есть на самом деле, что родители его не понимают, не желают доставить ему счастья, но потом оборвал разговор, предложил выпить, а затем предлагал мне в воскресенье поехать с ним и с Висновской ужинать, но я от такого предложения отказался. В понедельник, 18 июня, на ученье я встретился у эскадрона с Бартеневым, и он мне сказал, что чувствует себя нехорошо после вчерашней попойки и что он не хотел бы выезжать в строй. После ученья мы сели завтракать; Бартенев пришел к концу завтрака, съел что-то и предложил нам выпить шампанского; я выпил стаканчик, скоро ушел и больше Бартенева не видел. Бартенев отличается крепким телосложением, но он человек довольно нервный и очень впечатлительный. Особенно на него действовала музыка и сценические представления, доводившие его иногда до слез. Он добрый, веселого нрава, склонен к восторженности, любит музыку и пение, сам обладает высоким тенором; играет чуть ли не на всех инструментах. Жестокости в его характере нет. Умственно он здоровый человек».

Юлий Елец, штабс-ротмистр лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, так охарактеризовал подсудимого: «Бартенев представлялся мне всегда здоровым человеком в умственном отношении. Он любил выпить и в пьяном виде был надоедлив, но трезвый был спокоен, рассудителен, любил иронически относиться к другим. Характер у него скрытный. Бартенев — это широкая, редко встречающаяся теперь натура с идеальными взглядами на жизнь. Веселый характер и музыкальные способности делали его приятным в обществе. Я часто его останавливал от вина, говорил, что так можно спиться с круга, но это не помогало, и он как бы хвастал умением выпить более других. В декабре он резко изменился, это была тень прежнего веселого Бартенева. Мрачный, необщительный, он или исчезал по целым дням, или сидел в полку за бутылкой. Затем я уехал, а в феврале нашел Бартенева еще более мрачным и задумчивым, и как-то в разговоре он выразил намерение покончить с собою, говоря, что это у них в семье».

Такие же отзывы дали товарищи Бартенева корнеты Крум и Григорьев. Между прочим, они показали, что Бартенев не любил, чтобы с ним говорили о Висновской, он, по-видимому, очень ревновал ее.

О состоянии Бартенева лица, видевшие его спустя несколько часов после смерти Висновской, показали: Александр Лихачев, ротмистр лейб-гвардии Гродненского гусарского полка: «19 июня, между пятью и шестью часами утра, я услышал сильный стук в дверь, и когда денщик открыл дверь, в комнату вошел Бартенев, скинул шинель на кровать и, обращаясь ко мне, сказал: «Вот мои погоны», сделав жест по направлению к погонам, потом прибавил: «Я застрелил Маню!» Спросонья я не разобрал слов Бартенева, встал и спрашиваю: «Какую Маню?» Бартенев ответил: «Я застрелил Висновскую», затем, повернувшись к шинели, сказал: «Вот и револьвер», намереваясь его вынуть, но я просил его оставить, оделся и вышел, надев шинель Бартенева, так как не хотел оставлять револьвера из опасения самоубийства. Корнет граф Капнист и штаб-ротмистр Елец, отправленные в город, удостоверили факт убийства, и я тогда отправился с докладом к полковому командиру. О подробностях я не расспрашивал Бартенева. Пьян он не был, хотя вообще любил выпить. Он явился в сильно возбужденном состоянии, глаза' были как у помешанного — блуждающие, на лице показывались судороги, и хотя речь и движения были спокойны, но по всему было видно, что он сильно расстроен. Когда я одевался, он произнес отрывочные фразы, говорил, что у него с Висновскою было условлено умереть вместе и что он не знает, почему себя не застрелил».

Юлий Елец, штабс-ротмистр лейб-гвардии Гродненского гусарского полка: «В 5 ч 20 мин меня разбудил граф Капнист словами: «Вставай скорее, Бартенев убил Висновскую; он теперь у Лихачева, который едет к генералу, а я в город, чтобы удостовериться. Побудь пока с ним!» Я побежал к Лихачеву, посреди комнаты, с блуждающими глазами, стоял Бартенев. «Что ты наделал?» — сказал я ему. «Я сейчас ее убил; мы решили покончить с собою»,— отвечал Бартенев. «Да ты опомнись, может быть, она сама застрелилась?» — «Нет, нет, я отлично помню, как выстрелил в нее, в упор; она несколько секунд дрожала и умерла со словами: «Прощай, я тебя люблю!» Я не понимаю теперь только одного, как это я остался жив, отчего я не лег там рядом с ней, ведь все уже было готово!» Когда я после поездки на Новгородскую вернулся в полк, то застал Бартенева над выдвинутым ящиком своего стола, перебирающим какие-то письма. «Это ее!» — обратился он ко мне и зарыдал; когда он хотел разорвать письма, я остановил его и сказал: «Не рви их, может быть, в них что-нибудь есть, могущее смягчить твою участь», и отобрал у него письма».

Герасим Сечинский, корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка: «Когда после убийства Бартенев в казармах вышел из квартиры в сад, то там он нам рассказывал, что у него с Висновской было давно решено, что они лишат себя жизни и что это решение было вызвано тем, что брак между ними невозможен. В шестом часу утра ко мне пришли Бартенев с Крупенским; Бартенев держал погоны в руках и, войдя в комнату, бросил их на стол. У него был совершенно ненормальный вид: глаза и выражение лица были тупые, под глазами красные пятна, часто хватался за голову и говорил так тихо, как будто бы беседовал сам с собою. Мне тяжело было первому начать разговор, и я ждал, когда Бартенев сам начнет рассказывать. Он начал тихо рассказывать, что у них было давно решено лишить себя жизни, что однажды она уже отравилась, но не умерла, что в этот последний раз она привезла револьвер, опиум и хлороформ, что когда Висновская заснула на его руке, он выстрелил ей в упор, под левую грудь. «Я,— сказал Бартенев,— подлец и сам не понимаю, как я себя не застрелил».

Граф Василий Капнист, корнет того же полка: «В 5 часов утра меня разбудил Лихачев, сказал, что Бартенев убил Висновскую, и послал меня в город удостовериться. Я зашел к Лихачеву на квартиру; Бартенев, увидев меня, пошел мне навстречу, пошатываясь, с сильно изменившимся лицом; голос у него был хриплый, он спросил меня: «Ты знаешь обо всем?» Мне было больно на него смотреть, и я уехал».

Павел Крупенский, корнет того же полка: «19 июня в 6 ч утра ко мне вошел Сечинский и сказал: «Бартенев убил Висновскую!» Я не поверил, но вскоре Лихачев подтвердил печальное известие. В коридоре я встретил Бартенева и сказал ему: «Какое несчастье», на что он ответил: «Пойдем, я тебе все расскажу!» Мы вошли в квартиру Сечинского. Прежде всего меня неприятно поразило хладнокровие Бартенева: он говорил довольно скоро, изредка нервно вздрагивал и хватал себя за голову, не отказался выпить стакан чаю, пьян не был. Рассказывая уже известную историю убийства, Бартенев прибавил: «Не знаю, как случилось, но я подлец, что не застрелил себя, ведь мы решили убиться!» Эти последние слова он сказал как-то отрывисто, не обращаясь ни к кому, а как бы к самому себе, не сознавая в эту минуту нашего присутствия. «Затем,— продолжал Бартенев,— я схватил шинель и с револьвером в руке бросился бежать; добежав до первых дрожек, я не знаю, как доехал до Лазенок». Заснула ли Висновская на его плече, когда он в нее стрелял — этого он не объяснил. Кроме того Бартенев пояснил: «После выстрела она на меня взглянула такими полными благодарности и любви глазами, которых я никогда не забуду, и на прощание сказала: «Adieu, je t’aime!» Просидев у Сечинского полчаса, мы вышли в сад, где находились другие товарищи, и, обратясь к Фольборту, Бартенев сказал: «Надеюсь, вы мне сегодня разрешите не быть на ученье». Гуляя по садику со мною, Бартенев говорил, что он знает, что совершил преступление, желал бы знать, что ему за это будет и может ли он остаться в полку во время следствия; Бартенев говорил, что и из каторги возвращаются, и что он желал бы обеспечить мать Висновской; кроме того, он говорил мне, что отправится в монастырь. Зная, что он не отличается религиозностью, я заметил, что это смешно и что он должен поискать другой способ нравственно смыть с себя это пятно. Бартенев говорил, что он не мог жениться на Висновской, так как родители его не согласились бы на этот брак, а жить с Висновскою вне брака было немыслимо. Затем Бартенев был подвергнут аресту в своей квартире, но просил, чтобы с ним находились товарищи; когда ему объявили, что его отправят на гауптвахту, он стал собирать некоторые свои вещи и сказал, что не желает, чтобы читали его родственную переписку; просил меня ее уничтожить. Я, рассматривая письма, бросал их в печку, а три письма Висновской были взяты Ельцом для приобщения к делу. В эти тяжелые минуты хладнокровие не покидало Бартенева даже тогда, когда он видел, как мы все были взволнованы и Елец вдруг зарыдал. Бартенев сам стал его успокаивать. Наконец мы простились и его увезли на гауптвахту».

Владимир Фольборт: «Когда я 19 июня увидел Бартенева, то он выпрямился и, подойдя ко мне, сказал: «Господин штабс-ротмистр, я надеюсь, что вы сегодня меня уволите от ученья». Меня эти слова покоробили, и я отошел в сторону. Спустя некоторое время мне пришлось остаться в комнате с Бартеневым вдвоем; он вдруг, со страшными рыданиями бросился на диван, бил руками и ногами, потом встал и с неприятным ироническим смехом сказал: «Если страдать, так страдать до конца!»

Виктор Прудников, корнет: «В день убийства, выйдя в полковой садик, я увидел Бартенева в расстегнутом кителе, на груди были заметны какие-то пятна, очевидно, от пороха, руки тоже были запачканы гарью, штрипки у рейтуз тоже были расстегнуты. Погуляв немного с ним и стараясь его утешить, мы зашли на квартиру Сечинского, где в присутствии последнего и Крупенского Бартенев рассказал, что застрелил Висновскую, приняв вдвоем яд, но что самому не хватило духу застрелиться, что она, открыв глаза, сказала по-французски: «Я тебя люблю» и умерла. Очевидно, Бартеневу было рассказывать трудно, хотя, по моему мнению, он был очень спокоен. За все это время он только раз зарыдал. Выйдя опять в садик, он рассказывал о желании Висновской ехать за границу, о том, что генерал Палицын ее не пускал, а хотел, чтобы она ехала вместе с ним в Скерневицы. Вообще, Бартенев был, очевидно, возмущен страшно против Палицына. В саду же он между прочим мне говорил, что он не желает стреляться, дабы искупить свою вину перед покойной и выстрадать за свой поступок».

Тов. прокурора барон Э. Ф. Раден в своей обвинительной речи между прочим заметил, что несмотря на сознание Бартенева, правду в настоящем деле найти составляет довольно трудную задачу, ввиду того, что второй участник разыгравшейся 19 июня драмы сошел в могилу, а чувство самосохранения и другие обстоятельства могут заставить подсудимого скрывать причину. Потому Бартеневу можно верить лишь в тех частях его показания, которые сходятся с обстоятельствами дела, как они открываются, если отрешиться на время от сознания подсудимого. Дав характеристику Висновской, причем огромное значение обвинитель придавал, с одной стороны, ее успехам на сцене, которые создавали ей славу талантливой актрисы, а с другой стороны — связи ее с Мышугой, развившей в ней донельзя кокетство и способствовавшей сильному расстройству ее нервов, он заметил, что Висновская потеряла способность любить, но зато стала ослеплять мужчин блеском своего ума и изяществом своей наружности. Натура Висновской хотя и легко удовлетворялась, но в сущности никогда не была удовлетворена. Сильнее всего в ней была жажда славы. Слабохарактерность ее, эксцентричность и непоследовательность, часто проявлявшиеся, следует объяснить переутомлением, расстройством нервов. Разобрав оставшиеся после Висновской заметки и сопоставив некоторые из них со словами, сказанными Висновской одному из друзей ее, обвинитель закончил ее характеристику следующими словами: «Итак, жить и пользоваться жизнью, с одной стороны, и умереть среди цветов и под звуки музыки, с другой,— вот начало и конец той своеобразной женщины, с которой весною 1889 года судьбе угодно было свести подсудимого Бартенева». Переходя к характеристике последнего, обвинитель прежде всего отметил, что физические потребности составляли сущность Бартенева, для которого вино и женщины играли первенствующую роль. Весь смысл жизни для него исчерпывался вопросом, где бы кутнуть и за кем бы поухаживать. Вся его жизнь роковым образом вела его к несчастью, случившемуся 19 июня. Связь с Висновской, которая не любила Бартенева, но только лишь чувствовала к нему некоторое расположение, дала жизни Бартенева новый оборот: он влюбился. Взаимности, однако, он не видел, и Висновская стала замечать в нем страшную ревность, которой очень боялась: она именно боялась, что он лишит себя жизни. Что происходило в ночь убийства, неизвестно. Но можно предположить, что момент, когда в разговоре с Бартеневым Висновская произнесла имя Палицына, мог быть для нее роковым. Висновская собиралась уехать за границу, куда Палицыну, благодаря его материальным средствам, нетрудно было ехать, тогда как для Бартенева это было недоступно, и Висновская поняла тогда угрожающую ей опасность. Она не желала самоубийства Бартенева из опасения скандала, а может быть, опасения, чтобы ее не обвинили в убийстве. Смерти она не желала и, показывая вид, что соглашается умереть, желала этим только время выиграть. Записки Висновской изорваны Бартеневым, который оставил только те из них, из которых можно вывести заключение, что она умерла по своему желанию. Нельзя верить также объяснению Бартенева, что он хотел умереть вместе с Висновской. Это доказывается его поведением после убийства. Его не ужасала мысль, что любимое существо погибло от его руки. Нет, он просто забыл о нем и утешал себя мыслью, что и с каторги возвращаются. «Я, конечно, далек от мысли просить вас отрешиться от лучших чувств судьи и человека, от чувств гуманности и милосердия,— закончил обвинитель,— но считаю своим долгом напомнить, что с обвиняемого много и нужно требовать, так как происхождением и общественным положением ему было много дано!»

Между обвинением и подсудимым в настоящем деле нет места для захватывающей дух борьбы, для непримиримого спора. Подсудимый, сознавшийся на предварительном следствии, подтвердил без всяких уклонений слово свое и здесь на суде. Это упрощает задачу защиты, сужает объем ее, ограничивает ее доводы теми, которые, по данным дела, могут влиять лишь на меру и степень заслуженной подсудимым кары.

Формулируя с достаточной точностью признаки, по которым судья распознает между безнравственными поступками такие, которые влекут за собой уголовную кару, указывая на роды и виды наказаний, сопровождающих то или другое преступление, закон не исчерпал всех случаев, которые влияют на понижение назначенного наказания, но предоставил судьям значительную долю усмотрения при смягчении его. Все, что в жизни подсудимого, в его характере, в его прирожденных достоинствах и недостатках, наконец, в обстановке совершенного им преступления возбуждает сожаление, снисходительное сострадание в честном человеческом сердце, все это имеет право принять во внимание и судья, отправляющий правосудие. Отсюда следует, что изучение условий, которые влияют на меру наказания, ожидаемого подсудимым, должно совпасть с воспроизведением тех фактических подробностей дела, в которых заключаются яркие признаки наличности данных, уполномочивающих меня говорить о пощаде и снисхождении к моему клиенту. Останавливаясь на них, я воспользуюсь планом обвинителя: сначала изучу прошлое подсудимого и его жертвы до их первой встречи и затем уже, проследив печальную драму, начавшуюся их знакомством, подойду к ужасной минуте преступления. Вся разница будет заключаться в том, что я введу в дело факты, пройденные молчанием со стороны обвинителя, а эти факты дадут место иным выводам, более мягким, чем те, к которым пришел он; но метод, обнаруживающий в своем применении присутствие человечности и сострадания, надеюсь, имеет право конкурировать с тем, которому он противополагается. Итак, к делу. Обвинитель познакомил вас с личностью Марии Висновской. Он не отрицает, даже подчеркивает темные пятна в ее жизни и поступках, ставя, впрочем, их рядом с высотой ее умственных сил, выразившейся в думах и мыслях, занесенных ею в свой дневник. Со своей стороны, присматриваясь к личности покойной, я не вижу необходимости ни идеализировать ее внутренних сил, ни унижать ее житейские поступки. Судя по тому, чего она достигла на сцене, мы знаем, что она не была обижена судьбой: завидной красоте гармонировал талант, эта искра Божия в душе, не затушенная, а развитая трудолюбием и любовью к образованию в молодой девушке. Но было бы ошибкой о высоте ее умозрений заключать по выпискам из ее дневника. Те мысли, которые приписал ей обвинитель, были цитатами, занесенными ею для памяти из умных книг, попадавших ей под руку. Трудно себе представить, чтобы полные отчаяния пессимистические изречения скептика античного мира о блаженстве неродившихся и о счастии рано умерших были «законченными принципами» ее в то время почти еще детской головки, а не просто поразившими ее слух «страшными, но красиво сказанными словами» умного человека. Все в свое время... Для отвращения от жизни еще не наставало срока, а жизнь с ее обстановкой пока работала над сформированием иных характерных черт в личности покойной. Время, когда Висновская записывала указанные цитаты, застает ее уже на сцене одного из театров. Молодой талант уже замечен, выделен из толпы лицедеев из-за куска хлеба. Талант, воплощенный в обольстительные формы молодой красоты, замечен трижды — артистка делается любимицей. Тут-то бы, кажется, быть довольной, как никогда, своим положением, тут-то бы, кажется, не вспомнить ни одного из тех пессимистических изречений, которые ей пришли на ум, а она в них находит, точно несчастный в грустных музыкальных мелодиях, отголосок своему душевному настроению. Разгадка этого — в фактах, занесенных ею в свои книжки. Очаровавшая ее своей эстетической карьерой сцена разочаровывает ее реализмом будничной жизни артиста. В окружающей ее театральной публике она встретила то, что приходится наблюдать везде и повсюду: большинство поклонников, не умеющих уважать женщину в артистке и отделять интересы ее, как художника, от интересов женского и общечеловеческого достоинства. Любуясь ею как артисткой, хотели быть близкими к ней как к женщине. Служа эстетическому запросу публики на сцене, она не обретала покоя и после того, как опускался занавес театра. Любитель, располагавший, благодаря средствам, возможностью всегда занимать лучшее место в театре, требовал той же доступности от артистки и вне театра, когда артистка оставалась только женщиной. И не всегда хватало у нее средств на борьбу с этими условиями артистической жизни. Вы помните те страницы ее дневника, где она жалуется на неотвязчивые искательства одних, на дерзкую самоуверенность других, на оскорблявшее девическое достоинство преследование третьих... Молодое сердце хочет любить, верить в то, что и ей на долю будет дана отрадная встреча, под впечатлением этого она подчас с доверием выслушивает ласковое слово, полуробкое признание, а через несколько дней уже клянет человека, оказавшегося, как и все, искателем либо сильных ощущений, либо быстрых и решительных побед в мире будуаров и таинственных парков... Так живет она, то удовлетворенная артистическим успехом, то оскорбляемая грубостью поклонников, то обольщенная любовью, то разочарованная пошлостью, прикрытой любовными речами. Все это отзывается в ее записках, все это мало-помалу, не формируя из нее глубоко убежденной пессимистки, однако, обращает ее воззрение к смерти и небытию. Она любит говорить о них, любит этого рода образы, и раз — это было по какой-то странной мистической случайности — записала в свою книгу и картину своей будущей смерти. Она хотела бы, записала она десять лет тому назад, умереть в комнате, обтянутой розовой материей, таинственно освещенной лампой, среди цветов и музыки... Позднее жизнь исполнила ее мечтательное желание, хотя суровые условия жизни немного пародировали обстановку, где Висновская покончила счеты с жизнью, пародировали ее, начиная с более темных колеров материи... но об этом после. Книга книгой, а жизнь жизнью. Висновская продолжает играть на сцене, продолжает завоевывать положение, отвлекающее ее помыслы от смерти. Прочно завоеванная репутация талантливой артистки в ее руках. Ею занята пресса, она желанная работница на лучшей сцене польского театра. Однако социальное положение не удовлетворяет всех целей ее жизни. У нее остается внутренний мир женского сердца... а ему нанесены в прошлом тяжелые раны, которых не исцелило время, не утолили успехи. Висновская никогда не уходила в сцену всем существом своим. Женские семейные инстинкты не умирали в ней. Мечты ранней девичьей поры об избраннике не оставляли ее в более зрелую пору. На это нам намекают ее разговоры о женихах и ищущих ее руки. А если это верно, и верно, с тем вместе, мое мнение о ней, то мы можем смело заглянуть в ее внутренний мир в эту следующую пору ее жизни и отгадать мечты и чувства, какие она тогда переживала.

Прошлое, ее чем-то жестоко оскорбившее, носилось перед ней, как темное пятно, которое помешает счастью, если бы оно выпало на ее долю. Она умеет любить и может полюбить, она сумела бы наградить своего избранника не только нежностями любящего сердца, но и прелестью талантливого женского ума. Но человек, который ей отдаст себя, который соединит свой путь с ее путем, должен будет принести страшную жертву — он должен будет примириться с тем, что ее прошлое омрачено, что сзади его, там, где-то, ведомый или неведомый ему, живет человек, надругавшийся над его женой, смертельно оскорбивший ее, замаравший ее когда-то непорочное имя. Сумеет ли избранный простить? Как перенесет он часы признания, которыми ей придется отравить первые же дни их счастья? И если он, по-видимому, все простит ей — действительно ли он примирится с пережитым, и оно, вопреки его словам и, может быть, даже клятвам, не будет носиться перед ним, отравляя дни их семейного мира? Может быть, не раз, не два, слушая ее полные любви и ласки речи, он будет сравнивать их с теми, что расточала она другому, отдаваясь ему, как жертва, и сложное чувство ревности и оскорбленного самолюбия исказит его черты... Такие думы заставляли ее считать неисполнимым ее право на светлый семейный очаг, унижали ее в ее собственных глазах. Под влиянием этого внутреннего протеста она, что казалось другим кокетством и только кокетством, так охотно окружала себя поклонниками, так часто выслушивала их действительные и мнимые предложения руки и сердца.

Самоуважение заставляло ее верить в то, что она может быть честно любима, жажда семейного очага побуждала отвечать на внимание вниманием, а ошибки прошлого обусловливали неуверенность во взаимности, заискивание перед всеми, кто был, видимо, неравнодушен к ней. Приходилось, кажется, идти далее. Эти, обещавшие в будущем титул мужа, но встречавшие, точно сговорившись, на пути своем разные препятствия, были мужчинами, были нетерпеливы в своей страсти. Чтобы не терять избранника, не потерять надежды на счастливый исход, она, по ошибкам прошлого изучавшая обычную натуру мужчины, сама идет навстречу их желаний, идет и, как показал опыт, ошибается, запутывается и все ниже и ниже падает в своих собственных глазах.

Это не могло не отозваться на нервах, на характере Висновской. А к этому прибавьте те изводящие душу условия, среди которых проходит жизнь артистки театрального искусства. Знаю, что меня назовут за это ретроградом, не умеющим прозреть чистого идеала сквозь туманы действительности, но действительность только и может объяснить многое туманное и неразгаданное в личности покойной и в роковой развязке ее встречи с подсудимым.

Как артистка, она не могла относиться с суровой недоступностью к массе поклонников и ухаживателей и незаметно развила в себе качество, так неизбежное при подобном антураже, она переродилась в кокетку, в ту опасную кокетку, обращение которой с ухаживателями могло одновременно кружить головы многим, лишая их самообладания и умения отличать в ее отношениях любезность от взаимности. Темным пятном лежит на ее личности этот бьющий в глаза всем ее наблюдательным и серьезным знакомым дефект, но он отчасти вызван отрицательными сторонами сценической профессии. В противоположность поэту, художнику звука, кисти и резца, артист не может ограничиться узким кругом ценителей, стоящих на высоте культуры, не может успокоиться на мнении немногих, при полном молчании безучастной и чуждой художнику толпы, артист работает перед зрителем всех ступеней развития, в театр открыт доступ всем и каждому, и самый характер искусства делает его заманчивым для зрителей любого умственного и нравственного развития. Тогда как поэт и художник работают в тиши, замкнутые в своем рабочем уединении, и отдают себя на суд уже тогда, когда настроение ценителей может повлиять на будущую, а не на совершившуюся уже работу, артист сцены творит свое дело на глазах у всех, под шум одобрения или неодобрения и, что всего тяжелее, под шум одобрения, где голоса толпы могучее и звучнее, чем голоса ценителей, где от этого шума толпы зависит материальный успех дела и положение артиста. Поневоле артист иначе относится к зрителю, чем его родичи по духу, поневоле артистка снисходительнее к смелым посетителям театра, видя в них зачинщиков оценки ее таланта, могущих или одобрить или нагнать уныние на нее в момент художественной работы.

Но и это еще не все. Художники — не актеры, могут работать в часы свободного подъема духа. Они могут отойти от стола, полотна и инструмента, если душа их смущена или утомлена житейскими скорбями, не гармонирующими с задуманным делом. Они могут передохнуть и приступить снова к труду в любую минуту дня и ночи. Актер — не то: ни в выборе пьесы, ни в часах отдыха и труда он не властен; когда взвился занавес театральный, он должен быть тем, чем велит быть ему роль, как бы ни были противоположно настроены струны его души... Нет ни отсрочки, ни выбора. Любая природная мощь, любая нервно-счастливая организация расшатаются. Молодая женщина как Висновская, игравшая чуть ли не ежедневно, утомленная и трудом, и своим внутренним разладом, не могла выдержать долго; она должна была в годы, когда с нею встретился Бартенев, быть уже разбитой натурой. Такой она и была. То не знающая отдыха работница, то ловкая кокетка, очаровывающая одновременно нескольких, то мечтательница о семейном очаге, то рабыня чужих страстей, то вдохновенная артистка, то стремящаяся сделать из своего искусства блестящую авантюру с целью добиться прочного материального положения... В это время с ней в фойе театра знакомится Бартенев. Знакомство это не могло произвести на нее глубокого впечатления. Бартенев, как вы сами видите, не из таких, которым суждены победы над представительницами прекрасного пола. Маленький, с обыкновенною, некрасивою внешностью, с несмелыми манерами — что он ей? Другое дело она: красивая, блестящая артистка. Его к ней повлечет, ее к нему едва ли.

Он делает ей визит, он повторяет его... То же делают многие. Висновская, как опытный вождь, вербующий армию, записывает его в ряды своей партии и только поэтому открывает ему двери своего дома, не чувствуя ни повода, ни побуждений отличать его визиты от других или ждать их с нетерпением молодости и любви.

А он бывает все чаще и чаще... Засиживается, робко теряется при ее взглядах, теряет и тот ум, что ему дан. Куртизанка, падшая женщина стала бы смеяться над этой любовной сентиментальностью и пошла бы либо навстречу ей, если б это входило в ее планы, либо прогнала бы вздыхателя, мешающего ей жить, как ей хочется. Но Висновская не куртизанка, не падшая женщина; она полупадшая по чужой воле. Она понимает чувство Бартенева, уважает его в нем. Она не может отвечать на него; служительница прекрасного искусства, она не может и в области привязанностей остановиться на чем-либо внешне не эстетическом; но глубина его привязанности и не оскорблявшее ее даже намеком на что-либо грязное чувство молодого человека льстит ей. Она его терпит и на его робкие речи отвечает бессодержательными и привычными фразами кокетства, благо они вошли уже в характер, и довольна тем, что эти фразы утешают гусара, сводят его с ума, греют его, может быть, не привыкшего к таким речам. Она не ошиблась. Бартенев ездил к ней не с целью мимолетного успеха: он предложил ей руку... Этим предложением она была польщена: гордость и самолюбие ее нашли в нем — рядом со скорбными чувствами, что она не дождалась лучшей, завиднейшей доли — и удовлетворение: ее ценят, ее уважают, считают за счастье соединить ее руку со своею... И потому-то это предложение так облегчило ее тяжелое состояние духа.

В это время уже стало замечаться ухудшение ее отношений к печати и к обществу. Ей уже начали приходить в голову мысли о том, что рано или поздно молодость должна неминуемо пройти, а талант, как бы велик он ни был, вместе с молодостью может иссякнуть. В такое время, в такие тяжелые минуты горьких испытаний, раздражения и сильного физического и нравственного утомления всякое хорошее известие воспринимается охотнее. Это и понятно. Ведь человек, который видит пред собою смерть, хватается за указанный ему луч надежды, как за прочный якорь спасения. Точно так же и Висновская, не чувствуя любви к Бартеневу, приняла его предложение с благодарностью. В этом предложении она видела надежду на спасение. А Бартенев был серьезно намерен жениться. Правда, он не говорил отцу о своем намерении, хотя и обещал Висновской сделать это, но это еще нисколько не говорит против него. Отец его строг, и он боялся его. Очень естественно, что, находясь в Варшаве, он находился под влиянием Висновской, но как только он вышел из-под этого влияния, как только выехал в отпуск к отцу, как тотчас же, по мере удаления от Варшавы, его начал все более и более охватывать страх перед грозным отцом. Ничего нет невероятного в том, что отец Бартенева никогда не дал бы согласия сыну жениться на актрисе. Наверно, и среди нас многие пришли бы в смущение, если бы сын кого-либо из нас сказал, что он намерен вступить в брак с актрисой. Известно, что браков с актрисами избегают даже многие страстные любители искусства. Бартенев знал это и понимал прекрасно. Он не забывал при этом, что между ним и Висновской существует племенная и религиозная рознь, которая должна послужить одним из главных препятствий для того, чтобы получить от отца разрешение на брак. Вот почему по приезде к отцу он ничего не говорил ему о своем намерении. Вместе с тем он ей писал, что отец не дает своего согласия на брак. На первый взгляд такой поступок может показаться странным, но в сущности странного в нем нет ничего. Он просто не решился сказать ей правду, потому что был влюблен в нее до безумия. У него не хватило духу признаться ей в своей уверенности, что отец не дал бы ни за что своего согласия, и что просить этого разрешения он не решался: все равно это был бы напрасный труд. Ему казалось, что она подумает, что он считает ее не заслуживающей быть его женою, и что само предложение он делал ей с задней мыслью — словом, что и он такой же, как и все остальные. Прежде всего он боялся этой правдой оскорбить ее, боялся, чтобы она не отшатнулась от него и не удалила бы от себя. Возвратившись от отца, он не прекращает своих визитов к ней; он не перестает верить в ее нравственную чистоту, считает ее святой, ставит ни во что слухи, которые втаптывают ее в грязь, и даже обижается на товарищей, если они позволяют себе намеки на ее доступность. Он считает ее совершенно неповинной в тех толках, которые распространяются о ней в обществе, и всю вину сваливает на окружающих ее. Он любит ее и убежден, что всю грязь, которою пачкают ее репутацию, он оставляет окружающим, а ее чистая незапятнанная натура остается на долю ему. Он приготовил ее к мысли о том, что брак невозможен; но при этом он старался поставить себя так, чтобы она могла смотреть на него не как на любовника, а как на мужа, который не имел возможности дать фактическим отношениям природы освящение религии не потому, что он этого не хочет, а потому, что чужая воля мешает ему. Если он хотел и требовал, чтобы она отдалась ему и принадлежала ему, то исключительно как человеку, который питает к ней горячую любовь. Да простит меня подсудимый, но я не верю, что он имел успех у женщин. Нам неизвестно до сих пор, чтобы у него в жизни был какой-либо роман, а если, может быть, и был, то, вероятно, он мог похвастать успехом только у женщин низшего разряда. Я думаю поэтому, что роман с Висновской был первый серьезный роман в его жизни, где он впервые увидал или, может быть, ему показалось, что им заинтересовалась умная и красивая женщина. Естественно, что он дорожил вниманием к нему, ценил его высоко и был этим вниманием горд перед другими. Ему казалось, что их взаимная любовь не только не будет компрометировать ее, но, наоборот, принесет ей даже пользу: из ее передней исчезнут люди, для которых безразлично, отвечает она взаимностью или нет. Он стремился к тому, чтобы устранить этих людей и освободить ее от них. Все это были лица, привыкшие к одним легким победам и понимающие только быструю капитуляцию. Бартенев был среди них иной человек, он признавал только одно — сдаться. Таково было отношение Бартенева к Висновской. Охваченный отуманившей его страстью, он млел, уничтожался перед нею; он забыл, что мужчина, встречаясь с женщиной, должен быть верен себе, быть представителем силы, ума и спокойствия, умеряя нетерпение, сдерживая воображение, помогая слабости женщины. А он лишился критики и только рабски шел за ее действительной и кажущейся волей, губя себя и ее этою порывистостью исполнения.

Висновская более, чем кто-либо другой, не годна была к роли руководителя, нуждалась, наоборот, в контролирующей заботе о себе. Ее сценическими эффектами воспитанная фантазия развила в ней привычку переносить в действительную жизнь театральные формы: блеск, бьющий в глаза наряд, трагические позы она не оставляла и дома. Оттуда же перенесла она в частную жизнь свою любовь к разговорам о смерти. Ведь на сцене это так хорошо выходит, так обаятельно действует на зрителя, так интересна бывает артистка, когда в роли Офелии или Дездемоны, в цветах или вся в белом появляется она перед зрителем за несколько минут до своей смерти. А затем, утонувшая или убитая, она по окончании пьесы, под шум залы, вновь выходит и принимает лавры и рукоплескания. Вот эту-то эффектную театральную смерть, не страшную, красивую, любила Висновская и пугала ею своего обожателя, драпируясь в знакомые фразы. А Бартенев именно этого-то и не понимал. Она была для него идеалом, и каждое слово ее он принимал на веру, принимал серьезно, не обсуждая и проникаясь глубоким уважением. Мало-помалу она приучает его, и он проникается ее идеалами; он сам начинает думать и говорить о смерти и запасается ядами и револьвером. Но он делает это не для эффекта, не для рисовки, а серьезно. Он делается в ее руках полнейшим автоматом; он повинуется ей слепо. Она велит достать и принести яд — он исполняет. Она требует револьвер — он приносит. Я убежден, что две помеченные свидетелями сцены с револьвером были плодом этого диссонанса в отношениях к орудиям смерти Висновской и Бартенева. Она играла — он жил. Раз он приложил револьвер к своему виску и ждал команды: но Висновская, довольная эффектом, удержала его, иначе он бы кончил с собой, довольно было одного слова: «Что будет со мной, когда у меня, в квартире одинокой женщины, найдут самоубийцу». Другой раз револьвер был приложен уже к ее виску. Случай этот знает Мышуга. Легко убедиться, что это было не нападение Бартенева на Висновскую. Если бы это было так, то крик неожиданности и испуга привлек бы к ней сидевшего в соседней комнате Мышугу; но мы знаем, что она вышла к последнему с пистолетом в руках, и только некоторая бледность ее говорила о том, что она взволнована. Можно себе представить эту сцену так: в разговоре о смерти, в сотый раз повторяя свою любимую тему, Висновская сказала ему: «Если любишь, убей меня и докажи любовь». Раб ее слов сейчас же поднял на нее револьвер. Эта решимость взволновала ее, но так как она была вызвана ее приказом, а не была неожиданной выходкой, то Висновская и не кричала и не звала на помощь.

На этом кончим историю их отношений до 26 марта. Перейдем к этому дню, так как, по словам Бартенева, с этого дня их отношения существенно изменились. Так ли это? Есть серьезные данные, свидетельствующие, что мы можем верить Бартеневу и в этом: 26 марта 1890 г. между Бартеневым и Висновской происходит обмен колец. Бартенев говорит, что в этот день она принадлежала ему. Свидетели нам говорят, что с этого дня их отношения стали нежнее и лучше. Свидетельница Штенгель слышала разговор на «ты», и это «ты» имеет важное значение. Уже из одного чувства стыдливости женщина не скажет мужчине «ты» при посторонних. Она начинает говорить так только наедине с ним, но это становится привычкой, и если при посторонних нечаянно прорвется это неосторожное «ты», то оно имеет многозначительное значение. Правда, среди артистов принято говорить друг другу «ты», но ведь Висновская сказала это слово не товарищу по сцене, не артисту, а Бартеневу. Однако есть предположение и противоположного свойства: говорят, что до самого дня убийства Бартенев был чужим Висновской. Поэтому объяснение Бартенева нуждается еще в подкрепляющих данных; оно нуждается в них и потому еще, что установка взгляда на этот момент важна для понимания момента самого преступления. Висновская, по моему мнению, могла незаметно приучить себя к Бартеневу. Ведь он один относился к ней с уважением, которого не было у других; он так долго страдал, он, по словам его, ей сказанным, не по своей воле не может быть ее мужем, он не на словах, а на деле готов был расстаться с жизнью, если она не будет его подругой. Это дало место состраданию, жалости к нему, а эти чувства часто с успехом заменяют то, которое она не могла воспитать в себе. Различие этих чувств от любви — некоторая снисходительность к предмету сожаления в противоположность уважению, какое внушает тот, кто вселяет любовь. А к этому нас и приводит свидетельство Залесского, умевшего со своей тонкостью художника подметить очень важные черты в отношениях Висновской и Бартенева в период с 26 марта по день преступления: раз он заметил, что цифровые даты, сказанные ему Висновской, сообщившей о своем намерении уехать за границу, в сроках отъезда и в продолжительности его совпали с цифровыми датами, сказанными ему Бартеневым, говорившем о распоряжении своего времени. Это навело его на мысль, что у Бартенева и Висновской — общие интересы, общие планы на жизнь. Другой раз, когда по случаю какого-то литературного праздника Залесский предложил и Висновской участие в обеде, она, по его словам, робко и смущенно, но как-то нежно и заискивающе спросила его: «А можно со мной быть и моему гусарику...», что убедило его, Залесского, что он ей не чужой, не посторонний, а уже свой, близкий человек. Приняв за доказанное, что отношения Висновской и Бартенева с 26 марта или позднее стали близкими, я теперь перейду к изучению той наклонной плоскости, по которой несчастные Висновская и Бартенев шли к своей развязке.

Для Бартенева, полагавшего, что с момента близости отношений начнутся для него золотые дни спокойствия, наступили, напротив, дни новых и новых волнений. Чем-то холодным, не радующим веяло от этой близости. Игра на сцене уносила все силы Висновской; домой она приходила утомленная, недовольная действительным и кажущимся нерасположением прессы, действительными и мнимыми издевательствами над ее романом со стороны закулисного мирка. В такие минуты Висновская, если даже она была близка к Бартеневу, не могла успокоить его теплотой отношений. Вечно задумчивая, вечно смотрящая куда-то мимо интереса момента, она нехотя отвечала на его ласки. Подымалась буря сомнения, недоверия, буря тем ужаснее, что она имела объективное основание. Тогда, теряя равновесие, Бартенев искал успокоение в вине и вечеринках с имевшими вход в квартиру Висновской, находя в этом обществе попеременно то пищу для своей ревнивой любознательности, то ласкающие его темы разговоров. А Висновской, связавшей себя не любя, запутавшейся в противоречиях слов и чувств, теперь настояло придумать средства отдалять и смягчать тяжелые минуты случившегося романа. К этому моменту, вероятно, относится ее мысль о приготовлении особой квартиры, которая успокоит Бартенева, а вместе даст повод сократить его тяжелые визиты в ее доме, тяжелые — раз близости отношений, допущенных Висновской, не соответствовало с ее стороны желание их.

Я сказал вам, что Висновская была разбитой натурой. Полагаю, что это аксиома настоящего процесса. У таких натур нет цельности ни в поступках, ни тем более — в проектах и мечтах. Поставляемые цели и предпринимаемые ими средства, помимо неблагоприятных обстоятельств, разбиваются о собственное противоречие.

Случилось то же и тут. Она сошлась, видя в этом исход одним неудачам, и в то же время недовольна и наличным фактом, поэтому ищет средства против него в уединенной квартире. Но в то же время недовольная и всей суммой этих мер, тяготясь ими вообще, мечтает о поездке в Америку как средстве выйти победоносно из настоящего гнета. Но и об этой поездке у ней двоятся мечты: судя по свидетельству Залесского, можно подумать, что в часть этого плана был посвящен Бартенев, собиравшийся в заграничный отпуск и мечтавший о службе при посольстве; но рядом сформировался и другой план — поездкой покончить с Бартеневым и, разорвав с ним, вернуться в Варшаву уже через год, когда уляжется история и отвыкнут от нее прошлогодние поклонники вместе с Бартеневым.

По всей вероятности, Бартенев кое-что узнал про второй план в тот день, в который он прислал ей письмо и вещи, оставленные ею у него на память (портреты, зонтик) вместе с ее записками.

Разрывая с Висновской всерьез или самообольщаясь в решительности своего поступка, оскорбленный тем, что, значит, над ним смеялись, когда посылали его приискать квартиру, отвлекая его доверчивую натуру вымышленным опасением огласки связи в постоянной квартире покойной, Бартенев писал, что он покончит с собою. Угроза и обстановка ее, выразившаяся в отсылке всего, чем дорожил он, испугала Висновскую. Мысль о том, что человек этот покончит из-за нее, что она увлекла его так далеко и вдохнула в него такую пагубную страсть, поразила ее. Она в полночь нанимает карету и едет к нему, чтобы не брать на душу чужой жизни. Он жив, он выходит к ней, и она, сажая его в свой экипаж, на этот раз словами, сказанными искренне взволнованным голосом, рассеивает его сомнение и едет с ним посмотреть квартиру, куда она, сегодня усталая, завтра непременно приедет, и они заживут, украдкой, общей жизнью.

