— Ну как, вам получше?

Она открыла глаза. В палате голубые утренние сумерки. Над ней склонилась медсестра во всем бирюзовом. Что ей сказать? Да и какое ей, этой красивой сестричке, дело до ее самочувствия?

— Да, намного лучше, — ответила она и снова закрыла глаза. Голова болела так сильно, что больно было даже открывать глаза.

— Я сейчас сделаю вам еще один укол…

Вот, сейчас будет еще одно болевое ощущение. В коллекцию к остальным. Они садисты, эти врачи и медсестры. Всаживают иглы и впускают жгучую жидкость, которая наполняет и без того истерзанную плоть.

Голова, раны в груди — все болит, саднит. И кажется, что никогда уже эта боль ее не отпустит. Хотя все те минуты и часы, которые она проводит во сне, конечно, она не чувствует боли.

В следующий раз она проснулась, когда в палате по-вечернему горели все лампы. Соседки по палате о чем-то тихо переговаривались. На редкость тактичные женщины. У одной — открытый перелом руки, у другой — грыжа.

Самая интересная тема их разговоров — это состояние соседки, которая потеряла память.

Когда она в своей прошлой жизни слышала о подобном, то, понятное дело, не думала, что эта беда может когда-нибудь коснуться ее. Но она действительно ничего не помнит. Какая-то душевная и умственная анестезия. Ни имени своего не помнит, ни кто она вообще такая.

Она рассматривала себя в зеркало, но не узнавала свое лицо. Рассматривала руки и понимала, что физическим трудом она себя не мучила. Холеные руки, с маникюром. Ногти длинные, полированные.

Под одеялом корчилось от боли тело молодой девушки, длинные ноги. На ней была застиранная чужая ночная рубашка, которая в области груди были выпачкана кровью. Перевязки доставляли ей настоящее страдание. Хорошо еще, что повязки отмачивали желтым холодным фурацилином, все-таки было не так больно, как отдирать присохшее на сухую.

Она вся пропиталась запахами засохшей крови, лекарств, мазей. И эти запахи уже успели въесться в кожу, волосы.

А еще хотелось помыться. Теплой водой с мылом. Чтобы смыть с себя раны, ссадины, боль и все то, что происходит с ней сейчас. Ведь она наверняка жила нормальной, полноценной жизнью, у нее где-то есть дом, родные, друзья. И почему никто из них не приходит? Почему ее никто не ищет? Прошло уже два дня, по словам врачей, как ее привезли в больницу.

Нашли за городом, в придорожной канаве. С разбитой головой и двумя ножевыми отверстиями в груди. Тот, кто сделал с ней это, наверняка хотел ее смерти. Нож не оставил, взял с собой, чтобы уничтожить. Какой это был нож? Кухонный? Охотничий? Хирург, который оперировал ее, сказал, что нож был, скорее всего, кухонный, с широким тонким лезвием.

И это просто чудо какое-то, что он прошел близко к сердцу и основным кровяным магистралям, не повредив их. Значит, не судьба была ей умереть. А тот, кто пырнул ее ножом (два раза, чтобы наверняка!) и оставил умирать в канаве, думал иначе. Думал, что она не выживет, умрет, истекая кровью.

И если бы не семейная пара, которая остановилась на дороге, чтобы перекусить и сходить в туалет, в кусты, ее бы не заметили, не спасли. Это им она обязана своей жизнью.

После укола боль на время отпустила ее. Но сразу же пришла та же медсестра и поставила ей капельницу. Да, как же без этого? Она потеряла много крови, ее тело надо наполнить жизнью, новыми соками. И как же это здорово придумано — вводить иглу в заранее вставленный катетер. Такой нежный, пластиковый, с розовой крышечкой. Жаль, что внутримышечные уколы не научились делать безболезненно.

Сестра ушла. Одна из соседок по палате тихо спросила:

— Ну что, ты так и не вспомнила свое имя?

— Нет, не вспомнила.

— Расскажи свои ощущения… Неужели совсем-совсем ничего не помнишь?

— Нет. Знаете, когда зуб замораживают перед тем, как удалить, ничего не чувствуешь, и кажется, что десна увеличилась в размере, стала такой огромной, дурной, странной… А сейчас у меня такая вот голова.

Она терпеливо отвечала на вопросы, словно желая сама себе их прояснить, озвучить то, что она знала. В надежде пробудить какими-то простыми словами и понятиями свою онемевшую память.

— Давай мы с Валей вот будем называть тебе женские имена, а ты слушай внимательно и пытайся понять, какое из них покажется тебе родным, а?

Они искренне хотели помочь, это было ясно. Но почему же тогда иногда хотелось встать и закрыть их рты кляпами?

— Елена? Таня? Оля? Катя?..

У одной из женщин был с собой волшебный телефон с Интернетом, откуда она и черпала бесконечные списки имен. Русские, иностранные. Все подряд. Но ни одно из них не нашло отзвука в ее памяти. Память уснула. Или умерла.

Вечером был обход, к ней подсел молодой румяный доктор, взял ее за руку:

— Я понимаю, вам больно, но все равно вы должны понимать, что вам крупно повезло… Да-да, мои слова могут показаться вам кощунственными и даже глупыми, вроде о каком везении может идти речь, когда на вас покушались, но все равно поверьте мне, после таких ножевых ударов люди не выживают. У вас есть ангел-хранитель. Когда поправитесь и все вспомните, непременно поблагодарите его. Придумайте свою, собственную молитву. Поверьте мне, он вас услышит.

— Меня что, ударили по голове?

— Да, сначала оглушили тупым предметом, знаете, есть такие бейсбольные биты… Собственно говоря, я сам такую же себе купил в машину, так, на всякий случай… Чтобы от бандитов отбиваться. Хотя воин из меня, прямо скажем, никакой… Так вот, вас сначала оглушили чем-то подобным, а потом нанесли два удара ножом. Да я же вам уже говорил…

— Знаю… Только мне иногда кажется, что я нахожусь в каком-то кошмарном сне и какая-то часть того, что я вижу и слышу, нереальна… Вы понимаете меня?

— Безусловно. Ведь, помимо всех этих ран и ушиба головы, вы перенесли шок. Психологический шок. Но вы молодая, сильная, вы справитесь. И это ничего, что пока еще вы не все воспринимаете как реальность… Уже очень скоро все придет в норму, вы вспомните свое имя, а там уже все будет гораздо проще: объявятся ваши близкие, друзья… Они придадут вам сил.

— Знаете, такое странное ощущение… Словно я в темноте и пытаюсь руками схватить кого-то, поймать… Это моя память, понимаете?

— Да-да.

— Это так странно — не знать, кто ты такая.

— У вас следователь был?

— Был. Совсем молодой, неопытный. Задавал дежурные вопросы, но что я могла ему ответить? Совершенно ничего. Думаю, он остался сильно разочарован нашей беседой. — Она слабо улыбнулась.

— К вам уже приходил психиатр?

— Да, был… Но и он тоже задавал такие же дежурные, глупые вопросы. Я вообще не понимаю роли психиатров в этом деле. Ведь если память замолчала, значит, ей приказали это… — Она слегка подняла указательный палец кверху. — Оттуда… Не так ли?

— Знаете, я тоже придерживаюсь такого же мнения. Хотя вполне допускаю, что психиатры своими профессиональными приемами могут ускорить этот процесс.

— Вы имеете в виду гипноз?

— Да… А еще я считаю, что человека Бог лишает на время памяти для того, чтобы у него было время восстановиться физически, вот как в вашем, к примеру, случае. Чтобы ваши воспоминания, причем очень тяжелые, болезненные, не мешали вашему организму сосредоточиться на физическом, повторяю, восстановлении. Чтобы у вас была возможность окрепнуть.

— Вашими устами бы да мед пить. — Ей захотелось взять его за руку, сжать ее в знак того, как она благодарна ему за его внимание к ней. И вообще, от него исходило здоровье, надежда, все то, чего ей сейчас так не хватало. Казалось, прижмись она к нему, и от него к ней перельется немного сил.

Он ушел, и она снова погрузилась в черную бездну одиночества и страхов. Кто и за что ее хотел убить? Кто нанес ей сразу две почти смертельные ножевые раны? Кому она так крепко помешала в этой жизни, кому перешла дорогу?

В который уже раз перегорела лампа в уличном фонаре, и часть сада, двор и дорожка, ведущая от массивных чугунных ворот к дому, — все погрузилось во тьму. Александр Тихий открывал ворота при свете фар своего джипа. В который уже раз пожалел о том, что не сделал автоматические ворота. Хотя, с другой стороны, ему доставляло удовольствие даже прикасаться к этим прекрасным кованым ажурным воротам. В сущности, за ними начиналась его частная жизнь: сад, большой дом. Все то, что он создал практически своими руками. Чувство собственника было удовлетворено им сполна.

Он въехал во двор, свернул и проехал несколько метров до скрытого гигантскими елями гаража. Открыл, поставил машину и направился к дому.

На сердце было тяжело, просто невыносимо. Он только что сбил человека. Октябрь выдался холодным, туманным, свет фар мчащейся навстречу ему машины на какой-то миг ослепил его, и он, как ему показалось, наехал на движущегося по обочине дороги человека. Удар был не сильный, но все равно ощутимый. Он притормозил, прислушался к плотной тишине, окружавшей его наедине с туманом и пустынной дорогой.

Никто, ни одна душа не видела, что произошло только что. И удар, удар был слабый… Он повторял это про себя много раз, стараясь поверить в это.

Страх сковал его. Он некоторое время сидел в машине, не в силах пошевелиться, и в это время перед его глазами стали мелькать картинки из его невеселого будущего: лежащий на каталке в морге человек, лампа на столе кабинета следователя, жесткая скамья в зале судебных заседаний, холодный кузов машины, перевозящей заключенных, и, наконец, мрачная вонючая камера, наполненная уголовниками…

И все это при том, что он никогда ничего подобного не видел и не испытывал. Разве что мог представить себе все это, основываясь на увиденном в кино.

Он не мог и не хотел рушить свою жизнь. А потому пытался внушить себе, что этот человек жив. Кроме того, вряд ли этот человек благополучен, раз добирается до дома пешком, один, в холодный промозглый вечер. Если он трезв и нормален, то у него наверняка должны быть семья, работа, деньги. А если есть деньги, то он может перемещаться хотя бы на автобусе или, уж на крайний случай, на велосипеде, но никак не пешком. В радиусе примерно десяти километров вокруг нет ни одного населенного пункта. Причем он шел навстречу Тихому, то есть в противоположную сторону от Бобровки, где жил сам Тихий, к городу. Он был либо пьян, либо психически болен. Так, во всяком случае, рассуждал Тихий, успокаивая себя.

Дом встретил его сохраненным каким-то чудесным образом теплом и приятными запахами новой мебели. Дом ждал его.

Тихий вошел и заперся на все замки. А что, если его кто-то все-таки видел? Ну и что? Если кто и видел, то только очертания джипа, слишком уж густой был туман. И уж номеров-то точно никто не мог заметить.

Вдруг его осенило: следы на капоте? А что, если там кровь? Или капот помят?

Так не хотелось выходить из дома! Но он все-таки вышел с мощным фонарем в руках, дошел до гаража, открыл его и внимательно осмотрел машину. Нет никаких вмятин и крови. Однако боковое зеркало сложено…

Но это лишь заключение обыкновенного осмотра. Экспертиза, если до этого дело дойдет, сможет обнаружить на капоте и кровь, и царапины… Господи, ну откуда только взялся этот бомж? Или пьяница?

А что, если он там лежит и умирает? Может, ему еще можно помочь? В конце-то концов, у него есть деньги, и он может уговорить этого человека не заявлять в полицию. Он просто даст ему денег, и все!

Он сел за руль, выехал из гаража, снова отпер ворота. Мокрая дорога лоснилась при свете фар. Сквозь плотный туман тускло светились окна расположенных вдоль дороги домов. Вот там точно никто не переживал по поводу сбитого человека. Там жили, ужинали, смеялись или любились люди с чистой совестью.

Он ехал медленно, внимательно осматривая обочину дороги слева от себя. Он хорошо запомнил это место, там был небольшой мостик через реку, превращенную теперь уже временем в тихий и незаметный ручей. Вот он, мост. Тихий остановил машину, вышел из нее. Нашел место, где, по его подсчетам, он сбил человека. Свет его фонаря метался по жухлой траве, черным кустам в поисках неподвижного тела. Нет, никого не было. Вариантов имелось два: либо этот человек отполз куда-то очень далеко, где его невозможно увидеть, может, в расположенный в километре от дороги лес, что свидетельствует о том, что он в состоянии перемещаться на большие расстояния, а значит, более-менее силен; либо его подобрала машина. Второе показалось ему более правдоподобным.

Значит, этого человека привезли в первую попавшуюся больницу, и теперь врачи борются за его жизнь. Или же просто оказывают ему первую медицинскую помощь. Возможно, он лишь слегка ранен: ссадины, ушибы, перелом…

Он вернулся домой, снова заперся. В сущности, он сделал, что мог. В данной ситуации. Может, просто забыть обо всем этом? Свидетелей-то нет.

Странное дело, но после всех волнений аппетит у него не пропал. Напротив, он положил себе на тарелку целых четыре котлеты и целую гору пюре. Поставил в микроволновку разогреваться. Достал из холодильника банку с солеными огурцами.

Он готовил себе сам. И убирал дом тоже сам. Он был неплохо приспособлен к жизни и умел многое. И уж точно никогда бы не поселил у себя какую-нибудь домработницу или кухарку. Глупости все это! Дань моде. Он аккуратен, а потому прибраться в доме, когда у тебя есть хороший пылесос и целый арсенал бытовой химии, — пустяковое дело. А готовить он просто любил.

Поставив на поднос еду, он устроился на диване перед телевизором. Обычный вечер. Один из многих. Вот только вместо чувства удовлетворения прожитым, наполненным работой днем — тоска, страх быть пойманным и уличенным в подлом поступке. Ну почему он тогда не вышел из машины и не посмотрел, кого он сбил? И ведь никто из окружающих его людей, в том числе из подчиненных, которые его ценят и уважают, не подозревает, что он способен на такое. Оказывается, способен.

Он ел, уставившись в экран телевизора и даже не понимая, что смотрит. Ему было все равно. Насытившись, он с каким-то отвращением отнес поднос с грязными тарелками на кухню и принялся тщательно мыть посуду.

Телефонный звонок показался ему громом, разбившим тишину задремавшего дома. И хотя где-то внутри он понимал, что это может звонить Лида, его девушка, но страхи просто облепили телефон со всех сторон: полиция???

— Да… Слушаю…

— Саш, это я, — протянула Лида капризным тоном. — Ты обещал позвонить и не звонишь… Уже пять часов прошло, как мы с тобой говорили по телефону… Я же знаю, ты сейчас один, ешь перед телевизором… А как же я?

— Не звони мне больше!

Он и сам не знал, как произнес это вслух. Он много раз собирался это сделать, да только духу не хватало. А сейчас — раз и сказал. Словно для того, чтобы решиться порвать с надоевшей ему и совершенно пустой Лидой, ему надо было кого-то сбить на машине и теперь вот понять, насколько даже звук ее голоса раздражает его. Особенно в столь тяжелый момент его жизни.

Он напрягся, ожидая повторного звонка. Но его, к счастью, не последовало.

Максим Караваев вернулся домой затемно. Окна его квартиры светились теплым оранжевым светом. В кухонном окне мелькала фигурка его жены Веры. Он присмотрелся в надежде увидеть еще один силуэт, но не увидел. Ладно, подумал он, прошли всего-то сутки, может, позвонит, вернется…

Вера открыла дверь и сразу же бросилась ему на шею. От нехороших предчувствий у него даже подкосились ноги.

— Вера, что случилось? Да не реви ты, объясни!

Он взял ее за плечи и хорошенько встряхнул. Вера — миниатюрная, стройная и на редкость красивая женщина. Каштановые густые волосы, узкое бледное лицо, маленький нос. Очень изящное создание. Ее внешность была, пожалуй, решающей в его выборе, поскольку ее кротость всегда казалась ему фальшивой, а свой характер она попридерживала, как и острый язычок. До поры до времени…

— Ты не поверишь… никогда… Кто-то позвонил в дверь, я открыла, и этот, он был такой сильный, в маске, я не знаю, кто он… Он ворвался к нам, схватил меня за плечи, вот как ты сейчас… — она на какое-то время пришла в себя, у нее даже слезы почти высохли, и теперь смотрела на него широко распахнутыми блестящими серыми глазами, — а потом… Господи, Макс, не знаю даже, как тебе сказать…

— Он что, изнасиловал тебя? — Брови Максима поползли вверх.

— Нет-нет, что ты!!! Но он поцеловал меня… Вернее, прокусил губу, вот!

И она показала пальчиком на вздувшуюся, со следами укуса и бурую от еще сочившейся крови губу.

— Что за чертовщина, Вера! — Он отмахнулся от нее, как от ребенка, который, увлекшись игрой, сообщил о приближающейся вселенской катастрофе. — Успокойся, я думал, что что-нибудь с Мариной… Она звонила? — спросил он на всякий случай.

— Нет, не звонила. Знаешь, она молодая девушка, может, увлеклась кем-то… Да и вообще…

— Ясно.

— Скажи, Макс, ты не веришь мне? — Она виновато хлопала ресницами.

— А ты бы мне поверила, если бы я пришел домой с прокушенной губой и сказал, что на меня в лифте напала женщина в маске и пыталась вот так вот зверски поцеловать?

— Если честно, то нет, не поверила бы никогда.

— Вот именно!

— Пожалуй, даже закатила бы истерику, плакала… Но мне-то что с этим делать? Поверь, я не обманываю тебя, не изменяю, я просто сидела дома, варила борщ! Да-да, именно — варила борщ.

Она действительно варила борщи, и получалось у нее это довольно-таки неплохо. Максим иногда думал даже, что ее поведение сильно смахивает на какой-то взятый из воздуха или телевизионных шоу сценарий счастливой семейной жизни, где важным атрибутом непременно являлся борщ. И что все носятся с этим борщом?

Однако в квартире на самом деле пахло свежим укропом, которым Вера всегда густо посыпала готовый борщ. Да и выглядела она испуганной, словно действительно на нее напали и прокусили губу. Глупость какая! Кому это могло понадобиться? Скорее всего, у нее кто-то есть. Может, и не любовник в полном смысле этого слова, но уж ухажер — точно. Что он знает о ее прошлой жизни? Пожалуй, ничего. Что она училась в университете на филологическом, бросила, потому что умерла ее мать, которая оплачивала учебу. Сама Вера родом из маленького провинциального городка Волжского, вот только провинциальности в ней нет. Или же она научилась тщательно скрывать ее, маскировать уверенной походкой, умением одеваться и дерзко улыбаться.

Не хотелось думать о ее прокушенной губе. Но все равно мысли, нехорошие, так и лезли… Надо бы промолчать. Но получится ли?

Вера была спокойной женщиной, заботливой, во всяком случае, хотела такой казаться. Максим и сам не знал, почему он глубоко в душе так и не научился доверять ей. Может, потому, что он видел, как она говорит о других людях, как держится в обществе — все это слишком уж контрастировало с ее домашней покладистостью. В душе она была бунтарка, и многое, что ей не нравилось в ее настоящей жизни, наверняка прятала глубоко под обидами или даже разочарованиями. Она знала, что он ее не любит, но понимала, что он в ней нуждается. Что она нравится ему как женщина, что ему приятно бывать с ней в компаниях, что многие его друзья, может быть, даже завидуют ему. Особенно приятно ему бывало, когда к ним приходили гости и Вера показывала себя отменной хозяйкой. Он знал, что она перед этим часами просиживает за компьютером в поисках каких-то интересных рецептов, готовясь к вечеринке, что ей нравится удивлять гостей, вот только непонятно было, почему же он и к этой стороне их семейной жизни относился с недоверием. Что в ней было не так? Какое-то внутреннее чувство, которое, как он надеялся, все же пройдет со временем.

— Как дела на работе? — спросила она, доставая его домашние туфли и глядя по-собачьи преданными глазами на него снизу вверх. Казалось, еще немного, и она станет целовать его ноги.

— Да нормально все.