От ревности не оставалось ничего... Завтра, если ее сегодняшнее обещание окажется обманом, опять вспыхнет сомнение, но до завтра он по-своему счастлив и горд.

Завтра пришло, и наступил условный час. Висновская не обманула его, а, напротив, явилась с явным намерением исполнить его желания и посещать эту квартиру. Она захватила с собой даже принадлежности спального наряда (пеньюар). На ласки Бартенева она отвечала лаской. Время проходило среди веселых разговоров и лакомого ужина. Соседи не слыхали ни ссоры, ни спора, ни крика о помощи. Ничего не давало повода вспыхнуть приступу ревнивого сомнения; напротив, делалось все, что вырывает это сомнение. Если же, тем не менее, это свидание закончилось убийством, которое, как грозный и неоспоримый факт, стоит перед нами и требует своей оценки, то нужно понять его.

Ревность к генералу Палицыну или из-за Палицына — вот первое предположение. Оно не выдерживает критики. Если бы Висновская интересовалась генералом и предпочитала его Бартеневу, она не запуталась бы в своей истории: рассчитывая на силу и положение его, она не нуждалась бы заискивать и в Бартеневе.

Если бы Бартенев ревновал генерала Палицына и ненавидел его за ухаживание за Висновской, смерть могла грозить генералу, а не Висновской, особенно в те минуты, когда она самым делом доказывала свое равнодушие к генералу, если он и на самом деле ею интересовался.

Ревнивец может убить отталкивающую его женщину, это правда, но в том-то и дело, что она только что полнее и, по-видимому, безогляднее отдалась ему. Вчера она, чего не делала раньше, приехала к нему в казармы ночью, подписывала, таким образом, приговор себе как гласной подруге Бартенева; сегодня она у него в квартире... Все это разгоняло, а не надвигало тучи сомнений у подсудимого.

Отсутствию мотива с его стороны соответствуют и внешние данные: яд и орудия убийства везет тот, кому они нужны для задуманной цели. Но мы не имеем ни одного сносного доказательства, что их принес Бартенев. Наоборот, прислуга Висновской видела револьвер завернутым в сверток при уходе Висновской из дому; она же узнала яды, найденные в комнате убийства, как бывшие в руках Висновской. Попытка противопоставить свидетелей противоположного несерьезна. Если портниха, к которой заезжала Висновская, едучи к месту своей смерти, не видала у нее при входе и выходе из магазина свертка с револьвером, то не надо забывать, что сверток, не нужный для разговоров с портнихой, мог быть оставлен у извозчика, с которым ехала к Бартеневу покойная. Но зачем ядам и револьверу быть у Висновской и зачем ей везти их в общую квартиру? Конечно, не для убийства Бартенева и не для самоубийства; у ней была иная причина и иной возможный мотив. Вы знаете, что и Висновская, и Бартенев давно играли в смерть, прежде чем один из них нашел настоящую. Смертью они испытывали и пугали друг друга. Но Висновская еще не хотела настоящей, заправской смерти, и, когда поддавшийся ее настроению Бартенев хотел покончить с собою, она оставила его револьвер у себя, как бы уничтожая одну из вероятностей его расчета с жизнью. Накануне, когда он вновь заговорил на тему, ею же в нем развитую, она остановила его, обещая утехами жизни успокоить его.

Со своей стороны, отдавшийся ей до самозабвения Бартенев, принимавший ее меланхолическую игру в смерть за твердую решимость, тревожился за нее, особенно когда, подчиняясь ее воле, он сам же достал ей ядов. Вот, порешив посетить таинственную квартиру и тем привязать Бартенева к жизни, Висновская представила себе сцену, которая должна выбросить у Бартенева мысль о смерти и обеспечить ее от принятия на душу греха за чужую жизнь. Она принесла ему револьвер с целью возвратить его и выразить уверенность, что теперь он будет жить, ибо причины, наводящие на самоубийство, устранены. «Но ведь и он будет требовать от меня доказательств, что я нашла в союзе с ним интерес к жизни и изгнала мечты о смерти. Вот я отдам ему мои яды как доказательство, что наши невзгоды миновались».

Свидание участников драмы шло обычным путем бытовых сцен. Они весело разговаривали, и она позволяла ему ласкать себя. Небогатая внутренними силами натура Бартенева вся ушла в самоуслаждение. Ему казалось, что теперь нет никакого интереса, о котором можно было бы думать и говорить, кроме взаимообладания. В сотый раз переговаривал он ей избитые любовные темы и не понимал, как может ей приходить на ум что-либо постороннее и чуждое интересам данной минуты. Но не то переживала Висновская. Не нося в сердце ничего Бартеневу или только снисходительное сожаление, переходившее в привычку к нему, как к своему человеку, нервно разбитая впечатлениями прошлой ночи и излишествами настоящей, увлекаемая образами своей фантазии в массу тяжелых ощущений не настоящими или грядущими, а возможными только в будущем осложнениями своей жизни, Висновская незаметно дала иное настроение их свиданию.

Если она и порешила было помириться с положением тайной подруги Бартенева и связать с ним свою судьбу, то, думалось ей, не поведет ли это к новым и новым несчастиям: сегодня он по-своему счастлив, и верит ей, и верит в свою решимость рано или поздно дать ей свое имя и положение, но пройдет несколько времени, привыкнет он к своему новому положению, безвольный и слабый, он не найдет сил противоречить отцу и не выйдет из того ложного положения, в которое ее сегодня ставит. А там, успокоившись, он, может быть, иными глазами посмотрит на ее прошлые ошибки, иначе отнесется к ним, и, как все, упреками и укорами отравит ее жизнь...

А между тем, что же она делает? Гласно — ведь недолго же на самом деле продержится тайна их связи — разорвав со своими друзьями по сцене и профессии, гласно предпочтя чужого своим, она приобретает массу недругов и недоброжелателей. Сцена уходит от нее.

Уехать? Куда? В Америку? Но ведь не так легко добыть славу на чужбине, не имея ни достаточных средств, ни достаточной подготовки. Уехать с ним? Но он будет только обузой для нее, да и не на что ему ехать.

Не все из того, что она переживала, она ему сказала. На словах, по вечной привычке ласкать словом своего поклонника, она выдвигала другую тему. Она говорила о том, что жизнь ее полна страданий, ибо то, что дается другим легко, ей достается путем страшных жертв. «Вот я собираюсь далеко. Не думаешь ли, что мне это так и дается? Нет, мою свободу мне уступают дорогою ценою. Тот, кто меня отпускает, требует, чтобы я две недели прогостила у него в деревне». Зачем она это говорила и искренно ли жаловалась на то, о чем говорила,— ее дело. Не хочу догадываться о цели этих слов, но могу себе представить след, который они оставили в впечатлительном к слову Висновской Бартеневе.

И вот оба неудачники, оба изломанные жизнью или ошибками воспитания, они начинают поддаваться влиянию любимой темы своих прошлых свиданий, один другого опьяняя мечтами вслух о могильном покое, о прекращении земных страданий и бесцельности жизни и мрачном будущем их общей судьбы.

Не забудьте, что все это говорится в чаду винных паров и в утомлении эксцессами чувственных отношений.

Игра в смерть перешла в грозную действительность. Они готовятся к смерти, они пишут записки, кончая расчеты с жизнью. Мое дело доказать, что эти записки не результаты насилия одного над другим, а следствие обоюдного сознания, что с жизнью надо покончить. Но не забудем, что в желудке покойной найден опиум и констатированы следы употребления хлороформа.

Можно насильно застрелить, удушить или утопить, но насильно отравить, не вызывая у жертвы крика протеста, попыток борьбы — нельзя. Отрава — убийство тайное: ее дают обманом жертве, если она не хочет добровольной смерти. Вы знаете, что ни призыва на помощь со стороны Висновской, ни следов борьбы за жизнь с ее стороны не констатировано.

Записки, оставленные покойной и восстановленные из лоскутков, найденных в комнате убийства, и сравнение их с записками, писанными Бартеневым, доказывают не насилие, а сговор Бартенева и Висновской к обоюдной смерти.

Вопреки мнению экспертов, я думаю, что оставшаяся целой записка писана позднее разорванных, и что, следовательно, уничтожение последних — дело рук покойной.

Единственное соображение экспертизы основано на том факте — несомненно, верном — что записка целая писана хорошо очиненным карандашом, а уничтоженная — в порядке, указанном в акте осмотра — карандашом, постепенно исписывающимся.

Но имея с собой перочинный нож или ножи для ужина, Бартенев и Висновская могли начать писать исписанным карандашом и починить его, когда он отказался далее служить им.

Моя собственная экспертиза, думается мне, вернее: она основана на изучении текста. За исключением записки к Палицыну о деньгах, прочие записки Висновской писаны к одному и тому же лицу и об одном и том же. Все они начинаются словами «человек этот» или заключают эту фразу в тексте. Во всех прощание с матерью и искусством и отсутствие какого-либо специального содержания, различающего их одну от другой и указывающего на особые цели каждой записки. Это одна и та же записка в неудачных редакциях, уничтоженная ради последней, удовлетворившей пишущую. Ясно, что чего-то добивалась покойная от себя, чем-то была озабочена, не находя долго подходящего выражения для предположенной цели.

Цель эту нам раскрыла одна подробность, здесь обнаруженная на суде. Покойную, говорят нам, не предали земле с последними обрядами церкви. Это глубоко печалит ее неутешную мать. Позволю себе догадку: покойная любила мать и даже в минуты смерти, приготовленной, по недостатку данных, неподдающимися удовлетворительному анализу припадками обоюдного разочарования жизнью, помнила о ней. Ее записки к Палицыну — посильная забота о материальных нуждах старушки, ее другие записки — попытка обставить свою смерть такими подробностями, чтобы истинная форма ее не обнаруживалась и не дала повода заподозрить самоубийство или согласие на расчет с жизнью. Тогда ее похоронят, и ей по смерти и пережившей ее матери не будет тяжело.

Вот, добиваясь удовлетворительной редакции своего последнего слова, редакции, замаскировывавшей ее согласие на смерть.

Что во время писания этих записок над ней не стоял человек, желающий только ее смерти, а рядом с ней сводил счеты своей жизни, это ясно из слов его записок. Подобно ей, он писал к родным и друзьям, подобно ей, и он просил о последнем долге христианском, умоляя не видеть в нем самоубийцы и убийцы и высказывая упрек тем, кто не хотел его счастья.

Что над ней стоял не убийца, который уйдет, как только покончит с ней, а подобный ей неудачник, долженствующий тут же рядом с ней умереть, она не сомневалась. Во всех ее записках и помину нет об имени или фамилии Бартенева. Она называет его просто «этот человек», предполагая, что нет надобности указывать убийцу, ибо он будет тут же, рядом с нею покоиться, не признавая жизни без нее.

Что эти Бартеневские записки — не измышление с целью спасти себя, что разорванные записки Висновской разорваны не им с той же целью — это ясно. Желай Бартенев уничтожить вредные для него записки, то раз у него не хватило духа около трупа когда-то интересной для него женщины заниматься выбором документа, наиболее подходящего к его цели самозащиты, неужели не сообразил бы он, что, вместо того, чтобы неудобные записки рвать в клочки и тут же кидать, у него в распоряжении лучшее средство: взять их с собой и бросить, разорвать в клочки на улице. Ведь Варшава велика, и не станут же подбирать все бумажные клочки, валяющиеся на улицах города.

Говорят, что Бартеневские записки вымышлены, ибо одна из них — к отцу — упрекает последнего в том, в чем он даже и не виноват. Бартенев ведь с отцом о браке не говорил, отказа не получал, а следовательно, и упрекать отца ему не приходилось. Правда. Но сын не говорил отцу о браке, потому что не мог рассчитывать на его согласие. Вероятно, во всем складе отношений отца к сыну, может быть, в его суровости или неуступчивости лежала причина боязни сына говорить с отцом на такую тему, и вот в последнем письме сын бросал отцу упрек за тот образ отношений, который делал невозможным со стороны сына даже попытку к просьбе о браке по его личной склонности, а не по одобрению отца.

Отчего же он, покончив с Висновской, сам остался жив? Да, это тяжелое обстоятельство в деле, лишающее подсудимого того сострадания, в каком мы не отказываем памяти несчастных убийц из-за любви, когда они тут же произносят над собой смертный приговор. Обвинение в трусости напрашивается на язык. Но едва ли это так. Живя среди сверстников, подобно ему, избравших своей профессией военное дело, дыша воздухом, в котором нет места боязни смерти, где готовность в необходимые минуты жертвовать своею жизнью — долг, с которым не спорят, Бартенев не мог быть трусом.

Иначе объясняю себе я то, что он остался жив. Бартенев весь ушел в Висновскую. Она была его жизнью, его волей, его законом. Вели она, он пожертвует жизнью, лишь бы она своими хорошими и ласкающими глазами смотрела на него в минуту его самопожертвования. Но она велела ему убить ее прежде, чем убить себя. Он исполнил страшный приказ. Но едва этот дорогой для него образ закрылся, едва печать смерти навсегда сомкнула ее глаза, в которые он так любил глядеть и догадываться о желаниях, их одушевляющих, чтобы поспешить исполнить их, он потерялся: хозяина его души не стало, не было больше той живой силы, которая по своему произволу могла толкать его на доброе и на злое, на отчаянный подвиг и на робкое молчание.

Что было потом, мы не знаем того. Сколько продолжался столбняк ужаса, когда он увидал, что он сделал, определить трудно. Но только не заботой о своем спасении был занят несчастный Бартенев. Не ненавистью, а какой-то нежностью звучали его слова, когда он сказал товарищу: «Я убил Маню».

Дальнейшее общеизвестно. Бартенев заявил о своем преступлении без всякой попытки избежать кары. Его показание, прочитанное здесь, дано без всяких советов или убеждения со стороны власти. Его он подтвердил и здесь на суде. Можно относиться скептически к тому или другому его объяснению, но нельзя уличить его даже в малейшей неправде рассказа. Он преступник, но он не призвал лжи на помощь себе. Преступление его велико. О невменении зла в вину он не помышляет. Но было бы жестоко думать о том, как бы тяжелее и суровее применить к нему карающее слово закона. Было бы ошибкой думать, что в суровости задача карающего правосудия и суровостью судья приближается к намерениям законодателя. Нет, слово закона напоминает угрозы матери детям. Пока нет вины, он обещает жесткие меры непокорному сыну, но едва настанет необходимость наказания, любовь материнского сердца ищет всякого повода смягчить необходимую меру казни.

Еще не было примера, чтобы судье дозволялось, не удовлетворяясь указанными карами, просить об увеличении наказания. Но широко раскрыть слух законодателя к предстательству судей о смягчении наказаний, если особые обстоятельства дела возбуждают чувство сожаления к подсудимому, если обстановка преступления указывает на плетеницу зла и несчастия в ошибках, приведших подсудимого к преступлению.

В данных настоящего дела много этих смягчающих мотивов. Многие из них имеют за себя не только фактические, но даже и юридические основания. Если не точная буква закона, то либо цели его, либо мнения сведущих в праве людей, либо опыт чужих законодательств и подмеченная неполнота нашего права говорят о возможности менее сурового приговора. Мой товарищ по защите представит в кратком очерке доводы в этом направлении. Я, как вы слышали, ограничился данными бытовой стороны дела, я говорил о тех пережитых Бартеневым моментах, которые разделяют вину преступления между ним и его жертвой. О, если бы мертвые могли подавать голос по делам, их касающимся, я отдал бы дело Бартенева на суд Висновской. Впрочем, оставленные ею записки отчасти свидетельствуют о ее взгляде на роковую развязку. «Человек этот, убивая меня, поступает справедливо, он правосудие»,— писала она. Я не хочу видеть в этих словах голос правдивой нравственной оценки занимающего нас события: Висновская не доросла до роли учителя морали. Но я хочу убедить вас собственными словами покойной, что она считала себя глубоко виновной перед Бартеневым, а это сознание — основание между многими другими к пощаде подсудимому, так как убийцы не исключены из категории лиц, относительно которых допустимо снисхождение.

Вот и все, что я мог сказать за Бартенева. Обвинитель согласится со мной, что я был прав, сказав, что между нами нет непримиримых противоречий. Он требует справедливого приговора, я напоминаю и ходатайствую о сочетании в нем правды с милосердием, долга судьи с прекрасными обязанностями человеколюбия.

На свое разрешение суд постановил два вопроса: первый — о виновности в умышленном убийстве, второй — о виновности в убийстве в состоянии раздражения. На первый вопрос суд ответил утвердительно и на основании этого вердикта приговорил Бартенева к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на восемь лет. Апелляционная и кассационная жалобы Бартенева были оставлены без последствий. Впоследствии, по Высочайшему Его Императорского Величества соизволению, назначенное судом наказание заменено разжалованием Бартенева в рядовые.

На протяжении целого месяца и шести дней уголовное отделение Одесского окружного суда было занято рассмотрением только одного судебного дела. Это «дело» о двух капитанах пароходов — русского «Владимира» и итальянского «Колумбия» — отставного капитана 2-го ранга Каллиника Каллиниковича Криуна и итальянского подданного Луиджи Джурре Пеше. Оба эти капитана предстали перед судом в качестве ответственных лиц за катастрофу, разыгравшуюся на Черном море неподалеку от мыса Тарханкут в ночь на 27 июня 1894 г. По сведениям конторы Русского общества пароходства и торговли погибло 70 пассажиров и несколько членов команды.

Председательствует председатель окружного суда г. Анфилов при членах суда г. Бржосниовском и г. Крынцове и запасном члене г. Нейдиге. Обвиняет прокурор окружного суда г. Левченко.

Обвиняемые: отставной капитан 2 ранга Каленик Каленикович Криун и итальянский подданный Луиджи Пеше; защитники: первого — присяжный поверенный Н. П. Карабчевский и г. Анастасьев, второго — присяжный поверенный де Антонини.

Гражданскими истцами признаны: Е. М.Кувшинова, С. П. Сильвестров, Г. Я. Барановский, П. Ю. Глушанин, А. Н. Слешинский, Н. Ф. Бурдуков, А. И. Гордон, В. В. Чериков, А. и X. Мебель, Д. А. фон-Гроте де-Буко, К. К Шмидт, Л. А. Дюран, княгиня Е. А. Бебутова, И. Л. Арбер, Г. И. Весели, И. Д. Худаков, А. Н. Кац, М. Ф. Голенищев, Н. Д. Греков, В. А. Дирдовский, Н. Я. Гарднер, Н. И. Битенский, А. Д. Бондаренко, А. Бондаренко, Б. А. и М. К. Далевские, Е. Т. Усенкова, И. О. Ильин, В. Ф. Жиганюк, А. И. Бондаренко, Г. Я. Згуриди, Б. И. Пандрев, И. Е. Елисеев, П. А. Машкин, Т. А. Злобин, П. Ф. Нестеров, И. П. Щербина, И. Е. Титов, В. П. Кузнецов, И. Д. Брагин, Русское общество пароходства и торговли, А. В. Михайлова, одесский уездный воинский начальник Е. Н. Карак, И. Л. Магун, Н. Ф. Тимошенко, П. С. Стойко, В. Я. Цвигун, С. П. Карпович, Я. И. Рыбакова, Е. П. Марковский, С. В. Бурачек, К. И. Боронецкий, В. Т. Котовщук, Ф. И. Коваленко, Ф. Иванов, И. И. Ефимов, В. Ф. Уманский, С. Г. Тринькин, Г. Т. Погорелко, И. Л. Сонацько, Ч. Б. Дайгман, Е. С. Губинская, С. Л. Шпигель, Л. А. Ворвин, А. М. Шварцман, М. Г. Ковалева, Д. Я. Синчукова, В. М. Томашевский, С. Гаврилов, Д. А. Абрамович, Е. Ф. Бочарова, Д. А. Шиманец, П. Е. Багашев, Т. П. Сонченко, А. П. Моисеенко, Г. Г. Москвич, П. М. Пономарев, К. П. Дурнев, главное управление почт и телеграфов, И. Гершберг.

В качестве представителей гражданских истцов выступают: присяжные поверенные г. Холева (из Петербурга), г. Баршев (из Москвы), г. Сахаров (из Москвы) и одесские присяжные поверенные гг. Литвицкий, Масленников, Куперник, Тиктин, Бродский, Длусский и Войцеховский.

Интересы Русского общества пароходства и торговли защищают присяжные поверенные Н. И. Мечников, г. Лавинский и г. Шаховцов

Доложены прошения, поданные перед открытием заседания.

Целый ряд ходатайств поступил от присяжного поверенного Холевы, предъявившего претензии 23-х лиц на сумму 380 тысяч рублей. Наиболее крупные из них: Тумаевых — за погибшего отца 250 тысяч рублей, Терентьевых — 25 тысяч рублей, Грудько — 10 тысяч рублей, Миллер — за погибшую мать и имущество — 8 тысяч 886 рублей, Дмитриади — 4 тысячи 105 рублей 50 коп., Арбер — за погибшие вещи и полученное во время катастрофы повреждение в здоровье 3 тысячи 380 рублей, И. Магуна — 2 тысячи 265 рублей, Мебель — 10 тысяч 500 рублей, Битенского — 10 тысяч рублей. В рассмотрение предъявленного им ранее иска от имени Зигомала в 31 тысячу рублей господин Холева просил не входить. Кроме того, Холева ходатайствовал о допросе свидетелей: механика «Владимира» Зданкевича, который удостоверит, что при приближении «Колумбии» к «Владимиру» он через иллюминатор видел на «Колумбии» красный бортовой огонь.

Присяжный поверенный Литвицкий предъявил, кроме ранее заявленных, еще три гражданских иска: Кулиджанова — в 18 тысяч рублей, Невражина — 24 тысячи рублей, Тер-Степанова —12 тысяч рублей.

Шнайдер просил взыскать за утраченные вещи, оцениваемые им «по совести» в 450 рублей.

Старик 72 лет Ш. Карат просит за погибшего сына 10 тысяч рублей.

Присяжный поверенный Войцеховский от имени вдовы действительного статского советника Лукавского просит за погибшего мужа ее 38 тысяч рублей.

Присяжный поверенный Сахаров от имени жены и детей погибшего во время катастрофы статского советника Гронского просит взыскать 80 тысяч рублей.

Далее следуют сравнительно мелкие ходатайства П. Ковалева, Гарднера, Беляковой.

Защитник Криуна Карабчевский и защитник Пеше де Антонини ничего не возражали против заявленных ходатайств относительно допущения гражданских исков, и суд после непродолжительного совещания определил: допустить поименованных лиц в качестве гражданских истцов, устранить иски лиц, раньше признанных гражданскими истцами и не явившихся в заседание — Черикова, Гроте де-Буко, Весели, Баранецкого, Тринькина, Дайтмана, Шпигеля, Сальчуковой и Беляковой.

Таким образом, сумма предъявленных исков достигает цифры свыше 700 тысяч рублей, не считая иска Русского общества пароходства и торговли в сумме 500 тысяч рублей.

Всего вызывалось свидетелей и экспертов 147 человек. Из них отсутствуют 25 человек.

Защитник Криуна присяжный поверенный Карабчевский находит невозможным разбор дела в отсутствие в особенности таких компетентных экспертов, как С. И. Кази, Безуар и др. Эти эксперты, давая свое заключение на предварительном следствии, не имели возможности выслушать объяснения Криуна, который в то время участвовал в деле лишь в качестве свидетеля и присутствовать при экспертизе не мог, между тем как Пеше присутствовал и давал свои объяснения. Окружной суд постановил разбор дела продолжать, не стесняясь отсутствием неявившихся свидетелей и экспертов.

Экспертами были: контр-адмирал Л. К. Кологерас, капитан 2-го ранга А. А. Ирецкий, капитан 2-го ранга М. Ф. Лощинский, корпуса флотских штурманов поручик М. Д. Иванов, корабельный инженер А. А. Иогансон, корпуса флотских штурманов подполковник П. С. Сафонов, отставной капитан 1-го ранга С. П. Туркуль, капитан 2-го ранга Баркарев, инженер-механик Плигинский, корабельный инженер Корнеев, капитан 2-го ранга Падалка, капитан 2-го ранга Королев и офицеры королевского итальянского военного флота Карло-Мария Новеллис, Джованни Копетти и Джулио Бертолини.

Обвинительный акт содержит в себе следующее: В ночь на 27 июня 1894 г. в начале второго часа на Черном море за мысом Тарханкутом по направлению к Одессе при звездном небе, небольшом ветре и легкой зыби произошло столкновение почтово-пассажирского парохода Русского общества пароходства и торговли «Владимир», следовавшего из Севастополя в Одессу с 167 пассажирами, с шедшим из Николаева в Евпаторию итальянским грузовым пароходом братьев Банано в Мессине «Колумбия». Последствием столкновения пароходов было потопление «Владимира» и гибель 70 пассажиров, 2 матросов и 4 человек прислуги из числа находившихся на «Владимире» людей, а относительно повреждения «Колумбии» осмотром установлено, что он течи не получил и что повреждения его были сосредоточены в носовой части, а именно вверх от XXII футовой грузовой марки, отстоящей от воды на 4 фута. Листы пяти поясьев наружной обшивки правого и левого бортов вместе с форштевнем, шпангоутом, переборкой, частями бипсов и вертикальными их полосками из листового железа загнуты почти вплотную к правому борту. При этом листы обшивки и другие части левого борта подверглись растяжению, а правого — сжатию и получили разрывы, трещины и изломы. Листы левого борта прикрыли собою отверстие поврежденной носовой части корпуса, у которой имевшийся выступ вперед сворочен далее первой непроницаемой переборки. Часть форштевня в расстоянии около 4-х футов вверх от XXII марки осталась на месте, но согнута вправо; выше же кусок форштевня длиною в 2—3 фута изломан и утерян. Погнутой обшивкой сломана передняя часть правого клюза. Бушприт сдвинут со своего места на правую сторону и расколот у основания. На правом борту в нескольких местах на обшивке имеются царапины, расположенные по ватерлинии и немного выше ее, которые распространялись в длину от форштевня до фок-мачты. Более глубокие царапины оказались на левом борту, на несколько футов ниже ватерлинии, и простирались в длину от форштевня на 3 фута. На основании данных осмотра «Колумбии» эксперты заключили, что этот пароход с значительной силой ударил пароход «Владимир» под острым углом к его носу и, постепенно вращаясь в его корпусе, расширял пробоину, загибая себе носовую часть к правому борту. В это время оба парохода имели поступательное движение вперед, причем «Владимир» от толчка получил вращательное движение направо, так что борты обоих пароходов пришли в соприкосновение и «Владимир» пригнул форштевень «Колумбии» к правому ее борту.

Пароход «Владимир» шел под командой капитана Криуна, который командовал этим пароходом с апреля 1893 г. Криун имел трех помощников — Суркова, Фельдмана и Матвеева, поступивших на пароход: первый — в марте, второй — в апреле и третий — в мае 1894 г., и двух механиков. Палубная команда парохода состояла из боцмана и 14 матросов, а машинная — из трех машинистов и 12 кочегаров и угольщиков. Из числа команды 5 человек поступило на пароход в 1893 г., а остальные в 1894 г., причем из них 11 человек — только в мае и июне. Кроме того, на пароходе было 17 человек прислуги, всего же экипажа 53 человека.

Пароходом «Колумбия» командовал капитан Пеше, имевший двух помощников, боцмана, 6 матросов, 13 человек машинной команды, плотника, конопатчика и 3 человек прислуги, а всего 28 человек.

Столкновение «Владимира» с «Колумбией», по описанию команд обоих пароходов и по сведениям, заключающимся в шканечном и машинном журналах парохода «Колумбия», произошло при следующих обстоятельствах. В начале 1 часа ночи стоявшие на вахте на «Владимире» матросы Сонченко и Сопозько увидели впереди, на расстоянии около 8 миль, слабый белый огонь, о чем и доложили бывшему на вахте третьему помощнику капитана Матвееву, который распорядился вызвать на палубу капитана Криуна. Последний немедленно пришел и принял на себя командование пароходом. Рассматривая огонь в бинокли, Криун и Матвеев видели его справа на носу в течение 15—20 минут. К этому времени огонь стал ближе, ярче и больше, но все оставался по-прежнему один. Отсутствие отличительных огней дало основание Криуну и Матвееву заключить, что они видят кормовой огонь обгоняемого судна. Решив на всякий случай пройти дальше от судна, Криун приказал положить руль немного влево и вместе с тем, чтобы поставить в известность идущее судно о принятом направлении, велел дать два свистка. Через 2—3 минуты Криун снова распорядился взять влево и дать два свистка, и когда команда его была исполнена, оказалось, что пароход отклонился от курса влево на 20 градусов. Вслед за тем в бинокль был виден корпус парохода, но за отсутствием на нем бортовых огней все-таки не представлялось возможности определить с точностью, был ли он обращен к «Владимиру» носом или кормой? В ответ на последние свистки «Владимира» со встречного парохода раздался один свисток, после чего пароход вдруг изменил свой курс вправо и пошел прямо на «Владимир», неся уже красный бортовой огонь. Тогда Криун, видя неизбежность столкновения пароходов, стал давать тревожные свистки и велел положить весь руль налево, что и было исполнено. Однако через несколько мгновений встречный пароход, оказавшийся «Колумбией», врезался носом в правый борт «Владимира» фута на 4 от трубы ближе к носу и сделал значительную пробоину в угольной яме, куда хлынула вода, моментально наполнившая и машинное отделение. Вместе с тем «Колумбия» бушпритом и форштевнем разломала на «Владимире» часть капитанской площадки. Вскоре «Колумбия», идя задним ходом, освободилась из корпуса «Владимира» и пошла вдоль борта последнего к корме, причем носовой частью разбила две шлюпки, помещавшиеся на правом борту «Владимира», из числа пяти, имевшихся на пароходе. Тогда же по приказанию Криуна была застопорена машина, и «Владимир», шедший до того времени со скоростью 11 миль в час, остановился. На «Колумбии», шедшей со скоростью от 8 до 9 миль в час, в начале первого часа ночи были усмотрены на носу слева огни «Владимира», после чего бывший на вахте младший помощник Рицо велел взять вправо. Минут через 20 слева показался красный огонь «Владимира», сменившийся вскоре зеленым. Увидав зеленый огонь слева, Рицо распорядился взять полный руль вправо и дать один свисток, чтобы дать знать «Владимиру», что он идет вправо. В ответ с «Владимира» послышались два свистка. В это время на капитанской площадке появился уже капитан Пеше, который в течение 5 минут наблюдал, как «Владимир» шел зеленым огнем и лишь затем, чтобы избежать столкновения с бывшим на близком расстоянии «Владимиром», дал своему пароходу полный ход назад. Однако команда его оказалась запоздалой, и «Колумбия», продолжая двигаться по инерции вперед, врезалась носовой частью в правый борт «Владимира». Через несколько минут «Колумбия» отошла от «Владимира» задним ходом на расстояние 150 метров и остановилась в таком положении, что ее нос был обращен к корме «Владимира». По удостоверению части команды, бывшей на вахте «Колумбии», на ней все три отличительных огня горели исправно всю ночь. При наличности таких данных эксперты пришли к выводу, что причины столкновения пароходов «Владимира» с «Колумбией» кроются в неправильных распоряжениях капитанов обоих пароходов, Криуна и Пеше, заключающих в себе нарушение правил, установленных для избежания столкновения судов в море. Капитан Криун, открыв белый огонь «Колумбии» по носу справа, должен был продолжать следовать своим курсом до открытия ее цветных огней. Если же он решил при таких условиях изменить курс парохода, то должен был идти вправо, а ни в каком случае не влево, как он поступил. При приближении к «Колумбии» Криун, не выяснив себе ее белого огня и направления, чтобы избежать столкновения, должен был уменьшить ход «Владимира» и, смотря по обстоятельствам, застопорить машину или дать задний ход, а ни в коем случае не идти полным ходом вперед, как было им сделано. Наконец, если допустить, что на «Колумбии» горели все отличительные огни, то в таком случае действия Криуна являются также неправильными, потому что он должен был бы видеть белый и красный огни «Колумбии» и вследствие этого показать ей свой красный огонь, т. е. взять вправо, а между тем он все время шел влево. С другой стороны, капитан Пеше, увидя слева зеленый огонь «Владимира», ввиду явной опасности столкновения с ним должен был уменьшить ход и, смотря по обстоятельствам, застопорить машину и дать задний ход немедленно, а не спустя некоторое время, как он сделал, когда столкновение было уже неизбежно. Также безусловно неправильными являются действия Пеше в том случае, если допустить, что «Колумбия» шла без бортовых отличительных огней, так как при отсутствии их пароход не имеет права двигаться с места.

В первый момент после катастрофы, когда еще пароходы стояли борт о борт, было неизвестно, который из пароходов получил более значительные повреждения, и на каждом пароходе думали, что другой более пострадал. Благодаря этому до 14 пассажиров перебрались с «Владимира» на «Колумбию», а оттуда два итальянца перепрыгнули на «Владимир». В это время раздался крик капитана Криуна, что идет пароход. «Синеус» и что все будут спасены. Услышав это, некоторые из попавших на «Колумбию» пассажиров стали перепрыгивать обратно на «Владимир», причем двое упали в воду и утонули. Пока пароходы были еще рядом, вся команда «Владимира» была уже на палубе. В это время капитан Криун приказал своему помощнику Матвееву задержать «Колумбию», вследствие чего Матвеев, второй боцман Жиганюк, матрос Сабченко и машинист Саркизов перебрались на «Колумбию», куда успели раньше их попасть угольщик Томашевский и лакей Елисеев. Вслед за столкновением на «Владимире» потухло электричество, что побудило лакея Цвигуна зажечь в каюте 1 класса свечи. Пассажиры вскоре выбежали из кают наверх, где их успокаивали Криун и Фельдман, уверяя, что все будут спасены. В то же время лакей Цвигун стал раздавать пассажирам спасательные пояса и показывать, как нужно их надевать. Всего на «Владимире» было 180 спасательных поясов и 9 спасательных кругов, которые и были розданы пассажирам и взяты некоторыми лицами из экипажа. Между тем бывший на вахте второй механик Ларин, по приказанию старшего механика Зданкевича пытался пустить в ход водоотливные средства, сила которых не была известна никому из начальствующих на пароходе лиц. Однако Ларину не удалась его попытка, так как водоотливные насосы оказались уже залитыми водой, которая прибывала чрезвычайно быстро в машинном отделении и сделала невозможным осмотр пробоины изнутри. Через 6—7 минут после столкновения Ларин уже с трудом выбрался из машинного отделения, где было воды по колени, сверх плит, о чем он и передал помощнику капитана Суркову, который в это время прибежал справиться о состоянии машины по приказанию Криуна. Доложив тотчас Криуну об оказавшемся, Сурков получил от него приказание готовить к спуску шлюпки. Только что Сурков бросился исполнять приказание, как ему было дано новое — ехать на «Колумбию», узнать о ее положении и убедить капитана подойти ближе. Тогда была спущена с кормы двойка, минут 15—20 спустя после столкновения, и на ней уехали на «Колумбию» Сурков, боцман Злобин, рулевой Богатов, матросы Шиманец и Пономаренко и три пассажира. Почти одновременно с Сурковым Криун приказал второму своему помощнику Фельдману узнать, сколько воды в машине, и оказалось, что машина уже полна водой. Далее по приказанию Криуна Фельдман осмотрел с верхней палубы пролом в правом борту «Владимира» и разглядел в темноте, что пробоина имеет более аршина в ширину и шла от воды до самой палубы, причем через нее с шумом вливалась вода. В форт-трюме тогда еще не было воды, а грот-трюм был уже залит. Этот осмотр был произведен Фельдманом не ранее 10 мин. после столкновения. До того пролом не был никем осмотрен и Криуном не было сделано никакой попытки наложения на отверстие паруса или брезента с целью приостановить наполнение парохода водой. Специального пластыря, который употребляется для заделки пробоин на судах, на «Владимире» совсем не было. Затем Фельдманом был получен целый ряд приказаний от Криуна: бросить за борт плавучие предметы, пускать ракеты, жечь фальшфейеры и паруса, звонить в колокол, передать пассажирам, чтобы надевали пояса и готовились к спасению, и принести ему шканечный журнал. Одно исполнение последнего распоряжения, которое Фельдман получил после спуска двойки, заняло очень много времени, так как пришлось разрубить дверь каюты, где хранился журнал. Притом для исполнения приказаний Криуна в распоряжении Фельдмана осталось всего 6 матросов за отъездом остальных 6 с Матвеевым и Сурковым.

Будучи занят разыскиванием журнала, Фельдман не слыхал команды Криуна о спуске шлюпок и приступил к спуску их по собственной инициативе после того, как передал Криуну шканечный журнал; но этому делу он не мог посвятить надлежащего количества времени, так как отвлекался постоянно исполнением разных приказаний Криуна. Лишь мельком удавалось ему присматривать за спуском шлюпок, причем он больше кричал толпившимся около них людям, чтобы спускали шлюпки скорее и чтобы брали на них больше пассажиров, но не наблюдал сам за исправным и быстрым спуском их и за тем, достаточно ли в них поместилось людей и сажали ли в них женщин и детей. Между тем это дело было чрезвычайной важности, так как пароход продолжал наполняться водой и каждая минута была очень драгоценна для спасения пассажиров. Сам Криун также почти не принимал активного участия в спуске шлюпок и, оставаясь на площадке, продолжал отдавать приказания скорее спускать шлюпки и сажать в них женщин и детей, не толпиться около шлюпок и не влезать в них до спуска, рубить снасти и бросать их за борт, надевать пояса, жечь огни и т. д. Эти приказания не относились к определенным лицам команды и за отсутствием наблюдения со стороны Криуна за способом исполнения своих распоряжений и вследствие отбытия двух непосредственных его помощников и части команды на «Колумбию», приказания его исполнялись медленно, беспорядочно и притом не всей наличной командой, или оставались совсем не исполненными. Так, из числа команды, механик Зданкевич, машинисты Иванов и Михайлов и кочегар Погорелко, оставшиеся на пароходе до гибели его, не принимали никакого участия в спасении пассажиров. Полный беспорядок царил при спуске шлюпок и при отправке на них пассажиров. В этом отношении следствием установлено следующее: после отхода двойки на «Владимире» остались еще на левом борту две шлюпки на 25 человек каждая, которые были поставлены на стойках и закрыты брезентами. Когда принялись за спуск их, то употребили на это полчаса, между тем как на спуске шлюпки четырьмя матросами требуется не более 10—15 минут. Спуск происходил в полной темноте, причем из матросов в нем принимало участие только двое — Щербина и Дейчман. Шлюпка держалась очень крепко в подставках, что произошло оттого, что шлюпки не были спускаемы ни разу с ранней весны, когда пароход еще находился в доке, и что они закрашивались каждый рейс под одно с подставками. Пришлось выбивать подставки рычагами, но и после этого подъем шлюпок на шлюпбонах был весьма труден, потому что в шлюпки забрались пассажиры, прислуга и машинная команда и не хотели ни за что выйти, так что шлюпку пришлось поднимать с ними. Кроме того, около шлюпок теснилась толпа пассажиров и, стараясь помочь спуску или сесть в шлюпки, мешала спускавшим их лицам, которые к тому же были мало опытны в спуске шлюпок и не имели распорядителя, вследствие чего работа их была крайне неуспешна. Спуском находившейся ближе к корме шлюпки были заняты два лакея, два повара, кастрюльник, кочегар и угольщик. Они не умели вывалить шлюпку за борт и долго безуспешно старались этого достигнуть. Тогда лишь Криун крикнул, как надо вываливать шлюпку, шлюпка была спущена за борт. На этой шлюпке поехало человек 8 пассажиров и 8 человек спускавшей ее команды. Спустились они в шлюпку по талям и прыгали в нее с борта, где толпилась еще масса людей, желавших попасть на шлюпку; тем не менее, шлюпка отошла, потому что сидевшие в ней боялись, что шлюпка потонет, если в нее принять еще несколько человек.

Отверстие на дне этой шлюпки заткнули, когда уже отчалили. Гребли на ней два весла вместо пяти, потому что уключины не были выставлены, пока шлюпка была на пароходе. Когда же уключины нашли на воде, то в темноте могли только две из них воткнуть на место; руль поставили на ходу. Не лучшими условиями был обставлен спуск другой шлюпки с «Владимира», находившейся ближе к носу. Спускали ее 5 кочегаров, пассажиры толпились вокруг шлюпки, влезали в нее и тем замедляли спуск. Когда шлюпка была уже на воде, через незаткнутое отверстие на дне начала набираться вода. Пришлось ждать, пока была добыта пробка, которой заткнули дыру. В эту шлюпку, помимо команды, село 14 пассажиров и оказалось в ней до 20 человек. Гребли только тремя веслами. Уключин было тоже три, но в темноте удалось вставить лишь две, а третьим веслом гребли так, что один его держал, а другой им греб, руля совсем не было. Все три шлюпки, ушедшие с «Владимира», уже не возвращались обратно.

Во время спуска двух последних шлюпок к «Владимиру» подъехал на шлюпке с «Колумбии» помощник капитана Матвеев с двумя матросами и машинистом и остановился с подветренной стороны у трапа, спущенного ресторатором Мойсеенко. В эту шлюпку могли свободно поместиться 30 человек, но едва лишь успели сесть в нее Мойсеенко и 2 пассажира, как покатившеюся зыбью ее ударило о борт парохода и затем даже отбросило и оторвало руль! Произошло это вследствие того, что шлюпка ничем не была прикреплена к трапу. Так как матросы были очень утомлены, то Матвеев не пытался подходить больше к «Владимиру» и почти с пустой шлюпкой пошел к «Колумбии». Затем, когда корпус «Владимира» все больше и больше наполнялся водой и корма стала заметно погружаться в воду, подошла к борту еще шлюпка с «Колумбии» с двумя итальянскими матросами, которую отталкивало от парохода зыбью. В нее прыгнуло с борта три лакея и три пассажира. Несмотря на мольбы многих пассажиров о том, чтобы их взяли в эту шлюпку, они не были приняты, потому что матросы торопились уйти от развившегося около парохода волнения. Со своей стороны, Криун не принял никаких предварительных мер к наиболее целесообразному пользованию пришедшими с «Колумбии» двумя шлюпками. Более уже шлюпок к «Владимиру» не подходило, несмотря на продолжавшие раздаваться с него крики о помощи и на горевшие на нем огни, свидетельствовавшие о бедствии. Вскоре вода стала заливать кормовую часть «Владимира», ввиду чего Криун и Фельдман пригласили пассажиров перейти на капитанскую площадку и на носовую часть. На пассажирах были надеты спасательные пояса, и они запасались досками и другими плавучими предметами, которые были приготовлены матросами. Наконец, «Владимир» через час с четвертью или полтора часа после столкновения быстро пошел кормой ко дну, причем носовая часть его высоко поднялась над водой. В это время стали бросаться в море многие оставшиеся на «Владимире» пассажиры, лица из экипажа и в числе последних Фельдман и Криун.

Через некоторое время после столкновения пароходов показались вдали огни парохода, который, видя сигналы о бедствии с «Владимира» и «Колумбии», направился к ним и прибыл на место вслед за погружением «Владимира» в море. Это оказался пароход Русского общества пароходства и торговли «Синеус», с которого немедленно спущены были шлюпки, и на них, а также на шлюпках с «Колумбии» стали спасать плававших пассажиров, среди которых оказались уже трупы. Тогда же было извлечено 9 трупов. Затем, на следующий день, канонерской лодке «Терец» удалось разыскать на месте катастрофы еще 4 женских трупа и 1 гимназиста.

Между тем как описанное происходило на пароходе «Владимир» и на месте крушения его, итальянский пароход «Колумбия» стоял на расстоянии полуверсты от «Владимира» и на сообщение с ним на шлюпке уходило 10—20 минут времени. Уже через 10 минут после столкновения на «Колумбии» были осмотрены полученные повреждения, причем было удостоверено, что повреждения эти не представляли никакой опасности для плавания, о чем и было объявлено команде капитаном Пеше. Перепрыгнувшие на «Колумбию» в момент столкновения помощник капитана Матвеев и другие застали команду в большинстве спящей. Матросы и капитан Пеше бегали по палубе растерянные. Вскоре «Колумбия», идя полным ходом, оказалась довольно далеко от «Владимира», что побудило Матвеева просить Пеше, чтобы он подошел ближе к «Владимиру», но Пеше накричал на него и, продолжая идти тем же ходом, остановился уже далеко от «Владимира». В это время Матвеев, воспользовавшись минутой, когда Пеше был занят с кем-то разговором, подошел к телеграфу и хотел дать ход вперед, но Пеше, заметив его движение, оттолкнул его. Тогда Матвеев со своими и итальянскими матросами спустил шлюпку на 30 человек и через 15 минут после прибытия на «Колумбию» отвалил было к «Владимиру», но его задержали два бывших в шлюпке итальянских матроса, которые хотели вернуться на свой пароход и не давали грести. Пока они были сданы обратно на «Колумбию», прошло еще четверть часа; лишь тогда Матвеев пошел с двумя своими матросами и машинистом и через четверть часа был у «Владимира»; взяв пассажиров, Матвеев сдал их на «Колумбию», где остался сам с машинистом Саркизовым. Шлюпку, на которой приехал Матвеев, он послал лишь с двумя совершенно измученными матросами к «Владимиру», который затонул пред ее приходом, и на нее взято было из воды до 20 человек. Идя к «Владимиру», Матвеев близ «Колумбии» встретил двойку с помощником капитана Сурковым, который шел с одним веслом на корме, а другим гребли. Спуск двойки был произведен под наблюдением Суркова и боцмана Злобина, а между тем когда пошли на ней, то оказалось, что отверстие на дне не заткнуто и через него набирается вода в шлюпку. Тогда один матрос заткнул отверстие пальцем, потом куском от своей рубахи, а затем добыли пробку. Хотя весел на двойке было 4, но уключину нашли только одну и потому одним веслом и можно было грести. Шли без руля, потому что в темноте не могли его насадить. Проехав в 10—20 минут расстояние, отделявшее «Колумбию» от «Владимира» — 1/2—3/4 мили, Сурков оставил двойку с двумя матросами около «Колумбии», а с остальными бывшими с ним людьми пошел на пароход и велел своим людям готовить фонари, трапы, концы, спускать шлюпки и идти к «Владимиру». Затем Сурков сообщил Пеше через говорившего по-итальянски русского матроса, что «Владимир» тонет и что пассажиры нуждаются в немедленной помощи. То же говорили Пеше и прибывшие с Сурковым пассажиры и умоляли его подойти к «Владимиру». Просьбы и мольбы доходили до того, что, например, пассажир Ветчинкин даже целовал Пеше в плечо. Однако Пеше наотрез отказался идти к «Владимиру». Также отказался Пеше и спускать шлюпки, заявив, что у него нет для того достаточной команды. Тогда приведенный в отчаяние Сурков пытался подойти к телеграфу, чтобы дать ход пароходу к «Владимиру», но Пеше оттолкнул его. Увидев, что нет на месте рулевого, Сурков предложил заменить его, чтобы можно было идти к «Владимиру», но и в этом получил отказ. В то время с «Колумбии» было видно, как на «Владимире» пускали ракеты, и оттуда доносились крики и мольбы о помощи и спасении и колокольный звон. Со своей стороны, Пеше распорядился выставить на мачте 2 красных фонаря, что означало, что пароход не может идти. Прибывший с «Владимира» значительно позже ресторатор Мойсеенко, говорящий по-итальянски, тоже умолял Пеше принять меры к спасению людей с «Владимира». На это Пеше ответил ему одним словом: «Ничего». Понуждаемый Мойсеенко, Сурков решился дать по телеграфу ход вперед и пароход пошел. Заметив это, Пеше застопорил машину и оттолкнул Суркова, заявив, что он здесь капитан. Лишь теперь Пеше приказал своей команде спускать шлюпки и согласился дать по два своих гребца на каждую. Когда уже показался вдали огонь «Синеуса», Пеше уступил, наконец, просьбам Суркова и других лиц и пошел к «Владимиру», но остановился от него все-таки на расстоянии около 120 сажен. Тогда же Сурков и Ветчинкин, чтобы дать знать «Синеусу» о бедствии, стали давать свистки на «Колумбии», а Сурков жечь еще фальшфейеры, которые выпросил у Пеше. Спуск двух шлюпок на «Колумбии», из которых одна вмещала 40 человек, а другая — 50, занял около получаса и был произведен итальянскими и русскими матросами. Одна из них успела подойти к «Владимиру» и взять нескольких человек, а другая с боцманом Злобиным не застала уже «Владимира» на воде и занялась спасением плававших людей. Опоздание произошло потому, что в шлюпке оказалась течь и пришлось вернуться на «Колумбию», чтобы заткнуть в шлюпке дыру и взять еще гребцов. Тогда в нее пересели бывшие на двойке два матроса. Кроме трех шлюпок, на «Колумбии» был еще спасательный плот, который не был совсем сброшен в воду. Помещался он на кормовой рубке. По заключению экспертов, для моментального спуска плота в воду нужно не более 4—5 матросов. Подъемная сила его составляла 120 пудов и на нем в настоящем его виде, с волосной трещиной на одном из образующих его пустотелых цилиндров, могли безопасно держаться на воде по меньшей мере 30 человек.

Обсудив на основании всего добытого следствием материала действия капитанов Криуна и Пеше в отношении принятых ими мер к спасению бывших на «Владимире» людей, эксперты нашли, что оба капитана не проявили достаточной распорядительности, что выразилось, главным образом, со стороны Пеше в том, что «Колумбия» не подошла на самое близкое расстояние к «Владимиру», что шлюпки на «Колумбии» были спущены спустя весьма продолжительное время после столкновения и что не был спущен совсем спасательный плот. Со стороны же Криуна — в том, что спуск шлюпок был произведен без действительного надзора, весьма медленно и в совершенно неудовлетворительном виде; что посадка на них пассажиров происходила без всякого надзора и что часть команды, необходимая для спасения пассажиров, была отослана на пароход «Колумбия». При этом эксперты высказали, что находившиеся в распоряжении Криуна спасательные средства были весьма незначительны и команда была крайне ограниченная числом и неопытная.

Ввиду приведенных обстоятельств дела и согласно с заключением экспертов, капитаны Криун и Пеше были привлечены к следствию в качестве обвиняемых.

Не признавая себя виновным в предъявленном к нему обвинении, капитан Криун в оправдание свое дал нижеследующее объяснение.

При встрече с «Колумбией» он был убежден, что обгонит судно, и не имел никакого основания брать вправо, так как видел все время белый огонь «Колумбии» в правой стороне. Через 20 минут после того, как был замечен огонь, он скомандовал взять немного влево и дать два свистка. Взял он влево, чтобы пройти дальше от нагоняемого судна. Видя, что встречный огонь подвигается все вправо от него, он через 3—4 минуты взял еще влево и дал опять два свистка. Вслед за тем он увидел справа пароход с одним огнем на мачте, обращенный к его пароходу бортом, и стал давать тревожные свистки. Вдруг этот пароход положил руль направо и пошел прямо на «Владимир», что вынудило его скомандовать «лево на борт». Одновременно с «Колумбии» послышался один свисток, на ней показался в первый раз красный бортовой огонь, и она врезалась в борт «Владимира». Тогда он распорядился застопорить машину. Удар был так силен, что для него было несомненно, что «Владимир» поврежден, почему он крикнул: «Готовить шлюпки к спуску». Команда парохода была уже наверху, и он относил свое приказание к ней и к своему старшему помощнику Суркову. Затем он велел Матвееву задержать «Колумбию». Как Матвеев перескочил на «Колумбию», он не видел, но был убежден, что Матвеев исполнил его приказ. Узнав от Суркова, что в машину быстро прибывает вода, он поручил спросить, что сделали с котлом, и получил ответ от механика Ларина, что все меры предосторожности приняты и что взрыва нечего опасаться. На его вопрос: «Как вода в грот-трюме?» — Фельдман доложил, что вода доходит под палубу. Тогда он приказал, ни к кому лично не обращаясь, подать наверх фонари, ракеты, фальшвейеры, предупредить пассажиров надеть пояса и справиться, закрыты ли иллюминаторы. На что получил от кого-то ответ: «Наши в классах их завинчивают». Заметив далее, что двойка спущена и что вываливали за борт другую шлюпку, он закричал: «Передайте на первой отходящей шлюпке просить итальянского капитана подойти поближе, прислать к «Владимиру» шлюпки и принимать пассажиров, так как пароход наполняется водой». О том, что на двойке ушел Сурков, он не знал и ехать ему не приказывал. Двойку спустили минут через 17—18 после столкновения. В это время около других двух шлюпок, которые спускали, столпилось много народу и пассажиры влезали в них до спуска, что побудило его кричать и просить пассажиров, чтобы они вышли из шлюпок. Возле шлюпок он видел кого-то из матросов и одного кочегара. Когда была спущена вторая шлюпка, он кричал: «Сажать в нее женщин и детей». Затем он спросил механика Ларина, закрыты ли клапаны в непроницаемых переборках, и тот сказал, что осмотрел их и что они закрыты. На его вопрос, откуда же вода в грот-трюме, Ларин не дал ему ответа; равно не знал о размерах пробоины. Минут через 20 после столкновения Фельдман по его приказанию побежал осмотреть пробоину; Ларин ему доложил, что пробоина должна быть велика и что вода в нее быстро идет. То же сказал и Фельдман. После отхода третьей шлюпки он крикнул: «Как вода в трюме?» — не получил ответа. Осмотрел сам средний трюм и убедился, что воды в нем не было. Поднявшись вновь на площадку, он велел Фельдману узнать, где журнал. Фельдман ему доложил, что журнал заперт в каюте Суркова, которого нет. Ответ Фельдмана его поразил, так как ему и в голову не приходило, что Сурков покинул пароход и уехал на двойке на «Колумбию». Приказав Фельдману достать журнал, он крикнул повару Титову взять у боцмана ракеты и принести их на площадку. Титов принес ракеты и доложил, что боцмана нет. Вслед за тем принесшему журнал Фельдману он приказал распорядиться пусканием ракет. Команде же он крикнул: «Звонить в колокол и жечь парусину, облитую керосином!» Вскоре Фельдман доложил, что вода в 1-м классе. Поняв, что пароход будет погружаться кормой, он крикнул: «Послать боцмана и всех людей!» Не получил ответа, хотя видел у форт-трюма матросов Ковалева, Собченко и др. Тогда он стал кричать: «Подавайте деревянные вещи на бак» и пригласил следовать туда пассажиров. В это время уже многие пассажиры стали бросаться в воду с досками, так как корма начала погружаться. Наконец, «Владимир» стал принимать вертикальное положение и через час с четвертью после столкновения погрузился кормой в воду. После столкновения «Колумбия» отошла на 1 милю и не подходила ближе, а между тем если бы она приблизилась к «Владимиру» на расстояние 50 сажен, то все люди с «Владимира» спаслись бы. Пластыря для заделки пробоины на «Владимире» не было, а на закрытие пробоины парусинами не было ни времени, ни людей. Да к тому же команда была непривычна к делу и малоопытна. Ушедшие с «Владимира» шлюпки не возвращались, а также не подходили и итальянские шлюпки, кроме той, на которой был Матвеев. Когда эта шлюпка была у парохода, он кричал, чтобы в нее сажали женщин и детей.

При составлении приведенного объяснения Криуна с его собственным показанием, данным при допросе его в качестве свидетеля вслед за катастрофой, оказывается разноречие относительно командирования им Суркова на «Колумбию», так как в первом своем показании он категорически утверждает, что приказал Суркову на одной из шлюпок идти к итальянскому пароходу и просить капитана подойти ближе и прислать шлюпки к «Владимиру». Это показание Криуна подтверждается вполне показаниями Суркова и ресторатора Мойсеенко. Объяснение же его по этому поводу, данное при допросе в качестве обвиняемого, не нашло себе никакого подтверждения. Далее, в опровержение показания Криуна второй механик Ларин удостоверял, что на вопрос Криуна, спущены ли двери у непроницаемой переборки в грот-трюме и много ли в нем воды, он доложил, что в грот-трюме нет опущенных дверей, а вода уже на второй палубе.

Капитан Пеше также не признал себя виновным в предъявленном к нему обвинении и объяснил, что в ночь столкновения пароходов на «Колумбии» горели все время отличительные огни; услыхав один свисток своего парохода и два ответных, он взошел на капитанскую площадку и принял командование пароходом от своего помощника Рицо. Тогда «Колумбия» шла вправо и в ту же сторону шел «Владимир», так как был виден его зеленый огонь. Полагая, что зеленый огонь показался вследствие неправильного маневра «Владимира» и что последний возьмет немедленно правильный курс, он не уменьшил хода, чтобы избежать столкновения или пройти борт о борт. Продолжая видеть зеленый огонь в течение 5 минут, он убедился, что «Владимир» не меняет курса, и тогда скомандовал «полный ход назад». Однако после этого пароход продолжал еще по инерции двигаться вперед и ударился в правый борт «Владимира» почти посредине. От толчка «Колумбия» пошла тихим ходом назад, и вскоре он застопорил машину. В то же время «Владимир» продолжал еще идти и остановился в 50 метрах от «Колумбии». Тотчас после столкновения он распорядился спуском шлюпок и осмотром повреждений парохода, причем оказалось, что течи нет. Спустя 25 минут все 3 имевшиеся на «Колумбии» шлюпки были спущены и пошли к «Владимиру» с четырьмя матросами в каждой. Спуск их замедлился потому, что команда была испугана столкновением и растерялась. Отход первой шлюпки еще несколько задержался потому, что севшие в нее русские матросы захотели остаться на «Колумбии», и их пришлось высаживать. Ранее отхода шлюпок пришла двойка с «Владимира» с помощником капитана, несколькими матросами и пассажирами. Последние остались в шлюпке, а прочие были взяты на пароход. Тогда же он дал малый ход вперед, чтобы облегчить перевозку людей с «Владимира». Вдруг кто-то крикнул, что русская шлюпка с пассажирами привязана к борту и может попасть под винт. Это заставило его остановиться и забрать пассажиров, после чего он опять пошел к «Владимиру. Вскоре опять пришлось остановиться, чтобы принять на пароход прибывших на его шлюпке людей. Эта шлюпка была вновь отправлена к «Владимиру», так как последний затонул. Пред тем две его шлюпки успели по два раза каждая доставить людей с «Владимира». После гибели «Владимира» «Колумбия» продолжала медленно маневрировать среди плавающих людей, обломков, вещей и пр. со спущенными в воду канатами, за которые могли ухватиться бывшие в воде люди. Когда шлюпки с его парохода ушли к «Владимиру», он вывесил на мачте 2 красных фонаря, давая тем знать, что за отсутствием команды его пароход не может маневрировать. «Синеус» был привлечен на место катастрофы его свистками и бенгальскими огнями, и шлюпки с этого парохода и с «Колумбии» долгое время спасали плававших людей. Спасательный плот не был им выброшен в море потому, что, находясь еще в Мессине, он слышал, что плот поврежден.

На основании всех вышеизложенных обстоятельств дела и согласно мнению экспертов, надлежит заключить, что столкновение парохода «Владимира» с «Колумбией» произошло вследствие того, что капитаны названных пароходов Криун и Пеше с того момента, как они заметили друг друга, предприняли ряд неправильных действий по управлению вверенными им пароходами и допустили ряд нарушений законов, установленных для безопасного плавания по морям, и что гибель многих людей при столкновении обусловливалась тем, что оба они, Криун и Пеше, после столкновения проявили преступную бездеятельность и явную неосторожность, не исполнив в отношении спасения людей всего того, что согласно закону и обыкновенной осторожности и практике при мореходстве они обязаны были сделать. А посему отставной капитан 2-го ранга Каленик Каленикович Криун, 50 лет, и итальянский подданный Луиджи Джузеппе Пеше обвиняются:

Криун — в том, что, командуя пароходом «Владимир», совершавшим рейс в Черном море из Севастополя в Одессу в ночь на 27 июня 1894 г., встретил пароход братьев Банано в Мессине, «Колумбию», шедшую из Николаева в Евпаторию, и, увидав на носу справа белый огонь последнего, изменил курс своего парохода влево, а затем, когда уже определил курс «Колумбии», шедшей ему на пересечку курса, еще более направил пароход влево и, хотя уже предвиделась явная опасность столкновения, не уменьшил хода своего парохода, не застопорил машины и не дал заднего хода, что вызвало столкновение пароходов, причем «Владимир» получил значительную пробоину в подводной части правого борта, от которой затонул и погибло много бывших на нем людей;

Пеше — в том, что при тех же обстоятельствах он, командуя пароходом «Колумбия», шел на нем без отличительных огней и при этом, идя все вправо, пока был виден на встречном пароходе «Владимир» красный бортовой огонь, после того, как красный огонь закрылся и стал виден зеленый, продолжал идти в течение 5 минут в том же направлении на пересечку курса «Владимира» полным ходом и дал задний ход уже так поздно, что этим действием не мог предотвратить столкновения пароходов, которое немедленно и последовало, причем погибло много людей.

Кроме того, те же Криун и Пеше обвиняются еще в том, что из них Криун после описанного столкновения пароходов, отдав ряд приказаний о принятии мер для спасения пассажиров, не имел и не оказывал наблюдения за действительным осуществлением этих приказаний и не позаботился о точном их исполнении, причем в то же время, по неосмотрительности, не распорядился немедленным возвращением на пароход «Владимир» отправленных им на пароход «Колумбию» двух своих помощников и части команды. Кроме того, состоя в должности капитана парохода «Владимир», он не озаботился узнать, предоставлены ли Русским обществом пароходства и торговли командуемому им пароходу «Владимир» все нужные приспособления для безопасного плавания, и не принял своевременно мер к приведению их в надлежащую исправность и пригодность, вследствие чего в момент крушения парохода «Владимир» приспособления для спасения пассажиров оказались в значительной части несоответствующими своему назначению и не могущими быть употребленными в дело, последствием чего была смерть многих людей. Пеше — в том, что после столкновения пароходов, зная, что бывшие на пароходе «Владимир» люди могут находиться в опасности и нуждаться в его помощи, по небрежности, неосмотрительности и неосторожности не подошел на близкое расстояние к пароходу «Владимир», не отправил своевременно к нему шлюпок и не бросил с «Колумбии» спасательного плота, на что имел полную возможность без всякой опасности для себя, причем последствием такого его бездействия была смерть многих людей.

Ввиду означенных преступлений упомянутые Криун и Пеше предаются суду Одесского окружного суда без участия присяжных заседателей.

По прочтении обвинительного акта на предложенные председательствующим вопросы оба подсудимые ответили, что виновными в приписываемых им преступлениях себя не признают, вследствие чего суд постановил приступить к поверке доказательств.

Защитник Криуна присяжный поверенный Карабчевский предъявил отвод против экспертов-итальянцев, не знающих совершенно русского языка, ссылаясь на то, что незнание русского языка при непременном условии судопроизводства в русских судах на этом языке по закону должно быть признано достаточной причиной для устранения итальянских экспертов, тем более, что закон допускает объяснения через переводчика только с обвиняемыми и свидетелями; эксперты же должны усвоить в мельчайших деталях все обстоятельства дела, относящиеся к вопросу, по которому они призваны сказать свое авторитетное слово; пред ними с полной ясностью должна вырисовываться картина всего происходящего, а этой полноты и ясности нельзя достигнуть при объяснениях через переводчика.

Присяжный поверенный де Антонини, некоторые представители гражданских истцов и прокурор возражали г. Карабчевскому, подкрепляя свои возражения ссылкой на разъяснения по этому вопросу Сената. Суд, опираясь на ранее состоявшееся определение суда о допущении в качестве экспертов итальянских офицеров, оставил без удовлетворения заявление об отводе.

Перед допросом свидетелей и экспертов был произведен осмотр чертежей; из объяснений чертежа «Владимира» видно, что он построен в 1858 г., капитально ремонтирован в 1891 г.; длина парохода 237 футов, ширина 31 фут, глубина интрюм 21 фут 6 дюймов, скорость при полном ходе 12 миль в час. По мерительному свидетельству, составленному в 1880 г., «Владимир» имеет на верхней палубе 8 надстроек, обшивку железную, две мачты; вооружен люгером; вместимость внутренних помещений под палубой, за исключением помещений машины, угольных ящиков и пр., чистых 776 тонн. Команда «Владимира» состоит из: 1) капитана, трех помощников, старшего и второго механика; 2) палубной команды, к которой принадлежат: боцман, старший матрос, два матроса первого класса, семь матросов второго класса, повар и мальчик-ученик; и 3) машинной команды: машиниста первого класса, двух второго класса, старшего кочегара, четырех кочегаров первого класса, стольких же второго класса и трех угольщиков.

Из акта осмотра «Колумбии» видно, что фонари на ней исправны, но при вторичном осмотре более тщательно вычищены; все огни «Колумбии» хорошо видны на значительном расстоянии и горели правильно.

Затем суд перешел к выяснению самого события и его причин. Допрашиваются свидетели из команды «Владимира».

Помощник капитана П. А. Матвеев объяснил, что обязанности его заключаются в принятии груза, отбирании билетов у пассажиров и стоянии на вахте; в ночь катастрофы стал на вахту в 12 часов, сменив второго помощника Фельдмана, который сдал курс и сообщил, что в 10 часов прошли траверз Тарханкута; огни по осмотре оказались в исправности; огни электрических фонарей вообще видны на расстоянии до 3 миль, а при хорошем горизонте и до 7 миль. Кроме осмотра огней, ничего не делал и правила 192 параграфа инструкции вступающим на вахту забыл. После прочтения указанного параграфа, где говорится, что помощник обязан убедиться, заступая на дежурство, что шлюпка готова к спуску и вполне вооружена, и даже вывести заранее назначенных гребцов, свидетель добавил, что к спуску была готова двойка, но гребцов заранее не было назначено; для спуска готовой лодки нужно минуты 3—4, почему же так долго спускали шлюпку с «Владимира», неизвестно. Обязанности боцмана исполнял матрос второго класса Собченко, а боцман всегда стоял днем со старшим помощником; хотя матросы второго класса больше для черной работы, но Собченко только по жалованью был второго класса, обязанности исполнял матроса первого класса. Закрывать иллюминаторы лежит на обязанности лакеев, и свидетель не считал нужным убедиться, несмотря на легкую зыбь на поверхности, закрыты ли они; параграф 204, гласящий, что дежурный помощник обязан сам удостовериться относительно иллюминаторов и следить, чтобы они своевременно закрывались и были открыты только во время мертвой зыби, он забыл. Увидев белый огонь по носу справа, Матвеев приказал вызвать капитана; в это же время раздался звонок, из чего он догадался, что Собченко тоже открыл белый огонь. Вышедший капитан наблюдал минут 20 в бинокль и, видя, что огонь все уклоняется вправо, скомандовал: «на румб — полрумба», т. е. немного влево; при этом было подано два свистка; через 2—3 минуты Криун снова скомандовал немного влево и дал два свистка; вследствие этих поворотов пароход уклонился на 20 градусов, так как компас показывал норд-вест 60º, между тем как нормальный путь был норд-вест 40º. В это время капитан увидел в бинокль трубу и две мачты и, передав бинокль ему, стал давать в течение полминуты тревожные свистки, а когда свидетель крикнул: «Красный огонь!» — он немедленно дал команду «лево на борт». Через минуту последовало столкновение.

Капитан дал команду готовить шлюпки, задержать пароход. Исполняя последнее, Матвеев перелез на «Колумбию», схватившись за бушприт; там была страшная суета; навстречу попался какой-то старик в одном белье и без шапки, как оказалось впоследствии — капитан Пеше; затем прибежал матрос и, насколько можно было понять, сообщил, что воды нет и, следовательно, «Колумбия» в безопасности. Матвеев стал объяснять сначала жестами, потом через знавшего по-итальянски матроса, перескочившего вместе с ним, что встречный пароход, пассажирский, наполняется водой, нуждается в помощи; но капитан отказался что-либо предпринять и оттолкнул его, когда он подошел к телеграфу и хотел дать знать в машину, чтобы дали ход вперед. С большими усилиями спустили шлюпку, в которую он со своими матросами и двумя итальянскими сели и направились к «Владимиру», но вскоре итальянские матросы, очевидно, не желая идти дальше, стали мешать грести, хватали за весла и требовали вернуться. На это ушло довольно много времени; высадив итальянцев, они снова пошли к «Владимиру», держась на ракеты фальшфейера, так как самого парохода с «Колумбии» не было видно. Когда подъехали к «Владимиру», то пристать к нему оказалось невозможным вследствие волн, отбрасывавших шлюпку, но в нее все-таки село человек 10 пассажиров и ресторатор Мойсеенко, с которыми и возвратились на «Колумбию». Там старший помощник Сурков позвал Матвеева на пароход и поручил ему принимать пассажиров, шлюпка же с двумя матросами была отправлена обратно. На «Колумбии» Матвеев подчинялся команде Суркова, приказания которого ослушаться не мог; здесь он со своими людьми отыскал фонари и стал спускать шлюпки и трап, хотя итальянские матросы сначала сопротивлялись и даже вступили в драку. После того как «Владимир» затонул, они ловили трупы баграми и вытащили несколько лиц в обморочном состоянии; в таком же состоянии находился и капитан Криун после доставления его на «Колумбию». Из дальнейшего допроса обнаружилось, что Матвеев, получивший образование в херсонских мореходных классах, по части технических знаний не особенно тверд и на большую часть вопросов, касавшихся его специальности, должен был отвечать незнанием.

Свидетель Хамарит еще в 12 часов гулял на палубе и видел Криуна. Когда спустился в каюту и разделся, то вскоре услышал гудок чужого парохода и два свистка с «Владимира»; сейчас же раздался треск и удар. Когда он выбежал на палубу, схвативши свое платье и спасательный пояс, то увидел «Колумбию», находившуюся борт о борт с «Владимиром», на которую перепрыгивало несколько человек и в том числе Матвеев, находившийся уже на мостике «Колумбии», когда раздалось приказание капитана задержать пароход. Немедленно «Колумбия» стала отходить и удалилась далеко. Минут через 20 от «Владимира» отошла двойка с помощником Сурковым, несколькими матросами и бухгалтером Русского общества пароходства и торговли Ветчинкиным. Свидетель отдал свой пояс г-же Терентьевой, а сам спустился вниз за другим поясом. Когда возвратился на палубу, то увидел, что «Колумбия» приближается, от «Владимира» отходили шлюпки, среди которых были и итальянские. Во время отчаливания одной шлюпки матрос кричал, чтобы пассажиры не прыгали, и грозил ослушников рубить топором. Самого свидетеля смыло волной и потянуло вниз, но затем он выпрыгнул и встретил плавающего с кругом и доской капитана Криуна; сам он плавал с помощью доски около часа и был взят на итальянскую шлюпку, где уже находился и Криун. Доставленные на «Колумбию», они были приняты хорошо и, наравне с прочими спасенными, встретили там заботливость и предупредительность.

По поводу показаний этих свидетелей и главным образом Матвеева подсудимый Криун дал свои объяснения: «Вахта расписывается на трех помощников; с первым помощником стоит боцман, со вторым старший матрос и с третьим... но тут надо знать, что такое на пароходе Русского общества пароходства и торговли боцман. Это тот же матрос, взятый с улицы, и боцман он только потому, что не пьет, аккуратен и ни в чем дурном не замечен. В 10 часов, определивши траверз Тарханкута, я дал курс на 40 градусов. Всегда я шел этим курсом, и в погоду, и в непогоду, и сомневаться в нем не было никакого основания. Около 12 часов ночи, обойдя палубу, я отправился в каюту, а около 12.30 вахтенный доложил мне, что видел справа по носу белый огонь. Я тотчас поднялся по левому трапу и спросил: “Где?” Матвеев, бывший на правой стороне, ответил: “Здесь”. Я подошел и действительно увидел слабый белый огонь. Оставался на площадке 20 минут. Я ходил, смотрел в бинокль и слышал в это время восклицания Матвеева: “Это парусное судно”... и т. п. Я наблюдал, как движется огонь, чтобы уяснить себе, идет ли пароход на пересечку или от меня. В 12 часов 50 минут я не сомневался, что вижу топовой огонь, и был уверен, что пароход идет мне навстречу параллельным курсом или немного на пересечку и пересечет курс далеко сзади...» Далее подсудимый изобразил на чертеже всю картину приближения огней и перешел к рассказу о самом столкновении. Когда он увидел красный огонь и уже ясно стало неизбежное столкновение, он скомандовал «лево на борт» и, видя, что пароход несется на них бушпритом, крикнул Матвееву: «берегитесь», а сам отскочил в сторону и тут же застопорил машину. «Колумбия» ударила бушпритом в капитанскую площадку. От этого удара «Владимир» сильно покривился на левую сторону; когда пароход стал выпрямляться, раздался другой удар с сильным треском от разлома чего-то. «Колумбия» пошла к корме и отделилась от «Владимира» около грат-ванты, не доходя до кормы 28—35 футов. Проходя по борту «Владимира», «Колумбия» разбила в щепы 2 шлюпки и повредила навес над первым классом. После удара подсудимый опасался взрыва котлов и приказал механику Ларину принять меры против этого. В это время от Суркова он узнал, что в машине и в грот-трюме уже вода. Удостоверившись, закрыты ли клапаны от непроницаемых переборок, и заметив, что «Колумбия» начала отдаляться задним ходом, он крикнул Матвееву задержать пароход, но не с целью ареста, а чтобы узнать, какой пароход, и просить помощи. Узнав затем, что вода со страшной силой заливает машину, он приказал приготовить и спустить шлюпки, и когда минут через пять спустили двойку и в нее село несколько человек, он приказал передать капитану парохода покорнейшую просьбу подойти ближе и прислать шлюпки для спасения людей. Впоследствии оказалось, что в двойку сел старший помощник Сурков, чего он не должен был делать: он обязан был послать кого-нибудь, а сам оставаться на пароходе. Две другие шлюпки были спущены минут через 17—20. «Я знал,— продолжал свои объяснения Криун,— что положение безвыходное, с минуты на минуту ожидал гибели и постоянно справлялся о прибытии воды. Я кричал, чтобы у лодок не толпились, чтобы не прыгало много людей и не набрасывали много балласта. Но надо быть свидетелем этого, чтобы понять, мыслимо ли распорядиться с объятой страхом толпой... Приказал доставить мне ракеты, жечь паруса, звонить в колокол. Вспомнив о шканечном журнале, я спросил у второго помощника Фельдмана о нем и, получив ответ, что журнал у Суркова, приказал позвать его. Когда Фельдман сказал, что Суркова нет, я испугался, думая, что он упал в воду или вообще с ним приключилось несчастье, но Фельдман сообщил, что Сурков уехал. Куда, зачем? — удивился я и приказал рубить его каюту и взять журнал. Через несколько минут журнал принесли, и я, зная, что придется спасаться, обвязал его полотенцем, чтобы спасти с собой документ парохода. Положение между тем становилось таковым, что нужно было считать минуты. Я приказал Фельдману бросать ракеты. В лице Фельдмана была единственная моя помощь... Когда я спросил у него, кто из людей остался, Фельдман ответил: “Я, вы и 2—3 матроса”. В это время я по положению в трюмах уже знал, что пароход будет погружаться кормой, и потому всеми силами старался уговорить пассажиров перейти с кормы, но кто-то крикнул, что к корме идет шлюпка и толпа хлынула туда... Публика, толпившаяся на корме, вероятно, вся погибла. Я заметил слишком быстрое погружение кормы, обернулся... и в это время меня смыло и бросило под бак; когда после больших усилий я вырвался из-под бака, я увидал доску, а немного спустя — спасательный круг, за которые и ухватился. Потом меня потянуло вниз, — очевидно, я попал в воронку; выбравшись оттуда, я еще несколько минут сохранял сознание, и последние слова я слышал: “Вот капитан”». Относительно спасательных поясов Криун заявил, что их было только 80 в первом классе и 60 во втором, для третьего же класса и для команды поясов на «Владимире» не имелось. На вопрос итальянского эксперта, какими правилами пользовался капитан Криун, подавая свистки, он ответил, что два свистка при повороте налево он дал, чтобы показать, что идет именно влево, а тревожные свистки давались для того, чтобы обратить внимание встречного судна.

Свидетельница Зигомали, больная и в трауре, потерявшая во время катастрофы сына, рассказывает следующее: «Я ехала с г-жей Вассас в первом классе; со мной был мой сын, который помещался в другой каюте. Ночью мы уже легли, как послышалась страшная суета. Я выбежала, раздетая, наверх и там узнала, что произошло столкновение. Рядом с нашим пароходом был другой. Г-жа Вассас пригласила меня перейти на тот пароход, но со мной не было сына, и я пошла за ним; мы вышли на палубу; сын отдал мне свой пояс, а сам отправился в каюту и взял себе другой. Положение было ужасное. В это время спускали шлюпки. Стоны, рыдания, мольбы о помощи потрясали воздух... Ни от кого из команды никакого утешения мы не слышали. Ясно было, что мы погибаем... В шлюпки бросались матросы, служащие, лакеи, горничные. Пассажиров не принимали. Я обращалась к служащему Ветчинкину с просьбой спасти нас. Он сам спасся, а мой сын...» Рыдания не дали свидетельнице договорить. Оправившись, она показала далее, что при спуске шлюпки матросы с топорами в руках отгоняли пассажиров; один матрос взял деньги у сына, обещал за это посадить их в шлюпку, но больше шлюпка не подходила; женщины и дети собрались возле кают-компании первого класса; ни капитана, ни помощников, ни матросов не было — пассажиры остались одни... Очутившись внезапно в воде, свидетельница схватилась за доску и продержалась некоторое время на воде, пока ее спасли; сын же ее погиб. Иллюминаторы в столовой с правой стороны были открыты; пароход держался более часа. «Колумбия» отошла далеко. Толчков свидетельница слышала только один.

Пассажир третьего класса Шнейдер услышал около 12 часов ночи два гудка «Владимира»; через несколько минут раздался третий свисток, но он еще не окончился, как раздался сильный удар, и свидетель увидел, что другой пароход «влез» на «Владимир»; нос его сравнялся так, что борта были почти на одном уровне, и Шнейдер с несколькими другими без труда перешел на «Колумбию», на которой было еще темно, но сейчас же поднялась суета, зажгли фонари, забегали матросы. Некоторые из пассажиров, вообразив, что погибнуть должна «Колумбия», перепрыгнули обратно на «Владимир», но «Колумбия» немедленно пошла задним ходом и стала удаляться; на ней свидетель видел сначала три фонаря, но не бортовых, а были ли бортовые или нет, этого он не заметил. Капитана Пеше он увидел через пять минут, без шапки. С «Владимира» раздавались крики и вопли, пускали фейерверк. «Колумбия» все удалялась задним ходом и остановилась на расстоянии около 1000 футов, после чего приступили к спуску шлюпок и спускали очень долго, минут 40, а затем на шлюпках обходили и осматривали пароход, и после этого уже отошла первая шлюпка к «Владимиру», с которого прибыла немного спустя шлюпка с двумя матросами и помощником капитана Сурковым. Сурков перешел на «Колумбию», а матросам приказал вернуться обратно, но они отказались и вошли на «Колумбию». Сурков, как передавал свидетелю один пассажир, говоривший по-итальянски, убеждал капитана Пеше передать ему командование, но Пеше отказал ему в этом. На «Колумбии» принимали всех хорошо, обращались вежливо, кормили и поили.

Другой пассажир третьего класса, Черномордик, нового прибавил лишь то, что он видел на «Колумбии» три огня: белый, красный и зеленый, но не мог ясно припомнить, с какой стороны какой огонь был виден.

Обвиняемый Пеше объяснил, что отличительные фонари освещались на «Колумбии» маслом и светят на 3 с половиной мили, топовой же, находящийся на высоте 40—41 футов от палубы,— на 8 миль. В 12 часов 5 минут помощник Пеше Рицо заметил белый огонь и взял на 1 градус вправо («Колумбия» держала курс зюд-вест градусов 38—39); через 4—5 минут Рицо убеждается, что пароход идет навстречу, и, взяв на четверть вправо, продолжает идти так. Встречный пароход все время шел красным огнем, который показался минут через 14—16 после белого; последний постепенно уклонялся влево. Красный огонь постепенно ослабевал и показался зеленый; это было минут за 4—5 до столкновения. Рицо думал, что встречный пароход сделал неправильный маневр и сейчас опять покажет свой красный огонь. Все это Пеше рассказывал со слов своего помощника Рицо, так как сам он в 10 часов вечера ушел в каюту под рубкой отдыхать, снял сюртук и жилет и в туфлях лег на диван. Только услышав неожиданно свисток, он вскочил на рубку. Это было секунд за 30—40 до столкновения. «Рицо не успел еще окончить свистка, я его схватил за руку. Спросил, весь ли руль дан вправо; взглянул на телеграф и убедился, что там полный ход вперед. Я тотчас же дал полный ход назад. Встречный пароход был приблизительно на расстоянии четверти мили; машина за минуту до столкновения работала назад, но пароход по инерции подвигался вперед. В это время на «Владимире» я видел ряд огней освещенных иллюминаторов». После разъяснения противоречий показаний обвиняемого на суде с данными ранее, причем оказывалось, по словам Пеше, что раньше его не так понимали и записывали то, что он рассказывал со слов Рицо, как его собственные наблюдения, подсудимый Пеше изобразил на чертеже положение пароходов при столкновении и затем продолжал свои объяснения: «Первым распоряжением моим после столкновения было позвать наверх всю решительно команду, затем я приказал боцману осмотреть повреждения, спускать шлюпки, убедиться, нет ли течи. Спуском шлюпок я сам заведовал. Минут через 12 боцман доложил, что положение «Колумбии» безопасно, но этого для меня было недостаточно, я считал нужным лично убедиться. Когда шлюпки были спущены, на одной отправились итальянцы, а на другой итальянцы и русские. Итальянцы не поняли сначала, что «Колумбия» в безопасности, и не хотели отходить, но русские настояли на своем и пошли к «Владимиру»; по пути встретили шлюпку с «Владимира» с пассажирами, которые передали о критическом положении последнего. Когда я увидел приближение другого парохода, я приказал вывесить три красных фонаря, что означало, что я не могу маневрировать. Со стороны русских я заметил полное, по-видимому, сочувствие к моей команде. Знаю, что пассажиры предлагали матросам даже деньги, но они отказывались».

Далее Пеше заявляет, что, убедившись в безопасности «Колумбии», он дал тихий ход вперед и подвигался к «Владимиру», хотя медленно, так как боялся опрокинуть подъезжавшие шлюпки и давить плававших людей. Матвеев и Сурков держали себя на его пароходе очень дурно, пили вино вместо того, чтобы помогать и принимать спасающихся пассажиров; Сурков действительно подходил к телеграфу и хотел дать ход вперед, но капитан этого не позволил, так как в это самое время перед пароходом были шлюпки.