— Макс, я же вижу, что ты мне не веришь… Но я не обманываю тебя. Говорю же, позвонили в дверь, я думала, что это ты, к нам же днем вообще никто не приходит, а со своими подругами я встречаюсь на нейтральной территории, как мы и договаривались. Моя вина только в том, что я открыла дверь.

— А в глазок посмотреть не пробовала? — Он начинал раздражаться. Она сама была виновата в том, что продолжала развивать эту тему. Словно для того, чтобы самой успокоиться. Наделала дел, дала себя поцеловать какому-то ослу из ее прежних воздыхателей, а теперь вот выкручивается.

— Я не посмотрела. Правда. Не знаю, как это получилось. Я задумалась…

— И о чем же таком ты думала?

Он продолжал разговаривать с ней уже из ванной комнаты, где мыл руки. Он слышал, как она накрывает стол в гостиной, как звенит посудой.

— Я знаю, ты человек добрый, даже щедрый… Но все равно, когда я что-то покупаю, а вкус у меня, сам знаешь, неплохой… Словом… — Ее слова доносились уже откуда-то издалека, вероятно, она была в кладовой. — Я купила платье… Знаешь, такое красивое, вечернее, черное, с блестками… очень секси! Нет, ты не подумай, оно не открытое, только декольте, но так плотно облегает фигуру, я знаю, тебе понравится… Может, на Новый год его надену, может, корпоратив какой неожиданный…

Он вошел в гостиную, стол был уже накрыт, он сел на свое место, налил красного вина в фужер, продолжая слушать щебетание Веры.

Наконец появилась она, в руках — тарелка с маринованными грибами.

— Оно очень дорогое, вот, — сказала она, слегка порозовев, осторожно усаживаясь напротив него за стол. — Поужинаем, я тебе его покажу, надену…

— Вера, давай уже ужинать, хватит про глупости… Не миллион же евро оно стоит.

— Нет, конечно, не миллион… Но ты не представляешь себе, какое оно красивое.

— Не переживай. А что касается того, что на тебя сегодня напали, то этот вопрос можно решить вполне традиционным образом — давай обратимся в полицию.

— Давай! — Она даже захлопала в ладоши. — Макс, ну, конечно!!! Ведь на дверях, на ручке могли остаться отпечатки его пальцев… Если, конечно, он не был в перчатках, я не заметила… Да я вообще была в шоке! Боже, как же я испугалась! И ведь ничего не взял, не украл, не ограбил, а просто налетел на меня, схватил за голову и буквально впился…

— Вера, хватит уже, а?

— Но ведь ты не пошутил насчет полиции?

Почему она ухватилась за эту идею? Может, действительно, было все так, как она рассказала? Или же она делает это нарочно, чтобы дать ему понять, будто бы она не боится заявлять в полицию, что она не врет, а следовательно, готова побороться за себя. За свою честь? Она же не дура, должна понимать, что найти этого парня будет нелегко. Другой вопрос: зачем кому-то понадобилось звонить в дверь и целоваться с ней, да еще прокусывать губу?! Разве что ее с кем-то спутали?

Телефон Марины молчал. По-хорошему надо бы и по этому вопросу обратиться в полицию. Но прошли всего лишь сутки, в полиции у него откажутся принять заявление. Марина — человек ответственный, серьезный, она никогда, услышав звонок, не смогла бы не поднять трубку. Отношения у них близкие, сердечные. Конечно, она тоже не простой человек, как и все вообще. У нее характер, она умеет постоять за себя, знает свое право на собственное мнение. И вместе с тем она удивительно теплый и мягкий человечек.

До сегодняшнего дня он думал, что у нее нет никакой личной жизни. Но после того, как она перестала отвечать на звонки, он предположил, что у нее есть мужчина, находясь с которым она не хочет никого слышать. Такое бывает, когда влюблен, когда, кроме любимого человека, кажется, никого и не существует.

Она могла оставить телефон в машине или вообще на работе, а сама завихриться с мужчиной куда-нибудь, где нет телефонов… А может, они договорились со своим парнем не брать с собой телефоны?

Бред. Все это неправдоподобно, нереально. Она могла попасть в беду, поэтому не отвечает на звонки, поэтому молчит.

По Интернету ему удалось найти номера телефонов банка, в котором она работает. Он позвонил туда, и ему сказали, что Марина на работу не вышла. Что такое с ней случилось впервые.

Разве это не причина бить тревогу?

— Вера, я должен позвонить в полицию, вернее, я должен поехать туда и написать заявление о том, что пропал человек.

— Да и я тоже так думаю! Не понимаю, почему ты не сделал этого раньше! Ты же знаешь Марину, она не такая, она не могла бы не отзвониться нам, если бы решила уехать из города… Не хочется, конечно, так думать, но, может, у нее проблемы? Конечно, давай вместе поедем в полицию и сделаем все, что нужно… Покушай только, и поедем… А я пойду собираться… На улице холодно?

— Послушай, твой дом просто плавает в тумане… Очень красивое место ты выбрала для жизни… Просто сказочное!

Вик сидел на качелях, покачиваясь; на высоком крыльце стояла Зоя, закутавшись в теплую шаль.

Верхушки молодых яблонь и вишен медленно поглощались молочным туманом. И все вокруг, деревня, деревенские огороды и заброшенные сады, сейчас было скрыто от человеческих глаз.

— Что-то очень холодно для октября… Пахнет морозом. Утром под ногами поскрипывает тонкий лед… Вик, не сиди на холодных качелях, простудишь задницу, на старости заработаешь себе простатит.

— Зоя, ты человек, начисто лишенный романтики. Я тебе про туман, а ты мне про задницу и простатит.

— Мы с тобой близкие люди, Вик, и я переживаю за тебя и за твою задницу. К тому же я хочу, чтобы у тебя были дети. А для этого нужно здоровье.

— Ты вообще о многих переживаешь…

— Пойдем в дом, смотри, туман опускается на глазах, еще несколько минут, и я не увижу тебя…

Он нехотя поднялся, вернулся к воротам, запер их, сдвинул задвижку на калитке.

— Дрова принести?

— Когда идешь в дом, прихватывай с собой пару-тройку поленьев. Хотя сейчас, когда ты здесь, можешь расстараться и принести мне побольше дров, сложишь их в углу, в котельной.

Котельной Зоя называла небольшое помещение рядом с кухней, в котором располагался котел, обогревающий дом, и где ее муж, которого она схоронила два года тому назад, сделал специальное место для дров. Однако котел работал на газе, подогревая воду, циркулировавшую по трубам и батареям по периметру всего дома, дрова же заготавливались специально для открытых автономных каминов, которых было два — в гостиной и спальне — и которые топились по настроению, когда хозяевам хотелось живого огня, особенного тепла.

— Всегда, когда ты говоришь о котельной, я вспоминаю твоего Семена. Да, жаль мужика…

— Очень уж он любил острые ощущения… Любил скорость, разгонялся…

— Ничего бы и не случилось, если бы те провода так не провисли…

— Заходи, Вик, заходи… Разувайся и в дом, я тебе сейчас тапочки дам. Да, ты прав, это все провода… Понимаешь, там же кусты были, деревья, и эти провода слились на их фоне, он не увидел. А когда увидел, то уже поздно было, ему голову чуть не оторвало проводами, он успел повернуть, и со всей дури снегоход врезался в столб… Бррр… Как начну вспоминать все это, так голова болит, словно это мне голову проводами оторвало… Вик, далась тебе эта котельная и все эти воспоминания?! Только-только в себя начинаю приходить. Закрывай за собой дверь, запирайся. Не знаю, как кто, а я всегда двери запираю. Мало ли что, живу-то одна.

Дом был большой, трехэтажный, сверкающий разноцветным мрамором, позолоченными дверными ручками, лаком драгоценного дерева.

— Знаешь, вот если бы не бывал здесь, у тебя, никогда бы не подумал, что внутри твоего дома, внешне довольно скромного, хоть и большого, такая вопиющая роскошь.

— Да, хозяин любил все красивое и дорогое.

— Да он тебя, Зоя, любил. Вряд ли он для кого другого так бы расстарался. Он же был женат раньше, и ничего такого не наблюдалось…

— Это было в другой жизни, и тогда у него не было денег. А потом нашел золотую жилу…

— А ты поначалу вообще говорила, что познакомилась с настоящим бандитом.

— Я не знала, что своим трудом, своими мозгами можно заработать столько денег. Вик, может, хватит уже про Семена? Чего ты мне душу-то травишь? Его уже нет два года. Хорошо, что я тогда выжила, в психушку не попала… Я вообще плохо помню похороны и все такое… Память меня щадит. Ну, чего остановился на пороге? Не стесняйся, проходи. Можно подумать, ты здесь в первый раз.

— В тысячный раз, Зоя, но все равно не перестаю восхищаться всей этой красотой…

— Ты здесь — дома.

В холле на мраморной колонне стояла большая вычурная итальянская ваза с огромным букетом красных роз.

— Искусственные, что ли? — Вик, невысокий мужчина в сером свитере и голубых джинсах, больше смахивающий на бомжа, подошел и понюхал цветы.

— Они настоящие, — сказала Зоя.

— Ну ты, мать, даешь!!! Такие деньжищи тратишь на цветы! Это же целое состояние! Несколько тыщ!!!

— Настроение было такое. Лирическое. Тосковала я, понимаешь? Заказала по Интернету цветы, утром заказала — вечером уже доставили. Очень удобно.

— Знаю, ты и продукты тоже заказываешь. А не боишься, что там, в городе, кто-нибудь заинтересуется тобой? Женщиной, которая живет в деревне, совсем одна, и делает такие солидные заказы?

— Хочешь сказать, богатая вдова — приманка для мошенников? Да здесь, в нашей деревне, пять семей живут, которым тоже продукты привозят. Нет, не переживай, все нормально… Кроме того, не забывай, что дом у меня охраняется. И кнопки по всему дому размещены…

— На компе дашь поиграть?

— Сначала я тебя накормлю, а потом поговорим…

Зоя — длинноволосая, высокая крепкая женщина с холодным взглядом и плотно сжатыми губами. Джинсы, вязаная белая кофта до колен, домашние высокие тапочки из овечьей шерсти.

— Вот, ешь, соседи зайчатиной угостили, я пожарила… Не знаю, как вообще можно зайцев в пиве тушить, редкая гадость! Вот на маслице поджарить — совсем другое дело.

Они сидели в теплой кухне, где все было темно-зеленым: красивая, затейливая, сделанная под старину мебель, зеленый сверкающий пол, зеленые бархатные занавески и даже скатерть зеленая, с белыми цветами. Вик знал, что эту зеленую кухню придумал Семен, он даже диванчик купил, обитый зеленой кожей, чтобы отдыхать на нем вечерами перед телевизором.

— А это помидорчики…

— Я обожаю твои помидоры, Зоя, но, по-моему, они еще не совсем просолились, а?

Они знали друг друга всю свою недолгую жизнь. С детского дома, до интерната. Многое было пережито вместе. И всегда они поддерживали друг друга. Во всем. Они были преданы друг другу бесконечно. И жить, зная, что они есть друг у друга, было не так страшно. Зоя не без помощи Вика пережила смерть мужа и нашла в себе силы жить дальше. Вик, который так и не устроил свою личную жизнь, не считал себя, пока была жива его Зоя, таким уж одиноким.

— Чем занималась?

— За компьютером сидела. Перед тем как ты приехал, я как раз отправляла Соне деньги. Я же тебе говорила — она третьего родила. Странные люди, денег нет, ее муж никак не может устроиться на хорошую работу, а она все рожает. Нет, конечно, я ей всегда буду помогать, но так же не делается…

— Она снова не поймет, кто ей прислал денег?

— Пусть думает, что это ее мать… Она же в Турцию сбежала, с любовником. Не уверена, что эта дамочка вообще жива, иначе объявилась бы, да и Сонька бы мне непременно позвонила, мы же с ней перезваниваемся часто…

— Значит, она о тебе ничего не знает?

— Нет. Она никогда у меня здесь не была.

— Но вы же с ней встречаетесь?

— Я приезжаю в город, приглашаю ее в кафе или ресторан.

— Она знает, кто ты…

— В каком смысле? Она-то знает, кто я и кто мы все… — Зоя грустно улыбнулась. — Мы — дети, выброшенные этой жизнью за борт… Детдомовцы и все такое. Но вот о том, что я стала вдовой очень состоятельного бизнесмена, Семена Гурвича, — нет, не знает, конечно. Я же и фамилию свою оставила — Баландина. Я сказала ей, что занимаюсь посредничеством, что выполняю разные мелкие услуги, свожу людей, которые нуждаются друг в друге, и получаю от этого свой скромный процент.

— Ну и правильно. Знаешь, а мне Соню жалко. Не повезло ей с мужем. Никак не приспособится он к жизни, ну никак… На что рассчитывает?

— На смерть двух своих теток, но я тебе об этом не говорила. Он относится к тому сорту людей, которые, вместо того чтобы заработать деньги, постоянно что-то продают из своего, понимаешь? Потом занимают, покупают что-то, потом снова продают. И так до бесконечности. Это вот как раз про Никиту Сонькиного. Ну не дал ему Бог мозгов. Зато он добрый и Соньку с детьми любит.

— А работу ты ему не можешь помочь найти?

— Бесполезно. Он вылетит с любой работы в два счета. Во-первых, у него несносный характер. Во-вторых, он, мягко говоря, бестолковый товарищ. Еще очень доверчивый… Вик, список можно продолжать бесконечно.

Он знал, что она постоянно помогает Соне, Вадику, Валентине и Ирине — всем тем, с кем они росли и воспитывались бок о бок и кто являлся частью их прошлого. Тем, кто, в отличие от Вика, талантливого риелтора, к примеру, или Марины, благополучной банковской служащей, не сумел найти в себе силы устроиться в этой жизни.

И помогала она им тихо, не желая, чтобы они знали об этом. Суммы переводились немаленькие, по две-три тысячи долларов (в зависимости от того, какую сумму составляли ее собственные дивиденды от мужниных вложений в самые разные проекты и ценные бумаги), и Зоя прекрасно знала, что те люди, близкие ей люди, которым она отправляла эти деньги, понятия не имеют, кто оказывает им такую щедрую помощь. Однако деньги принимали, выпутываясь с их помощью из тяжелых жизненных ситуаций (долги, болезни), тратили их и старались, как думала Зоя, не вникать, кто именно оказал им помощь. Скорее всего, держали по этому поводу рот на замке.

Переводы она делала нерегулярно, а только в зависимости от сложившихся в их семьях обстоятельств, в курсе которых она бывала всегда. Однако были и традиционные, как она их называла, переводы: к Новому году, к началу учебного года (у всех опекаемых ею друзей были дети), а еще отправляла деньги глубокой осенью, в октябре или ноябре, когда, как ей казалось, всех в мире охватывала депрессия и тоска по теплу и солнцу… «Немного солнца в холодной воде, — любила повторять она и добавляла: — Немного теплых денег в холодную нищету…»

Зоя была в курсе событий всех тех, кого любила, но с кем в силу обстоятельств не могла поддерживать тесные дружеские отношения. У всех были свои семьи, свои заботы, и она не хотела никому из них навязывать свою дружбу, считая, что если даже кто-нибудь из них захотел бы ее видеть, то звонков было бы больше, да и встреч тоже. Однако это не мешало ей активно вмешиваться в их жизнь, помогая им бескорыстно, словно выполняя ниспосланную ей свыше важную миссию. Больше того, где-то в глубине души она была уверена в том, что сама ее жизнь сложилась именно таким образом, а не другим и что она осталась богатой вдовой словно специально для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно помогать своим детдомовским друзьям, своей невидимой семье.

— Телефон Марины молчит, — сказал Вик.

— Знаю. Я тоже ей звонила. Думаю, она отключила специально. Чтобы лишний раз не светиться…

— Думаешь, она снова что-то придумала?

— Уверена.

— Ты что-нибудь знаешь?

— Давай не будем… Вик, не надо слепо выполнять ее просьбы. Она девушка горячая, может в сердцах наломать дров, да и вообще, эта ее излишняя эмоциональность, чувствительность… Словно это и не она вовсе. Я не узнаю ее в последнее время.

— А я так ее очень даже понимаю. Я и сам бы не отказался…

— Вик! Перестань! Рано или поздно это все равно откроется, и что она тогда будет делать? Ты только представь себе, какую травму она нанесет сама себе, словно ножом по живому! Я ее предупреждала, как и тебя, между прочим… Разве я — не ваша семья? Да мы втроем — самые близкие и преданные друг другу люди! И не надо искать тепла на стороне, не надо!

— Но ты же искала. И нашла.

— Вик, не путай кислое с пресным. Я любила Семена, это совсем не то… А Марине кто мешает влюбиться, завести семью, нарожать детей?

— Вот! Вот это и будет ее настоящая семья.

— А мы? А я? — обиделась Зоя. — Ладно, Вик. Этот наш вечный спор… Он не закончится никогда. Но я же вижу, что вы с ней совершаете ошибку! И не могу не предупредить, насколько это опасно, да и вообще… глупо! Хотите — обижайтесь на меня, хотите — нет!

— Она попросила меня, а я не могу ей отказать. Я понимаю ее, Зоя. Как никто понимаю. К тому же то, о чем она меня просит, — совершенно безобидные дела, поверь мне.

— Все очень относительно, Вик.

Зоя вскипятила воду, заварила чай, убрала грязные тарелки со стола и поставила перед Виком вазочку с вареньем, тарелку с печеньем и конфетами.

— Что-то мне тревожно на душе… Ну что она такого могла еще придумать, чтобы ей понадобилось отключать телефон? Вот увижу ее, буду говорить серьезно. Открою ей глаза на некоторые вещи, которые она не хочет замечать!

— Земляничное! Помню-помню, как ты целыми днями собирала землянику… Мы тогда еще, помнишь, с Маринкой тебя искали в лесу, а ты заблудилась…

— Это не я, а вы заблудились… Ешь, Вик, ешь на здоровье. Так хорошо, что ты приехал. Не знаю, что тебе мешает вообще перебраться ко мне.

— Работа, — вздохнул он, облизывая ложечку. — У меня только на этой неделе было три продажи, представляешь! Еще с год поработаю и куплю себе ту квартиру, о которой тебе говорил, помнишь? Я ее специально придерживаю, хозяев нет, они в Москву переехали, особо не торопятся… А квартирка — просто шик! Там пять комнат, скажу Марине, чтобы ко мне переселялась, нечего ей такие деньжищи платить за свою квартиру… А там, глядишь, и ей что-нибудь придумаем.

— Я подкину деньжат, не вопрос, я же обещала, — сказала Зоя. — Сейчас еще раз позвоню ей… Может, уже включила телефон?

— Ну как, вспомнила что-нибудь?

— Нет, не берет меня гипноз… Все это ерунда.

Она с мрачным видом села на свою кровать. Вопросы соседок начали раздражать ее настолько, что хотелось вообще уже их не видеть и не слышать. Они что, не замечают, как ей плохо? Как она страдает? Задают свои идиотские вопросы: вспомнила, не вспомнила? Наверное, если бы она вспомнила, то как-то уж призналась бы в этом, сказала или вообще заорала на них от радости, что нашла наконец себя.

Как это вообще возможно — забыть, кто такая?

Но самый важный вопрос, который ее мучил: кто и за что хотел ее убить?

Снова приходил следователь, задавал свои вопросы. Говорил, что надо бы поставить охрану, чтобы охраняли палату. Но почему же не ставят? Надеются на то, что убийца (а как еще называть того, кто пырнул ее ножом) уверен в том, что она умерла? Они что, не понимают, что ей страшно, что она вздрагивает каждый раз, когда дверь в палату открывается? Очень странные эти полицейские. Или они думают, что нож в груди — это чьи-то жестокие игры? Нет, это самое настоящее убийство.

А что, если она, к примеру, дочка или жена какого-нибудь богатого, влиятельного человека? Вот тогда бы точно выставили охрану. Людей у них, видите ли, нет. Гады.

Снова приходил психиатр, забирал ее с собой на другой этаж, где его коллега проводил с ней сеанс гипноза. И что? Ничего. Ее организм, ее мозг отказывался принимать помощь такого рода. Нечего, мол, вмешиваться внутрь человеческой памяти, душевного мира. Это божеское дело, а не человеческое.