Ялтинский исправник Греков, ехавший с сыном в первом классе, подтвердив уже известные обстоятельства и нарисовав потрясающую картину царившего на пароходе смятения, когда корма стала заметно погружаться и гибель парохода была очевидна, высказал мнение, что команда «Владимира» была недостаточно деятельна, сам капитан и его помощники ничего не делали, их совсем не слышно и незаметно было. Сын свидетеля был спасен итальянским матросом, бросившимся со шлюпки и схватившим его в то время, когда он, из последних сил выбиваясь, барахтался еще в воде. Сам свидетель, смытый в одном белье волной, долго плавал с помощью спасательного пояса и наконец был вытащен Фельдманом на шлюпку, после чего они вместе подобрали еще человек 12 и затем были взяты все подошедшим пароходом «Синеус».

Матрос второго класса Собченко, исполнявший во время дежурства Матвеева обязанности вахтенного боцмана, на «Владимире» служил 14 месяцев, а раньше служил на баржах. В 12 часов ночи вступил на вахту, приняв ее от Жиганюка, который сдал фонари и сказал, сколько воды в грот-трюме и форт-трюме; через некоторое время сторожевой дал три звонка, что означает появление белого огня; действительно, почти по носу справа завиднелся белый огонь, при самой воде. Вахтенный помощник Матвеев приказал позвать капитана, который тотчас же явился; он скомандовал «полрумба налево», через некоторое время взяли еще «полрумба влево», и оба раза дав по одному свистку. Один свисток означает поворот вправо, а два свистка — поворот влево; почему же в данном случае при повороте влево сделан один свисток, свидетель не знает. В ответ на второй свисток послышался свисток встречного парохода, и сейчас же раздалась команда капитана Криуна: «лево на борт». Весь руль был сворочен, как убедился сам свидетель, налево. С правой стороны он увидел бушприт другого парохода, несущегося прямо под площадку «Владимира»; раздался удар в площадку впереди трубы. Свидетель был ранен и некоторое время находился в беспамятстве. Очнувшись, слышал команду капитана и получил приказание посмотреть воду в машине. Вода ручьем лилась из угольного ящика и с шумом падала на железные плиты. После команды капитана «задержать пароход, он нас повредил и уйдет» Матвеев со свидетелем, Жиганюком и Тринкиным перешли на «Колумбию». С помощью итальянцев спустили шлюпку и сели с четырьмя итальянцами; на воде итальянцы, указывая на свой пароход, стали мешать грести, и их пришлось высадить обратно; потом направились к «Владимиру», причем на руле сидел Матвеев. Подойдя к «Владимиру», пристали к левому борту, и в шлюпку перескочили человек 10 пассажиров, с которыми и отчалили к «Колумбии», боясь, чтобы не набралось слишком много людей в шлюпку и не опрокинули ее. Пассажиры и Матвеев высадились на «Колумбию», а матросам было велено подождать. Затем с «Колумбии» раздался голос старшего помощника Суркова, приказывавшего им отчаливать к «Владимиру».

«Мы были очень утомлены,— говорит свидетель,— не могли сами грести и просили дать нам помощь, но нам ее не дали, и мы вдвоем, я и Жиганюк, отправились все-таки. Работать было очень трудно, потому что была зыбь, ветром нас сбивало, да и Жиганюк сильнее меня, так что гребли неровно... Когда мы отчаливали от «Колумбии» в последний раз, то «Владимир» был еще на воде, видели освещение, но подойти нам уже не удалось, так как на наших глазах он затонул. Не дошли сажен 10—15 до него, как раздался сильный шум воды и нашу шлюпку два раза подняло». Они начали спасать плававших людей, вытащили сначала 2—3 пассажиров, потом заметили помощника капитана Фельдмана и вытащили его. Фельдман тотчас взялся за работу, принял на себя командование, и они долго плавали, спасая утопавших, пока не увидели парохода «Синеус», который и взял их.

Против показаний Собченко с жаром возражал подсудимый Пеше, утверждая, что он говорит неправду. «Как можно,— говорит Пеше,— чтобы самая большая из моих шлюпок, на 60 человек, могла сделать два рейса под управлением двух гребцов. Это невозможно. Я категорически заявляю, что шлюпку эту было чрезвычайно трудно спускать. Я лично присутствовал при спуске и видел, когда она отошла.

Матвеев и Сурков вошли на «Колумбию» вместе. Произошло это так. Когда была спущена большая шлюпка с правого борта, то и русские, и итальянцы не знали еще о положении «Колумбии», и матросы с «Владимира» сели в шлюпку для того, чтобы спасаться. Борьба между матросами завязалась из-за того, что мои матросы, предполагая, что «Колумбия» в критическом положении, не хотели отходить от своего парохода, но матросы «Владимира» настаивали, чтобы уйти. Как только отошли немного, встретили двойку с «Владимира» и узнали, что он погружается в воду; тогда все вместе возвратились на «Колумбию» и Матвеев и Сурков вместе с остальными перешли на мой пароход. Я положительно утверждаю, что Матвеев ни разу не подходил к «Владимиру», а все время оставался на «Колумбии». Мне жаль было бедного капитана «Владимира», которого помощники оставили в такой критический момент. Все это несчастье, все эти жертвы катастрофы должны быть занесены на счет Суркова, Матвеева и команды, оставивших пароход свой в беспомощном состоянии, оставивших пассажиров на произвол судьбы».

Подсудимый Криун возразил только, что свидетель ошибается насчет свистков: каждый раз при повороте налево давалось два свистка, как и следует.

Свидетель Глушанин, пассажир, выйдя после столкновения на палубу, увидел саженях в 150 «Колумбию», с которой раздавались крики «спасите», производившие тем более удручающее впечатление, что крики раздавались и на «Колумбии», и на «Владимире», «и здесь, и там взывали о помощи. Не знали, какой пароход погибает, и думали, что оба... Толпа, в которой было много женщин и детей, бросилась к левому борту спускать шлюпку; спуском занимались пассажиры. Ни одного помощника капитана не видно было. Фельдман проходил только мимо, но участия в спуске не принимал. Матрос Ефимов распоряжался спуском, пассажиры тянули веревки, но ничего не помогало; шлюпка не подавалась с места, так как туда уже сели пассажиры, среди коих был и кочегар». Вскоре с «Колумбии» подошла шлюпка с Матвеевым и русскими матросами; в нее сошло, кроме свидетеля, несколько человек, и хотя места еще было много, но они отчалили. Когда «Владимир» затонул, возле «Колумбии» показывались трупы утонувших, между прочим, труп женщины со спасательным поясом, надетым на живот, вследствие чего верхняя часть туловища перевешивалась в воду. Про существование на пароходе спасательных поясов Глушанин не знал, ни от кого не слышал и потому не запасся им. Иллюминатор он сам с вечера открыл и уверен, что никто потом не закрывал, так как об этом на «Владимире» не заботились.

Матрос Сопоцько, 17-летний юноша, стоял часовым на баке и первый заметил огонь. Он утверждает, что при поворотах давалось два свистка. Свидетель с Фельдманом ограждали вход на трап, чтобы под массой людей он не обрушился. Возле стоял с топором в руках матрос Дейчман, который потом передавал, будто он грозил пассажирам топором, чтобы они не лезли на трап.

Прочие свидетели из команды парохода «Владимир» ничего существенного не прибавили, показав, в общем, то же, что уже известно из раньше приведенных объяснений капитана Криуна и свидетелей. Большинство подтвердило, что пластыря для заделки пробоин на пароходе не было, что капитан давал по два свистка при поворотах. Старший помощник капитана Сурков на первой же шлюпке отплыл на «Колумбию», исполняя приказание капитана (не к нему относившееся), просить встречный пароход подойти ближе, и там оставался все время, чтобы принимать прибывших пассажиров и успокаивать их. Сознавая свой долг быть на погибающем пароходе, он думал возвратиться к «Владимиру», но все не удавалось: то шлюпки нет, то приходится успокаивать кого-нибудь, а в это время шлюпка отчаливает. С кем ехал к «Колумбии», кого из пассажиров принимал, какие матросы были на «Колумбии» и что делали — не заметил, не видел благодаря темноте (в звездную ночь).

После допроса команды «Владимира» суд в полном составе, с экспертами, защитниками, гражданскими истцами и некоторыми свидетелями производил осмотр «Колумбии». Осмотром обнаружилось, что форштевень совершенно сворочен в сторону, железная подшивка его исковеркана и потрескалась; на самом носу лежит часть капитанской площадки парохода «Владимир». Бушприт треснул. Форштевень, очевидно, настолько врезался во «Владимира», что ватерлиния «Колумбии» коснулась «Владимира» и ему был нанесен вторичный удар в подводной части.

Затем были проверены заявления подсудимого Пеше, что для спуска лодки, на которой отплыли Собченко и Жиганюк, требовалось по крайней мере человек 16 команды и довольно продолжительное время, и что управлять ею два человека не в состоянии были; оказалось, что пять русских матросов спустили шлюпку в 10 минут, а Собченко и Жиганюк, севши на весла, легко и свободно отогнали ее на значительное расстояние.

Второй помощник капитана Пеше, Рицо, показал следующее: принял вахту в 12 ч. ночи. Курс «Колумбии» был ост-зюд 39º 23′; несколько времени спустя осмотрел в бинокль окрестность и по носу корабля открыл белый огонь, а минуты через 2—3 сторожевой Коланджо сообщил ему, что тоже видит белый огонь. Еще минут через пять огонь определился яснее, градуса на 2 вправо. Тогда он приказал рулевому взять на 11^о 15' вправо, а огонь встречного парохода перешел справа налево на 8—10 градусов. Прошло четверть часа, и фонарь все виден был влево. Видя белый огонь встречного парохода все влево, свидетель был спокоен, убежденный, что скоро покажется отличительный огонь. Действительно, вскоре открылся красный огонь встречного парохода, и так как на его пароходе горел тоже красный, то он оставался спокоен, помня правило: «Когда 2 фонаря одинакового цвета пересматриваются, нет опасности столкновения». Вдруг с левой стороны часовой увидел зеленый огонь и одновременно красный, но последний скоро скрылся. Рицо полагал, что это просто неправильный маневр, происшедший, может быть, вследствие рассеянности рулевого, и что ошибка будет исправлена. Потом он дал свисток и положил право на борт. В это мгновение на капитанскую площадку выскочил Пеше, а с встречного парохода раздались два свистка. Пеше приказал дать полный ход назад Встречный пароход шел вперед полным ходом и открыл «Колумбии» весь свой правый борт, освещенный электричеством. Свидетель и Пеше надеялись, что «Владимир» успеет проскочить, но, когда нос «Колумбии» дошел до зеленого огня «Владимира», раздался треск. Свидетель сделал поворот вправо, а не влево, во избежание большей опасности, так как в таком случае «Владимир» мог бы врезаться его пароходу в борт. Остановить машину и дать задний ход он не считал возможным, потому что пароход тогда не слушался бы руля, и с «Колумбией» было бы то же, что теперь с «Владимиром».

Вахтенный Коланджо, подтвердив показания Рицо, прибавил, что огни на «Колумбии» были в порядке, в чем он сам удостоверился, заступив на вахту. То же показал свидетель Эспозито, второй механик на «Колумбии».

Фонарщик на пароходе «Колумбия» Гаэтано Руссо показал, что он всегда около 4-х часов пополудни по свистку вахтенного офицера ставит все фонари. Так было и в ночь столкновения, причем помогал ему сторожевой матрос. Масла свидетель обыкновенно вливал в фонари столько, чтобы хватило на всю ночь. Ввиду противоречия показаний Руссо на суде и у судебного следователя, был прочитан протокол его показаний, данных на предварительном следствии; в протокол записано так: «Бортовые огни, красный и зеленый, горят по 4 часа каждый. По истечении этого времени я наливаю вновь масло и оправляю фитили пальцами. Топовый фонарь имеет масло на всю ночь. В ночь столкновения, за несколько минут до 12 часов, я по звонку оправил все три фонаря, вынув каждый из бортовых огней, прикрутил, насколько было возможно, фитили, отвинтил резервуары и налил туда масло, после чего поставил фонари на место. Затем я спустил топовый огонь, оправил фитиль и поднял его наверх. До полуночи я спал и был разбужен звонком. Оправив фонари, я опять заснул и проснулся от толчка во время катастрофы. На корме огня не полагается, но в некоторых случаях, когда пароход нагоняется сзади другим, вывешивается белый фонарь. Был ли вывешен этот фонарь до столкновения и горел ли после него, я не помню».

Затем допрашиваются другие свидетели из команды «Колумбии». Все показывают в таком роде: был свободен от вахты, спал... выскочил на палубу... капитан кричит: лодки на море... и пр. Подходили на шлюпках к «Владимиру», но пассажиры отказывались переходить в их шлюпки.

Показания итальянской команды отличаются сбивчивостью в определении времени и места, запамятованием существенных обстоятельств и противоречиями с показаниями, раньше данными, причем вина обыкновенно приписывается переводчикам, не умевшим понять свидетелей и передававшим судебному следователю их показания с извращениями.

Из других показаний относительно катастрофы достоин внимания рассказ г-жи Кац, молодой женщины, ехавшей во втором классе: «Со мною был сын-гимназист. Не помню, заснула ли я или вздремнула, как вдруг меня сразу выбросило из койки; никаких свистков не слышала. Я, не успевши даже одеться, выбежала с сыном наверх. Сын меня поднял к шлюпке, которую спускали, но там слишком долго возились. Пассажиры были предоставлены самим себе. Шлюпка не поддавалась; мы подошли к другой. Там также было много людей; многие пассажиры взбирались в шлюпку еще до спуска. Перед первой шлюпкой стояла со мною какая-то дама с тремя малютками. Вдруг вижу, она хватает одного ребенка на одно плечо, другого на другое и третьего берет в руки; раздался крик детей, и не успели окружающие опомниться, как послышался плеск воды, и общий крик ужаса вырвался у всех... Женщина с детьми бросилась в воду. Тем временем сын мой в числе других взобрался в шлюпку. Какой-то матрос схватил его ногтями за лицо и таким образом снял его с шлюпки и стал бить. Лицо несчастного мальчика было окровавлено и изуродовано. Я плакала и умоляла... матрос оставил сына, но не думаю, чтобы из внимания к моим мольбам. Я стою у борта в ожидании, что кто-нибудь поможет мне сойти в шлюпку, но напрасно; команда, матросы оттягивали, напротив, отталкивали меня, говоря: «Куда лезешь, успеешь еще!» Потом кто-то сзади, оттаскивая, схватил за косу... Я чувствовала явственно, что часть моих волос оторвалась от головы. Я обернулась, взглянула на стоявшего рядом матроса и ясно увидела у него в руках клок волос». Далее свидетельница показывает, что она все же попала в ту лодку, где был и сын. С шлюпки они, окровавленные, были приняты на пароход «Синеус».

Почтовый чиновник Поповский проснулся от толчка; выбегая из каюты, почувствовал другой сильный толчок. На палубе спросил старшего механика Зданкевича, надо ли спасать почту? «Нужно думать о людях»,— ответил Зданкевич. Послал почтальона спросить у капитана, каково положение парохода и спасать ли почту? Тоже ответил: «Надо заботиться о людях». Решил позаботиться о себе.

Служащий главной конторы Ветчинкин, спасшийся на шлюпке с Сурковым, говорит, что когда он соскочил в шлюпку, где был уже Сурков с несколькими матросами, легкою зыбью их отбросило от парохода; на дне шлюпки нашли уключину и больше не искали, боясь кренить лодку; руля не было. Когда они приближались к «Колумбии», оттуда раздались крики русских пассажиров: «Не подходите, не подходите! Вас сюда не пустят. Здесь не найдете спасения». Когда же они вступили на палубу, пассажиры жаловались, что их отталкивали, выгоняли, били. Сурков и Муратен упрашивали капитана Пеше подойти к «Владимиру», а свидетель даже на коленях умолял, но Пеше оставался глух к их просьбам. Сурков два раза подходил к телеграфному аппарату. Принимали на «Колумбии» хорошо, но, как показалось свидетелю, уже после того, как показался пароход «Синеус».

Княгиня Бебутова ехала в ночь катастрофы на злополучном «Владимире» с больной сестрой и с сыном. За неявкой, ее показание было прочитано. Княгиня свидетельствует, что администрация «Владимира» проявила полную халатность и бездеятельность. Больная сестра ее нашла себе могилу в волнах моря. К «Владимиру» хотя и подходили шлюпки, но попасть в них нельзя было, потому что у трапа стоял матрос с поднятым кверху топором и угрожал всем, кто без его разрешения вступал на трап.

Дейчман, не разысканный ко дню разбирательства дела, на предварительном следствии показывал, что топор он имел по приказанию старших, чтобы рубить веревки и разные крупные вещи, которые бросал в воду. Пассажирам он не угрожал топором.

После допроса свидетелей, на обсуждение экспертов было предложено шесть вопросов:

1) Если признать доказанным, что в ночь на 27 июня 1894 г. на пароходе «Владимир», следовавшем из Севастополя в Одессу курсом норд-вест 40º, топовый и отличительный огни были в исправности, то следует ли признать, что лицо, управлявшее пароходом «Колумбия», шедшим курсом зюд-ост 39º навстречу «Владимиру», поступило правильно и сообразно с законом и международными обычаями мореходства, когда, открыв белый огонь «Владимира» по носу немного слева и в расстоянии около 8 миль, уклонило свой пароход вправо и держалось этого направления до открытия красного бортового огня «Владимира» и потом, после исчезновения краевого и появления зеленого огня, продолжало следовать тем же курсом; затем, не уменьшая скорость своего парохода, шедшего все время полным ходом, скомандовало «право на борт»; наконец, ясно видя корпус встречного парохода, застопорило машину своего парохода и дало задний ход?

2) Если признать, что пароход «Колумбия», следуя упомянутым в пункте первом курсом, имел на себе только один топовый огонь и не нес отличительных огней, то следует ли признать, что капитан Криун, имея описанный в первом пункте курс, действовал правильно и сообразно с законами и международными обычаями мореплавания, когда, видя перед собой справа на носу один белый приближающийся огонь, он, Криун, убедившись, что видимый белый огонь есть топовый огонь встречного судна, находящегося от него на расстоянии 3—4 мили, изменил курс своего парохода влево, а через несколько времени еще более уклонился влево, наконец, видя в правую руку от себя мачту и трубу шедшего ему на пересечку курса парохода, который отказался изменить свой курс, дав в ответ на два свистка с «Владимира» один свисток, скомандовал «лево на борт» и застопорил машину, которая работала полным ходом лишь после столкновения?

3) Следует ли признать правильными и сообразными с законами и международными обычаями мореплавания действия капитана Криуна, если при условиях, описанных во втором вопросе, встречи пароходов «Владимира» и «Колумбии» последняя имела на себе все установленные законом огни?

4) Следует ли признать правильными и сообразными с законами и международными обычаями мореплавания действия капитана «Колумбии» в том случае, если допустить, что он, следуя на своем пароходе ночью в открытом море, не имел установленных законом бортовых огней?

5) Следует ли признать по совокупности всех обстоятельств, что после столкновения пароходов «Владимир» и «Колумбия» капитан первого из них, зная, что вверенный ему пароход находится в опасности и люди, находящиеся на нем, должны оставить пароход, принял в надлежащее время все зависящие от него меры к спасению парохода и людей, или следует признать, что не принял?

6) Следует ли признать, что капитан Пеше, зная, что пароход «Владимир» и люди на нем могут находиться в опасности и нуждаться в помощи, по неосторожности, неосмотрительности не подошел к пароходу «Владимир» на самое близкое расстояние и не принял всех зависящих от него мер для подачи помощи погибающим, вследствие чего, хотя неожиданно для него, была смерть многих лиц, или же следует признать, что Пеше по обстоятельствам дела и положению своего парохода не мог поступить иначе, как поступил?

На поставленные вопросы русские эксперты дали такое заключение:

1) С момента открытия белого огня до появления зеленого на пароходе «Владимир» действия капитана «Колумбии» должны быть признаны правильными. С появлением же зеленого огня на пароходе «Владимир» и до момента столкновения действия управлявшего «Колумбией» не могут быть признаны правильными, причем задний ход хотя и был дан, но уже поздно.

2) По вопросу о правильности действия капитана Криуна мнения экспертов разделились: капитаны 2-го ранга Падалка, Баркарев, Королев, подполковник Сафонов и поручик Иванов высказали, что если понимать «сближающийся огонь» приближающимся огнем, то действия капитана Криуна относительно перемены курса влево были правильны; относительно же его действий с момента, когда он увидел вправо от себя мачту и трубу парохода, шедшего ему на пересечку, если понимать под пересечкой направление пароходов в момент поворота «Колумбии» вправо, ничего определенного сказать нельзя, так как для признания этих действий правильными или неправильными нет в деле достаточных данных. По мнению капитана 2-го ранга Лощинского, первый и второй повороты капитана Криуна влево правильны, но следовало при этом уменьшить ход, а когда показались труба и мачта «Колумбии», Криун должен был застопорить машину и дать задний ход. Капитан 2-го ранга Ирецкий полагает, что ввиду схождения курсов обоих пароходов уклонение «Владимира» влево оба раза было неправильно; равным образом, ввиду приближающейся опасности «Владимир» не должен был идти полным ходом. Наконец, контр-адмирал Кологерас заявил, что не может высказать своего мнения, так как на суде обнаружилось новое обстоятельство, раньше не упоминавшееся ни капитаном Криуном, ни свидетелями, а именно, что капитан Криун видел уже с правой руки мачту и трубу шедшего ему на пересечку курса парохода,— обстоятельство, имеющее большое значение для уяснения как положения самих судов, так и направления их движения до столкновения.

3) Если пароход «Колумбия» имел все огни и капитан Криун видел при этом у себя справа топовый и зеленый огонь, то действовал правильно. Если же он видел одновременно все три огня или топовый с красным, то действовал неправильно.

4) Судно во время движения ночью обязано иметь три огня; поэтому действия капитана Пеше, если он ушел без огней, надо признать неправильными.

5) Все зависящие меры к спасению парохода «Владимира» и людей на нем были приняты, но распоряжения капитана Криуна проявились с недостаточной энергией, которая была парализована бегством его старшего помощника и главных лиц команды, и таким образом капитан Криун сделался жертвой деморализации экипажа.

6) Ввиду того, что повреждения «Колумбии» оказались незначительными и через 10—15 минут после столкновения капитан Пеше убедился в полной безопасности своего судна, принятые им меры к спасению погибавших на «Владимире» людей, выразившиеся лишь в медленном спуске и посылке шлюпок, причем он не воспользовался спасательным плотом и находился на значительном расстоянии от погибающего судна, нельзя признать целесообразными и своевременными, так как капитан Пеше имел полную возможность подойти со своим пароходом при благоприятных условиях погоды, моря и ясной ночи к борту погибающего «Владимира» и принять к себе всех людей и даже багаж.

Итальянские эксперты согласились только с одним из вышеприведенных заключений русских экспертов, а именно, что путешествие пароходов ночью без отличительных бортовых огней безусловно неправильно и противоречит законам мореходства, а потому, если пароход «Колумбия» плыл в ночь катастрофы без огней, то действия управляющего им лица в этом отношении нарушают международные мореходные обычаи и должны быть признаны неправильными. Затем эксперты-итальянцы находят, что капитан Криун, видя встречное судно справа по носу, не должен был менять своего курса и, в крайнем случае, ему следовало остановиться и пропустить встречный пароход, а ни в каком случае не поворачивать влево. Управлявший «Колумбией» поступил совершенно правильно и согласно с международными законами, повернув направо. Относительно действий капитана Криуна по спасению парохода и пассажиров итальянские эксперты полагают, что Криун не проявил достаточной распорядительности, не распорядился исследовать пробоину, которая по всем признакам была невелика, не имел никакого основания посылать своего помощника за помощью на другой пароход, не зная, в каком он состоянии; Криун обязан был распорядиться заделать пробоину и, главное, воспользоваться своевременно шлюпками. Если бы он исполнил все, что должен был, то в таком случае оказанная капитаном Пеше помощь была бы вполне достаточной; Пеше сделал все, что требовалось.

В ответах на вопросы председателя и сторон эксперты подробнее развили свои положения, причем эксперт Ирецкий, находя объяснения подсудимых и Рицо неправильными и полагая, что «Колумбия» и «Владимир» шли прямо друг против друга, причину столкновения видит в неправильных маневрах обоих капитанов. Напротив, эксперт Кологерас объясняет столкновение исключительно халатным отношением команды «Колумбии», особенно действиями помощника Рицо, допустившего массу неправильностей и позволившего себе самостоятельно делать распоряжения и вызвать капитана тогда лишь, когда уже никакого спасения не было. Вторая непростительная оплошность — отсутствие отличительных огней на «Колумбии». «Возьмите,— говорит эксперт,— объяснение Рицо о том, как он принял маневр «Владимира» за сумасшествие и даже пробормотал что-то, и затем, вместо того, чтобы застопорить машину, дать задний ход, словом, принять меры, чтобы «сумасшедший» маневр не причинил вреда, он начинает выжидать, пока сумасшедший маневр будет исправлен, а сам продолжает маневрировать тоже неправильно...»

Большинство экспертов высказало мнение, что капитан Криун не исследовал основательно пробоину и не принял всех мер к тому, чтобы постараться заделать ее, что могло бы если не спасти пароход, то, во всяком случае, поддержать его плавучесть. Но при этом некоторые находили извинение и даже полное оправдание для Криуна в том, что при условиях, в каких он находился, И трудно было что-либо предпринять, а главное — мало полезно, так как на «Владимире» не было пластыря, необходимого для заделки, все же прочие средства едва ли оказались бы действительными.

Допросом экспертов судебное следствие было закончено, и суд перешел к прениям сторон.

Первое слово было предоставлено представителю обвинения прокурору Левченко. Указав на важность и серьезность настоящего дела, обусловливаемые, с одной стороны, необычайностью самого события и той обстановки, при которой произошло столкновение, а с другой стороны, массою ни в чем не повинных жертв катастрофы, прокурор рассмотрел сначала действия капитанов до и во время столкновения и пришел к заключению, что как один, так и другой обвиняемый действовали неправильно от начала до конца и что ответственность за происшедшее лежит на них обоих. «В ясную, звездную ночь, при тихой погоде, на широком просторе открытого моря, где, казалось бы, могли не только разойтись два скромных судна, но свободно могли маневрировать целые морские эскадры, два ничтожных судна, под командой таких опытных, старых моряков, как капитаны Криун и Пеше, не могли разойтись». Останавливаясь на более подробном рассмотрении действий Криуна и Пеше, представитель обвинения полагает, что главная вина первого заключается в том, что он, предвидя возможность столкновения, не застопорил машины или не уменьшил, по крайней мере, хода своего судна а шел все время полным. «Этот полный ход — полное нарушение самых примитивных законов не только мореходства, но и общепринятой осторожности; можно смело сказать, что этот полный ход — виновник гибели стольких людей...» Вина Пеше, по мнению обвинителя, в том, что он поручил помощнику своему маневры при угрожающей опасности столкновения и шел ночью без установленных законом и обычаем отличительных огней. В том и другом проявилась преступная халатность Пеше. Во второй части своей речи, рассмотрев, что было предпринято и сделано капитанами обоих пароходов для предупреждения последствий столкновения, гибели людей, прокурор говорит, что в этом отношении поведение подсудимых иначе нельзя назвать, как преступной бездеятельностью, а потому он, по совести, поддерживает предъявленное к ним обвинение во всей полноте, думая, что наказание в высшем размере — 4 месяца тюрьмы, будет ничтожным в сравнении с тем количеством несчастных жертв, какое вызвано преступным деянием Криуна и Пеше.

Присяжный поверенный Холева. Господа судьи! В тихую и ясную летнюю ночь, при попутном ветре и звездном небе, прекрасный пароход одной из богатейших компаний, наполненный пассажирами, совершал свой срочный рейс к главному порту Черного моря. Около полуночи на пароходе сменилась вахта. Дежурный вахтенный помощник вывел гребцов к приспущенной двойке, осмотрел ее и, убедившись в полном ее снаряжении, поднялся на капитанский мостик. Здесь, внимательно обозревая при помощи бинокля горизонт, он вскоре заметил издали показавшийся прямо по носу белый огонь встречного судна. Немедленно был вызван капитан. Капитан следил за морской литературой, был знаком со знаменитой статьей Колонга о нерациональности правила о праводержании и сам имел большую склонность к стороне противоположной. Тем не менее, он предпочел применить ст. 15 морского регламента и дважды повернул пароход свой вправо. Отойдя после этого маневра значительно влево, встречный белый огонь вскоре изменил свое направление и, вместо того, чтобы держаться своей правой стороны, неожиданно взял влево и полным ходом устремился на пересечку курса русского парохода.

Столкновение становилось неминуемым. Видя его роковую неизбежность, русский капитан поспешил застопорить машину и дать ей полный задний ход. Но увы! встречный пароход, оказавшийся итальянским, и потому, по обыкновению, шедший без отличительных бортовых огней, не замедляя хода ни на одну секунду, с треском врезался своим закованным в стальную броню носом в нежное и чувствительное место парохода, в левый борт его у машинного отделения. Произошла страшная сумятица. Выскочившие в ужасе и отчаянии пассажиры стали умолять итальянский пароход о помощи, но варвар и пират, презрев долг человеколюбия, поспешил дать задний ход и, вырвав нос свой из глубокой раны разбитого им парохода, ловким маневром скрылся в темноте ночи.

Отчаяние пассажиров было полное, не знавшее границ, всеобщее. Не беспокоился только капитан. Хороший опытный моряк, он от природы наделен был рассудительностью, хладнокровием и умением найтись в самую трудную минуту. Притом он не сомневался в возможности спасения. Он знал, что под ним один из лучших и благоустроенных пароходов богатой компании; он знал, что водонепроницаемые перегородки в нем прочны и действительно непроницаемы, что тупель гребного вала герметически закрыт, а не представляет собою, как это иногда бывает, водопровода. Кроме того, в его распоряжении была многочисленная, хорошо обученная и дисциплинированная команда, дорожившая своей службой, щедро вознаграждаемая, не обижаемая штрафами и привязанная к своему командиру. Все дни стоянки в главном порту рачительный капитан посвящал при помощи трех своих помощников, лучших воспитанников херсонских мореходных классов, обучению команды и различным судовым упражнениям. Наконец, пароход был снабжен спасательными средствами обильно и лучшего качества. Шлюпки были большие и поместительные, красились они только в главном порту, шлюп-балки и тали отнюдь не закрашивались, и помещались шлюпки эти не на подставках, а висели на талях, всегда готовые к быстрому спуску. Все борты парохода увешаны были спасательными кругами, и для пассажиров трех классов и всей команды имелись спасательные пробковые пояса, и не пояса собственно, стоящие 1 рубль 25 коп., а отличные пробковые нагрудники с наплечниками, никогда не опрокидывающие спасающихся кверху ногами, совершенно новые, и если бы кто пожелал узнать им цену, то на внутренней стороне мог бы увидеть марку: Джон-Буль, патент, 1 фунт стерлингов. Был еще в распоряжении капитана очень дорогой, не дешевле 300 рублей, пластырь, а на крыше курительной рубки большой и надежный спасательный плот.

Располагая таким снаряжением, капитан действительно мог оставаться совершенно спокойным.

Приказав в минуту спустить двойку, он послал старшего механика с фонарем снаружи осмотреть повреждения, в то время как механик младший осматривал их изнутри. В левом борту прямо в угольную яму через широкую пробоину с шумом врывались потоки воды. Получив сведения от своих механиков, капитан, однако, не удовольствовался их докладом, а пожелал «из любопытства» лично удостовериться в свойстве повреждения, для чего по штормовому трапу спустился к самой воде. Осмотрев пробоину, капитан немедленно распорядился подведением пластыря, и эта работа, практически знакомая его команде из ученья, исполнена была в несколько минут. Но беда эта была не последняя; у переборки грот-трюма с борта оказалась вдавлина с разрывом железной обшивки, через швы которой обильно сочилась вода. Не имея другого пластыря, капитан распорядился закрыть это повреждение простым парусом. Работа эта была трудная, но при помощи 30 нижних чинов, бывших в числе пассажиров, и она была успешно исполнена через 15—20 минут.

Пока заделывали повреждения, проворный механик успел открыть краны водоотливных помп, из которых одна помпа Жуфара, выбрасывая воду широкими струями, выкачивала гораздо более 3 тонн в час. Понизив уровень воды, механик затем попытался зажечь топки и развести в котлах пар.

Не бездействовали тем временем и усердные помощники капитана. Один из них лично спустился в пассажирские каюты и, обойдя их, собственноручно завинтил все найденные открытыми иллюминаторы. Другой при помощи расторопной прислуги раздавал пассажирам спасательные пояса, на чистейшем русском языке объясняя всем правила пользования ими.

Прошло не более часа и пароход уже был в полной безопасности и стал готовиться к дальнейшему пути. Страх и смущение пассажиров прекратились, на пароходе затеплилась прежняя жизнь; гвардейский поручик продолжал услаждать своим бархатным баритоном слух нескольких музыкальных дам и солидного таможенного чиновника; купцы Черномордик и Шнейдеров, усевшись на свои узлы и чемоданы, приступили к прерванной игре в домино, и только бухгалтер компании и ее буфетчик заснули в поясах.

Пароход дал свисток и, мирным движением корпуса рассекая водяную гладь, спокойно направился в главный порт, куда и прибыл благополучно всего лишь 2 часами позже срока. Нужно ли описывать радость и счастье спасенных пассажиров и встретивших их родственников? Да, это были поистине торжественные и трогательные минуты! Капитан-спаситель был осыпан рукопожатиями, поцелуями, объятиями! Желая чем-нибудь выразить свою благодарность, признательные пассажиры щедро одарили команду, а в честь бравого капитана учредили в херсонских мореходных классах несколько стипендий его имени...

Не прошло и дня, как итальянский пароход был арестован в Константинопольском проливе, и так как при столкновении никто не погиб и кроме одного палубного пассажира, потерявшего в суматохе фуражку, никто никаких убытков не понес, возникло гражданское судьбище между двумя пароходами. Чувствуя под собою твердую почву юридической и нравственной правоты, компания не выписывала адвокатов и не выставляла экспертами своих служащих. Для полного беспристрастия экспертизы эксперты были приглашены из государства нейтрального — Швейцарии, которая командировала на суд лучших адмиралов Женевского озера. При расследовании дела обнаружилось, что в момент столкновения фонари на итальянском пароходе, конечно, не горели, что рулевой был мертвецки пьян, вахтенный офицер спал, сам же капитан делал фальшивую монету... Женевские адмиралы, поклявшись, что капитанов видят в первый раз в своей жизни, приступили к экспертизе и после трехдневного совещания единогласно признали, что маневр русского парохода был правилен и что капитан его проявил находчивость и энергию...

О случае этом, бывшем лет 10—15 назад, рассказал мне один старый моряк... Я вспомнил о нем теперь и решился поделиться рассказом этим с судом, зная, что суд никогда не пренебрегает прецедентами...

В дальнейшем изложении присяжный поверенный Н. И. Холева остановился на юридической постановке своих исков, общая сумма которых простирается до 400 тысяч рублей.

Присяжный поверенный Сахаров. Закончено авторитетное слово представителя государственного обвинения, исчерпаны доводы обвинения, но не исчерпана еще задача правосудия. В торжественную минуту произнесения приговора, который будет ответом на обвинение, суду предстоит еще выполнить возложенную на него законом обязанность охраны интересов лиц, пострадавших от преступления.

И наша обязанность, по моему крайнему разумению, должна ограничиться представлением суду объяснений по поводу тех гражданских правоотношений, которые возникают из предъявленного нами к Русскому обществу требования. Занять такое положение в процессе, дать такие рамки для своих объяснений побуждает меня как роль, отведенная статьей 683 гражданскому истцу в уголовном процессе с самостоятельным гражданским ответчиком, так и убеждение, что это положение при добытом судебным следствием материале, обеспечивающем наш иск, помимо установления уголовной ответственности подсудимых, наиболее соответствует интересам лиц, пославших меня защищать здесь их права.

Пред нами лежит в этом процессе тесная и узкая задача, но более обеспечивающая интересы пострадавших лиц,— установить, что ответчиком по нашему иску не доказано, что крушение «Владимира» и последовавшая гибель пассажиров произошли вследствие воздействия непреодолимой силы и не по вине агентов общества, как этого требует от него точное указание закона. Оберегая интересы пострадавших, законодатель расширяет при этом ответственность владельцев пароходных предприятий за пределы уголовной ответственности их агентов и, употребляя понятие «вина», разумеет не уголовно наказуемое деяние, а установление причинной, непосредственной зависимости между действиями агентов и понесенным убытком. Таким образом, если бы правосудие согласилось даже с мнением господ экспертов, наиболее благоприятным для подсудимого, которое находит в действиях капитана Криуна при спасении судна и пассажиров лишь недостаток энергии, вызванный бегством его помощников и команды, а не преступное безволие, не уклонение от исполнения самых существенных обязанностей, возложенных на него его положением единственного руководителя и властелина судьбы обезумевшей от панического ужаса пред смертью толпы, то и в этом случае эта неподдающаяся уголовной оценке психическая подавленность давала бы уже достаточно основания для гражданской ответственности Русского общества пароходства и торговли, так как непосредственным результатом ее была гибель пассажиров.

Итак, избирая наиболее верный и целесообразный способ защиты гражданских интересов моих доверителей, я, пользуясь представленным мне статьей 683 правом, переношу onus probandi на допущенного к участию в уголовном процессе гражданского ответчика, и пока его представители не докажут суду, что между действиями сидящего на скамье подсудимых агента общества и гибелью пассажиров нет причинной связи, до тех пор я считаю свое право неопороченным и для суда обязательным восстановить наши убытки. Правильность такого положения в процессе и компетентность уголовного суда в разрешении гражданского иска вне пределов уголовной ответственности подсудимого находит себе подтверждение как в Уставе уголовного судопроизводства, так и в разрешавшей аналогичные случаи судебной практике.

Итак, вот формула нашего обращения к суду: признаете ли вы или нет уголовно наказуемыми деяния подсудимого Криуна, разрешите нашу тяжбу с Русским обществом пароходства и торговли. Ожидая в силу предоставленного нам законом права представления поверенными Русского общества пароходства и торговли доказательств, оспаривающих наши права, я постараюсь наметить, хотя бы в общих чертах, какие фактические данные, установленные настоящим процессом, должен опровергнуть ответчик, чтобы исполнить возложенную на него законом обязанность для освобождения от падающей на него ответственности.

Заняв скромное, незаметное место в обвинительном акте, с первых же дней настоящего процесса заняли в нем самое видное место, привлекли на себя внимание суда в силу своей неразрывной связи с разрешением вопроса о виновности Криуна, взволновали общественное мнение так называемые «порядки» Русского общества пароходства и торговли. Они совершенно заслонили собою фигуру несчастного, подавленного тяжелым сознанием необъятной массы перенесенного им горя, безвольного капитана, не имевшего достаточно гражданского мужества, чтобы настоять пред обществом на выполнении тех элементарных мер предосторожности, которые оно само считало безусловно необходимыми для безопасности пассажирского движения. Вот относительно этих порядков, поскольку они обусловили гибель пассажиров «Владимира» и поскольку они находятся в связи с вопросом о виновности Криуна, отвечающего, согласно Уставу службы, в обществе за все, в чем Устав не исполняется, и должны нам дать ответ здесь поверенные ответчика, чтобы исполнить требование 683 ст.

И нелегка будет их задача. Хотя и спряталось за щитом уголовной ненаказуемости юридического лица Русское общество пароходства и торговли, но оно само самоуверенно пришло сюда в суд, чтобы отбить то обеспечение, о котором просят несчастные семьи жертв катастрофы. Придя сюда считаться с нами, оно само дало нам обширный материал против себя, оно помогло установить нам настолько прочно, насколько возможно раскрытие истины в рамках уголовного процесса, целый ряд данных, устанавливающих его гражданскую ответственность.

Вот ряд вопросов, на которые должно дать ответы Русское общество пароходства и торговли. Мы ждем от поверенных гражданского ответчика представления доказательств: 1) что столкновение пароходов произошло не по вине Криуна и его помощников; 2) что все необходимые меры к спасению судна и пассажиров им были приняты, и что никто из агентов общества не нарушил при этом служебного долга; 3) что пароход «Владимир» имел все те средства для спасения пассажиров, которые считаются необходимыми как установившейся морской практикой, так и самим обществом; 4) что общество дало возможность капитану иметь подготовленную команду, а не случайный сброд наиболее неблагонадежных элементов. Оставив без ответа хотя бы один из этих вопросов, не опровергнув установленных судебным следствием данных, они должны будут признать наше право на иск, и для них остается возможность лишь оспаривать размер иска.

Какими же законами охраняется наше право и чем должен руководиться уголовный суд при разрешении вопросов настоящего гражданского иска? Для разрешения этого самого важного для нас вопроса дает прямое указание ст. 64 Уложения о наказаниях, предписывающая уголовному суду, при рассмотрении гражданского иска руководиться законами, говорящими о вознаграждении за вред и убытки, причиненные преступлением или проступком. Раз это так, то для уголовного суда обязательна помещенная в этом отделе ст. 683, обязательно созданное ею процессуальное положение, как это и выяснено решениями общего собрания Сената 1883 г., № 32 и уголовного департамента 1884 г. по делу Акимовой. Наше право требовать разрешения нашего иска по 683 ст. влечет для нас следующие последствия: во-первых, мы избавлены от установленного статьей 650 распределения ответственности за вред и убытки между главными виновниками преступления. Для нас безразлично, будет ли признан виновным Пеше или нет, так как специальный закон, отменяющий действие общего, дает нам право требовать вознаграждения не с виновного, а с предприятия, того предприятия, которому пассажиры вверили свою жизнь.

Необходимость применения ст. 683 устраняет возможность разрешения нашего иска по ст. 452, 253 и 254 Уст. торг., говорящим, что хозяин пароходного судна ответствует за вред и убытки, причиненные неосторожностью и упущением корабельщика, лишь в том случае, когда сам корабельщик окажется к тому несостоятельным, и при этом отвечает лишь в сумме стоимости корабля. Предвидя, что указанные статьи торгового устава дадут материал для возражений наших противников, я обращаю внимание суда на руководящее решение 1888 г. (№ 96) по делу торгового дома «Братья Рейнеке», где Сенат, имея в виду точный разум и историческое происхождение 683 ст. (законы 12 мая 1852 г. и 25 января 1879 г.) и место, занимаемое ею в системе гражданских законов, признал, что ст. 683 отменяет действие указанных статей Устава торговли при исках за смерть и увечье, и если где они могут иметь применение, то лишь при исках о гибели груза.

Мне остается указать лишь на то, что ст. 683 создает для владельцев пароходных предприятий право регресса уплаченного ими вознаграждения с их агентов и, говоря лишь исключительно об ответственности хозяев, тем самым, как закон позднейший и специальный, отменяет действие подлежащих узаконений во всем, в чем они не согласны. Пусть иностранные законодательства сохраняют ограниченную ответственность судохозяев, для нас обязателен и убедителен более гуманный, идущий навстречу жизненным потребностям, русский закон.

Перехожу к основаниям нашего иска. Мы ищем за смерть кормильца семьи от имени оставшейся вдовы и двух детей единовременного вознаграждения в размере 10-летней сложности получаемого им в течение ряда лет заработка.

Господин Сахаров указал здесь основные юридические элементы своего иска.

Теперь мне остается сказать, что мы передаем наше дело в руки правосудия с полным сознанием справедливости наших требований и с верою, что мы найдем в правосудии защиту наших законных интересов; что мучившая в минуту предсмертной агонии погибшего страдальца мысль, что семья его будет обречена на тяжкую борьбу с нищетой, не оправдается; что закон защитит сирот, и русское правосудие останется верным началу гуманности, одной из лучших его национальных особенностей. Пусть после этой страшной ночи тарханкутской катастрофы, где царило дикое озлобление, животный эгоизм одних и преступное безволие и растерянность других, наступит для потерпевших, вместе с властным и решительным словом правосудия, солнечный день!..

Присяжный поверенный Баршев, высказав полную свою солидарность с положением предыдущего оратора, разошелся с ним лишь во взглядах на отношение гражданских истцов к обстоятельствам самого дела, игнорируемых Сахаровым, и, находя разбор их вполне целесообразным, уделил много места и времени воспроизведению картины несчастья, тех пересудов и толков, которые возникли в взволновавшемся обществе и претерпели в конце концов радикальное перерождение по мере приближения дня открытия заседаний суда по делу, и из детальной критики всей суммы данных, добытых следствием, приходит к непоколебимому убеждению в виновности капитана «Владимира» Криуна.

Присяжный поверенный Куперник начал с того, что страшная катастрофа произвела массу несчастий: погибло много людей, погиб пароход, осиротело много семей, много детей. Капитаны пароходов привлечены к ответственности, и не только уголовной, но и общественной. Общество свой приговор произнесло уже, быть может, и ждет теперь суда, который своим приговором накажет виновного и вознаградит пострадавших... Нам, представителям гражданских истцов, мало дела до того, кто будет признан виновным и будет ли даже наказан. Мы обращаем свои требования к хозяевам этих обвиняемых, или, как принято в законе их называть, эксплуататорам, в данном случае, пароходного сообщения.

Куперник обращает свой иск к Русскому обществу пароходства и торговли и владельцам «Колумбии» братьям Банано в Мессине. Обращаясь все-таки к отысканию виновника катастрофы, поверенный находит их среди агентов Русского общества пароходства и торговли, как тех, которые были на «Владимире», так и тех, что были на «Синеусе». Что касается самого столкновения, то оно поистине изумительно. «Колумбия» и «Владимир» завидели друг друга за двадцать верст и в тихую, звездную ночь на широком просторе моря умудрились столкнуться. В этом случае капитаны пароходов оказались похитрее тех пошехонцев, которые, по преданию, умудрились заблудиться между трех сосен. На «Владимире» агенты Русского общества пароходства и торговли вот что сделали после столкновения: пробоину никто не осматривал и не пытался заделать; люди, и если можно считать в их числе Матвеева и Суркова, тотчас же разбежались; спасательные пояса оказались неудовлетворительными; шлюпками пользовались неумело; почти никто не руководил, благодаря чему погибали такие, которые могли и не погибнуть; никто не учил, как надевать пояса, вследствие чего многие надевали их не так, как следует, и погибали... На «Синеусе», прежде всего, медленно спешили. Когда они увидели сигналы о бедствии, то вместо того, чтобы торопиться, стали заниматься философией — что это за ракеты? Адмирал это фейерверки пускает или другой кто-либо «забавляется»? Наконец, пошел, врезался в кучу плававших людей, и бог весть, не больше ли «Синеус» потопил людей, чем спас... В обвинительной речи прокурор сказал, что кроме обвиняемых есть еще кто-то, но не назвал этого кого-то... Но мы назовем «прекрасного незнакомца» en toutes lettres — это Русское общество пароходства и торговли, которое является главным виновником.

Далее поверенный перечисляет суммы, которыми воспользовалось Русское общество пароходства и торговли в виде всевозможного рода субсидий от казны, но председатель прерывает г. Куперника и предлагает держаться рамок дела.

Что больше всего поражает, так это то, что общество, имея в своем распоряжении право учреждения школ для подготовки матросов и команды, не воспользовалось этим драгоценным правом, благодаря чему команда на судах общества самая безобразная... С понятием о моряке принято связывать понятие о храбрости, мужестве, умении смотреть в лицо всякой опасности, хотя бы и смерти. К этим симпатичным качествам обыкновенно присоединяют еще два: говорят, моряки умеют хорошо пить и ругаться... Эти последние качества, быть может, и сохранены еще матросами Русского общества пароходства и торговли, но о первых, разумеется, и говорить нечего. Вообще, по поводу разницы между моряком «века нынешнего» и «века минувшего» преостроумно выражаются словами: прежде суда были деревянные, а люди железные, а ныне суда железные, а люди деревянные. Вот такие матросы и были на «Владимире». Одни бегали, а другие хотя и оставались на пароходе, но столько же пользы приносили, сколько тот хохол, который, увидя барахтавшегося в воде и тонувшего приятеля, успокаивал: не трать, кум, силы, опускайся на дно. Во всех этих порядках главным образом виновно Русское общество пароходства и торговли.

«В русских законах,— прерывает г. Куперника председатель,— существует гуманное правило, по которому нельзя обвинять лицо, не привлеченное в законном порядке к ответственности и не могущее оправдываться».

Господин Куперник в дальнейшей части своей речи говорил по поводу предъявленного им гражданского иска от имени семьи погибшего на «Владимире» Карака. Обращаясь к вопросу о причинах столкновения, формулировал свое убеждение так: «Причиною столкновения была небрежность, доведенная до цинизма, относительно снаряжения парохода «Владимира» в путь и комплектования его команды. Я утверждаю, что пароход «Владимир» вышел в путь без команды. Я понимаю команду в смысле нравственной единицы с точки зрения дисциплины; без нее нет команды, а будет сброд. Я ссылаюсь в подтверждение своего мнения на ту картину, которая была нарисована господином обвинителем, и добавлю только, что он мало обратил внимания на факт неповиновения матросов помощнику Суркову. Эти матросы, уже будучи спасенными, на приказание Суркова тащить шлюпки, ответили грубым отказом. Значит, там действительно не было дисциплины и никакой команды. Я не слышал лично показания Матвеева, но сужу об этом помощнике по показанию Фельдмана, но я пришел к заключению, что не будь этого героя, много было бы спасенных я не вижу в нем не только помощи, но даже человека. Я позволю себе указать на заявление Шварцман, которой он не дал пояса, и ребенок ее погиб. Он предлагал ген. Барановскому помощь, когда вокруг были женщины и дети; он же просил впоследствии Дирдовского засвидетельствовать о его героизме, если это окажется нужным, несмотря на то, что сам грубо обращался с ним. О Суркове много было говорено; могу добавить только, что он без всякой надобности как старший приказал Матвееву остаться на «Колумбии», тогда как помощь его нужна была на «Владимире».

Следовательно, у Криуна не было помощников. Но был ли капитан на пароходе? Разноречивые показания Криуна, неудовлетворительные его ответы и ряд умолчаний на вопросы, а также его психическое состояние в момент катастрофы приводят к заключению, что на пароходе «Владимир» не было капитана. Отсутствие его необходимо как мостик, чтобы подойти к Русскому обществу пароходства и торговли. Итак, «Владимир» вышел в море без команды. Результатом такого исключительного положения парохода «Владимир» была ужасная по своим последствиям катастрофа. При этом нельзя не обратить внимания на показание Зигомали, которая потеряла своего единственного сына, но не предъявляет никому никаких претензий и требований. Показания этой женщины одна правда, одна истина. Ужасающая картина, нарисованная ею, не поддается забвению. Как бы предчувствуя, что ее сын еще жив и что его можно еще спасти, она умоляла, чтобы хотя один пароход остался на поиски, но мольбы ее были напрасны. В заключение всего скажу, что «Владимир» погиб только благодаря преступной небрежности Русского общества пароходства и торговли».

Присяжный поверенный Масленников разошелся почти со всеми своими товарищами по защите интересов гражданских истцов.

«Я слышал здесь много речей гражданских истцов,— говорит Масленников,— слышал повторение ужасных, потрясающих сцен, но все наши речи лишь слабый пересказ тех ужасов, потрясающих душу, о которых говорили здесь свидетели, очевидцы катастрофы...»

Господин Масленников выражает затем удивление, что, прослушав речи представителей гражданских истцов, не посвященный в дело человек подумал бы, что скамью подсудимых занимает один лишь подсудимый. Все говорят о Криуне, все обвинения обрушиваются на него, а по адресу другого подсудимого, Пеше, если и раздаются, то скорее чуть ли не комплименты. Между тем по мнению Масленникова, основанному и на заключениях экспертов, и на свидетельских показаниях, и Пеше, и Криун в одинаковой мере виновны как в самом столкновении, так и в неподаче помощи. В первом случае на это указывает экспертиза, а во втором вопросе можно разобраться и не эксперту. Это жизненный вопрос, с которым без труда справится всякий человек практики, человек жизни. Пеше безусловно виноват в том, что не подошел к погибавшему «Владимиру», несмотря на раздававшиеся оттуда вопли и мольбы о помощи. Далее Масленников воспроизводит несколько трагических моментов, по отношению к которым подсудимый Криун держал себя не как капитан судна, а как спокойный пассивный свидетель. Пассажиры держали себя буквально геройски. Для иллюстрации Масленников вспоминает о том, как пассажир Дидровский, будучи смыт волной, спасался, держась за плававший труп с поясом, и в то же время сам спасал женщину, которая держалась за его шею.

Закончил г. Масленников свою речь объяснениями по гражданскому иску г-жи Кац.

Присяжный поверенный Тиктин представил доводы почти исключительно по гражданским искам — Карак, Мизрахи и Гордона. Что касается общих положений, то Тиктин доказывал, что если даже подсудимые и будут оправданы, то иски от этого не падают, так как сомнение хотя и толкуется в пользу обвиняемого, но во вред гражданскому ответчику. Так, например, возникает сомнение о пробоине — раз сомнение Криуну толкуется в пользу, его оправдывают; по отношению же к обществу раз вопрос о неисследовании и т. д. пробоины не отвергнут окончательно, а представляет сомнение, он толкуется во вред обществу. Точно так же пояса: сомневаются в достоинстве их, но не доказана их неудовлетворительность — Криуна оправдывают, а общество, в качестве гражданского ответчика, обязано доказать, что пояса были удовлетворительны и т. д.

Господин Селиванов, представитель военного ведомства, сказал следующее:

«Господа судьи! Мне приходится говорить одиннадцатым, и если признавать, как оно и было в действительности, речи поверенных гражданских истцов обвинительными речами, то мое слово будет двенадцатым обвинительным словом, и было бы несправедливо требовать от меня, чтобы я отыскивал какие-либо новые доказательства, тем более, что настоящее дело, полное глубокого трагизма, полное подробностей, леденящих кровь, дает против обвиняемых такую массу улик, что разобраться в уликах, уже указанных, представляется затруднительным. Продолжительность процесса и речей именно и объясняется количеством обвинительного материала, а так как удовлетворение наших гражданских требований связано с утвердительным ответом вашим на вопрос о виновности, то мы поневоле должны являться в деле обвинителями. Более других обвинителем ввиду моего исключительного положения в процессе являюсь я. На этом положении да позволено будет мне остановиться. Мой гражданский иск ничтожен по сумме, и, конечно, не из-за него военное министерство нашло необходимым иметь своего представителя в числе гражданских истцов по настоящему делу. Военное министерство как в силу специальных узаконений, так и в силу требований нравственности обязано отеческим попечением относительно тех молодых людей, которых оно в силу государственной необходимости и для охраны и безопасности общества отрывает от их семей для несения службы, трудной в мирное и опасной в военное время. На страже интересов этого служилого люда мы должны стоять твердо и неуклонно. На «Владимире» в печальной памяти ночь на 27 июня погибло много нижних чинов, погибло смертью храбрых, спасая пассажиров, исполняя долг человеколюбия. Их геройская смерть является единственным светлым лучом в этом мрачном деле. Позорно бежал столь блестяще организованный Русским обществом пароходства и торговли экипаж; солдаты жизнью заплатили за желание заменить собою тех, которые, презрев все законы божеские и человеческие, бросили на произвол судьбы сотни вверенных им пассажиров. Сколько погибло нижних чинов, мы до сих пор в точности не знаем. Гибель 14 человек определена документально, но по сведениям, полученным мною уже во время процесса, их погибло значительно больше! Трудность определения числа погибших чинов заключается, во-первых, в том, что «Владимир» не найден; вероятно и даже несомненно, поднятие его, возможно, по мнению специалистов, не выгодно для Русского общества пароходства и торговли; требовать же, чтобы общество поступилось своими выгодами для целей нравственных, для возможности христианского погребения несчастных жертв катастрофы, мы не вправе. Такое требование так же наивно, как наивно требовать от слепого от рождения умения различать цвета. Мы могли — и то только в сентябре месяце — определить число нижних чинов, отправленных по предложениям, но кроме них были и нижние чины, уволенные в запас, которые по нашим военным законам считаются до явки воинскому начальнику на их родине состоящими на военной службе. Погубленные на «Владимире» — жертвы беспорядков Русского общества пароходства и торговли — погибли в цвете лет и сил, оставив родителей без поддержки, жен — вдовами, детей — сиротами. Большинство семей, благодаря тому, что они темные люди, благодаря тому, что войска комплектуются со всех концов нашей необъятной родины, и по сей день не знают о трагической смерти своих кормильцев и поильцев. Поэтому они не могли прийти сюда, не прислали своих поверенных. На меня возложен высоконравственный, хотя и тяжелый долг посильно помочь правосудию найти виновников их погибели и тем дать семействам погибших физическую возможность взыскать с этих виновных хоть тот материальный ущерб, который причинен их безвременной смертью. Имея обвинительный приговор в руках, эти несчастные семьи будут освобождены от непосильного для них доказательства в суде гражданском виновности лиц, преступными действиями коих они овдовели и осиротели.

Я знаю, господа судьи, как вас утомил страшно долго длящийся процесс, но знаю также, что вы выслушаете и мое слово с тем же неослабным вниманием, с которым вы ведете это дело, вниманием, пред которым нельзя не преклониться. 14 осиротевших семей стоят за мной и взывают о правосудии. Они не обманутся в ожиданиях, прося его у вас.

Говоря о виновности, мы стеснены теми рамками, в которые поставлен процесс. Мы вправе говорить о виновности только капитанов Криуна и Пеше и о гражданской ответственности владельцев пароходов «Владимир» и «Колумбия» — Русского общества пароходства и торговли и братьев Банано.

Начну я с первого из них — Криуна. Обвинительная речь господина прокурора и речь моих почтенных товарищей по гражданскому иску установили эту виновность твердо и бесповоротно. Говорить о его невиновности можно только разве потому, что обо всем можно говорить. Но убедиться в его невинности, опровергнуть утверждение, что капитан Криун не принял никаких целесообразных в данных обстоятельствах мер к спасению пассажиров, не может никакой талант, никакое красноречие. Для меня как гражданского истца достаточно обвинения и по второму обвинению, как оно формулировано в обвинительном акте. Я обязан обвинять лишь настолько, насколько это неизбежно для целей нашего гражданского иска. Да и, наконец, разве соответствует размеру вины такой максимум наказания, который может быть вами назначен по тем статьям, по которым капитан Криун предан вашему суду. Повторять все сказанное о виновности капитана Криуна я считаю излишним, мне достаточно поставить подтвердительный бланк на тех векселях и бумагах, которые ему предъявлены предшествовавшими мне ораторами; замечу только одно — непоколебимую уверенность в виновности капитана Криуна я вынес из заключения тех экспертов, которые находили деятельность капитана Криуна безупречной с первого момента, когда он увидел белый топовый огонь приближающегося парохода. Я безусловно верю в беспристрастие экспертизы. Адмирал Кологерас заявил суду, что капитана Криуна он видит во второй раз в жизни, что его заключения — это убеждение его совести. Увлечение, как это уже было правильно замечено, не чуждо и экспертов. Капитан Криун — их собрат по оружию, имевший честь служить в рядах того флота, который составляет нашу справедливую гордость. Во флоте силен дух товарищества, и я понимаю, как страстно хотелось бы его товарищам по оружию видеть его деятельность безупречной. А чего страстно желаешь, тому веришь нередко вопреки очевидности. Это свойство человеческой натуры, и хорошее свойство. Прибавьте к этому, что Криун невольная жертва тех порядков, которые царят в Русском обществе пароходства и торговли, что в самую критическую минуту его позорно покинула большая часть судовой команды, что как-никак, а на его совести лежит смерть сотни людей, что, наконец, свойство, присущее нам, русским людям,— это видеть в виновном несчастного — и нам станет понятен тот угол зрения, под которым взглянули на дело эксперты, оправдывающие Криуна. Они ошибаются, но ошибаются невольно, из чистых побуждений; они дали волю голосу сердца, который заглушил действительность, но истина имеет способность в конце концов торжествовать над увлечением, она подчас жестоко мстит за него. Один из экспертов, если не ошибаюсь, Иванов, чтобы признать действия капитана Криуна правильными, должен был признать, что осмотр пробоины, полученной «Владимиром», мог быть сделан из одного только любопытства. Если к подобным утверждениям приходится прибегать для оправдания капитана Криуна, то каких еще доказательств его виновности можно требовать? Ничего не понимающий в искусстве мореплавания и морской технике, отуманенный сонмом вопросов, столь специальных, что отвечать на них отказался эксперт Туркул, говоря, что это экзамен, я приобрел уверенность в несомненной виновности капитана Криуна, услышав как ответ Иванова, так и удостоверение других экспертов, что Устав Русского общества пароходства и торговли имеет разве только академическое значение и к исполнению отнюдь не обязателен тому, для кого он написан. После этого мне все стало ясно.

Переходя к виновности капитана Пеше, я также не стану повторять тех фактов, на которых весьма подробно останавливался представитель обвинения. Придавая к ним то трогательное согласие, которое проявила в своих показаниях команда «Колумбии», и ту неубедительность доводов, приведенных в его защиту итальянской экспертизой, прекрасной во всем другом, кроме достаточности принятых Пеше мер к спасению пассажиров, я смело думаю, что и виновность Пеше по второму вопросу не нуждается в дальнейших доказательствах. В интересах справедливости позволю себе добавить, что едва ли возможно согласиться с господином прокурором, что гостеприимство, несомненно оказанное Пеше спасенным пассажирам «Владимира», есть обязанность. Такой обязанности для капитанов пароходов, несомненно, не существует, что доказывается тем, что на пароходе «Синеус» ялтинскому исправнику Грекову, бывшему буквально голым, кроме простыни, ничего не дали, и здесь, в Одессе, просьба его, обращенная к агенту Русского общества пароходства и торговли, дать ему что-либо из одежды, чтобы сойти на берег, осталась без ответа, и он в одной простыне и сошел на берег. На мой вопрос по этому предмету капитану Лобачеву он ответил что-то совершенно непонятное. Обращаюсь теперь к гражданским ответчикам и на минуту остановлюсь на 683 ст., которая дает нам право искать убытки, нам причиненные, не только с виновных в совершении преступления, но и с владельцев предприятия, коих агентами состояли обвиняемые. С первого взгляда этот закон кажется, пожалуй, несправедливым, так как по основному уголовному правилу всякий отвечает за самого себя. Но вдумавшись в закон, изображенный в ст. 683, мы увидим, что он и справедлив и гуманен. Правления железных дорог и пароходных обществ, которым мы поневоле должны доверять нашу жизнь и жизнь близких нам лиц, по теории должны принимать все меры к обеспечению жизни и здоровья пассажиров в силу влечения сердца, во имя любви к ближнему, но, к сожалению, законодатель по бывавшим примерам убедился, что сердца у заправителей крупных предприятий не бывает, рассчитывать на их любовь к ближнему весьма неосторожно. И так как государство не может заставить любить ближнего и поступаться в его пользу частью барышей, то оно и создало закон 1879 г., который угрожает имущественной ответственностью за преступления, совершенные его агентами, если от них последовал вред для здоровья или жизни частных лиц. Честь иметь владимирскую команду, умение ее так подобрать должны быть оплачены. Боязнь этой оплаты должна оградить жизнь и здоровье пассажиров, так сказать, заменить сердце у собственных предприятий... Иметь сердце — им непонятно. Эту необходимость — боязнь платы, боязнь убытка — это-то они наверно поймут.

Переходя от этих общих соображений к настоящему делу, не трудно убедиться, что требование убытков с Русского общества пароходства и торговли и закономерно, и безусловно нравственно. Я лично до процесса решил искать виновных. Ознакомившись с процессом, узнав, что такое Русское общества пароходства и торговли, я всецело предъявляю иск к нему. Если Пеше виноват, то Русское общество, предъявившее к братьям Банано иск, получит с них свою часть — нам до их обоюдных расчетов нет дела. Перевозка солдат производилась Русским обществом пароходства и торговли. Все эксперты единогласно говорят, что бегство команды «Владимира» лишило Криуна возможности проявления энергической деятельности для спасения пассажиров. (Энергической — какой злой иронией звучит это слово по отношению к капитану Криуну.) Непринятие мер спасения пассажиров и принятие таковых Лобачевым погубили тех, в интересах семей которых я нахожусь здесь. С ужасом допускаю мысль, что среди них были такие несчастные, которые были, так сказать, двойными жертвами — сначала Криуна, а потом Лобачева. Бедные люди! Как они радовались, видя приближающийся «Синеус»; в отчаянии всему веришь, даже в возможность спасения с помощью агентов Русского общества пароходства и торговли.

Сурков, Матвеев, Криун, Лобачев, Михайлов, Ларин, Дейчман — это агенты Русского общества пароходства и торговли; в сорокалетний период своего существования общество создало владимирскую команду — это яркий результат его организаторской деятельности. Все соображения, высказанные экспертами о невозможности иметь порядочную команду, не применимы, даже если признать их справедливость к Русскому обществу пароходства и торговли. Я понимаю, что от эксперта Туркула бегают матросы. Имея один пароход, он не мог себе приготовить кадры. Иное дело общество. Обладая громадными средствами, общество, если бы желало, если бы оно могло понимать свои нравственные обязанности, несомненно, могло бы образовать кадры для образования матросов и организования обучения пароходных команд. Раз оно этого не сделало, оно должно за это платить. Возражения о недостатке времени для обучения могут оправдывать Криуна, поставленного в невозможность обучения команды Русского общества, но не могут оправдывать Русского общества. Поэтому общество должно заплатить за этот порядок. В заключение добавлю: ваш приговор, правильный и справедливый, не удовлетворит возмущенную общественную совесть мы знаем виновных, но говорить о них мы не вправе».

Последним говорил представитель почтово-телеграфного ведомства, поддерживавший исковые требования представительствуемого им ведомства в сумме около 9 тысяч рублей за утраченную во время крушения «Владимира» почту и деньги, вырученные от продажи марок, и казенное имущество, находившееся в почтовой каюте.

Господа судьи! Являясь представителем материальных интересов Русского общества пароходства и торговли в деле претензий его к Пеше и к собственникам парохода братьям Банано за потопление парохода «Владимир», я, конечно, не сомневался ни на минуту, что мишенью для нападений будет в течение всего процесса это самое общество. Но, признаюсь, я никак не ожидал, чтобы присущее всякому право на иск было опорочиваемо после состоявшегося определения Палаты 16 сентября. Право это зиждется на 6 ст. Устава уголовного судопроизводства, предоставляющей всякому потерпевшему, не являющемуся в деле частным обвинителем, предстать пред уголовным судом в качестве гражданского истца в том случае, когда имущественные права его нарушены преступлением.

Хотя редакция статьи слишком проста и ясна, чтобы подавать повод к различным ее толкованиям, но исключение из этого правила усматривается будто бы в тезисах уголовного кассационного Сената. Ничего подобного высшее судилище не совершало, да и совершить не могло. Несомненно, что те убытки, которые могут явиться результатом деяния, признанного уже преступным, не могут предшествовать судебному приговору. Применяя соображения эти к настоящему случаю, несомненно, что если бы ответственность Русского общества пароходства и торговли ограничивалась претензиями гражданских истцов к Криуну за его преступное деяние, то, конечно, ответственное за него общество не могло бы явиться обвинителем Криуна до объявления обвинительного приговора, когда права общества ограждены законным иском о регрессе. Но в том случае, когда ущерб является несомненным до суда, вопрос о том, вызван ли ущерб преступным деянием, есть вопрос суда, который должен быть при участии лица заинтересованного. Из данных настоящего дела оказывается, что едва ли есть в деле вопрос, более точно разрешаемый, как вопрос об ущербе Русского общества, так как пароход его «Владимир» несомненно погиб.

Считая, таким образом, вопрос о праве исчерпанным, я постараюсь представить суду соображения, приводящие меня к заключению, что право это в данном случае не идеальное только. Для этой цели я должен доказать как то, что в столкновении виноват Пеше, так и то, что Криуном сделано все от него зависящее для избежания такового. Доказательством этих двух положений я и ограничу свои объяснения. Вопрос о том, сколько мужества выразил Криун и его команда при спасении пассажиров и их имущества, не имеет в данном случае для меня никакого значения. Ошибки Криуна могут создать известные гражданские отношения между обществом и пострадавшими. Задача моя несколько осложняется исключительностью настоящего дела: теперь, когда процесс уже близится к концу, самое происшествие на море настолько не установлено, что квалификация действий капитанов оказалась бы преждевременной. Это анормальное явление легко объясняется сущностью самого события. Чем печальнее явление, тем возбужденнее относится к нему общество. Врожденное ему чувство справедливости находит единственное успокоение в возмездии виновникам несчастья. Это симпатичное само по себе чувство ведет, тем не менее, в большинстве случаев к крайне печальным последствиям. Этот быстрый суд крайне неразборчив в расследовании дела. Первая видимая причина оказывается всегда и виновником бедствия. Исторические примеры не нужны, их удобнее черпать из настоящего дела. В 6 ч вечера 27 июня Одесса впервые узнала о случившемся бедствии. 28 июня местная пресса была переполнена сенсационными заметками о происшествии и единодушным приговором обвинен был Пеше. Оно и понятно: русский пароход утонул вследствие удара, нанесенного ему итальянским судном. Причинная связь очевидна, а большего и не надо. Приговор произнесен, а самое происшествие никому еще и не могло быть известно. Суд общественного мнения произнесен был так быстро, что упущено было даже такое простое соображение, как то, что крушение является всегда результатом взаимодействия двух сил (пароходов). Эта ошибка была, впрочем, скоро исправлена. На другой же день обвинены были оба капитана. Целый ряд статей, карающих то одного, то другого, то обоих вместе, очевидно, столь же мало полезен для предстоящего суда, так как и они были писаны лицами, не знавшими действительных обстоятельств дела, в чем некоторые чистосердечно сознавались в конце своих произведений.

Следственная и обвинительная власть, деятельность коих воплотилась в обвинительном акте, оказались не чуждыми того же недостатка. Достаточно сличить прочтенный здесь обвинительный акт с теми обвинительными актами, которые каждодневно читаются на суде, чтобы усмотреть между ними существенное различие. Обвинительные акты являются всегда верною фотографией добытых предварительным следствием данных. Если не всегда приводят они к проектируемым актами результатам, то это объясняется тем, что часто судебное следствие изменяет совершенно характер дела. Бывает и так, что выводы составителей актов не совпадают с выводами судьи. В данном случае обвинительный акт грешит и в описании событий, предшествовавших его составлению. На второй странице акта говорится о том, что итальянский пароход увидел слева по носу белый огонь. Смею уверить, что в данных предварительного следствия никто и никогда подобного указания не делал, а это обстоятельство — кардинальное в деле. Перевернув страницу, мы узнаем из обвинительного акта, что в то время, когда стоявшие борт о борт пароходы давали возможность пассажирам переходить с одного парохода на другой, капитан Криун уговаривал их остаться, говоря, что подходящий «Синеус» спасет пассажиров. Предварительным же следствием установлено, что огонь парохода «Синеус» показался лишь после значительного промежутка времени после того, как «Колумбия» отчалила. Это очевидно простые ошибки — результат поспешной деятельности. Несмотря на полное разногласие показаний обоих преданных суду капитанов, обвинительный акт не подвел итогов своего расследования; он не установил события таким, каким оно ему в то время казалось. Представитель обвинительной власти здесь на суде в своей строго обдуманной речи также не подвел итогов следствия. Он находит возможным обвинять обоих, так сказать, альтернативно, утверждая, что Криун нарушил закон, сделав неправильный поворот влево, при сближении с итальянским пароходом не уменьшив хода и не застопорив машины. Виновность Пеше усматривается в том, что при виде зеленого огня он положил неправильно «право на борт», не уменьшил хода и не застопорил машины. Допуская в угоду обвинительной власти возможность считать при каких бы то ни было обстоятельствах виновными обоих, я никак не допускаю мысли, чтобы суд, на обязанности которого лежит точное применение карательного закона к определенному событию, решился бы согласиться с подобной точкой зрения.

Представители гражданских истцов также мало занялись исследованием события. Им, впрочем, безразлична мера наказания. Им нужно получить удовлетворение за понесенный их верителями от преступления ущерб. Степень вины не играет для них существенной роли. Справедливость требует сказать, что огромное большинство гражданских истцов пытается обвинять Криуна, но, к сожалению, в деле анализа судебного следствия они совершили немногое. Усматривая различие в показаниях русской и итальянской команд, они охотно доверяют последней только потому, что усматривают в показаниях ее больше солидарности, или разрешают вопрос еще проще, говоря, что свято убеждены в том, что суд признает событие таким, как им хочется. Мне кажется, что одною из причин этого одностороннего отношения к делу является исполнение ими их обязанностей. Пред нами стоят два ответчика: с одной стороны, Русское общество пароходства и торговли, а с другой — капитан Пеше с своим пароходом. Первое, по их мнению, ответствует всем своим имуществом (таковы, по их мнению, русские гуманные законы), второй отвечает только кораблем — таковы законы иностранных государств. Несомненно для них одно: как бы велики ни были недостатки Русского общества и его представителей, у него есть одно несомненное достоинство — полная касса. Какими бы, в свою очередь, достоинствами ни обладал итальянский пароход, у него есть один недостаток — ничтожность его стоимости, едва ли могущей вынести ту таможенную пошлину, которою он должен быть оплачен, чтобы стать их собственностью.

Какие причины руководили ими, для меня безразлично, так как, к сожалению, подведение итогов следствия должно лежать на моей обязанности, а только что указанные мною недостатки в их объяснениях лишают меня возможности воспользоваться их способом установления обстоятельств дела. Да я и не решусь просить суд установить событие по показаниям русских свидетелей потому только, что эти показания в моих глазах заслуживают больше доверия, чем показания, для меня неблагоприятные. Я постараюсь установить пред судом картину события так, как оно, по мнению моему, устанавливается всею совокупностью данных, добытых судебным следствием.

В ночь с 26 на 27 июня пароход «Владимир» под командою капитана Криуна шел из Севастополя в Одессу, пройдя траверз Тарханкутского маяка в 5 милях от него. Курс — норд-вест 40°. В 12 часов команда сменилась. На вахте были баковый матрос Сопоцько, помощник капитана Матвеев, подвахтенный Собченко (исполнявший должность боцмана). Рулевые и механики не упоминаются мною потому, что значения для дела они не имеют. В 12 часов 20 минут Сопоцько известил Матвеева о том, что справа по носу виден белый огонь. Матвеев дал об этом знать через Собченко Криуну, который немедленно появился на мостике с биноклем в руках. Усмотрев через 20 минут, что огонь систематически удаляется вправо, но не видя отличительных огней, Криун велел взять немного влево; повернули на 10 градусов влево, сопровождая маневр двумя свистками. Видя, что огонь становится ярче 8 градусов вправо, Криун велел взять еще немножко левее. Повернули еще на 10 градусов, сопровождая и этот поворот двумя свистками. Обстоятельства эти едва ли могут подлежать какому-либо сомнению: они устанавливаются целым рядом свидетельских показаний. Кроме единогласного показания команды, совершенно согласного с показанием, данным на предварительном следствии, обстоятельства эти в разных моментах находят себе подтверждение и в совершенно посторонних свидетелях. То обстоятельство, что Криун ни на минуту не спускался вниз, удостоверяется, между прочим, и свидетельницею Ковалевой, находившейся в течение всего времени на палубе. Указанный командой курс устанавливается и тем соображением, подтвержденным всеми экспертами, что это тот нормальный курс, которым каждодневно совершает свои рейсы Русское общество начиная с 1856 г. Незначительные уклонения от курса вызываются иногда состоянием погоды, заставляющей в некоторых случаях отступать от обычного направления, чего, впрочем, при состоянии погоды в эту злосчастную ночь не было. Свистки устанавливаются как командой парохода, так и совершенно посторонними свидетелями. Вызванные гражданскими истцами свидетели, из коих некоторые даже не допрошены на предварительном следствии, как Шнейдеров, Тарапанов, Ковалева (гражданская истица) и др., с точностью установили факт подачи свистков. Правда, что существует и противопоказание: свидетель Черномордик прежде услышал один свисток с итальянского парохода, а потом два свистка «Владимира». Но я не решусь вменить в вину Черномордику несомненную неправильность его показания. Этот впервые появившийся на судебном следствии свидетель понес столько горя, что неудивительно, если он и смотрел на происходящее ненадлежащими глазами: его били, он и под винтом «Колумбии» побывал, да и не обязан же он с точностью блюсти за свистками. Едва ли при этих условиях и свистки будут заподозрены судом.

Посмотрим, что делается на итальянском пароходе. Но тут уж придется устанавливать картину события суду. Я представлю те данные, в силу которых я составил об этом свое мнение. На предварительном следствии, которое было восстановлено на суде в этой его части, подсудимый Пеше сказал, что на вахте кроме него находились Рицо, рулевой Джуфре и матрос на мостике Коланджо. Теперь он заявил, что его, Пеше, не было, он отдыхал в каюте. На предварительном следствии рулевой Джуфре показал, что в 12 часов 5 минут он усмотрел белый огонь, о чем и дал знать вахтенному помощнику Рицо, который велел повернуть на 1 румб вправо, что он и исполнил, а матрос Коланджо на том же предварительном следствии сказал, что увидел белый огонь, но никаких сообщений по этому поводу не делал. Здесь, на суде, они обменялись ролями: Коланджо, увидев белый огонь, сообщил об этом вахтенному помощнику, а рулевой Джуфре показал, что об этом огне он узнал от Коланджо, о чем и сообщил вахтенному помощнику. Итак, сомнения в том, что каждый из них говорил неправду, быть не может. Вопрос о том, когда кто из них говорил правду, да и говорил ли ее когда-нибудь есть вопрос, подлежащий решению суда. Я думаю, что из двух показаний Рицо ближе к действительности последнее его показание. Не сомневаясь ни на минуту, что и первое показание всей команды было результатом предварительного их совещания, я думаю, что прежнее утверждение Пеше о его наблюдении за пароходом под мостиком — чистый вымысел. В этом меня убеждает и тот инцидент, который имел место в первый день судебного следствия. Убежденные в том, что Пеше раздетый мог появиться только в критическую минуту, защитники Криуна пытались установить путем допроса свидетелей отсутствие обычного костюма на Пеше. Пеше сам и в лице своего поверенного старался, в свою очередь, убедить суд в том, что свидетели приняли его парусинный костюм за нижнее белье. Скоро, впрочем, обстоятельства заставили их отказаться от этой попытки. Если бы Пеше не думал настаивать на своем бодрствовании, то вопрос о том, во что он был одет, когда спал, оказался бы вопросом для дела совершенно безразличным.

Таким образом, приходим к заключению, что у итальянцев никого, кроме Рицо, на вахте и не было и, следовательно, огни и маневры «Владимира» остались незамеченными. Криуну, между прочим, ставилось в упрек, будто он хотел «проскочить» перед носом «Колумбии». Достаточно посмотреть на Криуна, этого спокойного, скромного русского человека в почтенном возрасте и сравнить его с молодым, бойким и смелым Рицо, чтобы понять, что если кто-нибудь из них способен на удаль, в данном случае безрассудную даже, то во всяком случае не Криун.

Из показаний Джуфре и Коланджо я отдаю преимущество показаниям, данным на предварительном следствии. Хотя и те показания, как было замечено выше, были уже результатом предварительного соглашения, но, давая их на следующий день после катастрофы, они не могли предвидеть еще всех последствий каждого их, по-видимому, ничтожного для дела деяния. Да и какая надобность была Коланджо на предварительном следствии отвечать на предложенный ему вопрос о данном Рицо приказании повернуть направо, что он такого не видел и о таковом не знал, если бы в действительности поворот этот, как он показывал на суде, был ему известен.

Итак, подводя итоги только что сказанному, оказывается: на пароходе «Владимир» 4 человека следят за происходящим на море, капитан не отводит от глаз бинокля; на итальянском пароходе находившиеся будто бы на нем лица, если суд даст в этом отношении веру их показаниям, или спят, или развлекаются так, что ничего не видят и не слышат. И в этом существенном для меня отношении суд при всей своей снисходительности к итальянским показаниям не может стать на иную точку зрения, так как несомненно, что в свистках, правильных или неправильных, на русском пароходе недостатка не было. Криуну ставят, между прочим, в вину частые и непоследовательные свистки, а вышеупомянутые свидетели словно сговорились, чтобы ни одного свистка не слышать. Первоначальный огонь «Владимира» был впервые усмотрен рулевым, который мог только случайно заметить его, так как на обязанности его лежало наблюдение за компасом. Коланджо, стоявший специально для того, чтобы наблюдать за огнями, только через 4 месяца после наблюдения впервые сообщил нам о том, что он ответил как следует об усмотренном им по носу огне. Пеше же спокойно сидит в своей каюте.

Все это меня приводит к заключению, что и в этой, несомненно, верной картине пока еще счастливого плавания кроются задатки вскоре последовавшего несчастья.

Переходя к дальнейшему исследованию данных, добытых на судебном следствии, оказывается, что Криун рисует событие так: Криун говорит, что, пройдя очень небольшое пространство курсом норд-вест 60°, он увидел справа от себя, саженях в 300—400, корпус парохода, причем видел все мачты его и трубу в растворе позади топового огня. Таким образом, для него стало несомненно, что виденный им пароход шел в отношении его встречно-параллельным курсом. Он, по существующему у моряков обычаю, желая обратить внимание команды, дал несколько свистков и, спокойно продолжая курс, пошел проверять компас. Вдруг Матвеев сообщает ему о повороте встречного парохода ввиду показавшегося ясно красного огня. Быстро взглянув направо, Криун видит на расстоянии 50 сажень несущийся на него пароход, бушприт которого уже над кормой «Владимира». Едва он успел крикнуть «берегись» и «лево на борт», как последовал роковой удар.