Она слышала, лежа с закрытыми глазами, как двое врачей, мнящих себя профессиональными психиатрами, разговаривают о ней, как советуются друг с другом. Идиоты. Законченные. Оперируют непонятными терминами, упоминая имена известных, как она поняла, психиатров, «гипнотизеров»… Говорят о ней в третьем лице, как если бы ее и не было в палате. И это сразу после того, как им стало понятно, что она не поддается гипнозу, что она просто тупо лежит с закрытыми глазами и в душе смеется над ними и даже ненавидит их за их самоуверенность.

А еще болит голова. Просто раскалывается. Она несколько раз просила их вернуть ее в палату, чтобы ей сделали обезболивающий укол.

— Ну что, как у вас дела? — спросила сестричка, входя в палату с эмалированным подносом в руках, а на подносе — шприц, ампулы. И вид у этой сестрички беззаботный, она весела, жизнерадостна. А чего ей переживать, не у нее же болит голова. Она вколет сейчас да и уйдет, вернется в ординаторскую и будет пить кофе. Еще, может, выкурит сигаретку-другую.

— Я курила, — вдруг сказала она, обращаясь к сестре, которая, сделав свое дело, уже направлялась к выходу. — Я курила в своей прошлой жизни. И сейчас вот захотела покурить. У вас не найдется сигаретки?

Та остановилась, резко повернулась:

— Найдется. Пойдем.

Она встала, одернула рубашку, набросила халат и под удивленные возгласы соседок выползла за сестрой из палаты. Почему болит тело? Ее что, еще и били? Или это от долгого лежания в кровати?

Пока ждала в коридоре, мимо проходили перебинтованные, с угрюмыми лицами, несчастные больные. Хирургическое отделение. Нет, никаких ассоциаций. Может, Бог ее миловал и она никогда не лежала в больнице? Да и на теле никаких шрамов от операций.

Сестра вынесла ей две сигареты, дала зажигалку.

— Сейчас никого нет, у них собрание, иди под лестницу, это на первом этаже, там, правда, холодновато, но ты же быстро… покури и возвращайся. Я делаю это исключительно для того, чтобы ты покурила и, может, что-нибудь вспомнила. Видишь, первый шаг уже сделан, оказывается, ты курила… ну, иди-иди уже…

И она заговорщицки ей улыбнулась.

— Слушай, Аркаша, у меня к тебе одно дело. Важное.

— Понятно, что важное, иначе ты бы не вытаскивал меня сюда…

— Так все равно же обед, вместо того, чтобы перекусывать бутербродами в ординаторской или есть больничный суп, поешь нормальную еду.

Александр Тихий вызвал своего друга-кардиолога Аркадия Рашкина из больницы, где тот работал, в расположенный рядом с клиническим городком ресторан, где заказал куриную лапшу и семгу.

Аркадий — совершенно лысый полный мужчина тридцати пяти лет. Белый халат он снял в гардеробе, оставшись в тонком свитере и джинсах. Очки в золоченой оправе придавали ему законченный интеллигентный вид.

— Саша, что случилось? Ты плохо выглядишь.

— Да как же тут хорошо выглядеть, когда я целую ночь не спал? У меня беда, Аркаша. Я человека сбил позавчера вечером. Я понимаю, что свинья, что нельзя было так тянуть, не говоря уже о том, что я вообще бросил этого человека на дороге…

Он быстро, глядя в тарелку с супом, рассказал о том, что произошло. Потом наконец поднял глаза на Аркадия.

— Ну что, презираешь меня?

— Да какое я имею на это право, Саша? Если бы мы все были идеалистами, то замучились бы презирать друг друга. Кто знает, как я поступил бы на твоем месте. Этого нельзя предугадать, пока не прочувствуешь все это. Знаешь, когда умирает кто-то из твоего окружения и ты говоришь вдове или вдовцу, мол, я так понимаю тебя… Фигня все это. Пока не прочувствуешь подобное, не поймешь. Разве что попытаешься себе представить. Поэтому на мой счет не переживай, повторю, не знаю, как я сам бы поступил. И вообще, чего ты себя клянешь? Ты же вернулся туда, к мосту, и там никого не обнаружил. Значит, никого умирать на дороге, как ты выразился, не оставил. Вернее, ты оставил, но его кто-то уже подобрал. Ты захотел встретиться со мной и посоветоваться, не пойти ли тебе в полицию сдаваться? Однозначно: нет, нет и еще раз — нет.

— Но я так не могу! Надо же что-то сделать для этого человека! Послушай, я долго думал и вот что я придумал. У тебя связи во всех больницах, у нас в городе их не так уж и много. Постарайся узнать, куда именно поступил тринадцатого октября этот человек… Конечно, это нужно сделать очень аккуратно, но ты мужик умный, ты придумаешь… Чтобы никто ничего не заподозрил. Какие травмы бывают при наездах? Черепно-мозговые, ведь так? Ну, может, переломы какие… Пожалуйста, друг, выручи. Узнай.

— Зачем тебе это? Хотя… Я понимаю. Ты хочешь найти этого человека, чтобы помочь, предложить деньги и все такое, так?

— Да, так, — вздохнул Тихий и опустил голову. — А что я еще могу для него сделать?

— Да, странная история… Вот ты сказал, что тебя ослепили фарами, значит, на трассе машина-то была, и тебя могли тоже заметить. Или того человека.

— Да я уже думал об этом. Но вряд ли кто-то из находящихся в машине запомнил мои номера. К тому же машина двигалась с большой скоростью… Знаешь, я даже выматерился, когда он не выключил свои фары, ведь из-за таких вот идиотов и происходят аварии… Ну, сбавь ты свет, зачем посторонним свой характер показывать, вот, мол, я какой, и мне плевать на всех вас…

— Да, ты прав. А если бы ты повернул руль и врезался, к примеру, в дерево? Такое запросто могло случиться, и что тогда? Где искать этого виновника, из-за которого ты потерял управление? Но мы несколько отвлеклись… Вот смотри, какая получается ситуация. Ведь если бы не эти фары, ты не сбился бы с дороги, не крутанул руль и никого не сбил, получается, что ты как бы и не виноват.

— Да я виноват в том, что оставил человека лежать на дороге!

— А ты вообще уверен, что это был человек?

— А кто же еще?

— Может, собака? Или лось, к примеру. В тех краях, где ты живешь, я точно знаю, что водятся лоси.

— Но я же вернулся и не увидел ни лося, ни собаки… Аркадий, мне нужно от тебя только одно. Найди человека, который был доставлен в больницу поздно вечером тринадцатого октября, и все. Остальное я постараюсь разрулить сам.

— Интересно, каким же образом?

— Встречусь с ним и предложу денег.

— А если он принципиальный и захочет тебя посадить? Разные люди бывают.

— Значит, сначала надо будет каким-то образом разговорить его, выяснить, кто он и что, его семейное положение…

— Саша, в первую очередь надо выяснить, насколько серьезны травмы, если такие вообще имеются! И если все серьезно, то тогда и будем думать, как поступать… Да уж, задал ты мне задачку…

— Извини, друг. Но без твоей помощи я никак.

— Ладно. Успокойся и поешь. У тебя вон уже и суп остыл. Здесь, между прочим, неплохо кормят. А за семгу отдельное спасибо. Она была превосходна. Не знаю, почему бываю здесь редко. Может, потому, что все некогда… Саша, говорю же, успокойся и поешь.

— Когда ты сможешь мне ответить? Как ты думаешь?

— У меня есть один человек, одна девушка, короче, свой человечек, вот у нее точно везде все схвачено. К тому же у нее прекрасно работает голова, и фантазии ей не занимать. Она придумает что-нибудь такое, чтобы выяснить. Честно тебе скажу, я бы не смог, да и по штату мне как бы не положено обзванивать больницы… А она дистрибьютор, занимается лекарствами, медицинской техникой, всех снабжает всем, чем только можно, у нее связи… На редкость проворная девушка и умеет держать язык за зубами.

— Ее, случайно, не Роза зовут?

— Роза-Роза… — покраснел Аркадий. — Однако у тебя хорошая память…

— Так ты же ее на рыбалку брал в прошлом году, такую девушку трудно не заметить… Одна ее грудь чего стоит… — Тихий устало улыбнулся, думая о том, что отныне, возможно, всей его мирной и благополучной жизни может настать конец. И что теперь его, возможно, не скоро будут интересовать женщины и прочие радости жизни. Ему бы только выпутаться из этой истории, только бы заставить молчать свою «жертву».

Аркадий позвонил лишь в восемь вечера. За это время Тихий успел закончить работу с документами, договориться со своим замом о том, что в ближайшее время он, возможно, уедет в командировку и его долго не будет. И все это он проделывал словно во сне, еще не веря в реальность происходящего. Неужели тюрьма? Тогда зачем он все это затеял? Зачем обратился к Аркадию? Зачем разыскивает этого человека? И сам же себе отвечал: чтобы иметь возможность и дальше жить спокойно, зная, что на нем нет крови.

— Есть одна девушка, у нее сильное сотрясение мозга, и она ничего не помнит. Она в Первой городской больнице лежит, в хирургии. Кажется, у нее сломаны ребра… Ты же понимаешь, что расспрашивать о деталях было опасно, поэтому получай то, что удалось узнать, не привлекая к себе внимание. Она лежит в седьмой палате.

— Аркаша… Но как я… туда…

— Не переживай. У меня там, в этой больнице, один мой пациент лежит, правда, у него рука сломана, но я недавно оперировал его… В крайнем случае скажу, что пришел навестить его. А ты вроде как его родственник. Насколько я понимаю, ты должен проникнуть в палату и поговорить с этой девушкой таким образом, чтобы никто из персонала тебя не видел. Ты подъезжай туда. Прямо у входа в хирургический блок и встретимся. И не дрейфь! Главное, что в больницы города не поступало ни одного человека с тяжелыми травмами, а это для нас сейчас самое важное.

— Девушка? Как-то все странно… И чего она могла делать на дороге в такое позднее время?

— Знаешь, не надо исключать, что она могла потерять память до встречи с твоим автомобилем. Потеряла девушка память, шла сама не зная куда, а тут ты… Ладно, не паникуй раньше времени. Давай подъезжай…

Пока ехал в больницу, уже сто раз пожалел о том, что затеял все эти поиски. Как оказалось, он просто не был готов к тому, чтобы разговаривать, что-то объяснять человеку, которого сбил и оставил лежать на дороге. Где он найдет слова, которые могли бы его хоть как-то реабилитировать, хоть как-то оправдать? Трус, подлец, сволочь. Разбил девушке голову, сломал ребра…

У Аркадия, который, припарковав свою машину рядом с машиной Тихого, напротив крыльца в хирургический блок, блестели глаза. Коньячок с лимончиком в компании красавицы Розы. Ничего ему не страшно, ни что права отберут, ни что кровь бегает по жилам с удвоенной скоростью. Выпил, и теперь ему, конечно, хорошо, почти весело. Улыбка до ушей.

— Послушай, ты выглядишь просто ужасно. Я понимаю, конечно, твое состояние и могу предположить, что ты сейчас чувствуешь… Если хочешь, я сам могу пойти к этой девушке и с ней поговорить.

Они уже входили в тихий, холодный, пустой холл, тихо переговариваясь. Появившийся в стеклянной конторке охранник, увидев Аркадия, кивнул ему, он явно узнал его.

— И что ты ей скажешь?

— Да я вообще могу представиться доктором. То есть я на самом деле являюсь доктором, но скажу, что я прислан из кардиологического центра… Скажу, что видел ее кардиограмму, что она мне не очень понравилась… Да наплету что-нибудь.

Поднявшись по ступеням, Аркадий открыл прозрачную стеклянную дверь, ведущую в длинный белый коридор с палатами. В центре коридора за столиком с горящей яркой лампой сидела дежурная медсестра и что-то читала.

— Аркадий Ильич? Вы? — удивилась она, привставая со своего места и не находя слов. Вероятно, она настолько глубоко провалилась в содержание книги, что с трудом осознала, где вообще находится. — Что-нибудь случилось?

— Мне сказали, что у вас здесь одна девушка лежит, у которой что-то с памятью…

— А… Да, есть такая. Мы зовем ее Мэри.

— Как? Почему?

— Не знаю. Кто-то из врачей, посчитав ее красивой, назвал ее «красоткой Мэри», вот так и прилепилось. А вы что, знаете ее?

— Да нет, просто днем не успел прийти, у нее не очень хорошая кардиограмма… Хотел просто поговорить… Сегодня кто дежурит?

— Марк Григорьевич, да только его сейчас на этаже нет, он… — она запнулась. — Он на четвертом этаже, чай пьет.

— Ясно.

— Позвать его?

— Нет-нет, ни в коем случае! Я сам хирург, знаю, как иногда полезно ночью поспать…

Тихий смотрел, как подвыпивший Аркадий бездарно разыгрывает комедию перед медсестрой, и понимал, что его другу на этом свете живется значительно легче и что он на самом деле, наверное, никогда не унывает. Хотя, быть может, он ведет себя так потому, что его-то самого история с наездом никак не касается. Интересно, как бы он повел себя, если бы с ним случилось такое. Да, очень интересный вопрос.

Тихий же нервничал так, как если бы он заранее знал, что сбил человека насмерть. Его всего колотило, он и без того-то презирал себя за свой поступок, а тут еще и такая постыдная реакция. Надо бы взять себя в руки.

— Пойдемте, я вас провожу… — Она подозрительно, как показалось Тихому, взглянула на него.

— А это со мной, коллега, — широко улыбнулся Аркадий, приобнимая симпатичную сестричку за талию. — Людочка, ты с каждым годом все хорошеешь и хорошеешь…

— Вообще-то меня зовут Лада…

— Ах да, извини… Послушай, Ладочка, сейчас девять вечера, больные отдыхают, некоторые уже спят. Может, ты вызовешь эту девушку, Мэри, в коридор, и мы побеседуем с ней вот здесь, в холле, на диванчике?

— А она одна в палате, одну соседку перевели в гастроэнтерологическое отделение, у нее открылась язва, а другую отпустили домой, помыться… Так что можете спокойно к ней зайти, никого не потревожите. Вот, пришли. Я вам нужна?

— Нет-нет, спасибо, милая.

Аркадий подождал, пока сестра отойдет от них на несколько шагов, после чего тихонько постучал в дверь палаты. Услышал тихое «да» и открыл дверь.

В палате горел ночник. Справа от окна, на огромной хирургической кровати кто-то лежал, прикрытый до подбородка одеялом.

— Вы только не бойтесь, я врач, — тихо произнес над ухом Тихого Аркадий, и тотчас раздался отчаянный женский крик.

Решив, что Марина могла просто-напросто вернуться к себе домой, в Камышин, к матери, по каким-то своим причинам, Максим Караваев, сильно досадуя на себя за то, что в свое время не поинтересовался домашним телефонным номером дочери, попросил своего друга, служащего в полиции, помочь ему в этом вопросе.

— Послушай, Сава, я твой должник, — благодарил он его по телефону, разглядывая только что нацарапанный им на листке бумаги заветный камышинский номер. — Что ни говори, а иногда и от полиции бывает толк.

— А я уже давно не работаю в полиции, вернее, тогда еще она была милицией, когда я уволился, — сообщил ему Савелий Головко, и в голосе его Максим уловил какую-то даже радость. Или же ему это только показалось?

— А чего так радуешься? Где же ты тогда обитаешь?

— Занимаюсь частным сыском, работаю, так сказать, на себя.

— И как? Не прогадал?

— Да ты что?! Ты не представляешь себе, сколько у меня клиентов! Люди богатеют, сами не знают, чего хотят. Мужья заказывают слежку за женами, жены — за мужьями, потом разного рода информацией интересуются, прежде чем взять кого-нибудь партнером в свой бизнес. Люди стали умнее, осторожнее…

— Значит, если что, и я могу обратиться к тебе за помощью?

— Без вопросов. Всегда помогу и скидку тебе сделаю.

Максим попрощался с Савелием и, набравшись решимости, позвонил в Камышин.

Много лет тому назад, в своей прошлой жизни, он без сожаления расстался с женщиной, которую не любил, но с которой, однако, прожил целый год под одной крышей. Ее звали Галина. Он знал, что и она его тоже не любит и что живет с ним уже давно по инерции, но разорвать отношения никто из них первым не решался. Оба учились, встречались дома лишь поздно вечером, молча ели и ложились спать. И в один прекрасный вечер Максим не вернулся домой, заночевал у другой женщины, да так потом у нее и остался. Она была старше его на целых десять лет, ничего от него не требовала, возможно даже, любила его. А Галина, узнав об этом, написала ему письмо, в котором говорилось, что она уезжает и что ей жаль потраченного на него времени. Еще сообщила, где он сможет взять свой багаж. И долгое время он о ней ничего не слышал. И вот в прошлом году, совершенно случайно, их общий знакомый, Егор Гольцев, который был в его городе проездом, сообщил Максиму, что у него растет дочь. Вернее, что уже выросла, стала настоящей красавицей. Что ей уже двадцать четыре года, она живет с матерью и отчимом в Камышине. И что, скорее всего, даже и не знает, кто ее настоящий отец.

Максим тогда несколько ночей не спал, все представляя себе, какой должна быть его дочь. Какие у нее глаза, какое лицо, волосы, характер. А потом сел на машину и поехал в Камышин, разыскал семью Галины, встретился с ней. Она сильно изменилась, но выглядела очень молодо. Ухоженная, хорошо одетая, она вела себя с ним надменно, хотя и призналась в том, что дочь действительно его, да только ей ни к чему это знать, что она знает другого отца, который вырастил ее. И что ни к чему ее травмировать. И что если он хочет ей добра, то должен молчать. Знакомая история, таких историй — сотни, если не тысячи.

— Ты пойми, Караваев, у тебя своя жизнь, у нас — своя. И тебе нечего делать в нашей жизни. У нас семья, у нас все хорошо, и мы в тебе не нуждаемся. И никогда не нуждались. И если хочешь иметь дочь, то сначала роди ее, воспитай, а потом уже и считай своей, родной. А так… Подумаешь, переспали, сделали девочку… Не такой уж и большой труд. Ты себе не представляешь, как ее любит ее настоящий отец, да-да, именно — настоящий! Он взял Мариночку впервые на руки, когда ей было всего несколько месяцев… Он знал, что у нее есть биологический родитель, но ему было все равно. Он любил меня, а потому полюбил и ее. Всем сердцем. Словом, ты меня понял…

— Дай хотя бы посмотреть на нее!

— Ни к чему это. Я же говорю, хочешь травмировать девочку — действуй. Докажи, что ты — страшный эгоист. Давай, давай! Что тебе с того, что ты узнал о ее существовании? Как жил без нее, так и дальше будешь спокойно жить…

— Ты записала ее на мою фамилию…

— Я подумала, что это будет правильно.

— И как же тебе это удалось?

— Знакомая паспортистка. Да ты знаешь ее, Танька, толстуха с третьего этажа, помнишь? Все лицо в веснушках. Оказывается, она была влюблена в тебя…

— А ты? Ты меня любила?

— Дурак ты, Караваев.

Вот тебе и холодная женщина, злая, жестокая, с рыбьей прозрачной кровью. Не поймешь этих баб…

Все равно хорошо, что они расстались тогда, давно. Все равно бы ничего не получилось, даже знай он о ее беременности.

Однако о существовании своей дочери, да к тому же еще и носящей его фамилию, он не забывал, постоянно думал о том, сколько мог бы сделать для нее за все эти годы, и не придумал ничего другого, как снова поехать в Камышин и с помощью того же Егора Гольцева раздобыть паспортные данные Марины, с тем чтобы открыть ей банковский счет. И с тех самых пор Максим ежемесячно отправлял своей дочери деньги. О существовании этого счета Марина должна была узнать от Гольцева…

Вот, казалось бы, деньги. Он ни на что не надеялся, когда переводил их дочери, а она оценила. Взрослая девочка, подумала хорошенько и решила, что лучше иметь двух отцов, чем одного. А может, просто интересно стало посмотреть на своего родного отца. Как бы то ни было, но она к нему приехала. Не то чтобы бросилась на шею, но не была такой уж холодной, как ее мать. Дала себя обнять, сказала, что все понимает, что не осуждает его, ведь он не знал о ее существовании. И что благодарна за те деньги, что он ей высылал. Хотя они ни в чем не нуждаются. Семья живет в достатке, у них большой дом, отец уже много лет успешно выращивает грибы, теперь вот занялся разведением свиней. На редкость предприимчивый и удачливый человек.

Она оказалась хорошенькой, с чудесной улыбкой. Ему показалось даже, что Марина похожа на его, Максима, мать.

Сначала просто посидели-поговорили в ресторане, куда он ее пригласил. Потом она вернулась в свой Камышин, и они просто перезванивались. А потом Максим взял да и предложил Марине переехать к нему жить. Сказал, что поможет ей с работой. Что он хотел бы сделать для нее что-нибудь в этой жизни. Она сказала, что подумает. Целая неделя у нее ушла на то, чтобы уговорить свою мать отпустить ее. Аргументов для переезда было совсем мало: большой областной город да хлипкий шанс с помощью отца постепенно перебраться в Москву, где уже жила сводная сестра Марины… Но мать все-таки отпустила ее. Может, навела справки о Караваеве, узнала, как он поднялся. А может, отпустила в надежде, что Марина перестанет завидовать своей сводной старшей сестре (дочери отчима), которая уже три года как проживала в столице и работала юристом в крупной нефтяной компании. Правда, ее карьера устроилась исключительно благодаря стараниям и связям ее родной матери, бывшей жене отчима.

И вот Марина приехала к нему. Два чемодана, сумка. Вера, жена Максима, встретила ее настороженно…

Услышав длинные гудки, Максим напрягся. Хоть бы он услышал голос Марины. Или трубку возьмет Галина? А может, вообще ее муж?

— Алло, добрый вечер. Я могу услышать Марину?

— Да… Это я, — услышал он совершенно незнакомый голос.

— Марина, это ты? Ты что, не узнаешь меня?

— А вы кто?

— Ты что, не узнала меня? Я же твой папа, ты чего?! Марина!

Ему вдруг показалось, что он разговаривает с совершенно чужим человеком. И дело даже не в самом голосе, который мог измениться из-за больного горла, к примеру. Он почувствовал, что попал не туда. Что промахнулся.

— Это квартира Терновских?

Терновский — это была фамилия отчима Марины, Михаила, второго мужа Галины.

— Да… А вы кто?

— Вообще-то я отец Марины Караваевой, меня зовут Максим Караваев…

Он, произнося эти слова, чувствовал себя настоящим идиотом. Ну кто там взял трубку? Что еще за дурацкий розыгрыш?

Трубку положили. Решили, что разговор окончен. Так вот по-хамски.

Он вдруг подумал, что трубку могла взять, скажем, родственница Терновского. Или вообще домработница, какая-нибудь хамоватая крестьянка, которая спит и видит, как насолить хозяевам.

Максим поехал в Камышин. Дверь открыла Галина. Глаза злые-злые.

— Тебе чего надо?

— Где Марина?

— Я тебе уже все объяснила.

— Да что с вами такое? Какие вы люди после этого? Ты мне только скажи, с ней все в порядке?

— Абсолютно.

— Она дома?

— Нет, на работе.

— В дом, значит, не пригласишь?

А дом на самом деле был большой, красивый, ухоженный. И Марина, судя по всему, в его деньгах не особенно-то и нуждалась. Надо же, простить они его не могут. Да за что? И что это за игры такие? Приехала, уехала, наплевав на его чувства…

— Ты нам совершенно чужой человек, Макс.

Лицо — непроницаемо. Как маска. И сколько подобных масок она хранит в своем туалетном столике, чтобы скрывать свои подлинные чувства? На все случаи жизни? Какая же она фальшивая, искусственная…

— Ты мне только скажи, когда ты видела Марину в последний раз. — Он уже терял терпение.

— Сегодня утром. Овсянку ей варила. Что еще?

— Послушай, не надо вычеркивать меня из вашей жизни. Я вам еще пригожусь… Между прочим, и ты могла бы мне сообщить в свое время, что беременна или что родила. Я же ничего не знал. Ты же знаешь меня, я бы помогал.

— Да знаем мы, какой из тебя помощник… — Она презрительно фыркнула.

Он уже ничего не понимал. Марина ей что, ничего не рассказала о нем? О том, что он состоялся, что у него есть свое дело, деньги, что он богат, наконец?!!

— Но я присылал деньги, может, и с опозданием на двадцать лет… — пробормотал он, краснея от нахлынувших стыдных чувств. Она что же, надеется, что он и дальше будет вот так стоять на пороге ее дома и унижаться. — Ладно, бог с вами, не хотите меня видеть, не надо. — И он в сердцах, с силой хлопнул ладонью по двери, как бы ставя точку.

В палате стоял какой-то странный запах. Молочный, теплый и одновременно кисловатый.

Она обошла пустую палату (соседки исчезли на время), принюхиваясь, как собака.

Интересно, в ее прошлой жизни была собака? Или кошка?

Открыла тумбочку, стоящую по левую сторону от ее кровати, там хранила свои вещи соседка с грыжей. И увидела то, что в общем-то и ожидала увидеть. Упакованный в мокрый зеленовато-белый пергамент брусок творожной массы.

Значит, она не ошиблась, и в палате на самом деле пахло творогом.

Она вернулась к себе, легла, вытянулась на кровати и закрыла глаза. И вдруг четко увидела картинку: залитую ярким солнечным светом базарную площадь с рядами лотков с фруктами и овощами, какие-то знакомые как будто бы лица женщин, их улыбки, даже услышала их голоса, предлагающие ягоды, свежее деревенское молоко, клубнику… И розовощекую молодую женщину, сидящую на низкой скамейке перед большим деревянным ящиком, застеленным белой вышитой скатеркой, а на нем — ведерко с творогом и баночки со сметаной. С деревенской сметаной.

Где она видела этот творог, этих людей, эту площадь? И почему ей так хочется туда, купить хотя бы немного творога.

Она так разволновалась, что снова села на кровати, подобрав под себя ноги. Но потом, опомнившись и скорчившись от боли, швы-то еще не зажили, снова опустила ноги, тяжело вздохнула.

Какую мирную картинку она только что увидела. И как много было солнца. Сейчас, говорят, октябрь, когда еще вернется тепло, солнце?

Может, зря она тогда так напряглась и не позволила дать расслабить себя гипнозом. Чего она добилась тем, что спряталась за созданной ее же воображением броней? Надо было расслабиться и постараться все же что-нибудь вспомнить. Кто знает, будут ли врачи снова пытаться взломать ее память.

Охрану так и не поставили. Уже третий вечер она здесь, в больнице. А что, если ее ищут? Может, она преступница и сама кого-нибудь убила? Или предала? Может, изменила мужу, жениху или любовнику?

Мужчины в ее сознании никак не вырисовывались. Больше того, она почему-то испытывала к ним стойкое неприязненное чувство. А может, она убила мужа, которого презирала, а кто-то решил ей за него отомстить?

Вариантов предполагаемых мотивов покушения было сотни.

Она дремала, когда в коридоре послышался какой-то шум, она различила какие-то голоса, один из них — мужской. Обход закончился часа два назад. Потом она услышала шаги. Кто-то шел в направлении ее палаты. Шаги становились все отчетливее, и шел явно не один человек. Ну вот, собственно, и все. Сейчас откроется дверь, войдут люди и закончат то, что не закончили там, на грязной дороге…

Она встала, боль сразу же огненными вспышками прошила всю грудь. Она спряталась за дверь за мгновение до того, как тихо постучали. Она и сама не могла понять, как ответила «да». Хотя что изменилось бы, если бы она промолчала. Те, кто пришел за ней, знали, что она здесь. Может, когда они откроют дверь, ей удастся выскользнуть и позвать на помощь?

Но тут ей стало так плохо, что она, оттолкнувшись от стены, сделала пару шагов и повалилась на кровать, забралась под одеяло и притихла. Пусть убивают.

Дверь открылась, и она услышала:

— Вы только не бойтесь, я врач.

Их было двое. Врачи, как же. И она, набрав в легкие побольше воздуха, закричала. Что было силы.

Мужчины, войдя в палату, растерянно переглянулись. Прибежала дежурная сестра:

— Эй, ты чего кричишь-то? Всю больницу перебудишь! Кардиолог к тебе пришел… Чего панику устроила? В психушку, что ли, захотела?

— Извините… — пробормотала она, чувствуя, как по вискам ее струится ледяной пот. Это был страх. Животный, самый настоящий. Страх смерти.

Сестра ушла. Один из мужчин сразу же вышел следом, а другой включил свет, и она сразу же зажмурилась.

— Зачем вы включили свет? Глаза режет…

— Послушайте, мне нужно с вами поговорить.

— Вы кто?

— Подождите… Постарайтесь не задавать мне вопросы. У меня очень мало времени. Я хочу вам помочь.

— Очередной гипнотизер? — Она презрительно сощурила глаза. — Кто вы и что вам от меня нужно?

— Понимаете, мне сказали, какая у вас беда. Что вы потеряли память… Дело в том, что в вашей беде могу быть виновен я.

— Что-о-о? Подайте мне полотенце…

Он дал ей полотенце, висевшее на спинке стула, и она промокнула им мокрое от пота лицо. Она была так слаба, что едва говорила.

— Тринадцатого октября поздно вечером, было уже достаточно темно, я ехал на своей машине в сторону Бобровки, машина, ехавшая мне навстречу, ослепила меня фарами, и я крутанул руль… Словом, это я, наверное, сбил вас… Вот.

От удивления она окаменела. Не знала даже, как и реагировать.

— Хочу признаться, что я сильно испугался, — между тем продолжал мужчина. — И даже доехал до дома. По сути, оставил вас на дороге. Но потом вернулся, я вернулся, но вас там уже не было. Прошло самое больше полчаса. Вас подобрали, вы не знаете, кто вас привез?

— Какие-то люди, они проезжали мимо на машине… Но дело было днем, а не вечером, это я точно знаю… И они нашли меня не на обочине, а в канаве… Вы что, пырнули меня два раза ножом в грудь? — горько усмехнулась она, в душе оценивая благородный, хоть и с опозданием, порыв незнакомца.

— Что? — Мужчина и без того был бледен, а после этих слов его лицо просто побелело. — Какой еще нож? Вы что? У меня не было ножа, я ничего такого не делал!!!

— Да успокойтесь вы… Вы не сбивали меня. Насколько мне известно, меня нашли на Усть-Курдюмовской трассе, а Бобровка совсем в другой стороне, еще ближе к Волге…

— Так, значит, это не вы? Я не вас?..

— Сто процентов. Разве что вы все это сейчас придумали, чтобы подойти ко мне поближе и еще раз пырнуть ножом, уже прямо в сердце… Те два удара были не совсем точными…

— Что вы такое говорите?

— У меня очень болит голова. Вы испугали меня. Я-то подумала, будто бы меня пришли добивать, понимаете?

— Кто?

— Послушайте, какой же вы бестолковый! Меня хотели убить, зарезали и выбросили из машины в канаву. А я осталась жить. То есть меня не добили, понимаете? И откуда же мне знать, кто был этот человек или эти люди, если я ничего не помню!

— У вас травма головы, — сказал мужчина, словно только что вспомнив это.

— По предварительным данным, меня сперва огрели чем-то вроде бейсбольной биты, а потом уже нанесли удары ножом… Послушайте, у меня от этих слов, связанных с ножом, раны еще сильнее начинают болеть. А кто тот, второй мужчина, который вышел из палаты?

— А… А это настоящий кардиолог. Мой друг. Хороший очень человек. Просто он помог мне, привел сюда… Я хотел найти вас, то есть того человека, которого я предположительно сбил позавчера, чтобы договориться с ним, дать ему денег.

— Нет, успокойтесь, вы — не мой случай.

— Но в больницу в нашем городе больше никто не обращался, никого не привозили, и трупов тоже не было…

— Возможно, вы сбили какое-нибудь животное… или вообще наехали на мешок с мусором или с мукой, да мало ли…

— Послушайте, но как же вы… Ничего не помните. А ведь вас кто-нибудь ищет… — Мужчина оживился, точнее, ожил, с него после ее слов явно свалился огромный психологический груз. — Чем я вам могу помочь?

— Вы не обязаны мне помогать.

— Давайте хотя бы познакомимся. Моя фамилия — Тихий.

— А моя — Громкая, — она улыбнулась пересохшими губами.

— Серьезно, меня зовут Александр Тихий. Вот такая спокойная и тихая фамилия.

— А я вот не знаю своей фамилии.

— Ничего, какие еще ваши годы. Обязательно вспомните. Скажите, чем я могу вам помочь?

— Вы уже спрашивали. А чем мне можно помочь? Разве что расшевелить мою память. Но как это сделать? Вы же понимаете, что я хочу этого больше всего на свете. Вернется память, вернутся все те, с кем я жила, кого любила, кто любил меня. И все они расскажут мне обо мне, какая я была и что такого сделала в своей жизни, за что меня захотели убить. Главное, чтобы не выяснилось, что я преступница и сама кого-то убила. Хотя, — она снова улыбнулась, — я подолгу рассматриваю себя в зеркало, и мне почему-то кажется, что я все-таки не преступница, а совершенно нормальный человек.

— Память… Ну, если вы не можете вспомнить никого из ваших близких людей, то пусть они увидят вас…

— Что вы имеете в виду?!

— Могу предположить, что вы — местная. А у меня друг работает на телевидении, и он уж точно поможет нам… то есть вам. Мы сделаем репортаж, покажем его в вечернее время, вас увидят, и уж тогда точно вас узнают и приедут за вами.

— В том числе и мой убийца, — заметила она.

— А мы вас спрячем.

— Куда? Я так рассчитывала, что рядом с моей палатой поставят охрану, но, как видите, сюда может войти кто угодно.

— Да, заметил… Но я могу вас взять к себе домой! На самом деле! И уж там-то вас точно никто не найдет. А если объявятся ваши родственники, то я передам вас из рук, так сказать, в руки.

— Но убийца тоже может назваться моим родственником… Боже, я сама не знаю, чего хочу.

— Хорошо, я все обдумаю, потом сообщу вам. У вас есть телефон?

— Откуда?! Конечно нет. Если бы был, то в нем можно было бы найти нужные мне номера…

— Да-да, вы правы… Но я все равно свяжусь с моим другом-телевизионщиком, вы ведь не против?

— Нет, не против… Нужно же как-то действовать…

— Я вижу, у вас глаза закрываются.

— Я приняла снотворное…

— Извините, я уже ухожу.

— Спасибо вам.

— Да за что? Я же ничего для вас еще не сделал?

— За то, что вы такой, какой вы есть… Что искали и нашли человека, которого, как вы говорите, сбили…

— Да я трус по большому счету.

— Бросьте. Не стоит на себя наговаривать.

— Ну, хорошо. Спокойной вам ночи, Мэри.

— Как вы меня назвали?

— Ох, извините, так вас называют медсестры… Просто придумали такое вот имя… Но я вам ничего не говорил… — Он улыбнулся, и она почувствовала, как в груди ее что-то шевельнулось, потеплело. — Вам свет выключить?

— Да, пожалуйста. Спокойной вам ночи, господин Тихий.

Он ушел, тихо прикрыв за собой дверь.

Она закрыла глаза и тотчас увидела лицо девушки. Лицо удивленное и вместе с тем напуганное. Потом оно исчезло, и появилась каменная серая стена дома, увитая цветущими розами… Все это стало темнеть, и она очень быстро утонула в спасительном глубоком сне.

У нее есть еще целых пятнадцать минут, чтобы накрыть на стол к ужину. Макс позвонил и сказал, что купит по дороге вина. Вот и отлично. А у нее готова курица, которую она запекла с травами, зеленый салат, фаршированные брынзой перцы. Все, как он любит.

Вера постелила на стол льняную красную скатерть, расставила приборы, все приготовила и бросилась в спальню, к зеркалу, чтобы причесаться, подкраситься. Сняла домашнее платье, переоделась в брюки и блузку. Вернулась в гостиную и вдруг поняла, что накрыла стол на троих. Как еще недавно.

Послышался звук отпираемых дверей, она бросилась встречать мужа.

— Макс!

Он вошел, пахнущий осенью, дымом тлеющих листьев, которым был окутан весь город, туманами. Такой красивый, такой родной. Вера обняла его, прижалась к нему.

— Рада, что ты сегодня не задержался. Давай раздевайся, мой руки, все готово.

Она не могла не заметить, что он чем-то расстроен. Обычно такой веселый, бодрый, сейчас он выглядел глубоко несчастным.

— Макс, что-нибудь случилось? — Она заглянула к нему в ванную. — У тебя такое лицо…

— Нет-нет, Верочка, все хорошо. Просто устал и голова болит.

Почему так? Когда человек скрывает что-то, то вечно прикидывается, будто у него болит голова. И что он устал. Нет, вечером усталость — естественное состояние. Особенно если работы много, когда вокруг тебя люди, какие-то возникающие постоянно проблемы: кредиты, поставки, работа с партнерами, клиентами, подчиненными…

Ну и ладно, не хочет говорить и не надо. Потом-то все равно расскажет. Не выдержит. Он хороший, Макс, очень душевный, добрый. Вера была его женой недавно и до сих пор не могла привыкнуть к своему счастью. Что он принадлежит ей и только ей. То, что он ей не изменяет, — это факт. Неоспоримый. Ей повезло, что он не входит в те девяносто девять процентов полигамных мужчин. Он — моногамен и любит только ее. Она два раза нанимала частного детектива, чтобы проверить это, потому что просто не верилось, что такой красивый, импозантный и очень богатый мужчина не ходит налево. И результаты потрясли ее, заставили поверить в настоящую любовь. Он целый день занимался только работой и ни с какими женщинами не встречался. И никому не звонил. Разве что ей. И в магазины заходил, чтобы купить подарки для нее. Макс был для нее любимым и просто идеальным мужчиной. Быть может, поэтому она и бровью не повела, когда он привел в дом взрослую дочь, хотя и поняла, что теперь часть его внимания будет переключена на эту девицу.

Марина оказалась спокойным, уравновешенным и очень доброжелательным человеком. И, что немаловажно, не была назойлива в плане общения. С самого утра до позднего вечера ее вообще дома не было, она работала в банке. Вечером ужинали все вместе, втроем, потом как-то дружно прибирались на кухне, после чего Марина шла в свою комнату, занималась своими делами: смотрела телевизор, играла в компьютерные игры, что-то шила, вязала… Вера же с Максимом проживали вечер вдвоем, как и прежде, до появления в доме Марины. Правда, время от времени Максим все-таки заглядывал к дочери, они о чем-то разговаривали. И видно было, как они оба счастливы тем, что обрели друг друга.

Она знала, что о ее существовании муж узнал не так давно, от кого-то знакомого. И что сильно понервничал, даже сон потерял, несколько ночей курил на кухне. А потом поделился с ней и сказал, что чувствует себя обязанным этой девочке, что надо бы разыскать ее и помочь. Может, она нуждается в чем, может, ей учиться надо… Но все сложилось самым приятным образом: Марина, узнав об отце, сама приехала к нему и согласилась пожить с ними какое-то время. Правда, непонятно, кто помог ей устроиться в банк… Скорее всего, все-таки Макс. Или же она перевелась из своего города, Камышина, кажется, сюда, в областной город, из филиала этого же банка… В сущности, это было не так уж и важно. Главное, что она не требовала к себе какого-то особенного внимания, ни с кем не конфликтовала, а вела себя так, словно она уже давно живет с ними и любит их.

…Максим сел за стол на свое место, взял в руки пульт, включил телевизор. Вера засуетилась, ставя перед ним тарелки с горячей едой.

— Представляешь, накрыла на троих… Значит, придет твоя Марина. Макс, кушай…

— Вера, она так и не позвонила. И телефон ее молчит. Я был сегодня в полиции, но мне отказали, не приняли заявление о пропаже человека. Не понимаю я эти законы. Сколько людей можно было бы не потерять или спасти, если бы заявления принимали сразу же, когда близкие пропавших начинали бить тревогу. Вот скажи, Вера, если бы я, к примеру, не пришел ночевать и завтра утром тоже не объявился бы, не позвонил, ты что, не пошла бы в полицию? А?