По показаниям же итальянской команды оказывается, что соответствующее этому времени плавание было таково. После оконченного ими уже в 12 часов 10 минут поворота они перевели «Владимира» с правой стороны от себя на левую, причем увидели его красный огонь. После виденного ими красного огня глазам их представился зеленый огонь. Увидя этот зеленый огонь, Рицо тотчас же сообщил, что встречный пароход сделал неправильный маневр. Успокаивая себя тем, что маневр этот будет, вероятно, исправлен, он некоторое время (по предварительному следствию — от 5 до 7 минут, теперь время определить отказался) продолжал свой путь, после чего повернул право на борт. Из этого разноречия суд должен установить по своему усмотрению, что было в действительности, т. е. кто у кого шел по правую руку. Для этой цели суду, конечно, безразлично то мнение, к которому пришел я, представитель Русского общества. Я считаю себя вправе настаивать перед судом лишь о том, чтобы так или иначе им были подведены этому существенному в деле вопросу итоги. Делаю это в полной уверенности успеть, потому что из судебного следствия я впервые убедился в том, что один суд в этом отношении разделяет мои воззрения на судебные функции. Кроме свидетельских показаний, я должен пытаться найти какие-нибудь данные в пользу одного или другого предположения. Здесь на суде неоднократно говорилось о том, что поворот вправо итальянского парохода так же, как и поворот влево русского, если таковой был сделан, при условиях, подтверждавшихся итальянцами, есть маневр сумасшедший. Если суд, соглашаясь с этим, станет отыскивать этого сумасшедшего по производимому на суде впечатлению, я боюсь, что суждение будет не в пользу Криуна. Но я прошу не забывать одного: подавленное состояние Криуна — результат, а не причина несчастного события. Современное психическое состояние обоих капитанов легко объясняется различием их характеров и национальностей. Криун — пожилой, осторожный, задумчивый, смиренный. Рицо — молодой, энергичный итальянец. Поклонник силы во всех ее проявлениях, я любовался им вплоть до того момента, пока он не проявил своих свойств на суде в следующем памятном суду инциденте. Являясь впервые перед судом чужого государства, он резко отвечал суду на все предлагаемые ему вопросы, что он брал вправо, потому что повороты вправо во всех случаях признаются правильными, что даже Матвеев, очутившись на итальянском пароходе, дружески потрепав его, или Пеше, по плечу, стал ругать своего капитана, причем свидетель употреблял такие выученные им тут, в России, выражения, от которых и нам становилось жутко. Впрочем, я думаю, что и суд не считает ни одного из них сумасшедшим, иначе Криун не занимал бы места на скамье подсудимых. Да, кстати, и не нужно прибегать к такой резкой гипотезе, чтобы найти причину поворота и при отсутствии сумасшествия капитанов. Не отличаясь богатством воображения, я решусь высказать идеально более скромные предположения. На «Колумбии», как говорилось здесь на судебном следствии, никто не видел зеленого огня; только после столкновения свидетель Тиль упомянул о том, что им был усмотрен зеленый огонь. К сожалению, я бессилен установить существование бортовых огней; если бы я мог их представить, положение Криуна от этого значительно бы выиграло. Не думал ли командующий «Колумбией» успеть воспользоваться своим красным огнем для того, чтобы, показав его, с помощью встречного капитана благополучно разойтись? Не спала ли итальянская команда и не спросонья ли после резких свистков «Владимира» был совершен неудачный поворот? Не мнением ли итальянских моряков вообще, выразившимся в экспертизе итальянцев, может быть объяснен этот маневр? Восстанавливаю перед судом их решительное слово.

Повороты вправо всегда оправдываются и законом, и морской практикой. Давший себя разбить в правый борт, несомненно, виноват. Мне могли бы возразить на это, что и итальянский командир мог бы подвергаться риску быть разбитым, но это возражение едва ли выдерживает критику. Боязнь и предусмотрительность — свойства чисто индивидуальные, да и едва ли храброму Рицо были основания к опасению. Несчастья при столкновении с людьми на пароходе — исключительный случай. Их не боятся и более робкие люди, тем более, что итальянский пароход довольно благоприятно был обставлен в этом отношении. Пассажиров у него не было, одна команда — 28 человек, а спасательный плот и шлюпки налицо. Если прибавить к этому те прекрасные пояса фабрики Джона Буля, о которых так много говорил присяжный поверенный Холева, то опасность за людей сведется к нулю. А застрахованный пароход приносит ущерб только страховой компании, а не доверившим свои интересы господам Пеше и Рицо собственникам его. Итальянские эксперты сказали, между прочим, что закон не предусматривает возможности таких поворотов, которые можно назвать разбойничьими. Я и не решался предполагать возможным поворот такого качества, но до тех пор только, пока тот же обвинитель Криуна г. Холева, не рассказал нам о каком-то столкновении итальянского парохода с русским, когда посторонние эксперты в лице швейцарских адмиралов высказались по отношению к итальянскому капитану в весьма близко подходящем к разбою смысле.

Если бы суд, благодаря свойственному каждому судье критицизму, затруднился и при этих данных установить подлежащее установлению неизвестное событие, я решаюсь предложить следующий способ: отбросим в сторону все не вполне известное, остановимся на тех моментах в деле, которые не подлежат сомнению. Моменты эти: каждый из пароходов увидел друг друга справа по носу, пароход «Владимир» получил удар в правый борт при полном повороте его влево. Пусть суд решит, кто кого догонял, кто от кого уклонялся. Все сказанное мною приводит меня к заключению, которое, надеюсь, разделит и суд, что катастрофа произошла так:

Криун, увидя справа по носу белый огонь, 20 минут следил за ним, делая всевозможные предположения. Через 20 минут тщательного наблюдения, убедившись в том, что белый огонь приближался к нему, отходил от него вправо, дал два поворота влево. Капитан же Пеше в это время спал в своей каюте. Рицо, увидя вправо от себя зеленый огонь, положил право на борт, а капитан Пеше спал в своей каюте. Только тогда, когда раздался тот протяжный свисток «Колумбии», который, конечно, никогда не изгладится из памяти слышавших его, Пеше проснулся, влетел на мостик, схватил за руку Рицо, стоявшего у руля, скомандовал «стоп машина, полный задний ход». Но поздно: терпеливая машина «Колумбии», долго ожидавшая распоряжений опытного капитана, не послушала его поздней команды. Со стихийной силой устремилась она на правый борт «Владимира», разрушая снасти. Тут-то и настала та страшная катастрофа, от одного воспоминания о которой всем становится жутко. Вынести этот момент во всей его реальной истине не могли нервы старого капитана: Пеше бежал так, что все происходившее на «Владимире» могло быть доступно только сверхъестественному зрению свидетеля Черномордика. Но у него и сила нервов пропорциональна силе зрения.

Затем наступает момент, следующий за катастрофой, и объяснения по нем будут давать другие представители Русского общества. Я перейду к оценке деятельности обоих капитанов, считая, что и суд придет к тому же заключению в отношении фактической стороны.

Существеннейшим вопросом, подлежащим установлению суда, является вопрос о том, каковы были их курсы до преступного поворота. Только ответив на него, можно прийти к правильному заключению о том, какою из статей международного права должны бы были руководствоваться капитаны. Вопрос этот легко разрешается как сделанными уже чертежами, так и чертежами, которые не откажется сделать и сам суд, чтобы достигнуть истины. Двух ответов быть не может. Если принять курс «Владимира» норд-вест 40,5 миль от траверза Тарханкута, курс «Колумбии» зюд-ост 39,12 миль от Тендры — это встречные параллельные курсы, параллельные в смысле морской техники, так как в практике плавания обоих пароходов они никак встретиться не могли.

Приступая к анализу действий капитанов, мы имеем в своем распоряжении экспертизу и торговый устав с его законоположениями.

В течение целого процесса мы постоянно слышали о том, что поворачивающий вправо чуть ли не всегда прав. Заключение русских экспертов о том, что, видя зеленый огонь, Риццо не должен был поворачивать, встретило возражение не только итальянских экспертов, но и всех гражданских истцов, причем оно строилось ими на параграфах 15 и 18 Правил.

Теперь, господа судьи, подобно красноречивому итальянскому эксперту, я окончу в той форме мои объяснения, в какой тот ее начал. Господа судьи! Если бы вас спрашивали о том, не нужно ли изменить существующий закон, я охотно воспользовался бы советом почтенного эксперта и готов был бы согласиться с ним, что, может быть, и полезно создать закон, который, не затрудняя вас, давал бы право всегда поворачивать вправо. Может быть, столь же необходим для избежания столкновений и такой закон, который, не затрудняя вас, давал бы вам право решить дело быстро, т. е. удостовериться, в правый ли борт получена авария, и сказать: правый борт всегда бить можно. Но, господа судьи, вы призваны сюда, чтобы применить уже существующий закон к делу, а при этих условиях вы лишены возможности оказать желанное всеми нами гостеприимство мнениям гг. итальянских экспертов.

Господа судьи! У нас часто за самыми скромными интересами кроются элементы истины. Являясь здесь как гражданский истец, я преследую самые ничтожные коммерческие цели. Но приговора вашего ждем не только мы, заинтересована вся Россия, а с каким нетерпением ждут его те посвятившие себя морскому делу труженики, которые ночи простаивают на ветре и холоде, чтобы выяснить себе значение светящейся на море точки. Труд этот может увенчаться успехом лишь тогда, когда точки эти будут тем всем понятным воляпюком, которым свободно обменяются все национальности. Огонь на море тогда только станет предметом, достойным наблюдения, когда каждый моряк будет твердо уверен в том, что огонек — признак судна, управляемого, в свою очередь, опытным шкипером, сознающим, что судно дано ему не с той целью, чтобы служить ему убаюкивающим ложем отдохновения и орудием для морских упражнений тем неопытным морякам или матросам, которые управляются так, что невольно приходит в голову, не приняли ли они топовый огонь за звезду Вифлеема, а себя за волхов, руководящих иудеями.

Господа судьи! Общественное значение и интерес процесса о гибели «Владимира» выходит далеко за тесные пределы этой судебной залы. Картина исследуемого нами события так глубока по своему содержанию и так печальна по последствиям, что да позволено мне будет хотя на минуту забыть о тех практических целях, которые преследует каждая из сторон в настоящем процессе. Вам предстоит нелегкая и притом не механическая, а чисто творческая работа: воссоздать эту картину именно в том виде, в каком она отвечает действительным, а не воображаемым обстоятельствам дела. Здесь немало было употреблено усилий на то, чтобы грубыми мазками вместо красок и ложным освещением представить вам иллюзию истины, но не саму истину. Это была какая-то торопливая и грубая работа импрессионистов, не желавших считаться ни с натурой, ни с сочетанием красок, ни с той житейской бытовой правдой, которую открыло нам судебное следствие. Заботились только о грубых эффектах, о первых впечатлениях, рассчитанных на вашу восприимчивость. Не в такой судебной работе хотелось бы мне явиться в настоящую минуту вашим посильным сотрудником. Рассвет, опоздавший осветить место печальной катастрофы 27 июня, конечно, навсегда останется кровавым в нашем воображении; бездна, жадно поглотившая в короткий миг между утром и ночью столько человеческих жертв, навсегда останется неизменно холодной и мрачной. Но ведь не этой потрясающей, но, к сожалению, безмолвной картины ждет от вас в настоящую минуту вся Россия, не к ней направлены теперь усилия вашего судейского разума и вашей взбаламученной судейской совести. Нам нужна картина, нестесненная никакими искусственными рамками, полная бытового правдивого содержания и правосудного освещения.

Обращаясь к материалу, данному предварительным следствием, защитник находит его недостаточным, чересчур эскизным, вследствие чрезмерной спешности, с какой производилось следствие. Не расследован такой важный вопрос, как-то: были ли закрыты иллюминаторы на «Владимире» или нет; не проверено, что было сделано во время катастрофы в машинной части, не допрошен старший механик Зданкевич.

Защитник не считает возможным винить Криуна за дурные качества команды; Русское общество пароходства и торговли имело возможность лучшим обеспечением привлечь на свою службу и лучших людей. То же следует сказать и о снабжении пароходов. Последнее составляет обязанность управления Русского общества пароходства и торговли, а не капитанов.

Остановившись затем на гражданских истцах, явившихся по настоящему делу, г. Карабчевский указывает на то обстоятельство, что они направляют свое обвинение исключительно на Криуна, оправдывая Пеше, и это потому, что за спиной Криуна миллионы Русского общества пароходства и торговли. Едва ли это сообразно со справедливостью.

После этих предварительных соображений защитник перешел к разбору обвинения, предъявленного к Криуну по 1466 ст. Уложения о наказаниях. «Чтобы признать по этому пункту Криуна виновным, суду предстоит указать в своем приговоре, какие именно постановления закона или обязательные технические правила мореплавания им нарушены. Обвинение утверждает, что эти нарушения заключаются в несоблюдении им правил и предосторожностей, предусмотренных 15 и 18 статьями Международного положения об управлении паровыми судами. Да не покажется вам это парадоксом: это первое обвинение для настоящего моряка, пожалуй, тяжелее второго. Там пойдет речь об административных и общечеловеческих его талантах и способностях. Здесь задета специально морская его честь. Все специалисты немного односторонни, но в этой односторонности их сила. Чтобы показать вам, что в лице обвиняемого вы имеете дело с настоящим моряком, а не моряком только по названию, представлю вам его биографию. Штурман по специальному образованию, служа в Черноморском флоте, он сделал множество кампаний. Плавал за границей, доплывал до Японии и Китая и избороздил Черное море вдоль и поперек. Скромный труженик, без покровителей и протекции, он обязан лично своему усердию и исполнительности переводом из штурманов лейтенантом во флот. Это всегда считалось почетным отличием. В общей сложности, в военном флоте он прослужил более 25 лет. Уже будучи капитан-лейтенантом, он перешел на службу в Русское общество пароходства и торговли. И здесь не сразу он занял видное место капитана пассажирского парохода. Никакая бабушка ему не ворожила. Некоторое время он плавал помощником, наконец, стал и капитаном. В течение 8 лет в командовании его перебывало до 16 пароходов буксирных, товарных, пассажирских, и, слава Богу, не приключалось никаких аварий. Поэтому, говоря о нем как о капитане, я вправе утверждать, что это дельный, образованный и опытный моряк. Его ценз как капитана выше всяких споров и сомнений. В чем же он погрешил как моряк в данном случае и погрешил ли действительно? Суд призывал к себе на помощь моряков-экспертов».

Останавливаясь на оценке их показаний, защитник указывает на разделение мнений, происшедшее среди экспертов разных национальностей. Но это явление, разумеется, случайное. Господа итальянские эксперты, приглашенные защитой Пеше, вопреки всем свидетельствам и данным следствия доверяют исключительно только объяснениям Пеше и Рицо. Оставаясь на этой почве, они и приходят к выводу о виновности Криуна и полной невиновности Пеше. До известной степени оно понятно. С самого начала они доверились Пеше и не могут отступиться от того положения, что каждое сказанное им слово — сама истина. В течение долгого процесса мы имели, однако же, многократные случаи убедиться в противном. Их экспертиза — талантливый и даже весьма ценный научный трактат, но, к сожалению, он отправляется от неверных фактических данных. По вопросу о столкновении он исходит из положения, что Рицо со своего левого борта видел красный огонь «Владимира» и лишь затем уже на весьма малое и притом неопределенное время увидел зеленый огонь. Между тем это не так; в действительности Рицо ни на одну секунду не видел красного огня «Владимира», а зеленый видел, и притом, со своего правого борта не менее 5—7 минут. Минуя итальянцев, русская экспертиза раскололась на две неравные части. Русские моряки огромным своим большинством, с адмиралом Кологерасом во главе, пришли к единогласному заключению, что действия Криуна по управлению пароходом безусловно правильны от начала до конца. Намеки на то, что это будто бы «товарищеская экспертиза», взявшаяся во что бы то ни стало обелить Криуна, едва ли заслуживают вашего внимания. Во-первых, все эти лица отнюдь не «товарищи» Криуну, они стоят гораздо выше его и по своему положению, и по служебной иерархии. Во-вторых, из числа этих экспертов четверо вызваны не по настоянию защиты, а напротив, по требованию господина прокурора. Стало быть, говорить о «дружбе» и «товариществе» неуместно. Защищать в лице г. Криуна «честь» военного флота экспертам также не предстояло надобности. Криун давно в отставке, и каковы бы ни были дефекты его капитанского ценза, это нималым образом не могло отразиться на нравственных интересах военных моряков; в качестве такового Криун никогда самостоятельным командиром судна не состоял. Итак, заключение этой группы экспертов стоит вне всяких подозрений. По существу своему оно представляется в высшей степени ценным, так как логически последовательно следит за каждым шагом, за каждым действием Криуна и приходит к заключению, что, находясь в положении командира «Владимира» в злополучную ночь столкновения, никто из них не поступил бы иначе. Особняком стоит эксперт Ирецкий. Сущность его заключения сводится к следующему: грубо неправ Рицо, положивший «право на борт», это движение вызвало всю катастрофу, но попутно он не одобряет и Криуна, изыскивая моменты, в которые, по его мнению, тот должен был и застопорить машину, и даже дать задний ход. При оценке фактического материала мы еще увидим, насколько прав эксперт в этих своих последних выводах, но для нас важно пока то, что и этот эксперт, которого уже совсем невозможно заподозрить в мирволении к Криуну, приходит к одному мнению со всеми остальными русскими экспертами. Он также находит, что основанием, так сказать, решающим моментом столкновения является поворот Рицо направо, когда был виден зеленый огонь «Владимира». И этот поворот вместе с другими экспертами он признает безумным и ужасным по своим последствиям. Итальянские эксперты, не отрицая некоторой рискованности маневра, но признавая его как бы вынужденным неправильными маневрами «Владимира», весьма прозрачно дают нам при этом понять и свою отправную точку зрения: «Бей в правый борт — и никогда в ответе не будешь», как бы грубо, согласно простонародному морскому выражению, резюмируют они сущность положения, изложенного будто бы в 15 ст. Правил. И у нас среди моряков известно выражение «разбить судно на законном основании». Вот здесь, собственно, гг. судьи, и должна наступить наша работа — работа юристов. Действительно ли это «законные основания» и правильно ли большинство грубых противников-моряков толкует положение ст. 15? Защитник доказывает, что этой статьей вовсе не устанавливается принципа обязательного праводержания, к которому так льнет морская практика и который представителями гражданского иска сводится даже к простейшей формуле извозчичьего правила: «Знай свою правую руку — и ты моряк». Повороты направо установлены лишь в точно определенных случаях, а не навсегда.

Обращаясь к фактам, защитник раньше всего останавливается на вопросе: были ли на «Колумбии» бортовые огни? Их не было. Невозможно даже допустить, чтобы Криун и его команда условились показывать иначе, чем было в действительности. На «Владимире» было много пассажиров, и каждый мог явиться случайным свидетелем, видевшим огни. Иное дело на «Колумбии»: там все была своя семья. Капитан мирно почивал, вахта велась небрежно, и отсутствие фонарей на 5—10 минут в то время, как их спросонок оправлял старый фонарщик Руссо,— явление возможное. Их именно и кинулись оправлять, когда заслышали свистки с «Владимира», и это было за несколько минут до столкновения. Но в интересах Криуна не важно даже, чтобы этих цветных огней не было; вовсе, напротив, было бы лучше, если бы с точностью могло быть доказано, что они были. Тогда сами собой упразднились бы некоторые старые вопросы: мог ли двигаться Криун, ориентируясь по одному белому огню, который наблюдал в течение 20 минут, и т. п., и, стало быть, бесспорность соблюдения им всех предписанных законом правил была бы очевидна.

Если проверить курсы, по которым, бесспорно, двигались оба судна, будет ясно одно: «Владимир» все время видел «Колумбию» справа, и, в свою очередь, «Колумбия» ни на секунду не могла видеть красного огня «Владимира». А если это так, все повороты влево Криуна правильны безусловно и к столкновению не вели. Стоило Рицо только продолжать свой курс, и пароходы разошлись бы правыми бортами в расстоянии 150—200 сажен. Разверните дуги циркуляции обоих пароходов, комбинируя их по расчету времени, когда Рицо говорил «право на борт», как остроумно предложил нам это эксперт Ирецкий, и вы убедитесь, что до этого злосчастного поворота ни малейшей опасности столкновения судам еще не угрожало. За каких-нибудь минуты две до столкновения Криун еще видел мачты, в растворе трубу и вправо от нее свет топового огня. Суда разошлись бы правыми бортами, как этого вполне законно ожидал Криун. Теперь взглянем, чем же оправдывается злополучный поворот «право на борт» «Колумбии». Ни Рицо, ни Пеше не отрицают, что в общей сложности ими обоими был видим один зеленый огонь «Владимира» в течение не менее 5—7 минут. Это бесспорно установлено. Чего же Рицо ждал все это время? По его словам, он ждал исправления встречным судном, как он здесь выражался, своего «фальшивого маневра». Сообразим, однако. При встречной скорости обоих пароходов в час 20 миль и законном пределе видимости отличительных огней в 2 мили, на эти 2 мили проходит 6 минут. Как же он вправе был ждать 7 минут, когда сам здравый смысл не дает более 6 минут, до истечения которых всякий маневр, имеющий в виду «встречу», должен быть полностью исполнен. На этом ловится сам Рицо. Его «право на борт» было, очевидно, не сознательным и своевременным, как он утверждает, маневром, а лишь отчаянным решением застигнутого врасплох, быть может, только что выскочившего на площадку вахтенного. Недаром Пеше, разбуженный свистком, схватился за штурвал, как бы желая остановить маневр безумца. Но было уже поздно. Оставалось только дать задний ход. Я думаю, господа судьи, с этим «право на борт» можно покончить. Все нам доказывает бесповоротно, что в нем узел и развязка столкновений. Но если это так, то в чем же, собственно, можно винить Криуна? Говорят, он не исполнил требования ст. 18 Правил, не застопорил машины, не дал заднего хода. Но когда? Когда «Колумбия» своим правым бортом была справа от «Владимира» и притом в расстоянии 200—300 саженей, еще никакой опасности не было. Пароходы расходились. Опасность явилась только тогда, когда после знаменитого «право на борт» появился впервые красный огонь на «Колумбии» и его увидели на «Владимире». Но тогда уже было поздно. Это было за 30—40 секунд до столкновения. Большинство экспертов одобряют Криуна за то, что в эту последнюю минуту, не уменьшая хода, он скомандовал лево на борт. Уменьши он ход, не сворачивая влево, «Колумбия» могла бы пополам перерезать «Владимира» и последствия столкновения были бы еще ужаснее. Теперь, чтобы покончить с этим обвинением, позвольте только в двух словах сделать характеристику Рицо как моряка. Об особой морской его опытности говорить не приходится, ему всего 26 лет. Что же касается его теоретических идей по части мореплавания, то он успел их выложить перед нами. Их немного: 1-я — «всегда направо», все прочее не есть морской маневр, и еще 2-я — «стоп машина» только тогда, когда увидишь камень или мель! Если принять при этом во внимание, что первое время огонь «Владимира» он принимал за береговой, то вы согласитесь, что багаж его познаний невелик. Пеше нам обещал представить аттестат Рицо на шкипера дальнего плавания, но так и не представил. Мы вынуждены выдать ему взамен наш собственный аттестат.

Если эту характеристику сопоставить с его действиями, будет ясно, кто «резал нос», будет также ясно, кто и кого разбил по всем морским правилам злополучного «праводержания».

Перехожу к оценке фактов, приводимых моими противниками в доказательство преступной бездеятельности Криуна. Здесь было провозглашено: «Капитан не должен теряться, кто растерялся, тот не капитан!» Положение, по-видимому, бесспорное, а между тем оно звучало фразой. Поясню мою мысль примером из области, нам близкой. Устав уголовного судопроизводства знает такое положение: прокурор не должен увлекаться, он не должен ни преувеличивать значения обвинения, ни сгущать краски в оценке фактов и улик. Но в какой мере? Разумеется, не в пределах того живого и страстного проявления человеческой натуры, которое более или менее свойственно всем, без которого невозможно себе даже представить человека. Некоторые из экспертов на вопросы, обращенные к ним по этому поводу, заявили: капитан не машина, и в пределах того тягостного и исключительного положения, в котором находился капитан Криун, он, со своей стороны, сделал все возможное. Думаю, что это и есть та точка зрения, с которой только и возможна оценка его деятельности после катастрофы.

Здесь выражались сомнения, царила ли паника на пароходе «Владимир» после столкновения, велики ли были ее размеры и как долго она продолжалась. Всякие теоретические соображения по этому предмету были бы бесцельны. Надо испытать самому весь этот ужас, надо видеть своими глазами что-нибудь похожее, чтобы судить об этом. Разве мы можем дать себе хотя приблизительный отчет в том, что бы произошло, если бы сейчас в этой тесной переполненной зале мы услышали крик отчаяния: «Горим, пожар!» Кто бы и, во всяком случае, многие ли из нас взяли бы на себя капитанскую роль: ни на секунду не потеряться? По счастью, не выходя из рамок этого же дела, мы можем провести параллель. Ранее, нежели судить о том, что должно было твориться на «Владимире», взглянем на то, что произошло на «Колумбии» тотчас после столкновения. Вспомните при этом, что этот грузовой пароход был с избытком, по численности команды, снабжен всеми необходимыми спасательными средствами. Там, кроме четырех больших и хорошо снабженных шлюпок, был еще спасательный плот, могущий держать на воде одновременно всю команду. Что же происходит на «Колумбии»? Удар, по отзыву итальянской команды, был почувствован даже не особенно сильно; спящих разбудил не столько треск удара, сколько голос капитана. Голос этот в первую же секунду уже отчаянно кричал: «Мы гибнем, дети! Ищите спасения в шлюпках!» По отзыву некоторых пассажиров «Владимира», в первую же минуту перескочивших на «Колумбию», на палубе ее царил мрак и невообразимый хаос. Матросы, оторопелые, испуганные, бесцельно бегали по палубе, не отвечая на вопросы; каждый из них взывал к своей Мадонне и громко молился Богу. Двое итальянцев, обезумев от страха, перескочили на «Владимир». Сам Пеше, этот старый «морской волк», неодетый, в туфлях, с непокрытой головой метался из стороны в сторону и торопил своих бравых «деток»: спасайтесь, спасайтесь! Ни о чем ином в такую минуту он и не думал, хотя, конечно, будь он хладнокровен, его опытность подсказала бы ему, что носовой удар сам по себе редко гибелен для судна, во всяком случае, всегда и безусловно менее гибелен, нежели боковой удар, нанесенный «Владимиру». Лишь спустя минут 10—15, когда были осмотрены все трюмы и безопасность «Колумбии» стала очевидной, на ней мало-помалу успокоились.

Теперь перешагнем опять на «Владимир». По единогласному свидетельству большинства пассажиров, удар раздался сильный, некоторых выбросило из коек, потом еще раздался треск, как будто ломало крепкий лед. Все вскочили в ужасе. Не считая команды, все 200 пассажиров, теснясь по лестницам и трапам, разом ринулись на палубу. В машинном отделение уже хлестала сбивавшая с ног машинную команду вода, и электричество погасло. Предоставляю вам судить, господа судьи, об этой минуте ужаса, заставившего всех затаить на секунду дыхание. О ней едва ли могут дать нам хотя бы приблизительное понятие все декоративные успехи сценического воспроизведения сказочного момента из оперы «Руслан и Людмила».

Что же делал и где находился в эту минуту Криун? Катастрофа застала его на капитанском мостике, том самом мостике, в который врезался и снес его до половины бушприт парохода «Колумбии». Он нашелся еще крикнуть помощнику Матвееву: «Берегитесь!» — раздался удар, мостик дрогнул, в щепки разбило его правую сторону, но капитан остался на левой, и не далее как через секунду мы слышим уже его первую команду: «стоп машина!» Распоряжение это, устранившее возможность взрыва котлов, было отдано каким-то благодетельным инспектором, и это доказывает, что на разрушенной наполовину площадке бодрствовало еще чье-то присутствие духа, чего в эту первую минуту могло и не быть. Где же растерянность в этот первый, самый страшный и роковой момент? В это время, сцепившись, как два врага, «Колумбия» и «Владимир» еще не выпускали друг друга и продолжали катиться по инерции в какой-то общей бесформенной свалке. Раньше чем отделиться «Колумбии» от «Владимира», прошло значительное время, минут 5—6, не менее. Некоторым пассажирам, даже с детьми и багажом, удалось перебраться на борт соседнего парохода. Что мог предпринять Криун в эти первые секунды, пока еще «Колумбия» терлась о его пароход и, отступая, на своем пути сносила все, что оставалось на правом борту: шлюпки, трап, даже шлюпбалки, вырывая их с корнем? Разумеется, ни об осмотре, ни о заделке пробоины тогда не могло быть еще и речи, так как повреждения не были кончены; удары, хотя и более слабые, продолжали еще наноситься. «Задержите пароход»,— крикнул он в эту минуту, оставаясь все еще на своей вышке, откуда было видно ясно, что «Колумбия» пятится и сейчас отойдет прочь. По этой команде на «Колумбию» перескочил Матвеев и кое-кто из матросов, в числе других Собченко и Жиганюк. Было ли законно и было ли целесообразно подобное распоряжение, носило ли оно на себе характер полицейской меры или это был естественный призыв на помощь со стороны погибающего? Судите, как хотите, для дела это безразлично. Видя ясно, куда пришелся удар, Криун не мог не сообразить, что повреждения «Колумбии», по сравнению с повреждениями «Владимира», будут ничтожны и, во всяком случае, не опасны. Распоряжение, стало быть, было целесообразно. Результаты, как увидим ниже, не по его уже вине, оказались сравнительно ничтожными. Однако все же спаслось несколько десятков человек, благодаря тому, что на итальянский пароход перескочил Матвеев и в особенности Собченко и Жиганюк, без энергичного вмешательства которых, быть может, ни одна итальянская шлюпка к «Владимиру» не подошла бы. Начавшееся на «Колумбии» ради собственного спасения от воображаемой опасности спускание шлюпок, как доказало это судебное следствие, тотчас же замерло, как только команда «Колумбии» уверилась в своей безопасности. Подробный анализ эпизода спуска шлюпки Матвеевым при помощи Собченко и главным образом Жиганюка, шлюпки, которая, несомненно, появилась у «Владимира» первой, первая же затем была у места крушения, подобрала Фельдмана и спасла еще до 20 человек пассажиров, обратил на себя ваше особое судейское внимание. Мы столкнулись в этом случае с таким обстоятельством, которое могло повести правосудие к весьма серьезным недоразумениям. Утверждалось, что русские матросы и г. Матвеев лжецы, что они не только не спускали шлюпки, но и не могли ее спустить без помощи итальянцев, ибо ввиду больших размеров шлюпки вывалить ее за борт нельзя иначе, как при дружном усилии 10—12 человек, а грести только двум, как на этом стояли Жиганюк и Собченко, и вовсе невозможно. Мы не знали кому верить. Только случайное обстоятельство разоблачило всю неправду, которую так настойчиво поддерживали и проводили Пеше и Рицо. Во время осмотра парохода «Колумбия», когда предложено было Жиганюку и Собченко и еще троим из команды «Владимира», работавшим тогда вместе с ними, спустить большую шлюпку, Пеше насмешливо покрикивал presto! presto! (живей! живей!). Он продолжал выражать уверенность, что эта большая шлюпка не могла быть ими спущена. Торжество его оказалось, однако, непродолжительным. В 5—6 минут, ко всеобщему удивлению, работа была исполнена: шлюпка оказалась на воде. Никто не подозревал об истинно богатырской силе, которую мог пустить в ход Жиганюк. Бывшие при этом свидетели итальянские матросы не выдержали и крикнули: «bravo marinari!» (браво матросы), а г. Пеше перестал кричать «presto!». О том, как вдвоем те же Жиганюк и Собченко ловко взялись за весла и разогнали тяжелую шлюпку, не стану вам и напоминать.

Если, таким образом, вспомнить систему защиты, принятую Пеше, и ту дисциплину, которая здесь так единодушно и наглядно проявилась в свидетельских показаниях итальянской команды и благодаря которым вся фактическая сторона дела предстала в ложном освещении, не трудно понять, что не перескочи на «Колумбию» горсть русских пассажиров, не раздайся вовремя голос капитана: «Задержите пароход!», пароход удалился бы тихим задним ходом и незаметно скрылся бы в ночной темноте.

Остановившись далее на мнении эксперта Ирецкого, который показал, что пробоину возможно было заделать брезентом, и опровергнув это мнение противоположными соображениям других экспертов, защитник находит, что Криун и не должен был затевать что-либо подобное.

На вопрос господина прокурора, обращенный к одному из экспертов, чего же ждал Криун для спасения пассажиров, эксперт Падалка, не обвинуясь, отвечал: «Ждал “Колумбии”». Он был прав, он должен был ее ждать. В ожидании этой помощи он мог воспользоваться только шлюпками. И вот команда «шлюпки на воду!» раздается, опять-таки, с капитанского мостика. Криун, видевший Суркова, своего старшего помощника, знал, что им «принята» эта команда, так как тот ответил «есть!», что по морской терминологии значит «будет исполнено!» Второму своему помощнику, Фельдману, он приказал готовить трап и подвести к нему пассажиров, причем приказал: «Женщин и детей вперед!» — и от Фельдмана на оба капитанских оклика раздалось: «Есть, есть!» Затем мы знаем, что случилось. После того, как Сурков бежал, никому не сказавшись, с лучшими матросами на «Колумбию» в тузике, не сдав никому надзор за двумя другими шлюпками, поднялся невообразимый хаос, который унять было уже невозможно. Часть команды и пассажиров, каковы Черномордик, поручик Вурдиков, чиновник Поповский, Загордан и многие другие, ринулась в шлюпки, оттесняя женщин и детей. Пошла настоящая свалка: мешали друг другу, лезли через головы и плечи других, так что, например, свидетель Далевский, стоявший поодаль, не решался даже приблизиться, основательно рассуждая, что лучше погибнуть вовсе, нежели спастись искалеченным или искалечив других. Не все, к сожалению, рассуждали так, и большинство представляло из себя озверелую толпу, жившую одной только мыслью, одним инстинктом самосохранения. Шлюпки отвалили, не попадая вовсе к трапу. Две лучшие и самые большие шлюпки были разбиты «Колумбией». Затем ни одна шлюпка более к «Владимиру» не вернулась. Напрасно и толпа, и капитан до хрипоты кричали им вслед: «Шлюпки назад»! Чтобы покончить с вопросом о шлюпках, отвечу на те упреки, которые посылались по адресу Криуна.

Уверяли, что шлюпки спускались долго, между прочим, оттого, что были прикрашены к стойкам, тали будто бы тоже были закрашены и т. п. Шлюпки, действительно, спускались довольно долго, благодаря общей панике, общей свалке, но вовсе не благодаря их закрашению или царившей якобы тьме на пароходе. Иллюминации, когда погасло электричество, конечно, не было, но фонарей 10—15 достаточно освещали пароход. Притом беспрерывно горели фальшфейера, жгли парусину, облитую керосином, и т. п. На кромешную тьму ни в каютах, ни на палубе, во всяком случае, никто не жаловался. Наружные же огни как призывы к помощи давали беспрерывно знать о себе. Вспомните единогласное показание всех свидетелей, наблюдавших погружение «Владимира». Только по огням и знали, что он все еще борется со смертью. Все время на нем вспыхивали огни; это было прерывистое дыхание больного в агонии, оно угасло только вместе с ним. Звонил также все время колокол, призывавший «Колумбию», но из этого ровно ничего не вышло. Звон оказался звоном погребальным. Когда подумаешь при этом, что на подход «Колумбии» вплотную нужны были всего каких-нибудь 5—7 минут и что их не нашлось у Пеше, невольно содрогаешься. Живо встает в моем воображении образ этой словно окаменевшей молодой девушки, вперившей свой задумчивей взгляд на освещенную «Колумбию» и не проронившей ни одного слова — говорю о Шестаковой — и невольно начинает щемить сердце. С ней рядом был ее отец и несколько других спокойных и хладнокровных пассажиров. Я бы назвал их аристократами несчастья, аристократами в лучшем значении слова. Они оставались на корме, все более и более погружавшейся в воду, чувствовали приближение рокового момента, но оставались спокойными. Кувшинов закурил папиросу, он находил, что умереть когда-нибудь надо и что лучшее — «это умереть спокойно». Была ли это эстетическая бравада человека, желавшего «красиво умереть», или действительное спокойствие философа, видевшего близость спасения, для нас безразлично; спокойствие было. Отец успокаивал дочь, а вместе и всех окружающих: «Полно, мы не погибнем, мы не можем гибнуть... так близко «Колумбия», она подойдет!» Увы, она не подошла!..

Здесь возникал вопрос, для чего, с какой целью, собственно, капитан Криун все время оставался на площадке? В этом хотели видеть признак его бездеятельности, не говоря о подозрениях более низменного свойства. Прежде всего надо заметить, что сама катастрофа застигла его на этой площадке. Первую секунду он на ней, так сказать, замер невольно, а затем уже оставался сознательно, так как площадка приходилась ближе всего к баку, где всего более было народа. Именно вокруг этой площадки кишел тот третьеклассный простолюдин, который, заменяя собой охотно матроса, беспрекословно исполнял все работы. Со стороны обвинения, по-видимому, намеренно было обойдено молчанием одно весьма важное обстоятельство. После ухода шлюпок все распоряжения Криуна сосредоточились на том, чтобы собрать возможно большее количество плавучих предметов. Рубились двери, люки, нары, из отделения третьего класса сносились койки. Это была работа нелегкая, требовавшая и указаний и усилий. Все это делалось, как удостоверили нам третьеклассные пассажиры Тиль, Эрнест, Грото-де-Буко, Соханский и другие, по указаниям Криуна. Говорили: зачем он не сбежал с площадки, не стоял у шлюпок, трапа и т. п.? Но такие требовательные, такие непримиримые господа, как Дырдовский и Далевский в придачу с княгиней Бебутовой, пожалуй, обвиняли бы его тогда в другом, более тяжком преступлении, распустив сгоряча молву, что капитан хотел сесть в шлюпку первым. Под влиянием того экстаза, в состоянии которого эти свидетели давали свои показания, всего можно ждать. Ведь утверждал же г. Дырдовский в своем показании, данном на предварительном следствии, будто «Владимир» так и пошел ко дну со шлюпкой на борту, которую будто бы не было никакой физической возможности спустить на воду. От этой басни он должен был здесь отказаться, так как выяснилось, что то был лишь борт разбитой шлюпки. Уверял тот же Дырдовский, что он вместе с другими пассажирами усаживал в шлюпку «детей и женщин»; мы, однако, знаем, сколько их попало в шлюпку. Воистину трагично положение Криуна перед судом таких господ. Фельдман бегал и суетился — это худо. Криун стоял — худо тоже! Когда Криун узнал, что вся команда разбежалась, когда увидел, что помощь не приходит, роль его как капитана оказалась трагически неблагодарной. Но у него оставалась еще одна задача, одна обязанность. Для функции командира все суживался круг, волны уже набегали и захлестывали корму, для всех надвигалась смерть; он, как солдат, решил, по крайней мере, не покидать своего поста. И в этом личном мужестве никто отказать ему не вправе. В последнюю минуту он думал только о других. На месте крушения, это удостоверяет нам единогласно и команда «Синеуса», и команда «Колумбии», образовался целый плавучий остров. Его создал Криун. Вы можете сделать простой арифметический подсчет спасенных и убедитесь, что 50 — 60 человек спаслись исключительно только благодаря этой разумной мере. Не говоря уже о таких искусных пловцах, как Тиль, который устроился с некоторым комфортом и даже захватил с собой вещи, плавая сперва на люке, потом на двери, масса вовсе не умевших плавать спаслась. Спаслись женщины: г-жи Эрнст, Залевская, Шевалье, Зигомала и много других. Ряд свидетелей, запальчиво изобличавших здесь Криуна в нераспорядительности, забывают, что даже та доска, на которой они спасли свою собственную жизнь, дана им в руки Криуном. Им это не приходит в голову. Да, господа судьи, если Криуну придется замаливать грех смерти, приписываемый ему обвинением, то он во всяком случае может утешить себя мыслью, что 50 человек несомненно уцелело только благодаря его распорядительности. Вспомните показание немногих бывших около него в эту последнюю минуту. Момент общей гибели надвигался, он мог бы считать, что роль его как капитана кончена. Но ранее чем раздался его последний возглас «спасайся кто может!», который освобождал бы его уже от всяких дальнейших обязательств, он еще раз дает команду: «Все на бак, берите вещи и бросайтесь!» И кто его послушал — спасся. Оставшиеся на корме, хотя и бывшие в поясах, Кувшинов, Шестаковы и другие погибли. Я дорожу этим моментом, он несомненен. Последним видят его и не издали, как Дырдовский, а вблизи, Хамарито, Фельдман и Сопоцько. Они уже кидались в воду, а он все еще чернелся зловещим силуэтом на своей изломанной и исковерканной вышке, куда кинулся было свидетель Хамарито, но, увидев, как там неудобно и опасно находиться, бросился назад. И его еще корят этой площадкой! Он до конца пережил весь неслыханный ужас картины, видел все ее детали, слышал все стоны, все вопли! Чего же еще требовать от капитана? Ведь, не он покинул «Владимира» — «Владимир» сам ушел из-под его ног. Как полководец, он был разбит и потерял сражение, мы можем судить его и вкось и вкривь, благо задним числом так легко ставить себя на чужое место, но как солдат, как воин, он мужественно исполнил свой долг, и этого не отнимут у него никаким приговором.

Два слова еще. Невольно напрашивается сравнение. Как строго судили Криуна иные и как легко прощали Пеше. А между тем вдумайтесь только. В то время, как Криуну в вину ставят то, что он не проявил какой-то особенной, гениальной находчивости и распорядительности в минуту ежесекундно грозившей ему гибели, Пеше был в полной безопасности на своей «Колумбии». Ему даже соображать не нужно было. Ему стоило только повернуть рычаг телеграфного аппарата, а если он сам не хотел этого сделать, стоило только не мешать это сделать Суркову, и «Колумбия» вплотную подошла бы к «Владимиру».