— Конечно, пошла. Потому что знаю тебя, знаю, что ты не можешь вот так взять и исчезнуть… Что даже если, не приведи господь, завел бы себе другую женщину, то все равно позвонил бы, сказал мне об этом, ведь так?

— Господи, Вера, ну что такое у тебя в голове?! Я же серьезно? Какие женщины, о чем ты? — Лицо его исказилось, словно от боли. — Я имею в виду более серьезные вещи, понимаешь? Марина — пропала. Она исчезла. И я не знаю, что мне теперь делать. Мое заявление смогут принять только завтра.

— А ты знаешь телефоны ее подруг, знакомых?

— Да нет, конечно! Я вообще, ты же знаешь, почти ничего о ней не знаю. И если у нее и были знакомые или подруги, то, скорее всего, в Камышине. Хотя она могла бы подружиться с кем-нибудь из банка…

— А ты звонил в банк?

— Я был там, разговаривал с руководством, Марина пропала, им тоже не звонила. Все трезвомыслящие люди понимают, что надо менять закон, что надо что-то делать, чтобы полиция подключалась сразу… Уф… Но у меня есть один человечек, Головко. Я снова обращусь к нему… Может, он разыщет ее.

Он что-то от нее скрывал. Она почувствовала это. Но знала, что рано или поздно все равно все расскажет. Вот только что? Вероятно, это связано с Мариной. Может, с ее матерью?

— Я понимаю, ты очень расстроен… Но она найдется, вот увидишь!

— Послушай, Вера, вот скажи, ты это просто так говоришь? Скажи, ты сама-то веришь своим словам? Найдется! Да если бы она была жива-здорова, уж, наверное, позвонила бы, дала о себе знать. Отправила записку, я не знаю… Ты же знаешь ее, она — девушка вполне адекватная, умная, она многое понимает и умеет в этой жизни. Мы с ней нашли друг друга не для того, чтобы снова потерять.

— Кажется, я понимаю… Ты звонил в Камышин? Этой, своей бывшей?.. — вдруг догадалась она.

— Да я ездил туда! — воскликнул он, с раздражением отодвигая от себя тарелку.

— И что, она там?

— Вера, ты меня сегодня удивляешь… Если бы она была там, стал бы я так расстраиваться, волноваться? В том-то и дело, что ее там нет, ее мать сказала, что давно уже ее не видела, с тех самых пор, как она переехала ко мне. И теперь я несу за нее ответственность перед ее матерью, понимаешь? Значит, не уберег, не уследил!

— Она — взрослая девочка, ей уже двадцать четыре года!

— Да все понятно… — Он махнул рукой, снова придвинул к себе тарелку и принялся есть.

В дверь позвонили. Вера вскочила и бросилась в переднюю. Посмотрела в глазок, увидела человека в зеленой форменной куртке с букетом цветов.

В другой день она не удивилась бы, потому что примерно так же выглядели все те посыльные, которые доставляли ей букеты, которые заказывал для нее Максим. Но только не сегодня… Нет, произошла какая-то ошибка. Они что-то напутали там, в цветочном магазине.

Она открыла дверь.

— Вы ошиблись… — начала она, но парень, улыбнувшись ей, протянул букет.

— Вы же Караваева Вера? Можете даже не отвечать, я вас помню. Вот, пожалуйста, распишитесь.

— От кого эти цветы?

— Не могу знать, — посыльный улыбнулся белозубой улыбкой, и Вера подумала, что улыбка эта у него явно не дежурная, что он сам по натуре такой вот веселый парень. Знал бы он, что она сейчас испытывает…

— Ясно. Ну, ладно… Если потом выяснится, что в магазине перепутали адрес, то я готова вам буду отдать букет… Я же понимаю, это очень дорогое удовольствие.

— Никто ничего не перепутал! — Он подмигнул ей, захлопнув свой блокнот, и дурашливым жестом отдал ей честь, прощаясь с ней, как со старой знакомой.

— Вера, от кого это? — услышала она над самым ухом и обмерла. Макс стоял за ее спиной. Конечно, разве мог он оставаться на месте, за столом, когда он каждую минуту ждет возвращения дочери или же новостей о ней.

— Разве не от тебя? — Она почувствовала, как краснеет. — Вот, принесли… Ты же видел… Посыльный. Я спросила его, от кого…

— Но я не посылал тебе цветы.

— Не знаю…

— Вера, послушай, что вообще происходит?! То на тебя нападают и целуют тебя насильно, да так, что прокусывают губу, то теперь вот эти цветы… У тебя что, роман? Ты уж скажи мне, своему мужу… Знаешь, говорят же, беда не ходит одна…

— Пришла беда — отворяй ворота, — она едва разлепила губы. — Макс, я не знаю, что тебе сказать. А ты что бы сказал, если бы достал из кармана пальто женские трусики? Вот подложили тебе, а ты пришел домой, сунул руку в карман за перчатками, рядом стоит жена, вынимаешь перчатки, а на пол падают розовые такие, в кружевах женские трусики… Скажи, как бы ты себя повел? Наорал бы на меня? Или принялся бы что-то объяснять, и это при условии, что ты действительно невиновен, что ты понятия не имеешь, как они у тебя оказались…

— Вера, у тебя все в порядке с головой? — вдруг заорал он на нее, да так, что у нее заложило ухо. — Какие еще женские трусы? Ты спятила?

Она оттолкнула его и бросилась вон из передней, заперлась в туалете и разрыдалась. Да он не любит ее! Совсем! Так орать! За что? Она же ему ясно сказала, что она ни при чем, что она не знает, от кого цветы!

Она сидела на краешке ванны в надежде, что Макс постучит к ней, что извинится, попросит ее открыть дверь, признается, что обидел ее сгоряча, что все это от любви, ревности. Что он просто не мог не отреагировать на эти цветы, на прокушенную губу… Но губу ей на самом деле прокусили. Какой-то ненормальный. Может, на спор, может, просто сумасшедший… Или ее перепутали с кем-нибудь. Может, с Мариной? Букет. Кто мог так потратиться? Кто? И зачем?

Максим так и не пришел. Но минут через двадцать она сама успокоилась. Слезы высохли. Надо же было как-то жить дальше. Не ночевать же она будет в ванной комнате. Рано или поздно ему все равно придется поверить ей. Не в постели же с любовником ее застукали, в самом-то деле.

Она вышла, открыла дверь в гостиную. Максим сидел на диване и смотрел невидящим взглядом на экран телевизора. Экран был огромный, передавали новости. Но она знала, чувствовала, что он ничего не видит и не слышит, что он ослеп и оглох, что ему плохо.

— Макс, — прошептала она, присаживаясь к нему и обнимая его. — А может, нас просто кто-то хочет поссорить?

Вик заглянул в кабинет Зои:

— Слушай, я как ни приеду, ты за компьютером, и на экране открыта одна и та же страница — твоя, банковская. Уверен, что твой стул еще теплый от тебя. Ты скоро станешь нищей, дорогая, если будешь с такой скоростью рассылать свои денежки.

— Ты прав, я на самом деле сегодня целый день за компьютером. Сначала смотрела погоду, потом фильм один нашла, старый, так заностальгировала, получила удовольствие от просмотра.

— Как называется?

— «Шербургские зонтики».

— Что, на классику потянуло?

— Нет, просто там такая музыка… Да и Катрин Денев хороша, совсем молоденькая. Знаешь, это почти опера…

— Мюзикл, я бы так сказал. Давай я. — Вик подошел к Зое, которая мешала тлеющие поленья в камине гостиной, взял у нее кованую чугунную кочергу и принялся энергично орудовать ею. — Как же хорошо у тебя, тепло. На улице такая мерзкая погода. Так кому ты на этот раз отправила?

— Вале, у нее огромный долг за квартиру накопился. Да и с работы ее уволили, фирма обанкротилась…

— Ясно.

— Марина пропала. Я уже не знаю, что и думать. Надо в полицию идти, Вик. Надо действовать. Подключать частных профессионалов, искать ее. У тебя есть телефон ее отца?

— Есть. Но я пока туда не звонил. Подумал, что преждевременно. Я же не знаю всех ее планов. Кое во что она меня посвятила…

— Да знаю я все это. У тебя-то как дела?

— На завтра назначена еще одна продажа. Трехкомнатная шикарная квартира. Я должен заработать около ста тысяч.

— Поздравляю. У тебя легкая рука.

— Не знаю, какая у меня рука, но квартира прямо-таки нарасхват. Я трем покупателям устроил что-то вроде аукциона — кто больше даст. Они сначала не верили, но потом, когда я свел две семьи и они поверили, что квартира может уйти, цена сразу же поднялась. Короче, ты поняла, чем все дело кончилось.

— Мне, что ли, еще одну квартиру купить?

— Купи. У меня для тебя на примете есть кое-что… Хозяина, кажется, посадили, его жена будет продавать. Это мне сорока на хвосте принесла… Если надо…

— Ладно, Вик, потом поговорим. Сейчас меня интересует Марина. Что-то как-то тревожно на душе. Ты голодный?

— Если честно, то да.

— А у меня обеда нет. Я сегодня целый день чай пью. Могу пока пару бутербродов сделать. Есть еще консервы.

— Ладно, неси что-нибудь. Ты же знаешь, я всегда голодный.

Зоя, зябко кутаясь в теплую кофту, ушла на кухню. Вернулась с подносом, поставила на прозрачный столик напротив камина.

— Телевизор включить?

— Давай. Пусть будет фон. А то как-то очень уж тихо. Сейчас ехал по деревне — на улицах ни души. Давай я сам включу. Где пульт?

Зоя открыла банку сардин.

— Это португальские, очень их люблю. Вот тебе масло сливочное, свежий хлеб. Давай, Вик, подкрепись. Извини, но больше ничего нет, надо заказывать.

Вспыхнул большой экран. На ярко-зеленом поле спортсменки в белых юбочках играли в теннис. Вик принялся щелкать пультом. Боевики, музыкальные клипы…

— Тебе чаю или кофе?

— Чаю, если можно.

И вдруг Вик замер, глядя на экран. Знакомое лицо, увиденное им сквозь калейдоскоп телевизионных кадров, застало его врасплох. Он даже пульт выронил.

— Зоя… Быстро! Смотри!

На экране на фоне белых стен больничной палаты они увидели ту, о ком думали последние два дня.

«Посмотрите внимательно на эту девушку, — вещал мужской голос за кадром. — Ее доставили в больницу с тяжелыми, почти смертельными ранениями… Неизвестно, что ей пришлось пережить, но девушка потеряла память. Может, кто-нибудь узнает эту девушку, может, кто-нибудь ее видел…»

Девушка, бледная, с распущенными каштановыми волосами, сидела на кровати и хлопала глазами. Она казалась испуганной до смерти. Еще немного, и она начнет отбиваться от назойливого оператора.

— Марина! — закричали в один голос Зоя и Вик.

— Тсс… — Зоя схватила Вика за руку. — Подожди, давай послушаем, где именно она находится!

— Так сказали же уже: в Первой городской больнице. Зоя, поехали туда немедленно!

— Сейчас… Подожди, куртку надену… И ты быстрее одевайся! Хорошо, что я не пила сегодня ничего, поедем на моей машине.

И Зоя забегала по дому, на ходу одеваясь, собирая необходимые для ее подруги вещи в сумку: джинсы, свитер, белье, шерстяные носки, шарф…

Вик, уже одетый, стоял возле двери и тоже казался растерянным.

— Господи, хорошо, что жива!

— Я же говорила, что с ней что-то случилось… Вот дурочка, и куда влипла? Отчаянная голова!

— Глупая голова! — закивал Вик. — Ну это же надо! Потеряла память!!! Ничего себе!

Вышли из дома, Зоя заперла все двери. Спустились с крыльца, Вик помог ей вывести из гаража огромный черный джип.

— А что, если она и нас тоже не помнит?

— Зоя, конечно, не помнит! В том-то вся и трагедия! Если бы помнила, позвонила бы, дала бы о себе знать!

— Какой ужас. И что же мы теперь там скажем? Здрасте, мы ее друзья, отдайте ее нам?

— Никто не отдаст…

Автомобиль, двигаясь на большой скорости, поднимал вокруг себя тонны дождевой воды, грязи. Дождь усиливался, заливая все вокруг. Загородная трасса была почти пустынна, лишь изредка навстречу двигались, расплываясь в темноте, огни фар.

— Послушай, надо бы заехать в магазин, купить продуктов… Бедняжка, она там ест эту ужасную больничную еду, эти пустые супы и каши на воде.

— Зоя, о чем ты сейчас думаешь? Сначала надо увидеть ее, понимаешь? Увидеть, попытаться поговорить и, главное, убедить врачей, что мы — ее друзья, чтобы они отпустили ее с нами.

— Знаешь, мы с тобой дураки, Вик. Надо было нам, то есть мне, захватить мои альбомы, чтобы показать Марине. У меня много фотографий, где мы все вместе. Мне кажется, что она непременно бы все вспомнила.

— Видать, крепко ей ударили по голове, раз память отшибло…

— Ты же слышал, ее доставили с какими-то тяжелыми ранениями. Думаешь, ей разбили только голову? Но тогда почему на голове не было бинтов?

— Не знаю… Может, рану зашили или просто там сильный ушиб, его смазали йодом… Зоя, мне прямо не верится, что все это происходит с нами.

— Ладно, сейчас на месте все выясним. Если надо будет, дам денег врачам, они и отпустят. Марина…

Машину оставили на больничной парковке. Зоя заранее расплакалась. Вик, поддерживая ее под руку, довел до двери в хирургический блок.

— Знаешь, что? Надо нам взять себя в руки. Она не должна видеть твоих слез. Ни к чему это. Ей сейчас нужен позитив, наши улыбки. Она и так напугана, и ты еще со своими слезами. Давай, соберись уже. Главное, что мы идем к ней в палату, а не в морг.

— Вик, ты дурак?

— Сама такая.

— Мы халаты не взяли!

— Дадут.

В холодном полутемном холле не было ни души. Они спокойно пересекли его, открыли дверь и оказались на лестнице. Ни одна живая душа их не окликнула.

Они шли и шли, казалось, что больничные коридоры, как в компьютерной игре, — бесконечные, виртуальные, нежилые.

Остановили санитарку с ведром и шваброй.

— Мать, скажи, где здесь, на каком этаже девушка лежит, которая память потеряла?

— А… слышала про такую. Еще на один этаж поднимитесь, спросите дежурную сестру, вам и скажут. Да только уже поздно, посещения закончились…

Минуты тянулись, как и коридоры, лестницы… Больничный запах забивался в ноздри, становилось трудно дышать. Зоя впилась ногтями в рукав куртки Вика.

— Так, стой… Это здесь. Видишь, вон, дежурная сестра сидит… Давай снимать куртки, хирургия все-таки… Вот бардак! Ни халатов никто не выдал, ни бахил! Люди здесь с ранами лежат, больные, инвалиды…

— Зоя, сейчас не время!

— Ладно, пошли.

Дежурная сестра, сон которой растревожили припозднившиеся посетители, зашипела на них, призывая к совести, порядку и тишине. Зоя тотчас сунула ей в ладонь купюру.

— Мы по телевизору увидели репортаж про девушку, которая потеряла память. Она — наша родственница, подруга… Словом, это наш человек, понимаете? Она увидит нас и сразу вспомнит. Я вот просто уверена…

— Ясно, ясно… — смягчилась сестра. — Ладно, раз такое дело… Пойдемте, я вас провожу…

Он сунула деньги в карман голубого халата.

Марина Караваева, жительница Камышина, стройная девушка в черной курточке, джинсах и алом фетровом берете, подошла к окошечку в банке и обратилась к молоденькой, чистенькой, с пышными волосами кассирше. Подумала еще, что эта девушка наверняка каждый день моет голову и ресницы красит каждое утро — на один только глаз уходит минут пятнадцать, настолько идеально они прокрашены, ресничка к ресничке.

Марине нравилось развлекаться тем, что придумывать жизни незнакомым людям. Вот и на этот раз она, разглядывая кассиршу, пыталась представить себе, где она живет, в какой квартире, с кем, какой у нее характер, какие друзья, устроена ли личная жизнь. Вот у этой девушки никого, пожалуй, пока еще и нет: ни мужа, ни жениха. Уж слишком она приветлива, слишком много работает на публику, словно ее ум и чувства еще никем не заняты. И живет она, скорее всего, с мамой, которая по утрам варит ей какао, а вечером приносит в ее комнату стопку свежевыглаженного белья: «Вот тебе, доченька»…

— Слушаю вас.

Марина очнулась. Надо же, так задуматься. И это при том, что до того, как она увидела кассиршу, ее мысли занимала совершенно другая и очень важная тема, ради которой она сюда и пришла.

Вчера вечером она встретила свою одноклассницу, Леру Борисову, портниху. Зашли в кафе, взяли по чашке кофе, поговорили. Лера собиралась замуж. Попросила у Марины в долг пятьдесят тысяч. Сказала, что через месяц вернет, а может, и раньше. Марина сказала, что выручит подругу, без вопросов. И без процентов. И тут Лера, нисколько не смущаясь, на правах подруги, задает ей вопрос в лоб: и кто это тебе, дорогуша, присылает такие деньжищи? Марина, уверенная в том, что речь идет о ее собственных накоплениях, ответила, что она сама зарабатывает, ну и родители, конечно, подкидывают. «Ты что, правда, ничего не знаешь?» — У Леры заблестели глаза.

Выяснилось, что Лере стало известно (вероятно, от одной из своих клиенток), что Марине каждый месяц приходит банковский перевод в две тысячи евро от какого-то Караваева.

Марина была удивлена. Хотела задать еще кучу вопросов, главным из которых был: кто тебе это сказал? Но разговор неожиданно прервался, Лере позвонил жених, она сорвалась с места и убежала.

И вот на следующий день, в обеденный перерыв, Марина решила пойти в банк и все выяснить.

— Вот, пожалуйста, мой паспорт, — она положила документ в лоток. — А это моя сберегательная книжка. Девушка, у меня к вам один вопрос… Понимаете, вполне возможно, что кто-то втайне от меня открыл счет на мое имя… Скажите, это возможно?

— Да, это возможно, — голосом воспитанного, натасканного на программу банковского обслуживания робота ответила девушка. — Для этого нам достаточно сообщить ваши паспортные данные. Вы хотите узнать, есть ли у вас счет, о котором вы прежде не знали?

— Да, именно это я и хотела узнать.

— Минуточку.

Девушка весело защелкала розовыми пальчиками по компьютерной клавиатуре.

— У вас три вклада: два валютных и рублевый. На одном пять тысяч долларов с небольшим… На втором — двадцать две тысячи евро. — Тут кассирша медленно подняла голову и поймала смущенный взгляд Марины. — И еще рублевый, здесь полтора миллиона рублей.

— Двадцать две тысячи евро, говорите? — У Марины предательски запылали щеки. — Значит, это правда, и этот счет действительно существует.

Ей так захотелось поделиться своими впечатлениями с этой незнакомой девушкой, скорее всего, ее ровесницей, что она уже мысленно произнесла фразу: «Представляете, я и не знала, что у меня есть еще родной отец. Это он прислал мне все эти деньги… такая неожиданность!»

На самом деле она задала всего лишь один вопрос:

— И что, я в любое время могу получить эти деньги?

— Если сразу все, то надо будет предварительно заказать, хотя бы за день.

— Хорошо, спасибо.

Она вышла из банка со странным чувством, словно она только что украла у кого-то сумочку с деньгами.

Отец. Откуда он взялся? И почему мама никогда о нем не рассказывала? Какое они, родители, вообще имеют право так активно вмешиваться в жизнь своих детей и решать, нужен им родной отец или нет? У нее впереди вся жизнь, и она сама должна распоряжаться ею и сама решать, встречаться ей с отцом или нет. Ладно еще, если мать тщательно скрывает от дочери, что ее настоящий отец алкоголик или уголовник, тогда еще можно понять, она скрывает от ребенка его существование, чтобы не травмировать его. Но этот-то отец явно не алкоголик, а вполне достойный человек…

И тут она вдруг вспомнила странный звонок. Накануне ей звонил один тип, Леша, все набивался в кавалеры. Уволенный недавно из их фирмы, где она работала юристом, охранник, который, пока работал, оказывал ей всяческие знаки внимания, но, в сущности, неудачник и проходимец. Говорили, что он теперь охраняет какие-то склады на окраине города.