Вы видите, нужно не только закрывать глаза, нужно зажмурить совесть, чтобы не видеть разницы в образе действий обоих капитанов.

Я кончаю. Криун отсутствует. Вы должны простить ему это. С того момента, когда его вытащили бесчувственного из воды с искалеченными ногами, и до сегодняшнего дня протекло четыре месяца. Для него это была одна сплошная нравственная пытка. Его отсутствие во время прений избавило его, по крайней мере, от тех ударов, которые носили на себе все характерные черты ударов, которые наносятся лежачему. Я не прошу у вас ни милости, ни снисхождения для него. Я твердо верю, что русское общество своим чутким сердцем давно уже поняло, что в лице Криуна оно имеет дело с гораздо более несчастным, нежели виновным человеком.

Защитник капитана Пеше присяжный поверенный де Антониони начал с того, что разговоры о том, что на «Колумбии» не было отличительных огней, он считает басней, легендой. Капитан Криун, находясь еще на пароходе «Владимир» и зная, что столкновение произошло после того, как он дал два свистка и повернул влево, причем он получил удар в правый борт, хорошо сознавал, что вина на его стороне и что надо поэтому защищаться. Защитник, принимая во внимание, что «Владимир» получил удар в правый борт, после того, как дал 2 свистка и взял влево, приходит к тому выводу, что причиной столкновения было то, что капитан Криун растерялся и сделал неправильный маневр. Руссо показал, что фонари на пароходе «Колумбия» были в исправности, и масляные, и керосиновые, и что в момент столкновения фонари на «Колумбии» горели исправно. Де Антониони указывает на то, что и Криун, и Матвеев непосредственно после столкновения увидели на «Колумбии» сначала красный огонь, а затем и зеленый. Допустить, что фонарщик Руссо успел их зажечь во время столкновения, не представляется возможным, так как для этого у него было очень мало времени. Если бы на «Колумбии» действительно не было отличительных огней во время столкновения, то и Криун, и команда «Владимира» не пропустили бы этого и сейчас же весть об этом распространилась бы тут же на пароходе. Утверждение Криуна о том, что он первоначально принял огонь «Колумбии» за огонь обгоняемого судна, ни с чем не сообразно. Мачта на «Колумбии» высокая, топовый огонь находится на высоте 40 футов. Мыслимо ли поэтому допустить, что капитан парохода, опытный моряк, не мог отличить топовый огонь на такой высоте от кормового огня обгоняемого судна? Точно так же не выдерживает критики маневр Криуна, поворот его налево после того, как он убедился, что видит белый огонь встречного судна. Раз белый огонь был вправо от «Владимира» и, как утверждает Криун, еще отклонялся вправо, какое же, спрашивается, основание и необходимость имел Криун взять еще влево: он ведь мог продолжать идти своим курсом. По поводу первого маневра Рицо, взявшего вправо, как только им замечен был белый огонь «Владимира», де Антониони остановился на вопросе о том, имел ли право Рицо самостоятельно делать те маневры, которые он делал, или он обязан был вызвать на капитанскую площадку Пеше? Цитируя итальянские законы, защитник выводил из них то заключение, что вахтенные офицеры, получающие диплом и совершающие известное количество плаваний, имеют полное право самостоятельно предпринимать маневры, иначе выходило бы, что это не помощник капитана, а обыкновенный сторожевой. Переходя затем ко второму маневру Рицо — вторичному повороту вправо, защитник доказывает, что и на основании морской практики и в силу заключения экспертов другого маневра, как повернуть именно вправо, сделать нельзя было. Что касается того, что он не застопорил машины, то в этом не только не было необходимости, но и вообще опытность подсказывала ему не делать этого, не отнять у себя последнего ресурса — полного хода для возможности скорейшего и легчайшего расхождения. По этой же причине, а равно ввиду отсутствия явной опасности он не дал заднего хода до тех пор, пока не увидел себя вынужденным вторично повернуть влево.

Обращаясь к деятельности Пеше в момент, предшествовавший столкновению, защитник указывает на то, что, услышав свист парового свистка, Пеше немедленно выскочил из своей каюты, находящейся под капитанской площадкой, поднялся на рубку и принял на себя командование пароходом. Задний ход на «Колумбии» был дан немедленно и вовремя. Это доказывается тем обстоятельством, что повреждения на «Колумбии» — совершенно свороченный форштевень — получились вследствие движения не этого парохода, а «Владимира». Переходя затем к обвинению Пеше в непринятии мер к спасению пассажиров с терпевшего бедствие «Владимира», защитник указывает на то, что подача помощи погибающим составляет не только нравственный долг капитана, но к этому обязывает его закон. Первая команда Пеше была спустить шлюпки на воду. Шлюпки спускались медленно, это неудивительно при том переполохе, в котором находилась команда на «Колумбии», когда еще не было уверенности, что в ее трюмах нет воды. Убедившись в полной безопасности своего судна, Пеше приказывает спускать приспущенную было шлюпку номер 3, в нее садятся 4 итальянских матроса, и она отходит к «Владимиру».

Отход «Колумбии» после удара был необходим, это предписывается правилами морской практики, указывающей, что после столкновения пароходов первое дело — разойтись. Дав задний ход, «Колумбия» отошла на расстояние, равное сумме 3—4 своих протяжений. Застопорив затем машину, Пеше не мог сразу остановиться, ибо пароход еще немного двигался назад по инерции. Наконец, в чем тут вина Пеше? Разве он мог немедленно вслед за столкновением знать, что «Владимир» получил такую опасную пробоину и не продержится более часа? Вообще, подойти к борту судна в море трудно, для этого надо сделать циркуляцию и приблизиться с подветренной стороны, а это требует времени и возни. А что «Колумбия» была близко — это доказывается показаниями свидетелей, и между прочим, Дырдовского, который видел с «Владимира» силуэт «Колумбии» незадолго до погружения русского парохода. Сбросить спасательный плот с «Колумбии» капитан Пеше не мог, потому что ему известно было, что в нем имеются трещины, плот мог разбиться при спуске. Если допустить, что капитан Пеше сделал все возможное в его положении, не допустил никаких неправильных действий, то он не подлежит ответственности по 1466 ст. Уложения, карающей действия, нарушающие правила, установленные в ограждение личной безопасности общества.

Что касается обвинения по 1468 ст. Уложения, то хотя она карает за деяния, и не воспрещенные законом, но деяния эти должны быть явно неосторожные. По мнению де Антониони, Пеше не допустил никакой неосторожности в деле спасения пассажиров; он послал на «Владимир» шлюпки, он медленно подвигался к «Владимиру». Статьи 1521 и 1208 Уложения о наказаниях, карающие за произвольный отказ от помощи погибающему, могли бы иметь применение по отношению к Пеше лишь в том случае, если бы Пеше совсем безучастно отнесся к участи поврежденного им парохода и не принял бы никаких мер к спасению пассажиров, но он ведь все же принял меры к спасению и не оставался безучастным зрителем того, как гибли люди, этого ведь никто не может отрицать.

После получасового перерыва слово было во второй раз предоставлено прокурору господину Левченко, который сказал приблизительно следующее:

«Господа судьи! Прослушавши настоящий процесс и все прения сторон, я прихожу к убеждению, что стороны в своем искреннем и благородном стремлении содействовать открытию истины разошлись окончательно. Я не стану повторять всех тех доводов для доказательства виновности Криуна и Пеше, которые я уже представил в своей первой речи; остановлюсь только на тех фактах и обстоятельствах, которые были переданы защитниками подсудимых неверно, с упущением некоторых обстоятельств и свидетельских показаний, ввиду чего факты эти получили неверные освещения. Начну с заключения защитника Пеше де Антониони. Он говорит о неправильном применении обвинительной властью закона, о том, что против Пеше не может быть применена 1468 ст. Уложения о наказаниях, и вообще, его деяние не предусмотрено никакой специальной статьей в нашем уголовном кодексе. Я ставлю вопрос прямо: может ли входить такое указание в круг защиты? И отвечаю на этот вопрос категорически отрицательно. Не защитникам выступать в роли наших опекунов; если таковые нужны, то они есть в лице суда, в лице, наконец, высшего у нас судилища — правительствующего Сената. Итак, защитник Пеше говорит, что нет прямой статьи Уложения о наказаниях, которой предусматривалось бы деяние Пеше. Если бы это даже и было так, то защитник совершенно упустил из виду 151 статью, говорящую об аналогии, т. е. когда данное деяние не предусматривается специальной статьей Уложения о наказаниях, к нему применяется та статья, которая предусматривает преступления, наиболее близкие, по характеру своему подходящие к рассматриваемому. В таком случае к деянию Пеше пришлось бы применить 1519 ст. Уложения о наказаниях, трактующую о самовольном оставлении человека в таком месте или положении, что грозит опасностью его жизни, и карающую виновного лишением всех прав состояния и ссылкой на каторжные работы. Но дело в том, что взгляд защитника Пеше неправилен, что его деяния вполне подходят под ту статью, которую мы выставили в обвинительном акте. Переходя к фактическим обстоятельствам дела, я должен заметить, что доводы де Антониони в этом отношении весьма слабы». Прокурор на основании свидетельских показаний доказывал, что итальянская шлюпка номер 2 не подходила к «Владимиру». «Но ведь подходили же итальянские шлюпки и принимали участие в спасении пассажиров»,— восклицает защитник Пеше. Но при этом он не упоминает, что всего-то на этих подходивших шлюпках спасено с «Владимира» 10 человек, что пассажиры не потому не садились в итальянские шлюпки, что не хотели этого, как показывают итальянские матросы, а потому, что именно последние не хотели брать их, о чем свидетели Бурачек и другие удостоверяют, Далее, предварительному следствию посылают укор, почему не допрошен Зданкевич. Поверенному следовало бы раньше, чем посылать упрек, навести справку, и он узнал бы, что Зданкевич разыскивался по всей России, что на его имя была разослана сотня повесток, но он не был найден. Защитник Криуна укоряет нас в том, что мы привлекли Криуна в качестве обвиняемого под самый конец предварительного следствия, а защитник Пеше говорит о том, что его клиент привлечен слишком рано.

Что же это такое, господа? Выходит, что никого нельзя было привлечь — ни Пеше, ни Криуна, что их деяние не предусмотрено уголовным законом. Защитники недовольны предварительным следствием, накинулись на него со всех сторон, и это только потому, что там именно масса улик против обвиняемых. Считаю необходимым остановиться еще несколько на экспертизе. На предварительном следствии была экспертиза, она дала известное заключение, но на суде она изменила свое заключение и прокурор остался с одним экспертом Ирецким. Почему так случилось, я не буду говорить, суд сам поймет это, но важно то, что и Криун имел своих экспертов — по его просьбе был вызван младший флагман черноморского флота адмирал Калогерас и еще 5 экспертов. На все наши вопросы, почему эксперты изменили свое заключение, мы получили один ответ: «Хотя мы Криуна и не знаем, но верим ему, как самим себе».

Далее, присяжный повереный Лавинский заявил, что спасательные средства на «Владимире» были прекрасные, а противное будто утверждают только гражданские истцы. А разве Криун, Фельдман, Ларин и другие не говорили то же самое? Ставят дальше вопрос, почему относят к виновности Криуна недостаточность и неисправность спасательных средств, наблюдения за иллюминаторами и т. д. К кому же и отнести эту обязанность, как не к нему? Если снять с него обязанность за одно, другое, третье, то что же, спрашивается, будет относиться к нему? Пусть укажут на «Владимире» хоть одну отрасль, которая относилась к нему и которая была в порядке. Такой отрасли нет, а напротив, во всем царствовал полный беспорядок.

Присяжный поверенный Карабчевский говорит, что пассажиры представляли собой остервенелых зверей. Нет, между пассажирами не было остервенелых зверей, а таковые были между командой. И если говорят, что спасенные с «Владимира» обязаны своей жизнью Криуну и молятся на него, то я спрашиваю: «А кому обязаны своей смертью те несчастные пассажиры «Владимира», которые очутились на дне морском?..»

Стороны обменялись речами, и суд приступил к постановке вопросов.

По предмету уголовного обвинения на разрешение суда ставится шесть вопросов следующего содержания:

1) Виновен ли отставной капитан 2-го ранга Каллиник Каллиникович Криун, 50-ти лет, в том, что, командуя пароходом Русского общества пароходства и торговли «Владимир», совершавшим рейс в Черном море от Севастополя в Одессу в ночь на 27 июня 1894 г., встретив пароход братьев Банано в Мессине «Колумбию», шедший из Николаева в Евпаторию, и увидав пред собой топовый огонь «Колумбии», изменил дважды курс влево и, хотя уже предвиделась явная опасность столкновения с шедшей ему на пересечку курса «Колумбией», не уменьшил ход, не застопорил машины и не дал заднего хода, вследствие чего произошло столкновение, причем «Владимир» получил пробоину и затонул, а из числа бывших на нем людей многие погибли, другие хотя и спаслись, но потеряли свое имущество, а также потеряли имущество лица, не бывшие на пароходе, но сдавшие имущество для перевозки?

2) Виновен ли итальянский поданный Луиджи Джузеппе Пеше, 54-х лет, в том, что он, командуя пароходом братьев Банано в Мессине «Колумбия» и совершая в ночь на 27 июня 1894 г. рейс из Николаева в Евпаторию при обстоятельствах, описанных в первом вопросе, шел без отличительных огней и при этом, идя все время вправо, пока был виден на встречном пароходе «Владимир» красный бортовой огонь, после того, как красный огонь закрылся и стал виден зеленый огонь, продолжал идти в течение пяти минут в том же направлении на пересечку курса «Владимира» полным ходом и дал задний ход уже так поздно, что не мог предотвратить столкновения пароходов, которое немедленно и последовало, причем погибло много людей?

3) Виновен ли тот же Криун в том, что, состоя в должности капитана парохода «Владимир», не потребовал от владельца парохода Русского общества пароходства и торговли «Владимир» спасательных поясов в надлежащем количестве, не расписал людей к шлюпкам, не позаботился о том, чтобы шлюпки были в полной готовности к спуску на случай несчастья, не ознакомился с устройством непроницаемой переборки и водоотливными средствами на командуемом им пароходе, после столкновения не осмотрел пробоины и не принял никаких мер к заделке ее, причем в то же время Криун, отдав ряд приказаний о принятии мер для спасения пассажиров, не наблюдал за действительным осуществлением этих приказаний и не озаботился о точном их исполнении, по неосмотрительности не распорядился немедленным возвращением отправленных им на «Колумбию» двух своих помощников и части команды, последствием чего была смерть многих людей?

4) Виновен ли тот же Пеше в том, что после описанного столкновения пароходов, зная, что бывшие на пароходе «Владимир» люди могут находиться в опасности и нуждаться в его помощи, по небрежности, неосмотрительности и неосторожности не подошел на близкое расстояние к погибающему пароходу, не отправил своевременно к нему шлюпку и не бросил с «Колумбии» имевшегося на ней спасательного плота, на что имел полную возможность без всякой опасности для себя, причем последствием такого его бездействия была смерть многих людей?

Далее следуют вопросы о наказании и 93 вопроса о гражданских исках. Суд приговорил:

1) Признавая отставного капитана 2-го ранга Каллиника Каллиниковича Криуна и итальянского подданного Луиджи Джузеппе Пеше виновными в обоих приписываемых им преступлениях, подвергнуть их тюремному заключению на четыре месяца каждого и, сверх того, церковному покаянию по усмотрению их духовного начальства.

2) Судебные по делу издержки возложить на Криуна и Пеше в равных частях и со взаимной ответственностью друг за друга.

3) В удовлетворение гражданских исков с Русского общества пароходства и торговли присуждено в общей сложности 230 тысяч рублей, в том числе в пользу Гронских 40 тысяч рублей, Луковских 15 тысяч рублей, Терентьевых 5 тысяч рублей, Кувшиновых 25 тысяч 800 рублей, Невражных 7 тысяч 800 рублей, Грекова 2 тысячи 500 рублей, Тумаевых 10 тысяч рублей, Кац 2 тысячи 500 рублей и др.

4) В удовлетворение других исков присуждено с Русского общества пароходства и торговли и владельцев «Колумбии» братьев Банано по равной части. В числе этих последних исков присуждено Гордон 20 тысяч рублей, Михайловой 5 тысяч рублей, Карак 24 тысячи рублей, Нарбут 1 тысячу 850 рублей; всего с братьев Банано присуждено 43 тысячи рублей.

5) В иске Русского общества пароходства и торговли к владельцам «Колумбии» братьям Банано в сумме до 240 тысяч рублей отказано.

6) В иске Тумановых к Русскому обществу пароходства и торговли в сумме 250 тысяч рублей отказано.

7) Арест с «Колумбии» по иску Русского общества пароходства и торговли в сумме 250 тысяч рублей снять, а оставить лишь в сумме 43 тысячи рублей по искам потерпевших

Дело перешло в Судебную палату.

Родился 29 декабря 1847 года в Екатеринославе. В 1865 году с золотой медалью окончил курс местной гимназии и поступил на юридический факультет Харьковского университета. После окончания в 1869 году университета был принят кандидатом на должность при прокуроре Харьковской судебной палаты, затем следователем в г. Карачеве, товарищем прокурора Казанского окружного суда.

В 1873 году при непосредственном участии А. Ф. Кони, с которым он был близок по совместной работе, С. А. Андреевский переводится товарищем прокурора Петербургского окружного суда, где он зарекомендовал себя как первоклассный судебный оратор.

В 1878 году подготавливалось к слушанию дело по обвинению В. Засулич в покушении на убийство Петербургского градоначальника Трепова. В недрах Министерства юстиции тщательно отрабатывались вопросы, связанные с рассмотрением этого дела. Большое внимание уделялось составу суда и роли обвинителя в процессе. Выбор пал на двух прокуроров — С. А. Андреевского и В. И. Жуковского — однако они участвовать в этом процессе отказались.

Самостоятельный в своих суждениях, смелый во взглядах, Андреевский поставил условие предоставить ему право в своей речи дать общественную оценку поступка Трепова и его личности. Министерство юстиции на такое требование Андреевского не согласилось. После рассмотрения дела В. Засулич Андреевский был уволен.

В связи с уходом Андреевского из прокуратуры А. Ф. Кони 16 июня 1878 года писал ему: «Милый Сергей Аркадьевич, не унывайте, мой милый друг, и не падайте духом. Я твердо убежден, что Ваше положение скоро определится и будет блистательно. Оно Вам даст свободу и обеспечение, даст Вам отсутствие сознания обидной подчиненности всяким ничтожным личностям. Я даже рад за Вас, что судьба вовремя выталкивает Вас на дорогу свободной профессии. Зачем она не сделала того со мной лет 10 тому назад?»

Вскоре А. Ф. Кони подыскал ему место юрисконсульта в одном из петербургских банков. В этом же 1878 году Андреевский вступил в адвокатуру.

Уже первый процесс, в котором выступил Андреевский (речь в защиту обвиняемого в убийстве Зайцева), создал ему репутацию сильного адвоката по уголовным делам. Речь по делу Сарры Беккер в защиту Мироновича принесла ему репутацию одного из блестящих ораторов по уголовным делам и широкую известность за пределами России. Методы осуществления защиты у него были иные, чем, скажем, у Александрова.

В основе речей Андреевского почти не встретишь тщательного разбора улик, острой полемики с прокурором; редко он подвергал глубокому и обстоятельному разбору материалы предварительного и судебного следствия; в основу речи всегда выдвигал личность подсудимого, условия его жизни, внутренние «пружины» преступления. «Не стройте вашего решения на доказанности его поступка,— говорил он по одному делу, защищая подсудимого,— а загляните в его душу и в то, что неотвратимо вызывало подсудимого на его образ действий».

Андреевский умело пользовался красивыми сравнениями. Для осуществления защиты часто использовал и острые сопоставления как для опровержения доводов обвинения, так и для обоснования своих выводов. В своих речах он почти не касался больших общественно-политических проблем. В борьбе с уликовым материалом он всегда был на высоте, допуская иногда «защиту ради защиты». Широко проповедовал в своих речах идеи гуманности и человеколюбия. Психологический анализ действий подсудимого Андреевский давал всегда глубоко, живо, ярко и убедительно. Его без преувеличения можно назвать мастером психологической защиты.

Осуществляя защиту по сложным делам, построенных на косвенных уликах, он выбирал только наиболее удобные для защиты пункты, правда, давал им всегда тщательный анализ. Как судебный оратор, С. А. Андреевский был оригинален, самостоятелен, ораторское творчество его окрашено яркой индивидуальностью.

Основной особенностью его как судебного оратора является широкое внесение литературно-художественных приемов в защитительной речи. Рассматривая адвокатсткую деятельность как искусство, он защитника называл «говорящим писателем».

Его современники говорили, что слог Андреевского прост, ясен, хотя и несколько напыщен. Андреевский был очень сильным оратором, имеющим богатый словарный запас и огромный опыт судебной работы. Речи его стройные, плавные, полные ярких запоминающихся образов, но увлечение психологическим анализом нередко мешало ему дать глубокое исследование доказательств, что в ряде случаев сильно ослабляло речь.

С. А. Андреевский занимался и литературной деятельностью. Его перу принадлежит много поэм и стихотворений на лирические темы. С начала восьмидесятых годов он печатается в «Вестнике Европы», в книге «Литературное чтение» (1881 г.) опубликованы его литературно-прозаические и публицистические произведения — ряд критических статей о Баратынском, Некрасове, Тургеневе; Достоевском и Гаршине.

В 1886 году опубликован первый, а в 1898 году второй сборник его стихов. Судебные речи Андреевского выходили отдельной книгой, выдержали несколько изданий.

Один из виднейших организаторов русской адвокатуры. Родился 24 января 1837 года в семье известного академика К. И. Арсеньева. В 1849 году поступает в Императорское училище правоведения и в 1855 году, по окончании училища, определяется на службу в департамент Министерства юстиции. К. К. Арсеньев не был профессиональным адвокатом, хотя работе в адвокатуре он посвятил около десяти лет жизни. Диапазон общественной деятельности его весьма широк — он проявил себя и как публицист, и как критик, крупный теоретик в области права, и как общественный деятель. К. К. Арсеньев был одним из редакторов «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона, ряд лет являлся председателем Литературного фонда. Опубликовав несколько работ о творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. Н. Плещеева, В. Г. Короленко, А. П. Чехова и др., он был избран почетным академиком по разряду изящной словесности.

В 1858—1863 гг. он занимает пост редактора «Журнала Министерства юстиции». С 1864 года оставляет службу и посвящает себя литературной деятельности: сотрудничает в «Отечественных записках» и «С.-Петербургских ведомостях» и в этом же году отправляется за границу в Боннский университет для пополнения своего образования. По возвращении из-за границы Арсеньев поступает в присяжные поверенные Петербургской судебной палаты, где вскоре избирается председателем Совета. На этом посту он пробыл около восьми лет. К этому периоду жизни и относится, по преимуществу, его деятельность на поприще адвоката. В дальнейшем (с 1874 года) он вновь служил в Министерстве юстиции, был товарищем обер-прокурора гражданского кассационного департамента правительствующего Сената, а затем (примерно с 1880 года) окончательно оставляет службу и всецело отдается литературной работе. Лишь в 1884 году он вновь на короткое время вступает в присяжные поверенные с той лишь целью, чтобы принять на себя защиту в Петербургской судебной палате интересов Петербурга по известному в то время делу об отказе Общества водопроводов в устройстве водоочистительных фильтров.

Современники Арсеньева высоко ценили его деятельность в адвокатуре, особенно в период нахождения его на посту председателя Совета, отмечая его бескорыстие, стремление к организационному укреплению адвокатуры и внедрению в адвокатскую практику нравственных принципов. «Избранный в председатели Петербургского совета присяжных поверенных в 1867 году,— писал о нем Л. Д. Ляховецкий,— он все время состояния своего в корпорации руководил ею как глава с большим тактом и достоинством. Чуткий к вопросам профессиональной этики, исполненный глубокого уважения к адвокатской деятельности, в которой он видел одну из форм общественного служения на скользком, усеянном соблазном быстрой и легкой наживы поприще, К. К. Арсеньев более всех других содействовал и личным примером, и влиянием на дисциплинарную деятельность Совета выработке симпатичного типа адвоката. Он был одним из самых деятельных и энергичных организаторов адвокатуры в жизни». [11]

В своих теоретических работах, посвященных русской адвокатуре, К. К. Арсеньев также неустанно проповедовал те высокие идеалы, которые он своей практической деятельностью стремился воплотить в организационные начала адвокатской корпорации. В этом отношении особенно заслуживает внимания его книга «Заметки о русской адвокатуре», в которой он осветил вопрос о нравственных принципах в адвокатской практике. Его перу принадлежит также ряд работ об иностранной адвокатуре («О современном состоянии французской адвокатуры», «Французская адвокатура, ее сильные и слабые стороны», «Преобразование германской адвокатуры» и др.). Характерно, однако, что и эти работы он подчиняет своей основной идее — необходимости внедрения в адвокатскую деятельность высоких моральных устоев, нравственных и этических начал.

Талант и самобытность К. К. Арсеньева как адвоката-практика проявились в его защитительных речах по ряду крупных процессов. Ему не были свойственны эффектные тирады, красивые фразы и пламенное красноречие. Его речь отличалась скупостью красок и художественных образов. Он старался убедить суд скупыми, но четкими суждениями, точными характеристиками и доводами, построенными на анализе даже самых мелких фактов и обстоятельств. Он, по его образному выражению, старался «низвести дело с той высоты, на которую возносит его предшественник». К. К. Арсеньев, выступая в процессах, выше всего ставил свое убеждение, ничто не могло на него повлиять. Это придавало его речам высокий темперамент, большую силу. Стиль его речей, так же как и печатных произведений,— ровный, деловой, спокойный, лишенный нервных порывов и резкостей. Как отмечают современники Арсеньева, он говорил плавно, но быстро. Быстрота речи не позволяла детально стенографировать его выступления, вследствие чего многие из его опубликованных речей в той или иной мере, нередко в значительной, отличаются от произнесенных перед судом. Тем не менее, это не умаляет их достоинств.

Речи по делу Мясниковых и по делу Рыбаковой довольно отчетливо характеризуют его как судебного оратора. Глубокий и последовательный анализ доказательств, внимательный и всесторонний разбор доводов обвинителя при сравнительно простой структуре речей, отсутствие излишнего полемического задора свойственны и той, и другой его речам. С точки зрения их восприимчивости они по сравнению с речами ряда других ораторов (Андреевского, Плевако, Карабчевского), представляются несколько скучноватыми, однако это ни в какой мере не отражается на их ценности и богатстве как судебных речей.

Судебный деятель, писатель, воспитывался в Императорском училище правоведения. Занимал должности председателя Петербургского окружного суда и товарища обер-прокурора уголовного кассационного департамента Сената, один из стойких служителей Судебных уставов, верный их духу и заветам первых годов Судебной реформы. Не ограничиваясь практической деятельностью, он посвятил много труда вдумчивому изучению условий и результатов судебной работы представителей общественной совести. Его «Электрические законы деятельности русского суда присяжных» с атласом таблиц и диаграмм представляют собой богатые и разнообразные выводы из наблюдений над разнородными проявлениями этого суда. В сенатской своей деятельности он горячо отдался стремлению к правильному проведению дел о расколе и сектанстве. Понимая, что ни заботливое слово пастыря, ни разумные указания учителя не приходят в широкой и должной мере на помощь народу, бродящему в полутьме и гнетомому суровой природой, вековыми суевериями и заменой духа писания мертвящей буквой, он находил, что от диких взглядов изуверства до чистых рационалистических воззрений существует целый ряд оттенков и отдельных учений, судить которые одним масштабом было бы неправомерно. Признавая поэтому, что судья, который во всех многообразных случаях, относящихся к проявлению сектанства и расколоучения, механически применяет кару, не учитывая смысл и нравственную сторону учения, преследуемого подсудимым, действует с автоматическим бездушием, Бобрищев-Пушкин в стремлении устранить подобные случаи и защитить свободу совести толковал и разъяснял уголовный закон, встречая противодействие, непонимание и недовольство. Его книга «Суд и раскольники-сектанты» представляет собой замечательное руководство для судебного деятеля, содержащее богатый фактический и исторический материал, объединенный требованиями истинной справедливости и законного сострадания.

В практической своей деятельности, главным образом в качестве председателя Петербургского окружного суда, он оставался неизменно верен великим началам Судебных уставов. Излюбленные в конце девяностых годов приемы следствия с привлечением обвиняемого в самом конце процесса, чтобы избежать его активной самозащиты, и с искусственным обращением полицейских и секретных документов в следственные акты, читаемые на суде, встречали в нем горячий и тягостный для него по своим служебным последствиям отпор. В этом отношении он пережил много тревожных минут одинокой борьбы.

Бобрищев-Пушкин был любителем истории, литературы и служителем поэзии. В его собственных стихах, напечатанных во «Всемирном вестнике» уже после его смерти, чувствуется гнетущая его душу усталость от деловых тревог и житейских разочарований. Но в жизни он не опускал рук и был энергичным работником. Его писательская деятельность вызвала избрание его председателем литературно-художественного кружка имени поэта Полонского, в который он внес своими заботами, докладами и блестящими возражениями, полными разнородных сведений, большое умственное оживление. Он скончался в полном расцвете душевных сил и могучего здоровья от последствий операции в одном из курортов в окрестностях Дрездена.

Один из самых известных русских адвокатов. Окончив в 1859 г. курс наук в Императорском училище правоведения и прослужив несколько лет в Сенате и в Царстве Польском (в юридической комиссии, подготовлявшей введение там Судебных уставов), был назначен в 1866 г. членом только что открытого Санкт-Петербургского окружного суда. В 1868 г. поступил в присяжные поверенные округа Санкт-Петербургской судебной палаты; в 1868 г. избран в члены совета присяжных поверенных, состоял товарищем председателя Совета.

Принадлежа и по происхождению, и по месту воспитания (как правовед) к привилегированному меньшинству судебных деятелей и имея впереди, благодаря хорошим связям, обеспеченную, блестящую служебную карьеру, Герард добровольно и исключительно по нравственному влечению избрал и предпочел заманчивое, но трудное адвокатское поприще. Карьера эта может дать иногда славу, реже богатство, но отнюдь не способна утолить жажду внешних отличий, властолюбия и честолюбия. Это широко открытое только для соревнования таланту и знанию демократическое поприще, как известно, совершенно уравнивает своих деятелей без различия происхождения и общественного положения. Каждый адвокат сам завоевывает себе место в сословии, и никакие усилия высоких покровителей и «кумушек» не побудят клиентов вверить дела «по протекции».

Нужно было действительно глубокое внутреннее влечение к этой трудной, но столь привлекательной для людей независимого характера свободной профессии, чтобы предпочесть ее другой, более спокойной, обеспеченной и блестящей, с точки зрения честолюбия, коронной службе. Нужен был немалый нравственный закал, чтобы благополучно обойти подводные камни, которыми так изобилует адвокатское поприще и о которых так легко и часто разбиваются неустойчивые адвокаты, даже одаренные крупным талантом.

В. Д. Спасович отметил в деятельности Герарда как выдающиеся черты его светскость, галантность, джентльменство, благовоспитанность, мягкость, благодушие. Эти черты далеко не так маловажны, как это может показаться с первого взгляда. Живое, теплое, даже горячее, страстное отношение к делу не только возможно, но и необходимо для адвоката, мало-мальски добросовестно и по призванию исполняющего свои профессиональные обязанности. Тут, как и везде, необходимо чувство меры и такта, иначе ведение дела превращается в бой обозленных петухов или грызню зверей.

Герард и был по преимуществу пропагандистом «цивилизованных», «рыцарских» приемов Судебной реформы. Для удачного исполнения этой миссии сама природа отпустила ему все данные и средства: внешнее изящество, привлекательная наружность, мягкий баритон, врожденная деликатность, развитая воспитанием, утонченная, чисто французская вежливость и предупредительность, которая не только на турнире, а на самом поле настоящей битвы уступает первый выстрел противнику.

Только тот, кто близко знаком с интимною стороною адвокатской профессии, знает те чрезвычайные трудности, которые представляет она для адвоката, смотрящего на свою деятельность как на серьезное общественное служение. Недаром еще Квинтилиан наряду с техническим элементом, с умением говорить, с даром слова ставил элемент этический, нравственную порядочность, адвокатскую чистоплотность. Без этого нравственного элемента адвокатская профессия превращается в одно из самых несимпатичных, антисоциальных, грязных ремесел, близких к умственной и нравственной проституции, ибо что может быть ниже, гаже и оскорбительнее для человеческого достоинства, как торговать оптом и в розницу своим словом, мыслью, всем своим нравственным существом, не имея иной цели и побуждения, как или слава непобедимого софиста, или, того хуже, грубый материальный расчет. Существование такого адвокатского типа, к сожалению, факт, не подлежащий сомнению. Но не он, к счастью, давал тон русской адвокатуре.

Лучшие ее представители сразу поняли и оценили важное гражданское значение адвокатской когорты в России как единственной почти публицистической кафедры для распространения в обществе начал законности, равноправности, гуманности и честности.

А для удачного выполнения такой благородной программы необходимы: а) тщательный выбор дела и аргументов по делу, с точки зрения нравственной и законной; б) бесстрашное, беззаветное служение делу «до последней капли крови», по известной присяжной форме, раз только сделан такой именно тщательный выбор. В этих двух пунктах «весь закон и пророки» адвокатского поведения, альфа и омега адвокатского нравственного кодекса.

«Секрет моего успеха,— сказал однажды Герард,— очень прост. Я всегда относился строго к выбору дел, брал исключительно дела, которые я должен выиграть или, по крайней мере, также, за которые не краснел бы, если бы и проиграл. Другая привычка моя — строгий выбор аргументов, приводимых по делу, хотя бы и такому, которому бы я не сочувствовал, но которое обязан был вести по назначению от суда. Только этому примеру следовал я и могу рекомендовать своим молодым коллегам».

Герард играл выдающуюся роль в корпоративной жизни петербургской адвокатуры, служа ей не только образцами своей личной профессиональной деятельности, но и как член сословного представительства. В течение всей жизни Герард был видным и энергичным сословным деятелем, беспрерывно участвуя, в качестве члена или товарища председателя Совета, в выработке тех профессиональных правил поведения, которые составляют драгоценный капитал не только петербургской, но и всей вообще русской присяжной адвокатуры.

Хорошо понимая все серьезное значение для будущности адвокатуры правильного и разумного устройства школы для молодых адвокатов, Владимир Николаевич и сам отдавал много времени и любви для занятий со своими личными помощниками и сильно отстаивал необходимость организации сословных учреждений, без которых невозможно воспитание помощников присяжных поверенных в духе традиций присяжной адвокатуры.

Один из первых прокуроров Московского окружного суда был, без сомнения, не только одним из самых выдающихся русских обвинителей, но и первым представителем тех приемов обвинения, которыми руководствовалась в первые годы Судебной реформы русская прокуратура, выгодно отличаясь в своих доводах на суде и от французского деланного пафоса, и от немецкого канцелярского характера речи. Речи Громницкого представляют прекрасный образец для изучения и подражания, несмотря на то, что появлению его на прокурорской трибуне не предшествовала какая-либо практическая школа, облегчающая знакомство с приемами и способами судоговорения.

Простой губернский стряпчий из провинции, он сразу и без всякой систематической подготовки занял выдающееся место как судебный оратор. Сочетание силы слова с простотою, отсутствие всяких ненужных вступлений и какого-либо пафоса, спокойное в своей твердости убеждение и самое подробное изучение и знание всех обстоятельств и особенностей разбираемого преступления делали из его речи то неотразимое «стальное копье закона», о котором говорит король Лир. Почти по всем большим и сложным делам того времени Громницкий выступал обвинителем, являясь не только достойным, но и опасным противником талантливых защитников, которых в изобилии выделяла из своей среды тогдашняя московская адвокатура. Иногда и самая случайная обстановка судебного заседания придавала особое значение его речи. В своей статье о Громницком А. Ф. Кони писал: «Я помню громкое дело студента Данилова, убившего ростовщика и его служанку в обстановке, аналогичной с описанием Достоевским преступления Раскольникова, и впоследствии сродни с убийством, совершенным Ландсбергом в Петербурге, причем надо заметить, что Достоевский написал свой роман до преступления Данилова (12 января 1866 года), но напечатал первую его часть позже, в «Русском вестнике», вышедшем в самом конце января 1866 г. В заседании по этому делу, взволновавшему всю Москву, едва Громницкий встал, чтобы начать свою речь в зале суда, который начинали окутывать ранние сумерки, совсем рядом, в Чудовом монастыре, ударили к вечерне, и звуки колокола с такой силой влились в зал, что прокурор мог начать свою речь, лишь когда прозвучал последний удар колокола. Спокойствие, беспристрастие и привлекательная простота приемов Громницкого оказывали несомненное влияние на присяжных» [12]. Это сказалось в знаменитом процессе Матовых, обвинявшихся в устройстве в окрестностях Москвы умело организованной шайки для подделки кредитных билетов. Подсудимых было более двадцати человек и столько же защитников, так что заседание пришлось открыть в знаменитой ротонде московского Сенатского здания. Оно длилось много дней, и когда Громницкий встал, чтобы возражать своим противникам, встал и старшина присяжных и от их имени заявил председателю, что заседатели просят прокурора не утруждать себя возражением, т. к. они достаточно усвоили себе его обвинительную речь. Назначенный по неисповедимым бюрократическим соображениям, вменившим в ничто его талант судебного борца, членом гражданского департамента Судебной палаты, Громницкий ушел в адвокатуру Судебной палаты и стал изредка выступать обвинителем в окружном суде по сложным и трудным делам...

Окончил юридический факультет Петербургского университета в звании кандидата прав в 1861 году. В 1862 году поступил на должность судебного следователя в Оренбургской губернии. В последующем работал на различных судебных должностях. В 1870 году назначается товарищем прокурора Петербургского окружного суда.

Современники Жуковского считали его одним из талантливейших обвинителей. Именно в роли обвинителя наиболее полно проявился его дар как судебного оратора. Н. П. Карабчевский писал о Жуковском в день его смерти: «Худощавый, небольшого роста, со слабым, несколько хрипловатым голосом, с острыми линиями профиля, наводившими на мысль о профиле Мефистофеля в статуе Антокольского, этот с виду тщедушный и слабый человек проявил необычайную мощь, как только ему удалось попасть в свою сферу — сферу судебного обвинителя, язвящего людские грехи и пороки. Еще будучи товарищем прокурора, он составил себе имя первоклассного судебного оратора. Процесс Овсянникова, которого он обвинял в поджоге, упрочил за ним эту славу навсегда» [13].

Однако В. И. Жуковский вынужден был оставить поприще обвинителя. Л. Д. Ляховецкий, учитывая возможности выступления в печати в условиях цензуры, с осторожностью писал по поводу ухода Жуковского из прокуратуры: «Отставка Жуковского произошла при тех же условиях, при которых оставил службу по Министерству юстиции С. А. Андреевский» [14]. Андреевский же, как известно, оставил службу в прокуратуре в связи с отказом от предложения принять на себя функции обвинителя по делу Веры Засулич.

С 1878 года В. И. Жуковский в адвокатуре. Он принимает участие в рассмотрении многих известных уголовных дел в качестве защитника. Однако ближе всего ему были функции представителя гражданского истца. «Перейдя в адвокатуру,— писал Н. П. Карабчевский,— он специализировался на роли гражданского истца в уголовном процессе, т. е. по-прежнему продолжал обвинять. Бывали, однако, процессы, в которых он был незаменим и в качестве защитника. В делах больших и сложных, где усилия прокуратуры надо было ослабить тонким анализом самой конструкции обвинения, «хватившего через край», он наряду с другими защитниками, выполнявшими иные функции, бывал великолепен и совершенно незаменим. В подобных случаях он обыкновенно предупреждал своих товарищей: «Ну, вы там защищайте ваших, а я уж буду обвинять “прокурора”. И действительно, его обвинения по адресу прокурора бывали подчас не менее чувствительны и опасны, чем по адресу подсудимых» [15].

Однако и как защитник В. И. Жуковский ярко проявил свои способности и особенности своего таланта. В качестве защитника он выступал почти по всем сенсационным в это время групповым делам, в рассмотрении которых принимали участие наиболее видные профессиональные адвокаты. Несмотря на отсутствие опыта профессионального защитника, он всегда шел в ногу с последними.

Главное в ораторском даровании Жуковского — остроумие и находчивость, которые имели почву в глубоком изучении дела и основательной предварительной подготовке к нему. «В. И. Жуковский,— писал Л. Д. Ляховецкий,— по всей справедливости считался самым остроумным человеком в адвокатской корпорации. Сарказмы сыплются у Жуковского непринужденно в речи, произносимой тихо и с виду добродушно. Подобно греческому литографу Гипериду, он не видит той раны, которой причиняет острием своего меча противнику, не слышит стона, исторгнутого из груди несчастного. Жуковский умеет улавливать комические черты в поступках людских, в нравах, в характерах, комбинировать их в комические картины и передавать их в неподражаемой игривости речи, усиливая ее впечатление соотвественными жестами и движениями. «Жала» Жуковского боятся все противники. Бороться с ним доводами трудно. Он легко разрушает сильную аргументацию удачной шуткой, меткой остротой» [16].