Он всегда звонил ей на домашний номер, разговаривал с ней разными голосами, дурачился, доводил ее, напрашивался в близкие друзья. По большому счету он был безобиден, поэтому она не стала обращаться в полицию, предполагала, что рано или поздно эти звонки прекратятся. Поэтому, когда ей в очередной раз позвонили и мужской голос попросил Марину, она сразу подумала, что это и есть он, этот тип. Однако в тот раз он удивил ее, сказав: «…Я же твой папа, ты чего?! Марина!»

Тогда в какой-то момент она даже допустила, что это звонил не Леша, а кто-то другой. И мужчина этот произнес эти слова о том, что он ее отец, таким тоном, словно она должна была узнать его, как если бы они до этого много общались, а потому она просто не могла не узнать его голос. Она растерялась, не зная, что и думать, и положила трубку. А потом и вовсе забыла об этом звонке. И теперь вдруг яркое подтверждение тому, что отец существует, что он жив и здоров, что работает и где-то там, в глубине своей души, считает ее своим продолжением, своей дочерью, близким человеком, раз отправлял ей все это время такие деньги. Вот и не верь после этого, что деньги в этой жизни решают многое. Да почти все! Разве этот счет и эта сумма не являются свидетельством того, что этот человек, ее отец, — достойная личность и что его не следует так запросто вычеркивать из жизни. Он объявился, причем таким вот скромным образом, и это факт. Молча, тихо переводил деньги на ее счет, не ожидая от нее никакой благодарности.

А мама? Интересно, она-то знает обо всем этом? Да, скорее всего, знает. Может, это она и сообщила ее паспортные данные. Хотя выяснить это для умного современного человека не проблема.

Марина ускорила шаг. До конца обеденного перерыва оставалось полчаса. Она успеет забежать в кафе и съесть чего-нибудь.

Посетители кафе, в основном служащие заводского управления, администрации Камышина, уже заканчивали свой обед, когда она, взяв поднос, заскользила им вдоль контейнеров с горячей едой. Самообслуживание. Марина попросила разрумянившуюся женщину-раздатчицу положить ей картофельной запеканки и отбивную. Сама же она уже возле самой кассы взяла, приподняв прозрачную пластиковую откидную крышку, тарелку с винегретом и стакан компота. Кажется, она успевает.

Обедая, она думала только об отце, которого не знала. И о том, что заставило его делиться с ней своими деньгами. Неужели еще существуют такие мужчины, которые, узнав о существовании своих внебрачных детей, взваливают себе на плечи всю ответственность за них. Причем делают это добровольно! Марина была уверена, что ее биологический отец узнал о существовании дочери от кого угодно, но только не от матери.

Интересно, он был здесь, приезжал, чтобы посмотреть на нее? Встречался ли с матерью?

Она начала вспоминать всех тех мужчин, которые появлялись в их доме и с которыми она не была лично знакома. Большинство этих мужчин являлись, как Марина предполагала, подчиненными ее отца (теперь выясняется, ее отчима), которые привозили к ним домой продукты, какой-то товар, колеса, канистры с бензином, бочки для вина, сгружали с трактора дрова, кололи их, ремонтировали сарай, строили гараж… У отца было большое хозяйство, на него работало пятнадцать человек рабочих, мастера, специалисты, плотники… Помимо того, что он владел огромными помещениями для выращивания шампиньонов, он построил за городом большой свинарник, закупил свиноматок… Еще у него был огромный погреб, где он держал свое вино.

Стоп. Всех этих мужчин, которые заходили к ним, Марина все равно более-менее знала в лицо. А вот одного, хорошо одетого господина, с которым мать не так давно разговаривала на крыльце и которого даже не впустила в дом, Марина прежде точно не видела. Она увидела их из кухонного окна и отметила еще про себя, что мужчина хорош собой и что, скорее всего, не местный, приехал откуда-то к отцу по делам да не застал его дома. Хотя не слишком ли эмоционально разговаривала с ним мама?

Она едва дождалась конца рабочего дня, ей не терпелось поскорее встретиться с матерью и рассказать ей о банковском счете. А заодно задать вопросы.

Мама занималась уборкой на кухне, когда Марина появилась на пороге.

— Ма, подожди, я сейчас переоденусь и помогу… У нас, кажется, где-то были новые резиновые перчатки…

Через несколько минут, одетая во все домашнее, с забранными под косынку волосами, Марина, надев перчатки, принялась драить плиту.

— Ма, хотела тебя спросить…

Она вдруг подняла голову и залюбовалась гибкой и стройной фигуркой матери, ее нежным профилем, большими глазами. Для своих сорока двух она выглядела очень молодо.

— Спрашивай…

Голос у мамы был спокойный, как всегда. Да и вообще она была спокойна, как и отец. Вернее, отчим. Так странно знать, что ее отец теперь ей не отец, а отчим.

Марина за свои двадцать четыре года успела многое увидеть и услышать от окружающих ее людей и знала, что в некоторых семьях никогда не бывает так тихо и спокойно, как в их семье. Что родители ее подруг часто ссорятся, кричат, оскорбляя друг друга, и понимала, что окажись эти люди в другой обстановке, при других обстоятельствах или просто по отдельности, каждый в своей жизни, совсем не обязательно, что они вели бы себя так же, если бы их все устраивало. Вот и мать Марины, всегда такая спокойная, может, и она изменилась бы, если бы вышла замуж не за папу Михаила Терновского, а за ее настоящего, биологического отца — Караваева?

А эта, теперь уже кажущаяся полным бредом история с ее фамилией? Ведь мать, выйдя замуж за Терновского, взяла его фамилию, а дочери своей дала фамилию: Караваева. Сказала, что это ее девичья фамилия. Однако отчество у Марины Максимовна, хотя отца звали Михаилом. На вопрос повзрослевшей Марины, почему у нее такое отчество, мать ответила, что в ее роду одна из прабабушек была известной актрисой и что звали ее Марина Максимовна Караваева…

— Почему у меня фамилия Караваева? А отчество Максимовна?

Мать уронила тряпку, помедлила немного с ответом, после чего снова схватила тряпку и принялась отмывать дверной косяк.

— А ты как думаешь?

— Почему ты раньше не сказала мне, что у меня другой отец?

— Наверное, потому, что не хотела тебя травмировать… Хотя… Марина, ты уже давно взрослый человек… Если тебя до сих пор это несоответствие, мягко говоря, не беспокоило, то зачем мне было поднимать эту тему? Что случилось? Он приезжал? Вы виделись с ним?

— С кем? — Марине был неприятен холодноватый тон матери. И это вместо того, чтобы спокойно все объяснить. Чего она злится?

— С Караваевым, с кем же еще? С твоим биологическим отцом, я понятно выражаюсь?

— Мам, почему ты разговариваешь со мной таким тоном? Я в чем-то виновата?

— Я тоже ни в чем не виновата. Ты с самого рождения живешь в полноценной семье, тебе не в чем меня упрекать. А то, что этот человек сейчас объявился, так что ж? Таких историй по всему свету — миллион! Забудь все, Марина.

— Но я хочу все знать!

— Хорошо, я расскажу. Но не думаю, что моя история будет отличаться от подобных историй. У меня были отношения с Караваевым, мы жили с ним, но потом поняли, что не любим друг друга. Он бросил меня, вернее, ушел. Он не знал, что я беременна от него. А я вышла замуж за Терновского. Причем он прекрасно знал, что я беременна не от него. Вот и все.

— Но потом-то ты могла мне все рассказать.

— Зачем? Скажи мне, зачем? Все это глупости, Марина.

— Но он присылал мне деньги! Я только сегодня узнала. Думаю, что об этом знал уже весь город! Первой мне сообщила об этом Лерка Борисова, ты знаешь ее…

— Портниха? Знаю… Ну и что? Какие деньги?

— Он присылал их банковским переводом, а я ничего не знала…

— Ну и что?

— Да что ты заладила: что да что?! А то, что деньги накопились немалые. Ты только представь себе: человек находит дочь и, даже не встретившись с ней, сам, по своей воле отправляет ей деньги! Мам, у меня на счету, который он сам и открыл, целых двадцать две тысячи евро!!!

Мама прополоскала тряпку, отжала ее, поднялась с корточек и села на стул. Вздохнула.

— Ну, что, нормально. Хотя, честно тебе скажу, он не обязан был это делать. Говорю же — он не знал о моей беременности. И мы, как тебе известно, не голодали.

— Мам, я должна с ним встретиться. Ну, не знаю… Как-то поблагодарить его, что ли… Дать ему возможность увидеть меня. Ведь я — его дочь. Думаю, ему очень интересно знать, какая я… А? Как ты думаешь?

— Да он приезжал сюда, тебя искал.

— Как это искал?

— Не знаю. Сначала звонил, потом приезжал. Но я сказала ему, что он не должен видеть тебя, что ты ничего о нем не знаешь, что тебе ни к чему…

— Мама, но так же нельзя!

— Конечно, теперь, когда все открылось, конечно… еще эти деньги… И все-таки, Марина. — Она повысила голос. — А ты не подумала о том, что мне это будет неприятно?! Вот ваши новые отношения… И твоему отцу… вернее, Мише — тоже! Словом, не знаю, делай так, как считаешь нужным. Но только чтобы его здесь, в нашем доме, никогда не было. Ты мне можешь это обещать?

— Не знаю… Я уже ничего не знаю. Мне надо обо всем подумать…

И Марина принялась с остервенением чистить плиту.

Вернувшись из Камышина, Караваев не обнаружил дома жены. Решив, что так даже лучше и его никто не сможет отвлечь от важного дела, он включил компьютер, открыл свою страницу в фейсбуке и принялся искать Марину Караваеву. Девушек и женщин с таким именем высыпалось на страницу так много, причем некоторые были из Камышина, что он понял — не там надо искать. Его целью было найти портрет Марины Караваевой, чтобы понять, что вообще происходит и почему проживающая в Камышине дочь Марина вдруг исчезла без объяснений. Хотя на самом деле он просто хотел выяснить: кто проживал с ним под одной крышей, выдавая себя за его дочь?

Нервничая, Максим выпил полстакана виски, после чего набрался храбрости и позвонил Егору Гольцеву. Попросил его, проживающего в Камышине, во что бы то ни стало найти фотографии Марины и выслать на электронный адрес. Сказал, что это очень важно. Егор ответил, что это не вопрос, что ее фото есть в альбоме его старшей дочери, подруги Марины. И что он прямо сейчас пойдет в комнату своей дочери Маши, которой сейчас дома нет, к счастью, она ушла в кино с другом, найдет самый подходящий, крупный снимок Марины, сделает фотографию с него и сразу же пришлет. Что самое большее у него уйдет на это полчаса. Но предупредил, что на снимке, возможно, будут обе подружки. Та, которая кудрявая брюнетка с голубыми глазами, — Машка, а вторая — с каштановыми длинными волосами — Марина.

Максим больше всего опасался вопросов Егора, мол, зачем тебе это. Он и ответ-то заранее не обдумал, просто не знал, что сказать. Не признаваться же ему, что Марина пропала, исчезла. Ведь если та девушка, которая выдавала себя за его дочь, никуда из Камышина не уезжала и всегда была на глазах матери или соседей, то, получается, к Максиму набивалась в дочери какая-то аферистка?! Но как такое возможно? Да и зачем ей это было делать, если она не взяла у него ни копейки, ничего не требовала?.. Просто жила с ним какое-то время, искренне, как он считал, радуясь тому, что у нее появился родной отец.

Однако Егор ни о чем не спросил. Может, понимал, что просто так Максим бы ему не позвонил, что, значит, фотография дочери действительно очень нужна.

И через двадцать минут на электронный адрес Максима действительно пришли три фотографии. Хорошего качества. С изображенными на них совершенно незнакомыми Максиму девушками. Кудрявая брюнетка, значит, Маша, а вот вторая, симпатичная девушка, очень похожая на Галину, свою мать, — Марина. И конечно, совсем не та Марина, которую он знал и с которой вместе жил.

Значит, это и есть его настоящая дочь?

Он перезвонил Егору, поблагодарил за оперативно выполненную работу, сказал, что тот его сильно выручил.

И что теперь? Кто была та, другая «Марина»?

И тут его бросило в пот. Как же так? Он ведь держал паспорт Марины в руках! Просматривал его… Конечно, он не обратил внимания на дату рождения, просто открыл и залюбовался фотографией. Ведь он ту, другую девушку считал своей дочерью.

Но зачем она это сделала? И кто она такая?

И еще: почему ему так хочется, чтобы она вернулась?

Он позвонил Саве Головко. Раз частный сыщик — пусть ищет Марину. «Мою Марину».

— Сава, пожалуйста, приезжай.

— Знаешь, что-то мне твои духи не нравятся, слишком резкие. Да и ты сегодня какая-то не такая, холодная… Ты изменилась, Веруся…

Загородная гостиница «Синий бор» мокла под дождем. Но в номере было тепло, даже жарко. Вера сидела на кровати в юбке и лифчике. Ее любовник, Андрей Маслов, очень красивый молодой человек, брюнет с черными глазами, обмотав бедра белым махровым полотенцем, уселся в глубокое, обитое розовым атласом кресло и закурил.

— Андрей, отдай блузку.

— Не отдам. Ты поросятина, Верка. Тебе звонишь, ты трубку не берешь. Обещаешь прийти — не приходишь. Совсем испортилась. Надо тебя наказать.

Он вроде бы и шутил, но лицо у него при этом было каменным, а взгляд — бесстрастным.

— Да другая бы на твоем месте просто пищала от восторга, что имеет такого парня, а ты, значит, брезгуешь?

— Прошу тебя, отдай блузку, мне надо домой, меня ждут. — Она старалась быть терпеливой.

— Ждут-ждут, подождут. А если так спешишь, набрось на плечи курточку и поезжай. Расскажешь своему муженьку, где провела день и с кем. Если любит, простит…

— Ты идиот? Ты вообще соображаешь, что говоришь?

— А ты соображаешь, что ты мне недавно сказала? Денег у нее, видите ли, нет. Зачем врать? Вот у меня денег на самом деле нет. А мне за квартиру платить…

— Врешь. Тебе твои бабы все оплачивают. И никакую квартиру ты уже давно не снимаешь. Я же знаю тебя! Андрей, пожалуйста, отдай мне одежду… А где мои сапоги?

Она вдруг поняла, что нигде не видит их. Встала и на цыпочках, босая, в тоненьких колготочках, пробежалась по спальне, выбежала в большую комнату, с толстым ковром посередине, осмотрелась, сапог нигде не нашла.

— Ты и сапоги спрятал. Ну, ты урод, Андрюша. Послушай, давай уже разбежимся, и дело с концом, а? Ты знаешь, у меня Максим, я детей хочу… Ну зачем тебе все это?

— Ты дура, что ли, Верка? Какие дети? Тебя саму еще воспитывать надо.

— Отдай вещи…

— Мне нужны деньги.

— Попроси у кого-нибудь еще. Я недавно купила шубу, я потратила все, что у меня было… Я просто не могу сейчас вот так взять и…

— Сможешь, дорогуша. Ты все сможешь. Если не дашь, домой вернешься босиком. Я не шучу. А будешь дерзить мне, и шубу заберу, спрячу, вот так и останешься в одном лифчике.

Она вернулась в спальню, забралась с ногами на постель, вздохнула.

Ее тошнило. Еда, которую они ели в ресторане гостиницы, оказалась несвежей. «Зимний» салат с колбасой. И зачем она только его заказала? В желудке начались боли, голова, как назло, разболелась, а тут еще и Андрей чудит. Совсем с ума сошел.

— Хорошо, я дам тебе денег. Сколько?

— Четыре тысячи баксов.

— Ты что, совсем с ума сошел? С какой стати?

— Просто дашь, и все.

— Я не могу тебе дать столько. От силы — сто-двести баксов. Ну, могу еще подкинуть пятьсот рублей.

— Нет, милая, мы сейчас поедем, и ты снимешь с банкомата четыре тысячи баксов.

Она смотрела на него, впав в какой-то ступор, пока вдруг не почувствовала такой прилив сил, что поняла: еще немного, и она набросится на него, задушит. Она закрыла глаза и даже как будто бы услышала хруст его сломанной шеи. Так трещат хрящи…

Ее снова затошнило.

Мало того, что она согласилась встретиться с ним, хотя не хотела, да и не могла. На карту была поставлена вся ее настоящая жизнь, ее благополучие, ее будущее. Она уступила ему, когда он уложил ее в постель, хотя и это не входило в ее планы, они должны были просто поговорить, обсудить свои дела. И все это она сделала с единственной целью: не злить Андрея, не рисковать. Она знала, насколько он может быть мстителен, мерзок, жесток. Его внешность — лишь оболочка, внутри он весь прогнил, в нем давно уже не осталось ничего человеческого. Продажная гадина, тварь, живущая за счет женщин.

— Ты не смотри на меня так… — услышала она и подняла голову.

— Да я и не смотрю…

— А почему ты на меня не смотришь?

— Слушай, вроде ты и выпил мало, чего ты такое несешь? Зачем ты мучаешь меня? У тебя что, баб мало, с кого можно стрясти эти деньги? Какие у тебя проблемы? Ты ведь врешь, что тебе надо оплачивать квартиру. Ты наверняка присмотрел себе что-нибудь, какую-нибудь побрякушку… Золото… я не знаю…

— Говорю же — я снял квартиру. Мне надоело спать в чужих постелях. Теперь эти суки приходят ко мне как по расписанию. И это я диктую им условия. Но я хочу выкупить эту квартиру. И мне не хватает для первого взноса. Теперь поняла?

— Но четыре тысячи — это очень много!

— Я отдам тебе сейчас одежду, мы оденемся и поедем, ты снимешь деньги в банкомате…

Она подумала, что главное сейчас — это одеться. Она и сама не заметила, как и когда он успел спрятать ее вещи. В любом случае они где-то в номере.

— Хорошо. Но только я не знаю, сколько у меня осталось на карточке.

Он встал, расправил плечи, посмотрел на нее с усмешкой. Его красота в эту минуту показалась ей дьявольской, ненатуральной, неземной. Как можно быть таким совершенным внешне и отвратительным внутри?

И тут он на глазах у нее вытянул тонкую шелковую блузку из-под кровати. Прежде белая, она была теперь грязная, пыльная и в паутине. Спрятал…

— Ах ты, мразь! — И Вера, вскочив на кровати, прыгнула прямо на Андрея, повалила его на ковер и принялась что есть силы колотить по лицу, по его красивому, ненавистному ей лицу.

Она успела попасть ему пару раз по носу, щеке, как вдруг почувствовала, что ее приподнимают над полом. Еще мгновение, и она оказалась на кровати, больно стукнувшись о деревянную резную каретку. Она хотела подняться, чтобы снова кинуться на мужчину, выцарапать ему глаза острыми ногтями, но он опередил ее, поймав ее руку и с силой рванув на себя. Она, слетев с кровати, рухнула, ударившись о стену, возле самой двери. А потом стало темно…

— Марина, Мариночка, родная! — Зоя бросилась к ней, обняла. Важным для нее было, что Марина жива, что внешне выглядела, как вполне здоровая. Не считая, конечно, мелких ссадин на лице, следов йода на коже. Но у нее и не было еще времени как следует рассмотреть ее. Едва увидев ее в палате, она сразу поняла, что видит перед собой подругу, близкого и родного человека.

Она так сильно прижала ее к себе, что Марина застонала. И Зоя тотчас разжала объятия. Отстранилась, чтобы получше рассмотреть подругу.

— Вик, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты видишь? Она жива и здорова! Подойди!

Вик, топтавшийся на пороге палаты, растерянный и потрясенный тем, что увидел Марину, но какую-то чужую, непонятную, с отсутствующим взглядом, тихо подошел и присел рядом на стуле. Он, не отрываясь, смотрел на нее, а она — на него, болезненно морща лоб и пытаясь, наверное, его вспомнить.

— Кто там сказал, что ты потеряла память, а? — Зоя схватила Марину за плечи и посмотрела ей в глаза, близко-близко. — Ау, Марина! Ты же знаешь, кто я?

Но она молчала. Смотрела на нее широко распахнутыми глазами, которые стали быстро наполняться влагой.

— Извините… — прошептала она, глотая слезы. — Но я не помню вас.

— Марина, да ты что? Я же Зоя, мы вместе с тобой были сначала в детдоме, потом в интернате! А это Вик, наш Вик, Виктор, мы всегда были вместе… Ты, я, Вик, Валя… Ну, помнишь? Еще Соня!

— Я не знаю, что мне делать… — Марина закрыла лицо руками и заплакала. — Пожалуйста… Простите меня.

Она снова подняла голову:

— Зоя… Вы сказали, что вы — моя подруга. Я очень рада.

Дверь в палату распахнулась, и вошел низенький, с красным лицом человек в белом халате. Движения его были решительны и энергичны.

— Что здесь происходит? — спросил он, вращая маленькими темными глазками. Его толстые губы жирно блестели, словно его только что оторвали от трапезы. — Кто вы такие? И что делаете в столь позднее время? Посещения уже давно закончились, и больным нужен покой!

— Извините… — Зоя быстро подошла к нему и, взяв под локоть, словно они были знакомы, зашептала ему в ухо: — Пожалуйста, давайте выйдем, мне надо сказать вам пару слов наедине… Вас как зовут?

— Я дежурный врач, Дворкин Григорий Ефимович, — ответил он, уже сбавив тон и давая Зое вывести себя в коридор. Словно заранее зная, что за этим последует.

— Меня зовут Зоя Гурвич, я близкая подруга Марины, вот этой самой девушки, которая лежит здесь, у вас, и которая, как выяснилось, потеряла память в результате несчастного случая… Мы бы хотели забрать ее домой, я смогу обеспечить ей достойный медицинский уход…

— Вы что, шутите? Какой еще несчастный случай! Это было покушение на убийство! И почему я должен вам верить? Да по-хорошему, к ней уже давно должны были приставить охрану…

— Однако не приставили. Поэтому-то я и хочу ее поскорее отсюда увезти.

От Дворкина пахло почему-то женскими духами и какой-то едой, с чесноком и орехами. Странный свежий запах. Но выглядел он так, словно его действительно только что оторвали от вкусной медсестрички, с которой он ел ореховый торт или сациви.

— Где доказательства того, что вы на самом деле являетесь ее подругой, а не связаны с теми, кто хотел ее убить? Я должен непременно позвонить в полицию и сообщить о вашем приходе. У меня на этот счет имеются инструкции и визитка следователя.

— Понимаете, мы с Виком, с нашим другом, только что увидели репортаж по телевизору, где говорилось о Марине. Конечно, надо было сразу сообразить и прихватить альбомы с фотографиями, где мы все вместе, чтобы показать, чтобы нам поверили… Но мы так обрадовались, что она вообще нашлась, что сразу собрались и поехали. И конечно же, надеялись на то, что Марина, увидев, узнает нас и что память к ней вернется.

— И что? Вернулась?

— Я понимаю вас, вы в какой-то степени несете ответственность за нее…

— Конечно, несу! Поэтому никуда она с вами сейчас не поедет. Вы что такое говорите? Ее прооперировали, ей были нанесены ножевые ранения…

— Ну, хотите, я покажу вам свой паспорт? Я — Зоя Гурвич, может быть, вы когда-нибудь слышали что-нибудь о моем муже — Семене Гурвиче? Он был известным человеком, меценатом, он помогал многим лечебным заведениям, а потом с ним случился несчастный случай, и он разбился на снегоходе…

— Ну, не знаю… Что-то такое слышал… Но все равно, я не могу отпустить ее с вами…

— Григорий…

— …Ефимович.

— Извините. Григорий Ефимович, мы сможем с вами договориться…

Он отвернулся от нее, вздохнул, как бы соображая, как ему лучше поступить.

В это время из палаты вышел Вик. Подошел к ним.

— Вот черт, она действительно нас не узнает. Смотрит на меня, хлопает глазами и молчит. Это так страшно, Зоя…

— Вик, вот доктор Дворкин считает, что нам нельзя доверять. Он не доверяет нам…

— Зоя, но он в какой-то степени прав. Представь себе, что сюда ночью заявились те, кто покушался на нее… ты бы хотела, чтобы медперсонал вот так легко отдал ее неизвестно кому? Давай уже привезем фотографии, их довольно много… И вы сами все увидите. Мы — детдомовцы, понимаете? Мы всегда поддерживаем друг друга. И что бы вы, доктор, сделали на нашем месте, если бы ваша подруга, близкая подруга исчезла, а потом нашлась, да только без памяти? Вы бы развернулись и ушли?

— Вероятно, я, как и вы, попытался бы доказать, что мы с ней друзья…

Зоя посмотрела на Вика, подумала, потом сказала:

— Мне кажется, я знаю, что мы можем для нее сделать… — Она повернулась к Дворкину: — Понимаете, не так давно она нашла своего отца… Причем вот в таком вот, можно сказать, взрослом возрасте… Его фамилия Караваев. Максим Караваев. Он уважаемый в городе человек, крупный бизнесмен. Если он сегодня не увидел репортаж о Марине, а я предполагаю, что именно так и случилось, поскольку господин Караваев, повторяю, человек занятой и редко смотрит телевизор. Так вот, может статься, что он до сих пор не знает, где она и что с ней… Что она нашлась, наконец! Но мы можем позвонить ему и сообщить эту радостную для него новость. Он приедет и подтвердит, что Марина — его дочь. Караваева Марина Максимовна. Больше того, утром по его или нашей просьбе могут приехать Маринины коллеги с ее работы, она работает в банке, и тоже подтвердят ее личность. Так что, как видите, это вопрос только времени…

— Ну что ж… Тогда звоните ее отцу! — пожал плечами Дворкин. — Пусть приезжает, мы с ним поговорим… Но и вы тоже должны меня понять…

Быть может, в эту минуту, подумала Зоя, дежурный врач горько пожалел о том, что вовремя не согласился взять денежки.

— Хорошо, я оставлю здесь, с вами, сестру, так на всякий случай, — сказал он, разглядывая стоящую возле окна пальму в кадке, — а вы звоните ее отцу… Только пусть он прихватит документы.

И Дворкин, сильно размахивая руками, быстрым шагом удалился в ординаторскую.

— Вик, ты же знаешь телефон Караваева, звони, — сказала Зоя. — А я вернусь в палату, попробую еще раз поговорить с Мариной. Господи, даже и не верится, что человек может вот так резко потерять память…

Вик позвонил Караваеву:

— Добрый вечер… Господин Караваев?

— Да, слушаю… — ответили на другом конце. — Кто это?

— Меня зовут Вик. Я друг вашей дочери Марины. У меня есть информация для вас…

— Что, что с ней случилось? Она жива?

— Да, она жива и почти здорова… Мы находимся в Первой городской больнице, ее доставили сюда после тяжелого ранения… Она ничего не помнит. Пожалуйста, возьмите с собой свои документы или, если есть, какие-нибудь ее фотографии, вещи, я не знаю… Нам всем надо будет доказать, что Марина — это Марина. Ваша дочь…

Отключив телефон, Вик вздохнул. Подумал о том, что, когда все откроется, часть вины за все происходящее он разделит вместе с Мариной. Но так ли уж велика эта вина? И вина ли вообще?..

В десять часов вечера ему позвонил Савелий Головко. Прошло ровно два часа с тех пор, как он поручил ему собрать сведения, касающиеся Марины Максимовны Караваевой, той самой Марины, которая, как выяснилось, не была его дочерью. Он сообщил Головко только ее имя, год рождения и адрес, по которому она реально проживала. К счастью, она его не скрывала и назвала его Максиму в первый же день их так называемого знакомства: улица Некрасова, дом 16, квартира 7. И вот первые результаты.

— Макс, я отправил тебе сообщение на «мыло». Лови, читай. Если этого будет мало, то буду работать дальше.

— Как, уже?

— Она работает в банке, а там своя система безопасности. Всю работу за меня уже сделали перед тем, как принять ее на работу. Мне осталось только связаться с одним моим хорошим знакомым…

— Хорошо. Спасибо. Сейчас почитаю.

— Предупреждаю, там довольно мало информации. Но если что, повторюсь, будем работать дальше.

Максим открыл почту. Там было всего несколько строк:

«Караваева Марина Максимовна, родилась 9 января 1987 года, родители, Максим и Ксения Караваевы, погибли в автомобильной катастрофе, с 1989 по 1994 год воспитывалась в детском доме поселка Красный Яр, после чего проживала и училась в интернате… Закончила Финансово-правовую академию, с 2011 года работает кассиром-оператором в «Либерти-Сервис-банке».

Эти несколько строк протрезвили Максима.

Но он все равно умылся ледяной водой, сварил себе кофе.

Вот так дела. Получается, что на самом деле эта девушка, Марина, которая назвалась его дочерью, совершенно чужой ему человек. Сирота. Понятное дело, что она знала о погибших родителях. Знала, что у нее нет никого из близких. И что? Зачем она разыграла все это? Зачем играла? Какой во всем этом смысл? Ради наследства? Решила использовать свое имя, полностью совпавшее с именем его настоящей дочери, чтобы втереться к нему в доверие, чтобы все окружающие его люди знали о том, что у него есть дочь… И что дальше?

Максим вошел в ее комнату. Осмотрелся. Аккуратно застеленная кровать, маленький диван, письменный стол, цветы повсюду… Книги, музыкальный центр, телевизор…

Он подошел к письменному столу, выдвинул центральный ящик и сразу же увидел то, что и хотел увидеть, точнее, найти: ключи. Запасные ключи от ее квартиры. Она сама показала их Максиму и сказала, что в случае потери или при каких-то непредвиденных обстоятельствах он должен знать, где находятся эти ключи.

Адрес был ему тоже известен.

А что, если она сейчас там? Поняла каким-то образом, что ее раскрыли, и просто ушла?

Хотя откуда она могла знать, что он узнал, что она не его дочь? И почему ушла, не взяв ключи и свои вещи?

Он открыл шкаф: все было на месте. Аккуратно сложенное на полках белье, платья и пальто в большом отделении шкафа. Книги, документы…

Нет, она никуда не собиралась.

Вечером Максим поехал на улицу Некрасова. Быстро нашел дом, где она снимала квартиру. Вычислил, глядя на светящиеся окна дома, окна нужной квартиры — они были темные. Поднялся, позвонил. Конечно, ему никто не открыл. Тогда он достал ключи и открыл дверь. Позвал ее. Квартира ответила глубокой тишиной. Да и сам дом был каким-то тихим, спокойным.

Он вошел, нащупал выключатель на стене, щелкнул им. Передняя была оклеена желтыми дешевыми обоями. На полу — дешевая красная ковровая дорожка, ведущая в единственную комнату. Он снова позвал ее: Марина!

Сердце его билось, он никогда в жизни не был в подобной ситуации. Что будет, если в комнате все-таки кто-то есть? Время-то ночное. Может, она живет не одна, а с другом или подругой?

Он медленно шел, прислушиваясь к тишине. Включил свет в комнате. Нет, в квартире никого. Очень скромная обстановка, все чисто, прибрано. Ванна, туалет, кухня… Открыл холодильник — он был практически пустой, не считая банки сгущенки и яблока.

В углу комнаты — письменный стол. Убогий, очень старый. На нем — новенький компьютер. Конечно, без компьютера — никуда.

Он присел в продавленное, прикрытое пледом кресло. И вдруг понял, что мучило его весь вечер помимо истории с Мариной. Вера. Ее телефон не отвечал. Куда она делась? Может, задержалась в салоне? Такое было один раз, когда она записалась в круглосуточный салон, чтобы привести себя в порядок, да освободилась лишь к одиннадцати часам. Но она предупредила его заранее, да и вообще, он знал, где находится этот салон и сам забирал ее оттуда около полуночи, всю пахнущую краской для волос и прочей химией.

Может, с ней что случилось?

Хотя всего-то одиннадцать. Детское время. Она могла просто засидеться с подругами. Может, у кого день рождения…

Он уже выходил из квартиры, когда ему позвонила секретарша и сказала, что его заместитель, который должен был сегодня ночью лететь в Петербург подписывать важный контракт, внезапно заболел, что лежит с высокой температурой, жена плачет, говорит, что он весь горит, что у него тяжелейший грипп и что, скорее всего, его даже госпитализируют, поскольку у него открылась рвота… Словом, в Петербург лететь некому. Недолго думая, он перезвонил секретарше и сказал, что полетит вместо него. Чтобы она срочно позвонила в аэропорт и заказала билет на трехчасовой ночной рейс. Словом, чтобы взяла на себя всю техническую работу вплоть до заказа такси в Петербурге.

Ну и ночка!

Вера еще пропала! Марина исчезла!

Надо было срочно возвращаться домой, может, Вера уже там? Могла же она, наконец, просто-напросто потерять телефон или где-нибудь оставить. Поэтому и не могла ответить или позвонить. Хотя… Но в этом случае она, отлично помнившая наизусть его номер, могла бы позвонить с любого другого телефона.

Дома Веры не оказалось. Он в сотый раз набирал ее номер — ответом были длинные равнодушные гудки.

Что, и на этот раз в полиции откажутся принять его заявление? Или вообще посмеются ему в глаза, мол, что это от тебя, друг, все сбегают? Исчезают?

Ладно, надо собираться в командировку. Он открыл шкаф, достал пару сорочек, белье, носки, уложил аккуратно в небольшой саквояж. Бритва, галстуки, спортивный костюм…

Позвонили. Он схватил трубку — имя абонента не высветилось. Максим испугался. Кто из чужих мог позвонить ему в столь поздний час? А ведь его телефон забит огромным количеством номеров людей, с которыми он был связан по жизни и которые ему могли бы пригодиться. Начиная от близких друзей и коллег и заканчивая парикмахером! И ни один не определился. Полиция?

— Слушаю…

— Добрый вечер. Господин Караваев?

Это был какой-то Вик. Должно быть, Виктор. Представился другом Марины.

Услышав про Марину, Максим почувствовал, как его охватывает страх. Страх за девочку, которую он до недавнего времени считал своей дочерью. Страх за Марину, которую он успел полюбить и за которую переживал. Несмотря ни на что.

— У меня есть информация для вас…

Он почувствовал, как что-то защемило в груди, слева. Может, сердце? Но у него никогда прежде не болело сердце. Да и вообще, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь его охватывало волнение такой силы. Все, что происходило с ним до этих пор, воспринималось им спокойно, конечно, если учитывать, что Бог его миловал и он ничего и никого еще, к счастью, не терял.

— Что, что с ней случилось? Она жива? — Он задал самый главный вопрос, который мучил его последние дни.

— Да, она жива и почти здорова… — ответил этот Вик, и Максим почувствовал облегчение.

Жива. Это — самое важное. Голос этого парня долетал до него откуда-то издалека, а смысл слов никак не мог до него дойти в полной мере… В голове словно что-то заклинило, а когда отпустило, то все в какой-то момент приобрело стройность и встало на свои места.

Он должен был срочно приехать в Первую городскую больницу.

Время еще есть.

Он все успеет.

Медсестра Эмма, услышав стук в дверь, соскочила с колен доктора Дворкина, судорожным движением набросила на голое тело халат, быстро застегнулась на все пуговицы. Туго подпоясалась.

— Григорий Ефимович… Да что же это такое? — прошептала она чуть слышно. — Время — час ночи!!! Никаких звонков не было, значит, все наши спят… Кто бы это мог быть?

Дворкин, красный и потный, приводил себя в порядок в прилегающем к ординаторской туалете. Он вышел оттуда, причесывая на ходу коротко стриженные густые кудрявые волосы. Эмма, бросив на него быстрый взгляд, поняла по его замутненному взгляду, что он еще не вынырнул из того пьянящего состояния жгучего сладострастия, в котором они пребывали все те минуты и часы, последовавшие после ухода беспокойных вечерних посетителей. Она и сама-то чувствовала себя так, словно ее неожиданно облили холодной водой.

Она любила эти тихие ночи, когда дежурил Гриша, как она его называла в моменты близости. Одинокая молодая женщина только и жила этими встречами, свиданиями, ласками. Она тратила все свои деньги на парикмахеров, косметику и духи, на дорогое белье, даже на деликатесы, чтобы превратить каждую ночь в ординаторской с Дворкиным в настоящий праздник.

Дворкин был женат, у него было трое маленьких детей и прекрасная молодая жена, которых он очень любил и покой которых оберегал. Все, что он зарабатывал, Эмма знала, он до копейки приносил в дом. Редко когда Эмме в качестве скромного подарка перепадало яблоко или апельсин. Ее любовнику и в голову, должно быть, не приходило купить ей какое-нибудь колечко к Восьмому марту или хорошие духи к Новому году. Он часто говорил ей о своей любви, долгими часами не выпуская ее из объятий, но ничто не указывало на то, что она является хотя бы частью его жизни. Девушка для развлечений, для наслаждения. Эмма же, влюбленная в своего доктора, все понимая и ни на что не надеясь, тем не менее старалась всячески доставить ему удовольствие, одновременно реализуя с его помощью все свои положительные женские качества. Она готовила для него сложные изысканные блюда, требующие дорогих продуктов, терпения и времени. Но чаще всего в ее объемной сумке, с которой она приходила на работу, исключительно на ночное дежурство, можно было найти глиняную кастрюльку с жареной курицей, щедро сдобренной чесноком, — любимой едой доктора Дворкина. Они с самого начала отношений договорились, что чеснок для них не помеха в любви, а потому ели чеснок во всех видах. Ближе к утру окна их ночного любовного гнезда открывались, помещение проветривалось, кроме того, Эмма специальным аэрозолем уничтожала все посторонние запахи, чтобы утренняя смена приняла чистую, свежую ординаторскую.

Их связь длилась уже целый год, и все это время Эмма гнала от себя мысль, что вся больница, ну уж хирургия точно, знает об их связи, хотя отлично понимала, что скрыть такое, находясь в тесном общении с большим количеством людей, просто невозможно.

Григорий Ефимович, выпятив грудь и весь как-то расправившись, выпрямившись, решительно вышел из ординаторской, Эмма последовала за ним.

Только бы никто не умер, молилась она про себя. Она была женщиной мягкой, сердечной и всегда переживала, когда кто-нибудь из пациентов умирал.

В коридоре их дожидался высокий господин в сером пальто и шляпе. Ну прямо американский актер, ни дать ни взять. Красавчик!

Притащился сюда ночью. И куда только смотрит охрана? Хотя подкупить этих безмозглых парнишек, которых набрали в охрану, — дело нехитрое. К тому же не секрет, что они пьют, черти.

— В чем дело? — шепотом, однако на повышенных тонах начал Дворкин, снизу вверх осматривая экстравагантного посетителя. — Что вы здесь делаете в такой час? Вы вообще понимаете, сколько сейчас времени?

— Час ночи, — сухо, с достоинством ответил мужчина и вдруг понял, что находится в головном уборе, и тотчас аккуратным, однако заученным движением снял с себя шляпу.

Эмма просто любовалась им. И хотя она не помнила, когда вообще в последний раз видела, чтобы мужчина носил шляпу, но этому господину она очень шла, и просто невозможно было представить его себе в кепке, берете или какой-нибудь спортивной вязаной шапке!

— Я увидел репортаж по телевизору… Нашлась, слава богу, моя племянница — Марина Караваева. Она находится где-то здесь, у вас, это же хирургия, как я понимаю…

Эмма подумала, что этот человек уж точно не мог причинить девушке вред и тем более убить ее, о чем много говорили в последнее время, уже хотя бы потому, что он сам постучал в дверь ординаторской и заявил о своем визите. Больше того, он протянул Дворкину свой паспорт. Гриша покрутил его в руках, открыл на первой странице и посмотрел на фотографию, потом на оригинал.

— Ну и зачем вы показываете мне свой паспорт?

В это время дверь холла распахнулась, и вошла уже знакомая Дворкину парочка — девушка с парнем, которые представлялись близкими друзьями его проблемной пациентки.

— Здравствуйте еще раз, вы же помните меня, — запыхавшись, говорила девушка с редким именем Зоя. — Я — Зоя Гурвич… А это Вик… Мы привезли альбомы с фотографиями…

Зоя время от времени бросала недоверчивые взгляды на мужчину в сером пальто. Тот же держался с редким достоинством, хотя и чувствовалось, что и он сильно нервничает.