Как судебный оратор, Жуковский исключительно внимателен к своим выступлениям. Предварительная большая подготовка к процессу давала ему уверенность в своей позиции, т. к. детальным знанием дела в сочетании с находчивостью и остроумием он мог противостоять любому противнику.

Защитительные речи Жуковского не лишены, однако, недостатков. Он больше надеялся на успех полемики с прокурором и на свое ораторское дарование; как юрист же он нередко мало уделял внимания необходимости тщательного и всестороннего анализа обстоятельств дела.

Упреки в его адрес по этому поводу делали ему и современники. Однако особенности его красноречия вполне заслуженно принесли ему славу не только на поприще обвинителя, но и гражданского истца и уголовного защитника. В воспоминаниях о Жуковском современники часто отмечали, что его записанные речи далеко не воспроизводят речей, произнесенных им в суде. Его судебные речи составляли неразрывное единство с мимикой, жестикуляцией и иным внешним дополнением красноречия, без которых стенограммы его выступлений в суде кажутся нередко либо беспомощными, либо чрезмерно усложненными. Л. Д. Ляховецкий писал об этой особенности ораторского творчества Жуковского: «Он произносит свою речь, словно сидит с вами в веселом обществе за чайным столом, спокойно без всякой торжественности и приподнятости тона, разговорным языком, в котором жесты самой по себе комической фигурки удачно дополняют и иллюстрируют недосказанное. Центр объяснения с аудиторией переносится искусно в движение и жесты, а отрывочные слова становятся как бы вспомогательным орудием».

Таковы особенности ораторского искусства В. И. Жуковского. Было бы, однако, неполным закончить на этом его характеристику, не указав на то, что ему были свойственны, как человеку, исключительная сердечность, теплота и внимание в людям, редкостная гуманность, уживавшаяся с жестокостью к порокам и недобродетельности. «...Когда обсуждались вопросы чести, когда речь шла о попранной правде,— писал П. Г. Миронович, также известный адвокат,— лицо Владимира Ивановича пылало негодованием, а голос звучал гневом. Он не умел мириться со злом, не знал уступок в вопросах чести. Но сколько сердечности, сколько душевной мягкости проявлял он, когда речь шла о людских слабостях или ошибках, сколько было желания принести пользу, когда обсуждались вопросы корпоративной жизни» [17].

Известный судебный деятель и оратор. Родился 28 января 1844 г. в Санкт-Петербурге. До 12 лет воспитывался дома, потом в немецком училище св. Анны, откуда перешел во Вторую гимназию; из 6 класса гимназии в мае 1861 года держал экзамен для поступления в Санкт-Петербургский университет на математическое отделение, а по закрытии в 1862 году Санкт-Петербургского университета перешел на 2 курс юридического факультета Московского университета, где и окончил курс в 1865 году со степенью кандидата. По представлении им диссертации «О праве необходимой обороны» («Московские университетские известия», 1866) Кони должен был отправиться за границу, но вследствие приостановки этой командировки поступил на службу, сначала во Временную ревизионную комиссию при Государственном контроле, потом в Военное министерство, где состоял в распоряжении начальника главного штаба графа Гейдена, для юридических работ. С введением Судебной реформы Кони перешел на службу в Санкт-Петербургскую судебную палату на должность помощника секретаря, а в 1867 г.— в Москву, секретарем прокурора Московской судебной палаты Ровинского; в том же году был назначен товарищем прокурора сначала Сумского, затем Харьковского окружных судов. После кратковременного пребывания в 1870 г. товарищем прокурора Санкт-Петербургского окружного суда и самарским губернским прокурором, он участвовал в введении Судебной реформы в Казанском округе в качестве прокурора Казанского окружного суда. В 1871 г. переведен на ту же должность в Санкт-Петербургский окружной суд, через четыре года назначен вице-директором департамента Министерства юстиции, в 1877 г.— председателем С.-Петербургского окружного суда, в 1881 г.— председателем гражданского департамента Судебной палаты, в 1885 г.— обер-прокурором кассационного департамента Сената, а в октябре следующего года на него вновь возложены обязанности обер-прокурора того же департамента Сената с оставлением в звании сенатора.

Таким образом, Кони провел на важных судебных постах первое тридцатилетие судебных преобразований и был свидетелем тех изменений, которые выпали за это время на долю судебного дела, в отношениях к нему как правительственной власти, так и общественной. Будущий историк внутренней жизни России за указанный период времени найдет в судебной и общественной деятельности Кони ценные указания для определения характера и свойств тех приливов и отливов, которые испытала Россия начиная с середины 60-х годов. В 1875 году Кони был назначен членом Совета управления учреждений Великой княгини Елены Павловны; в 1876 году он был одним из учредителей Санкт-Петербургского общества при университете, с 1876 по 1883 гг. состоял членом Высочайше учрежденной комиссии под председательством графа Баранова для исследования железнодорожного дела в России, причем участвовал в составлении общего устава Российских железных дорог, с того же 1876 по 1883 гг. состоял преподавателем теории и практики уголовного судопроизводства в Императорском училище правоведения, в 1877 году был избран в столичные почетные мировые судьи, а в 1878 году в почетные судьи Санкт-Петербургского и Петергофского уездов; в 1883 году в члены общества психиатров при военно-медицинской академии; в 1888 году командирован в Харьков для исследования причин крушения императорского поезда 17 октября того же года и для руководства следствием по этому делу, а в 1894 году в Одессу для направления дела о гибели парохода «Владимир»; в 1890 году Харьковским университетом возведен в звание доктора уголовного права; в 1892 году избран Московским университетом в почетные его члены; в 1894 году назначен членом комиссии для пересмотра законоположений по судебной части.

Таковы главные фазы, через которые проходила деятельность Кони, обогащая его теми разнообразными сведениями и богатым опытом, которые при широком научном и литературном его образовании и выдающихся способностях дали ему особое в судебном ведомстве положение, вооружив могущественными средствами действия в качестве прокурора и судьи. Судебной реформе Кони отдал все свои силы и с неизменной привязанностью служил Судебным уставам, как в период романтического увлечения ими, так и в период следовавшего за тем скептического к ним отношения. Такое неустанное служение делу правосудия представлялось нелегким. Проникнувшись духом Судебных уставов, он создал в лице своем живой тип судьи и прокурора, доказав своим примером, что можно служить государственной охране правовых интересов, не забывая личности подсудимого и не превращая его в простой объект исследования. В качестве судьи он сводил — выражаясь его словами — «доступное человеку в условиях места и времени великое начало справедливости в земные, людские отношения», а в качестве прокурора «был обвиняющим судьею, умевшим отличать преступление от несчастья, навет от правдивого свидетельского показания».

Русскому обществу Кони известен в особенности как судебный оратор. Переполненные залы судебных заседаний по делам, рассматривавшимся с его участием, стечение многочисленной публики, привлекавшейся его литературными и научными речами, служат тому подтверждением. Причина этого успеха Кони кроется в его личных свойствах. Еще в отдаленной древности выяснена зависимость успеха оратора от его личных качеств: Платон находил, что только истинный философ может быть оратором; Цицерон держался того же взгляда и указывал притом на необходимость изучения ораторами поэтов; Квинтилиан высказывал мнение, что оратор должен быть хорошим человеком. Кони соответствовал этим воззрениям. Он воспитывался под влиянием литературной и артистической среды, к которой принадлежали его родители. В Московском университете он слушал лекции Крылова, Чичерина, Бабста, Дмитриева, Беляева, Соловьева. Слушание этих лекций заложило в него прочные основы философского и юридического образования, а личные отношения со многими представителями науки, изящной литературы и практической деятельности поддерживали в нем интерес к разнообразным явлениям умственной, общественной и государственной жизни. Обширные, не ограничивающиеся специальной областью знания, эрудиция при счастливой памяти давали ему, как об этом свидетельствуют его речи, обильный материал, которым он умел всегда пользоваться как художник слова.

По содержанию своему судебные речи Кони отличались всегда высоким психологическим интересом, развивавшимся на почве всестороннего изучения индивидуальных обстоятельств каждого данного случая. Характер человека служил для него предметом наблюдений не со стороны внешних, только образовавшихся в нем наслоений, но также со стороны тех особых психологических элементов, из которых слагается «Я» человека. Установив последние, он выяснял затем, какое влияние могли оказать они на зарождение осуществившейся в преступлении воли, причем тщательно отмечал меру участия благоприятных или неблагоприятных условий жизни данного лица. В житейской обстановке деятеля находил он «лучший материал для верного суждения о деле», т. к. «краски, которые накладывает сама жизнь, всегда верны и не стираются никогда».

Под аналитическим ножом Кони раскрывали тайну своей организации самые разнообразные типы людей, а также разновидности одного и того же типа. Таковы, например, типы Солодовникова, Седкова, княгини Щербатовой, а также люди с дефектами воли, как Чихачев, умевший «всего желать» и ничего не умевший «хотеть», или Никитин, «который все оценивает умом, а сердце и совесть стоят позади в большом отдалении».

Соответственно содержанию, и форма речей Кони отмечена чертами, свидетельствующими о выдающемся его ораторском таланте: его речи всегда просты и чужды риторических украшений. Его слово оправдывает верность изречения Паскаля, что истинное красноречие смеется над красноречием как искусством, развивающимся по правилам риторики. В его речах нет фраз, которым Гораций дал характерное название «губных фраз». Он не следовал приемам древних ораторов, стремившихся влиять на судью посредством лести, запугивания и вообще возбуждения страстей, и тем не менее он в редкой степени обладал способностью, отличавшей лучших представителей античного красноречия: он умел в своем слове увеличивать объем вещей, не извращая отношения, в котором они находились в действительности. Отношение его к подсудимым и вообще к участвовавшим в процессе лицам было истинно гуманное. Злоба и ожесточение, легко овладевающие сердцем человека, долго оперирующего патологические явления душевной жизни, ему чужды. Умеренность его была, однако, далека от слабости и не исключала применение едкой иронии и суровой оценки, которые едва ли в состоянии бывали забыть лица, их вызвавшие. Выражавшееся в его словах и приемах чувство меры находит свое объяснение в том, что в нем, по справедливому замечанию К. К. Арсеньева, дар психологического анализа соединен с темпераментом художника. В общем, можно сказать, что Кони не столько увлекал, сколько овладевал теми лицами, к которым обращалась его речь, изобиловавшая образами, сравнениями, обобщениями и меткими замечаниями, придававшими ей жизнь и красоту.

Государственный деятель, талантливый обвинитель. Выдержав экзамен на кандидата прав, поступил на службу в судебное ведомство. Занимая должность товарища прокурора в Москве, выдержал магистерский экзамен по уголовному праву и читал в университете лекции по уголовному процессу. В 1881 г. назначен прокурором Петербургской судебной палаты, в 1884 г. переведен на ту же должность в Москву, в 1891 г. назначен обер-прокурором уголовного кассационного департамента, в 1892 г.— государственным секретарем. С 1 января 1894 г. по 14 января 1905 г. был министром юстиции, затем послом в Риме. Его обвинительные речи обратили на себя всеобщее внимание, равно как некоторые обер-прокурорские заключения. Университетские лекции его пользовались большим успехом. Книги о прокурорском надзоре и о кандидатах на судебные должности и статьи, изданные в сборнике «Из прошлой деятельности», читались с неизменным интересом.

В бытность его министром юстиции было осуществлено учреждение трех судебных палат (Иркутской, Омской и Ташкентской) и 23 окружных судов, 22 марта 1903 года издано Уголовное уложение, значительно продвинуты работы по составлению Гражданского уложения, раздел которого о внебрачных детях был издан в виде закона 3 июня 1902 г., проведены законы об упорядочении вызова свидетелей по уголовным делам (1896 г.), о наказуемости и порядке преследования несовершеннолетних и малолетних преступников (1897 г.), об отмене ссылки (1900 г.), новый вексельный устав (1902 г.), закон об отмене жестоких телесных наказаний для каторжных и ссыльных (1903 г.) и др. К министерству юстиции присоединено Главное тюремное управление (1895 г.), преобразованы старые департаменты Сената (1898 г.), увеличено содержание членов окружных судов (1896, 1899 гг.), образовано благотворительное общество судебного ведомства (1895 г.), возобновлено издание «Журнала Министерства юстиции» (1894 г.). Учрежденная в 1894 г. особая комиссия по пересмотру законоположений о судебной части под председательством Муравьева наметила целый ряд значительных изменений в Судебных уставах. Резко расходясь по многим пунктам с основными началами Реформы 1864 г., Муравьев находил, что «суд должен быть прежде всего верным и верноподданным проводником и исполнителем самодержавной воли монарха» и «как один из органов правительства, должен быть солидарен с другими его органами во всех их законных действиях и начинаниях». На первое место Муравьев ставил «изменение действующих правил о судейской несменяемости, которые в нынешней своей постановке не отвечают условиям нашего государственного устройства и не дают высшей судебной администрации достаточных средств к устранению из судейской среды недостойных деятелей». Николай Валерьянович Муравьев являл собой в прокуратуре то же самое, что в адвокатуре представлял собой Плевако. Его речи, полные самого глубокого содержания, до такой степени были красочны, что, когда он рисовал какую-нибудь картину, слушателю казалось, что он реальнейшим образом эту картину видит собственными глазами. Несомненно, что ни ранее, ни потом публике не удавалось слышать ничего подобного.

Известный судебный деятель и публицист. В 1859 г. окончил Московский университет. Он имел радость слушать Грановского, имел счастье служить с Виктором Антоновичем Арцимовичем. Образы того и другого светили ему и грели его и в годы жадной до деятельности молодости, и в годы страдальческой старости. Он сам соединял их в одно благородное воспоминание, говоря, что Арцимович делал то, чему учил Грановский. В университете ему пришлось пережить тот перелом взглядов и веяний, который произошел во всем русском обществе со вступлением на престол Александра II. Он окончил курс в то время, когда, по его выражению, нужно было отдать свои силы на воплощение в жизнь идей права и свободы. Судьба уберегла его от бесплодности единичных усилий, от кипения «в действии пустом» и от тех разочарований на первых же шагах, которые часто кладут печать безволия на всю дальнейшую жизнь. Он получил возможность сказать про себя: «Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля». Этим кораблем была Крестьянская реформа, а кормчим в Калужской губернии был Арцимович, к деятельности и памяти которого Обнинский не раз возвращался с умилением и благодарностью, ставя его привлекательную и величавую личность в непосредственную духовную близость с дорогими и любимыми московскими профессорами Грановским, Кудрявцевым и Никитой Крыловым.

Назначенный мировым посредником «первого призыва», Обнинский сразу попал в область кипучей работы, где приходилось не только применять Положение 19 февраля, еще девственно чистое и не обросшее циркулярами и всевозможными разъяснениями, но и творить многое, в нем лишь намеченное, но требуемое жизнью, творить, конечно, в духе Положения, понимаемого широко и применяемого беспристрастно.

С уходом Арцимовича, назначенного в московские департаменты Сената, настали другие времена и другое отношение к мировым посредникам, но главное дело — введение Положения 19 февраля и составление Уставных грамот — было сделано, а между тем начала осуществляться другая великая реформа — Судебная. К ней приобщился в качестве участкового мирового судьи Обнинский и слился с нею и с ее основоположением — Судебными уставами — всею душою, служа словом и пером выяснению необходимых условий успеха первой и защищая вторые от переделок, искажений и прикосновений нечистых рук, движимых личным честолюбием или трусливой угодливостью.

Его служба Судебным уставам никогда не ограничивалась только их защитой и критикой работы их исказителей. Он принял живое участие в разработке тех вопросов техники и судебной этики, которых по существу своему не мог коснуться положительный закон; он проводил в своей прокурорской деятельности те начала и приемы, в которых должен был проявиться тип обвинителя, соответствующий намерению и ожиданию творцов Судебной реформы. Вопрос о том, чем будет на практике русский публичный обвинитель, представлял особую важность. Поэтому нужно было пойти своей дорогой и самостоятельно выработать тип обвинителя.

Создавая тип прокурора-обвинителя, Судебные уставы начертали и нравственные требования, которые облегчали и возвышали его задачу, отнимая у обвинения формальную черствость и бездушную исполнительность. На обязанности его лежало сгруппировать и проверить все изобличающее подсудимого, и если подведенный им итог с необходимым и обязательным учетом всего говорящего в пользу обвиняемого создаст в нем убеждение в виновности последнего, заявить о том суду. Сделать это надо в связном и последовательном изложении, со спокойным достоинством исполняемого грустного долга, без пафоса негодования и преследования какой-либо иной цели, кроме правосудия, которое достигается не непременным согласием суда с доводами обвинителя, а непременным выслушиваением этих доводов. Так именно понимал задачу обвинителя Обнинский, и все его речи, между прочим, и в знаменитом московском деле игуменьи Митрофании, были всегда проникнуты спокойствием тона, человечностью и убедительностью доводов без преувеличенного толкования улик и доказательств. Говоря в сострадательном и мягком тоне, где для этого в обстоятельствах дела, в личности и в жизни подсудимого были какие-либо данные, он был требователен и настойчив по отношению к представителям закона и власти, когда они нарушали первый и злоупотребляли вторым. И живым личным примером, и в печати он старался установить прочный взгляд на судебные прения и на их задачу служить лишь всестороннему выяснению доступной человеческому пониманию правды в деле, а не личному самолюбию или стремлению к успеху, иногда с ущербом для справедливости.

Подвергая тщательному, основанному на опыте анализу так называемое судебное красноречие, Обнинский находил, что дар слова, т. е. способность из немногих фактов сразу изобразить сильно действующую на первый взгляд картину, играет в судебных прениях не только второстепенную, но даже и вовсе ненужную роль. Вдумчивость в тщательно изученные и удержанные в памяти обстоятельства, раскрытые исследованием до суда, находчивость при проверке их на суде, глубокое и искреннее убеждение, последовательность и ясность изложения простым и лишенным вычурности языком — вот что нужно, по мнению Обнинского, для судебной речи.

Петр Наркизович Обнинский, пока позволяли разрушаемые тяжким недугом силы, отдавался с любовью деятельности, направленной на предусмотрительную помощь людям, сознавая, что большинству жить не только тяжело, но и больно. Много лет был он председателем Московского общества попечения о неимущих и нуждающихся в попечении детях, впервые в России введя в практику задачи этого общества — защиту детей от жестокого обращения.

П. Н. Обнинский был серьезным публицистом. Чуткий, отзывчивый на все вопросы, волнующие общество, он опубликовал в конце 80-х гг. ряд статей по юридико-публицистическим и этическим вопросам как в общелитературных изданиях («Русская мысль», «Русское богатство», «Русские ведомости»), так и в специальных («Юридический вестник», «Журнал гражданского и уголовного права»). В 1901 г. Обнинский издал первый выпуск своих статей «Закон и быт».

Плевако... Во второй половине XIX — начале XX вв. это имя знали все, от мала до велика, знали не только в России, но и за ее пределами. В наше время это имя стало до известной степени нарицательным для обозначения выдающегося оратора.

«Плевако,— вспоминал А. Ф. Кони,— во всей своей повадке был демократ-разночинец, познавший разную жизнь во всех слоях русского общества, способный, не теряя своего достоинства, подыматься до его верхов и опускаться до его «дна»,— и тут и там все понимая и всем понятный, всегда отзывчивый и простой. Он не «удостаивал» дело своим «просвещенным вниманием».., а вторгался в него, как на арену борьбы, расточая удары направо и налево, волнуясь, увлекаясь и вкладывая в него чаяния своей мятежной души... В Плевако, сквозь внешнее обличив защитника, выступал трибун, для которого дело было лишь поводом и которому мешала ограда конкретного случая, стеснявшая взмах его крыльев со всей присущей им силой». [18]

Ф. Н. Плевако родился в г. Троицке Оренбургской губернии. Окончив Первую московскую гимназию, Федор Плевако поступил в 1859 году на юридический факультет Московского университета и в 1864 году окончил его со степенью кандидата прав. Окончание университета совпало со временем объявления основных положений Судебной реформы 1864 года.

Ф. Н. Плевако заявил о себе как оратор очень рано, и к этому были все основания: талант, трудолюбие, обширные знания. Природа наделила его удивительным даром речи. Слушая его, люди поражались той высоте, которую может достичь свобода и легкость речи. Плавные, красивые, стройные переходы в его речах производили чарующее впечатление на слушателей. Богатырская мощь его яркого слова способна была сокрушить все на своем пути. Его речи часто сравнивали с водопадом. Он без малейшего усилия выбрасывал целый каскад слов, и все они были к месту, эффектные фразы произносил твердо, звучным голосом, убедительным тоном, речь дышала плавностью и гармонией, что погружало аудиторию в благоговейное молчание перед исключительной увлекательностью и могуществом. Это был серьезный боец. Он не позволял себе каких-либо выпадов против участников процесса, все свое внимание сосредоточивая на освещении психологической стороны дела.

В оценке Ф. Н. Плевако как судебного оратора нередко встречались критические суждения. Временами обращалось внимание на то, что он поверхностно готовится к выступлению, не пишет предварительно тексты своих речей. А. Г. Тимофеев отмечал, что в общих местах у Ф. Н. Плевако можно заметить иногда поспешность суждений, приспособление к потребностям данного момента и т. д. [19] И все же такие упреки не всегда были обоснованны: он тщательно готовился к произнесению речей, хорошо знал все обстоятельства дела, умел глубоко анализировать доказательства и убедительно показать суду внутренний смысл рассматриваемых заявлений. Вот что по этому поводу говорит С. А. Андреевский: «Что касается предварительной работы, то и у нас все знаменитые защитники писали свои речи заранее, или целиком, как Спасович, или в виде конспектов, или «оазисами», как говорил о себе Плевако, который, впрочем, в последнее время тоже стал их писать целиком, ибо тотчас после прений передает полную рукопись в газеты» [20].

Редактор двух томов речей Плевако Н. К. Муравьев в предисловии к первому тому писал: «Его подготовка к речам в тех случаях, когда ему не приходилось говорить экспромтом, сводилась к тому, что он в беспорядке заносил на бумагу отдельные мысли, приходившие ему в голову по поводу процесса, отдельные выражения, иногда намечал порядок речи...» [21] В других источниках указывается, что в период расцвета своего таланта Плевако, выезжая на судебные процессы в провинцию, приглашал с собой квалифицированного стенографа, который полностью записывал его выступления. После их правки самим Плевако они шли в печать. Интересную оценку Плевако давал журнал «Нива»: «Это был самородный, чисто национальный талант, не везде одинаково ровный, но стихийно-могучий и покорявший сердце своим стихийным могуществом. Те, кто слышал его в крупных, захватывавших его самого делах, до сих пор сохраняют впечатление великолепной лавины красивых образов, сложных слов, поэтических уподоблений, скатывавшихся с его уст и чаровавших ум и слух и судей, и адвокатов, и публики. Те, кто его не слыхали, слышали множество рассказов о нем. О Плевако говорила вся Россия, подобно тому как устами Плевако говорила мощная, великая в своей стихийной красоте, та же самая Россия» [22].

Ф. Н. Плевако прославился своим ораторским дарованием и долгие годы слыл московским златоустом. Его личность сделалась легендарной, и ни о ком не ходило столько анекдотов и мифов, сколько о нем. И при его жизни, и после его смерти коллеги и соратники сходились на том, что во время его речей образовывался незримый контакт между оратором и аудиторией. Обращаясь к судьям, он часто призывал их: «Будьте судьями разума и совести»

В биографических сведениях о Ф. Н. Плевако, к сожалению, незамеченным остался довольно значительный эпизод в его жизни. В 1873—1875 гг. он принимает активное участие в научных исследованиях и в 1874 году издает в своем переводе капитальный труд немецкого профессора Пухты «Курс римского гражданского права». Он был одним из немногих известных присяжных поверенных, которые с равным успехом выступали защитниками как по уголовным, так и по гражданским делам.

Федору Никифоровичу Плевако несомненно принадлежит роль превоклассного русского судебного оратора, много сделавшего для создания национальной школы ораторского искусства.

Одаренный юрист, известный своими теоретическими работами в области уголовного права и уголовного процесса, гражданского и международного права, литератор, публицист и критик.

В 1849 г. окончил курс юридических наук в Санкт-Петербургском университете и уже через два года защищал магистерскую диссертацию на тему «О правах нейтрального флота». Ряд мыслей, высказанных в диссертации, получили осуществление через несколько лет в Парижских декларациях 1856 г.

Сблизившись с известным ученым профессором Кавелиным, Спасович в 1856 г. занял кафедру уголовного права в Петербургском университете. Поражая своих слушателей как глубиною эрудиции и смелостью выводов, так и живостью, картинностью и изяществом изложения, профессор Спасович сразу приобрел огромную известность и в университете, и за стенами его. В 1863 г. он издал «Учебник уголовного права», который в течение многих десятилетий был настольной книгой для всякого образованного юриста.

В 1861 г. Спасович покинул Петербургский университет, а в 1866 г. с открытием новых судов вступил в сословие петербургских присяжных поверенных. Почти с самого учреждения с.-петербургского совета присяжных поверенных Спасович с небольшими перерывами принимал живое участие в деятельности его то в качестве председателя или товарища, то в качестве рядового члена.

Спасович был всегда мирским человеком. Трудная миссия, выпавшая на долю петербургской адвокатуры,— создать первые устои и принципы деятельности адвокатов в духе Судебных уставов, т. е. в духе мужественного, честного и бескорыстного служения идеям нового суда — имела в лице Спасовича одного из полезнейших сотрудников. Установление корпоративной связи в среде, члены которой, можно сказать, находились в беспрерывной междоусобной профессиональной войне, внесение принципов этики в профессию, которая дотоле жила и управлялась только хищническим принципом обирания простоватых и беззастенчивого попирания закона путем ловкого обхода его,— такова была трудная задача, над разрешением которой так много поработал петербургский совет, всегда шедший во главе русской адвокатуры. Только суровая и нравственно-щепетильная корпоративная дисциплина могла создать традиции честной адвокатуры, имеющей назначением не поощрение стяжательных аппетитов ее сочленов, а исполнение единственного назначения присяжной адвокатуры — служения обществу. Значение этой моральной узды, добровольно налагаемой на себя адвокатурою в интересах осуществления ее задач, было прекрасно отображено В. Д. Спасовичем в одной из его речей: «Мы изобрели и наложили на себя узы самой беспощадной дисциплины, вследствие которой мы, не колеблясь, жертвуем своими вкусами, своими мнениями, своею свободой тому, что скажет громада — великий человек. Это подчинение особого рода, не людям, а началу себя — себе же самому, с громадной точки зрения рассматриваемому — есть такая великая сила, которую тогда только оценишь, когда чувствуешь, как она от тебя исходит. Нам дорога та сила, которую дают крепкие, суровые нравы. Оставим будущему смягчать их, когда люди сделаются лучшими» [23].

Но независимо от деятельности в составе совета присяжных поверенных Спасович своей многолетней адвокатской практикой принес громадную пользу и новому суду, и молодой адвокатской корпорации. Благодаря обширным научным познаниям и мастерской разработке юридических вопросов Спасович пользовался большим авторитетом в глазах судов всех степеней, не исключая и кассационного.

Тщательное изучение малейших обстоятельств дела, самая усердная подготовка к делу (Спасович пишет и заучивает наизусть речи по всем серьезным делам), тонкий психологический анализ, всестороннее освещение судебного материала при помощи научных данных и литературных параллелей — таковы приемы, которыми всегда пользовался Спасович и которые под его влиянием перешли в традиции петербургской адвокатуры. Постоянное близкое общение с наукою и литературою сообщает речам Спасовича ту богатую содержательность, благодаря которой речи эти в чтении производят не менее сильное впечатление, чем при слушании.

Отдав адвокатской деятельности 40 лет своей жизни, Спасович всегда сочетал эту работу с литературной и научной деятельностью. Десять томов его собраний сочинений посвящены самым разнообразным отраслям знаний. Здесь исследования, посвященные вопросам права, крупнейшими из которых являются «О праве нейтрального флота и нейтрального груза», «Об отношениях супругов по имуществу по древно-польскому праву» и ряд работ, посвященных гражданскому праву. Большим вкладом в науку является разработанная им теория судебно-уголовных доказательств, теория взлома, большое количество работ по вопросам уголовного права и процесса. Следует отметить также критические, литературно-публицистические статьи, посвященные разбору творчества русских и западных писателей: Пушкина, Лермонтова, Мицкевича, Сенкевича, Байрона, Гете, Шиллера, Шекспира и других. Литературные труды В. Д. Спасовича свидетельствуют о большом таланте и многогранности его интересов.

Деятельность этого замечательного юриста оставила яркий след в истории русской адвокатуры.

Учился в Первой московской гимназии. В 1861 г. поступил в Московский университет, из которого был исключен за участие в беспорядках, затем принят снова, окончил курс по юридическому факультету и поступил на службу кандидатом по судебному ведомству. Уже в 1867 г. Урусов стал известен как талантливый защитник речью по делу крестьянки Волоховой, в которой он, по выражению А. Ф. Кони, уничтожил «силою чувства и тонкостью разбора улик тяжелое и серьезное обвинение». В 1868 г. перешел в помощники присяжного поверенного, а в 1871 г. получил звание присяжного поверенного. В течение этого времени он с неизменным успехом выступал в нескольких громких процессах, в том числе в известном Нечаевском деле (в 1871 г. в С.-Петербурге), в котором он защищал Успенского, Волховского и некоторых других. Впечатление, произведенное речью Урусова в названном процессе, было очень сильным. «Полный юношеского пыла и вместе с тем опытный уже мастер формы, он увлекал и убеждал, ... являясь то политическим оратором, ... то тонким деалектиком... Демаркационная черта, проведенная им между заговором и тайным обществом, предопределила исход процесса» [24].

В 1872 году адвокатская деятельность Урусова по не зависящим от него обстоятельствам была прервана надолго. Он должен был поселиться в Вендене (Лифляндская губ.) и только через три года мог поступить на службу в канцелярию генерал-губернатора, затем в судебное ведомство в качестве товарища прокурора сначала в Варшаве, потом в Петербурге, с большим успехом выступая обвинителем (дела Гирштова, Гулак-Артемовской, Юханцева и др.).

В 1881 г. Урусов снова вернулся в адвокатуру и был присяжным поверенным в С.-Петербурге, а с 1889 г.— в Москве.

Урусов принадлежит к числу самых выдающихся из тех русских судебных ораторов, на долю которых выпало пережить лучшие годы судебного преобразования. Он до конца оставался верен традициям того времени, понимая обязанности адвоката как защиту личности, как правозащиту в лучшем смысле слова, являясь на помощь везде, где, по его мнению, грозила опасность справедливости. Урусов повиновался единственно голосу своей совести. «Выше совести человека,— говорил он в речи по делу о беспорядках в деревне Хрущевке,— нет силы в мире». В этом — общественное значение адвокатской деятельности Урусова, в этом же главная причина силы и убедительности его речей. Внешними ораторскими данными он обладал в высокой степени; он прекрасно владел богатыми голосовыми средствами, его дикция и жесты были безукоризненны. Он умел увлекать слушателей, подчинять себе их мысль и чувство; его напечатанные речи могут дать только бледное представление о том, чем они были в момент произнесения. Он убеждал силой своего увлечения, блеском нападения и полемики, удачным раскрытием слабых мест противника. Он не столько изучал дело во всех подробностях, сколько старался взять в нем самое важное и на этом строил свою защиту. С большим искусством Урусов владел также и иронией, он умел оспорить нужное доказательство и отстоять свое, собрать для поддержания своего взгляда самый разнообразный материал, подкрепить аргументацию силой увлечения.

Адвокатскую деятельность Урусов сочетал с литературной работой. Сотрудничал в «Библиотеке для чтения», издаваемой П. Д. Боборыкиным, в «Русских ведомостях», в «Порядке» и других[25]

Перед читателем прошли многие известные процессы XIX в., все они относятся к периоду пореформенного суда. Это было особое время в России. Вторую половину прошлого столетия можно было бы назвать «золотым веком» в судопроизводстве. Плеяду блестящих, неповторимых судебных ораторов дало нам то время. Они были первыми вершителями нового, так страстно всеми ожидаемого суда. Они явились надежной порукой того, что суд будет и правым, и нелицеприятным.

Избранными оказались люди, изо всех сил старавшиеся стоять на высоте своего положения. Все они, сообща и порознь, ревниво охраняли суд от вторжения в него всего, что было признано пережитком, старались уберечь его от малейших нареканий.

Завершая книгу, мы приводим статью Анатолия Федоровича Кони, которая во многом объясняет и помогает понять смысл прочитанного.

«Обнародование и введение в действие Судебных уставов призывало людей, готовых послужить делу истинного правосудия, к новой творческой деятельности. Положительный закон не в силах был начертать образ действий судебного деятеля во всех его проявлениях. Да это и не входило в его задачу. Говоря о порядке, внешнем характере и содержании отдельных судебных обрядов и процедур, распоряжений и постановлений, намечая служебные обязанности органов правосудия, закон коснулся лишь правовой, а не нравственной стороны деятельности своих служителей. Но в исполнении судебным деятелем своего служебного долга, в охранении судьею независимости своих решений и в стремлении вложить всю доступную ему справедливость содержится еще не все, к чему нравственно обязан такой деятель. Современный процесс ставит его лицом к лицу с живым человеком. Гласность и устность внесли в судебное производство начало непосредственного материала для суждения, они расшевелили и разметали по сторонам тот ворох бумаг, в виде докладов, проектов, протоколов, резолюций и т. п., под которым при старом суде был погребен человек. Он встал из-под этого нагромождения письменной работы, стиравшей его личные краски, и предстал пред судом со своими словесными объяснениями и домогательствами, со своими фактическими обличителями и заступниками — свидетелями. Отсюда возник вопрос о поведении судебного деятеля по отношению к людям, с которыми ему надлежит иметь дело. Это поведение — не простая совокупность поступков, следующих один за другим в порядке времени; это систематический и последовательный ряд действий, связанных между собою одним и тем же побуждением и одною и той же целью. Иными словами, это сознательный образ действий, применяемый ко всем разнообразным случаям судебной и судебно-бытовой жизни, предусмотреть и предустановить которые заранее в законе невозможно. Поэтому в практическом служении судебного деятеля правовые и нравственные требования должны сливаться, и в творимом им высоком деле следует руководствоваться, наряду с предписаниями положительного закона, безусловными и вечными требованиями закона нравственного.

Таким образом, на людях, шедших на завидное, хотя подчас и очень трудное служение Судебным уставам, лежала обязанность строгой выработки приемов отправления правосудия и создание типов судебных деятелей. Эта творческая работа была начата ими и продолжаема в первые годы Судебной реформы. В эти годы намечались типические черты председательствующего судьи, прокурора-обвинителя и уголовного защитника. Стремление к этому выражалось и в трудах некоторых из деятелей последующих годов и как общими, одушевленными усилиями вырабатывалась гармония между содержанием Судебных уставов и образом действий их служителей. Но, к сожалению, русское общество и в своей совокупности, и в своих отдельных представителях обладает не раз подмеченною особенностью быстро нагреваться, но недолго хранить в себе приобретенный жар. Это повторилось и по отношению к судебному ведомству. При наличности причин и условий, о которых сказано выше, и под влиянием некоторых явлений, крайне нежелательных в процессуальной практике и весьма прискорбных в служебных отношениях, внутренняя жизнь наших судебных учреждений постепенно слагается не совсем так, как это ожидалось при введении Уставов.

Судебные уставы явились своего рода островком среди текущей действительности, с ними несогласованной. Их духу и смыслу была противоположна и часто упорно противопоставляема неподвижная в своей организации, застарелых источниках и приемах усмотрения администрация; им оставалось чуждо огромное крестьянское население, осужденное на то, что можно назвать самобезумием,— на них сыпались всякие изменения в мероприятиях при политической смуте. На этом островке пятьдесят лет назад был зажжен впервые, как маяк, огонь настоящего правосудия. Но когда наступили тяжелые времена и волны вражды и вольного или невольного невежества стали заливать берега этого островка, отрывая от него кусок за куском, с него стали повторяться случаи бегства на более спокойный, удобный и выгодный старый материк, а число тех, кто с прежней верой, но с колеблющейся надеждой поддерживал огонь и проливаемый им свет, загораживая его собою от ветра, стало заметно уменьшаться. Для них вследствие пагубного незнания мифологии Фемида была, как выразился Спасович, «Афродитой, вышедшей из пены морской». Но несмотря на то, что враги и ложные друзья исказили ее чарующий образ и что ее стан согнулся, чистое чело покрылось морщинами и здоровый цвет лица сменился чахоточным румянцем, это меньшинство оставалось ей верным, потому что и в частной, и в общественной жизни первая любовь, вошедшая в сердце, последнею выходит из памяти. В последние десятилетия намеченные первоначально типы судебных деятелей бледнеют и искажаются, и за их чертами уже не ясными виднеют другие черты, чуждые идеалу отцов — Судебных уставов, часто неудачно заимствованные от худших чужеземных образцов, не свойственных природе русского человека. Встречаются случаи, когда с председательского места раздаются властные замечания и заявления, нежелательные даже в устах представителей состязующихся сторон, когда государственные обвинители, забывая начертанную Уставами роль говорящего судьи, заменяют спокойствие доводов нервной страстностью и, искажая свою задачу, не брезгуют недостойными своего звания выходками против подсудимых и свидетелей, обращая обвинение не в служение самодовлеющей цели правосудия, а в средство посторонних последнему соображений. Не менее печальные явления замечаются и в адвокатуре, где встречаются случаи, когда нравственное чувство лучшей части общества со справедливой тревогой вынуждено осуждать приемы уголовной защиты, направленные к тому, чтобы защиту преступника обратить в защиту преступления, причем потерпевшего и виновного, искусно извращая нравственную перспективу дела, заставляют поменяться ролями. Такую тревогу и сопряженное с нею уже несправедливое обобщение вызывают и те случаи, когда широко оплаченная ораторская помощь отдается в пользование притеснителю беззащитных, развратителю невинных и расхитителю чужих сбережений, или когда действительные интересы обвиняемого приносятся в жертву эгоистическому желанию возбудить шумное внимание к своему имени.

Будущее Судебных уставов зависит не только от правомерной деятельности органов и охранителей правосудия от высших и до низших, но и от отношения к своим нравственным обязанностям тех, кто будет посвящать себя судебной деятельности в ее различных проявлениях. Им следует помнить о необходимости обеспечить себе в будущем светлые минуты душевного удовлетворения. Они бывают тогда, когда на закате своей трудовой жизни, вспоминая отдельные ее эпизоды, судебный деятель имеет возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум и гул общественного возбуждения — ничто не заглушало в нем сокровенного голоса совести, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с указанного Судебными уставами пути действительного правосудия.

Вот почему настоящая книга посвящена молодым судебным деятелям. В них, в внуках, так хочется видеть людей, которые проникнутся заветами отцов и примером детей...» [26]

Эти слова Анатолий Федорович Кони написал в своей книге «Отцы и дети Судебной реформы», но мы имеем смелость отнести их и к нашей книге, ибо хочется верить, что нравственные принципы патриархов правоведения станут нормой деятельности юристов современной России.

Печатается по изд.: Андреевский С. А. Защитительные речи. СПб, 1909.

Этим решением суда дело Мельницких не закончилось. О дальнейшем его ходе я сделал в эл. копии вставку из книги «Суд присяжных в России», ЛЕНИЗДАТ, 1991. В этой вставке №№ страниц (340—360) взяты из этого издания.— Ю. Ш.

Стыдливая мимоза (лат.).

Главный вопрос начинается словами: виновен ли подсудимый? Им обозначается деяние подсудимого, вменяемое ему в вину, по его признакам, указанным в законе, и обстоятельства, которые требуется выяснить (нем.).

* Весь вопрос о вине (нем.).

Весь вопрос о вине (нем.).

Следовать закону, который установлен для присяжных (нем.).

* Конец вставки и нумерации страниц из книги «Суд присяжных в России», ЛЕНИЗДАТ, 1991 г.— Ю. Ш.

Так напечатано. Суд был в 1887 г.— Ю. Ш.

На основании обстоятельств этого дела И. А. Буниным была написана повесть «Дело корнета Елагина».— Ю. Ш.

Л. Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных ораторов. СПб., 1897, с. 77.

Кони А. Ф. Отцы и дети Судебной реформы (к 50-летию Судебных уставов). Изд. т-ва И. Д. Сытина, 1914, с. 143.

Право. Еженедельная юридическая газета, 1899, № 7, с. 351.

Л. Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных ораторов. СПб., 1897, с. 111.

Право. Еженедельная юридическая газета, 1899, № 7, с. 352.

Л. Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных ораторов. СПб., 1897, с. 111.

Право. Еженедельная юридическая газета, 1899, № 7, с. 353.

Кони А. Ф. Отцы и дети Судебной реформы. М., 1914, с. 260.

Тимофеев А. Г. Судебное красноречие в России. Критические очерки. СПб., 1900, с. 152.

Андреевский С. А. Драмы жизни (защитительные речи). Пг., 1916, с. 27—28.

Плевако Ф. Н. Речи. Т. 1. М., 1909, с. 111.

Нива, 1909, № 3, с. 59.

К. К. Арсеньев. Заметки о русской адвокатуре. СПб., 1875, с. 203.

Вестник Европы, 1900, № 9.

Далее на страницах 806—807 в книге-оригинале помещены фотографии других известных судебных ораторов России. Здесь эти фотографии представлены в файлах sudy13_1.jpg—sudy14_5.jpg.— Ю. Ш.

А. Ф. Кони. Отцы и дети Судебной реформы. Изд-во И. Д. Сытина, 1914, с. 43.