— Послушайте, давайте пройдем подальше, в комнату отдыха, чтобы не мешать спать нашим больным, — предложил Дворкин, понимая, что отделаться от такого количества посетителей, связанных одним и тем же делом, он уже не сможет. К тому же он не мог не понять чувства этих людей, которые столько времени искали близкого им человека и вот вдруг нашли. Кроме того, все они понимают, что, находясь в стенах обыкновенной больницы, которая представляет собой на самом деле настоящий проходной двор и куда человек, который решил ее убить, может зайти и завершить недоделанное, эта девушка рискует навсегда распрощаться с жизнью. Вот почему они здесь, в такой час.

Комната отдыха представляла собой застекленное, похожее на аквариум помещение, расположенное между столовой и перевязочным блоком, густо заставленное живыми зелеными растениями. В углу стояла новенькая плазма — дар одного из бывших пациентов.

Дворкин предложил посетителям присесть на кожаные диваны.

— Итак, ваша фамилия тоже Караваев. Игорь Караваев.

Зоя и Вик переглянулись. Вид у них был удивленный.

— Вы — Караваев? И кем же вы приходитесь нашей Марине? — возмутилась Зоя. — Вы — самозванец! Не верьте ему!

— Я родной брат отца Марины, Максима. Они с женой погибли много лет тому назад.

— Марина знает о вашем существовании? — спросил Вик.

— Думаю, что нет, — лицо Караваева исказила страдальческая гримаса. — Она не знает о моем существовании, но я собирался с ней познакомиться… У меня есть доказательства того, что я ее настоящий родной дядя. У меня сохранились документы, фотографии… И я готов это представить в любую минуту.

— Но что же мешало вам это сделать раньше? — Зоя не скрывала уже своего презрения к этому странному человеку. — Если вы знали о существовании Марины, то почему же позволили ей воспитываться в детском доме?

— Уж вам-то я точно не стану ничего рассказывать. Вы смотрите на меня, как на врага… Между тем как у меня есть довольно веские аргументы в пользу того, что я постоянно находился рядом с Мариной, я не оставлял ее… Вы просто ничего обо мне не знаете. И я хотел бы сейчас забрать ее домой. Я проинформирован о характере ее ранений, ее хотели убить, а это значит, что ее могут… Словом, она не может и дальше оставаться здесь. Я готов подписать любые документы, чтобы только поскорее увезти ее отсюда… А вы, Зоя, пожалуйста, не препятствуйте мне с вашим приятелем в этом…

— Откуда вы знаете меня? — удивилась Зоя.

— Я все про вас знаю. И если бы вы не позволяли себе разговаривать со мной в подобном тоне, мы могли бы подружиться… У нас много общего… Хотя бы Марина, ее судьба. Пожалуйста, будьте благоразумны и не мешайте мне забрать ее…

Дворкин наблюдал за происходящим, понимая, что все в конечном счете будет зависеть от него. И если он позволит этому господину забрать пациентку, которую, как выяснилось, на самом деле зовут Марина, то главврач только вздохнет с облегчением и уж никак не станет переживать. Для него избавление от амнезийной пациентки, да еще с «криминальными» ранениями, будет большим подарком. Иначе вся эта компания не оставит больницу в покое и будет настаивать на усилении охраны. И снова по коридорам будут слоняться следователи, полицейские. От них только грязь…

— Григорий Ефимович, — Зоя повернулась к Дворкину. — Мы готовы прямо сейчас доказать вам, что Марина воспитывалась с нами в детском доме. Вот, пожалуйста, пять фотоальбомов! От детства до настоящего времени!

— Нет-нет, не надо… Все же ясно уже… Я вам верю, Зоя.

И в эту самую минуту в стеклянную дверь аквариума постучали. В полумраке коридора можно было разглядеть человека. Высокого, примерно такого же роста, как и Игорь Караваев.

— Вы позволите? — донеслось до Эммы, которая стояла ближе всех к двери.

Она подошла и открыла дверь. Мужчину этого она прежде не видела. Но тоже на редкость интересный, солидный, прекрасно одетый. Правда, без шляпы. Сегодня, подумалось ей, просто нашествие какое-то богатых и красивых мужчин на больницу. Вот бы зацепить одного такого и — на всю жизнь… Ан нет, все они, она почему-то сразу это поняла, пришли к этой Марине.

— Извините, что я пришел так поздно… — Голос незнакомца звучал особенно громко и четко в образовавшейся тишине. Все присутствующие, казалось, затаили дыхание. И взгляды всех были устремлены на новенького.

— Только не говорите, что вы пришли по Маринину душу, — покачала головой не привыкшая сдерживать эмоции Зоя. — А вы ей кто? Сват, брат? Может, сынок?

— Значит, это здесь… — улыбнулся мужчина. Затем, обратившись к человеку в белом халате, решив, что он здесь все-таки самый главный, продолжил: — Мне позвонили… Человек по имени Вик…

И тут он безошибочно взглянул на Вика, который тоже, в свою очередь, не сводил с него глаз.

— Это я звонил вам, — сказал Вик.

— Значит, вы — друг моей дочери? Марины? Я бы хотел увидеть ее и, если это возможно, забрать…

И снова стало очень тихо. Дворкин всплеснул руками.

— Как это у вас все интересно получается! — наконец подал он голос. — Сначала приходят ее друзья и хотя увезти. Потом — родной дядя, который утверждает, что родной отец Марины погиб… И вдруг проходит некоторое время и появляется тот самый погибший отец… Может, вас, — он обратился к последнему посетителю, назвавшемуся отцом Марины, — еще зовут Максимом… как это… Караваевым?

— Ну, да… Я даже могу показать свой паспорт!

— Но вы не мой брат! — возразил Игорь Караваев. — У меня был только один брат Максим, и он, как я уже говорил, погиб… Вы просто какой-то самозванец!

— Да никакой я не самозванец…

— Так… Марину забираем мы, — заявила твердым голосом Зоя, которой надоело слушать весь этот бред. — Мы знаем Марину сто лет…

— Но пусть она сама выберет, с кем ей оставаться! — предложил Максим Караваев.

Он между тем достал свой паспорт и протянул Дворкину. Тот взглянул на него, полистал и вернул обратно владельцу.

— Послушайте, Игорь, дядя который, а может, это действительно ваш брат? Вы даже как будто бы похожи… Оба такие высокие… — Он немного истерично хохотнул. — Послушайте, уже ночь… Давайте оставим все эти разбирательства на утро! Вот придет главврач, вызовем следователя, и все решим!

— Нет! — в один голос ответили все четверо: Зоя, Вик, Игорь и Максим Караваевы.

— Могу я, в конце концов, взглянуть на Марину? — воскликнул мужчина, назвавшийся ее отцом. — Она исчезла так внезапно… Эти дурацкие законы! У меня не принимали заявление об исчезновении человека!!! Она жила у меня до того, как пропала, до того, как потеряла память… Поэтому, если она и узнает кого в первую очередь, так это меня! Своего отца! Пожалуйста, проведите меня к ней!

Все расступились, пропуская Дворкина, который, сделав знак Караваеву-отцу следовать за ним, быстро двинулся в конец коридора, где находилась палата Марины.

Все на цыпочках, сгорая от любопытства, поспешили за ними.

— Кто он такой? Какой еще отец? И почему вы все молчите? Он же самозванец! — тихо возмущался в спину Зои и Вика Игорь Караваев. — Господи, мне как будто бы снится дурной сон. Полный бред. Вот никогда не подумал бы, что все будет так сложно…

— Откуда вы знаете нас с Виком? — перешептывалась с ним Зоя. — Уж вас-то мы точно никогда не видели…

— Да я вам сам потом все объясню… Хотя… Уф… Ну ничего, сейчас, может быть, все и выяснится? Может, она сама так решила, найти своего отца, ну и нашла — однофамильца… Он же Максим Караваев, это факт… И моего брата тоже так звали…

Дворкин осторожно открыл дверь палаты, повернулся и приложил палец к губам, мол, тихо. И только Караваеву-отцу позволил подойти поближе к кровати, на которой спала девушка.

— Будить, конечно, нехорошо…

Она спала, отвернувшись лицом к стене. Теплое одеяло наполовину сползло, открыв часть спины, обтянутой застиранной тонкой сорочкой, и было во всем этом что-то такое трогательное и вызывающее щемящую жалость к несчастной девушке, что все, увидев ее, спящую, подумали об одном и том же: а стоит ли ее все-таки будить?

Но вероятно, помимо зрительного восприятия или звукового, существует между людьми нечто другое, невидимое и неслышимое, но ощущаемое живыми телами: девушка вдруг зашевелилась, тихо спросила: «Кто там?» Затем медленно, постанывая от ран, повернулась и, увидев целую делегацию посетителей, смущенно улыбнулась:

— Вы что, все ко мне? Или вы мне снитесь?

— Ты извини, девочка. — Дворкин, устало вздохнув, подошел ближе и склонился над ней. — Понимаешь, все эти люди услышали о тебе по телевизору… Они переживают, хотят поскорее тебя отсюда забрать. Это и понятно… Но тебе надо выбрать, с кем ты поедешь: со своими друзьями ли Зоей и Виком…

Зоя улыбнулась, но, не получив ответной улыбки, сразу погрустнела и отошла, стараясь не расплакаться. Вик, ее верный спутник, спрятался за ней, крепко взяв ее за руку.

— …С дядей ли Игорем… Он тоже, оказывается, переживал за тебя… Но я не уверен, что ты его когда-либо видела. Разве что он напомнит тебе твоего отца…

Марина села, закутавшись в одеяло. По ее лицу видно было, что она никого не узнает и что ей страшно неловко за то, что все они пришли по ее душу, а она не может ответить им ни своей признательностью, ни любовью.

— Вы — дядя? Вот здорово!

Игорь Караваев подошел к ней, склонился, взял ее за руку и крепко сжал.

— Ты должна поехать со мной, слышишь? Только со мной. А потом, когда к тебе вернется память, сама разберешься во всем и решишь, как тебе поступить… Но у меня большая квартира, я обеспечу тебя хорошей сиделкой и всем необходимым… Соглашайся. От этого сейчас зависит, может быть, вся твоя жизнь.

— Не знаю… Ну, хорошо…

— Марина! А как же я? Мы с Виком?! Господи, ну как же заставить тебя вспомнить нас?!

И тут она, вспомнив про существование альбомов, принялась доставать их один за другим из пакета.

Пока Марина с заинтересованным видом листала альбомы, все следили за выражением ее лица; Дворкин между тем продолжал свою речь:

— Марина, здесь присутствует и ваш… отец.

И вот тут Марина резко подняла голову. Перед ней стоял Максим Караваев. От волнения он был сам не свой и явно не знал, что вообще говорить. Тем более что только что его чуть ли не уличили в том, что никакой он не отец. Мужчина, называвшийся ее родным дядей, чувствовал себя намного увереннее, чем он.

— Вы мой папа? Ну, конечно… Наверное, — она отложила в сторону потрепанные альбомы, — наверное, я должна пойти с вами… Если я на самом деле ваша дочь…

— Вот елки-палки, — вдруг нахмурился Караваев-отец. — Вам всем покажется это ужасным, неправильным… Но у меня самолет… Я должен срочно улетать в Питер. У меня важнейшие переговоры. Даже не знаю, что и делать… Словом, я не могу отменить переговоры, потому что от них зависит очень многое… А еще у меня пропала жена… Короче, я попал в очень неприятное положение. Я вернусь послезавтра и тогда смогу тебя забрать, Марина. Но ты не можешь до этого времени оставаться здесь… Может, тебе правда поехать с дядей?

Марина смотрела на него широко распахнутыми глазами и качала головой.

— Может, я сошла с ума? Но если этот человек, Игорь, как вы говорите, мой дядя, то тогда ты, мой папа, должен быть его родным братом… Вы что же это, не знакомы?

Никто не заметил, как Вик ущипнул Зою за руку.

— Я же говорю, поехали с нами, Марина… — снова подала голос Зоя.

— Значит, так, господа, — Дворкин повысил голос, чтобы он прозвучал как можно тверже. — Вы все утверждаете, что эта девушка — Марина Максимовна Караваева, так?

— Так…

— Да…

— Конечно!

— Это неоспоримый факт. Здесь есть два ее родственника, и их отношения между собой меня сейчас мало интересуют. Один, это ее отец, сейчас улетает в Питер, так? Так. Другой, ее родной дядя, заметьте, я просматривал его паспорт — готов забрать ее прямо сейчас… Друзья друзьями, вы уж извините, Зоя, и вы, как вас…

— Вик!

— Вот именно. Полагаю, что Марине безопаснее будет все-таки с родным дядей, тем более что отец не может ее сейчас забрать. А я завтра же дозвонюсь до следователя и все объясню. Если он сочтет нужным, то будет копаться в ваших родственных отношениях. А для меня важным является то, что он ее дядя…

— Но он самозванец, мы знаем Марину всю жизнь и ни разу не слышали о его существовании!!! — воскликнула Зоя. — А что, если это он и хотел ее убить?!

— Вы можете прямо сейчас включить телефон, и, если у вас есть Интернет в телефоне, наберите мое имя, и вы узнаете, кто я! Я не убийца! Я известный в городе человек…

Марина, чтобы обратить на себя внимание, постучала по альбомам.

— Пожалуйста, мне не очень хорошо… Давайте уже отправим меня с дядей домой. Вы все обменяйтесь телефонами, адресами… И приезжайте ко мне, а я обещаю, что постепенно вспомню всех вас…

Эмма, все это время стоявшая в стороне, почему-то была раздосадована тем, что Дворкин допустил такой бардак в хирургическом отделении. Такого шума и количества людей глубокой ночью эта больница еще наверняка не знала. А как затоптали полы в палате?! Повсюду одна грязь!!! Санитарка будет в шоке!

Кроме этого, она уже и не знала, правильно ли Дворкин делает, что отправляет пациентку домой. Как бы домой…

Однако Зою не надо было дважды просить найти в Сети личность Игоря Караваева. Не прошло и пяти минут, как она нашла его… Показала Вику. Пожала плечами.

— Ладно. Поверим, что все-таки это не вы собирались ее убить. Но мне бесконечно жаль, что ты, Марина, так и не вспомнила нас с Виком. Будем надеяться, что все вскоре встанет на свои места и твой дядя объяснит тебе, почему так долго не объявлялся.

— У меня была на это причина! — воскликнул Игорь Караваев. — Но, повторюсь, я сам ей потом все объясню. Без посторонних.

— Мы не посторонние, — нахмурилась расстроенная вконец Зоя.

— Так я собираюсь? — Марина освободилась из одеяла и попыталась встать. — Где моя одежда? В чем я поеду?

Зоя с убитым видом принялась доставать из пакета белье, джинсы, свитер, шарф.

— Вот, дорогая, давай одевайся. А вы уж выйдите из палаты… Вам здесь не цирк!

Все вышли, оставив их вдвоем. Эмма не сводила взгляда с Дворкина. Вид у него был все равно растерянный. Вероятно, решение отпустить пациентку с сомнительным родственником далось ему нелегко.

Между тем Максим потребовал от Игоря, чтобы тот продиктовал ему свой адрес и номер телефона. Вик, слушая, тоже вбил его в свой телефон.

Эмма, спохватившись, тоже на всякий случай записала его. Ну и в историю они влипли!

— Послушайте, господин Караваев. — Дворкин подошел к Максиму совсем близко. — Вы утверждаете, что вот этот господин, Игорь Караваев, — не ваш родной брат?

— Думаю, что произошло недоразумение… несколько месяцев тому назад, — сказал Максим Караваев, — Марина пришла ко мне и сказала, что она — моя дочь. Показала свой паспорт.

— А у вас на самом деле должна была быть дочь?

— Не то что должна, она у меня есть! Послушайте, я не намерен сейчас никому и ничего объяснять… У меня самолет… Мой телефон у вас есть…

И тут он внимательно посмотрел на Вика.

— А откуда у вас мой телефон? Ведь это же вы позвонили мне и сказали, где Марина.

— Ваш телефон она мне и дала, — пожал плечами Вик.

— Ну, вот, видите! А я что говорил! Ладно, все, я поехал… потом как-нибудь поговорим. А я вернусь и сразу же приеду к вам, Игорь…

— Настоящий дурдом, а не хирургия, — развел руками Дворкин. — Пойдемте, Эмма, я должен надлежащим образом оформить выписку…

— И, пожалуйста, напишите, что нужно, какие лекарства для Марины, — попросил его Игорь Караваев. — Что касается перевязок, то у меня есть одна хорошая медицинская сестра, которая будет ухаживать за больной… Но вот препараты, имеющие отношение к ее психическому состоянию, я имею в виду ее память…

— Эти рецепты вам сможет дать только лечащий ее врач-психиатр. Я поговорю с ним утром, и мы перезвоним вам…

Игорь Караваев быстрым шагом поспешил за Дворкиным, и Эмма увидела, как Игорь вкладывает в руку врача деньги.

— Я вчера утром суп сварила, куриный, хочешь, я тебе его подогрею?

Зоя достала из холодильника кастрюлю, отлила в тарелку и поставила в микроволновку. Вик курил, глядя в окно. За окном бушевала непогода, ветер трепал верхушки садовых деревьев. На дорожку, ведущую от ворот к дому, сыпалась мелкая белая снежная крупа, которая, впитываясь в серую мокрую грязную кашу, сразу же чернела, таяла. Небо было серым, холодным, зимним.

— Какая-то безумная ночка была, — сказал Вик. — Ты чего-нибудь поняла? Кто такой Игорь, например?

— Нет, не поняла. Впервые услышала это имя. Уверена, что и Марина тоже с ним не знакома. И даже, когда к ней вернется память, она не вспомнит его, потому что его в ее жизни просто не было.

— Нет, с этим Максимом Караваевым все понятно, Марина сама захотела всего этого… Ты знаешь, никакие наши уговоры не помогали.

— Да нам всем в общем-то казалась эта игра вполне безобидной. Тем более она же не дурочка, понимала, что рано или поздно все это закончится.

— Но, согласись, она повела себя странно.

— Люди время от времени ведут себя так, как им того хочется.

— Живут в вымышленном мире… Но я никогда бы не подумал, что это про нашу Марину. Она же — сама реальность. Она, как танк, шла по жизни, сама сворачивала горы и всего добивалась сама.

— Что верно, то верно. Тебе гренки поджарить?

— Давай. Они у тебя такие вкусные получаются.

— Этот запах с детства… Помнишь, как мы, когда помогали в интернате на кухне, доставали из холодильника масло и поджаривали хлеб?

— Как не помнить… Запах был такой, что… А, да что там говорить! Это был самый вкусный хлеб на свете.

— Хорошо, сейчас приготовлю. А что касается Марины, то я соглашусь с тобой. Она, пожалуй, всегда была сильнее всех нас. И терпеливее. Я не знаю, что стало бы со мной, если бы я не встретила Семена. Куда бы меня взяли с моим филологическим образованием? В школу? Ну, устроилась бы я учительницей русского языка и литературы, и что? Где бы я жила? Квартиру бы точно не смогла снять. Ютилась бы в комнатке в общежитии или снимала угол у какой-нибудь старушки.

— Да уж, тебе с Семеном просто повезло.

— Как ты думаешь, она искренне радовалась тогда за меня или завидовала мне, как и все вокруг?

— Да кто ж заглянет в чужую душу? Не знаю, но хочется думать, что она любит тебя, а потому радовалась твоему замужеству. Но этот Игорь… Послушай, он просто околдовал нас сегодня… Сам не пойму, почему не воспрепятствовал тому, чтобы она поехала к нему… А она тебе что сказала, когда ты помогала ей одеваться? Вы же в палате были одни.

— Она плакала, говорила, что и сама понимает, как рискует, находясь в больнице. И больше всего ее интересовал вопрос не кто такой Игорь Караваев, поскольку она не помнила не только его, но и всех нас… Ее занимал один вопрос: кто и за что ее хотел убить? Ведь ее почти убили. И это чудо, что нож не задел важные артерии, сердце…

— Значит, нож всадил не профессионал.

— Но человек, который хотел ее убить. Значит, либо он боялся ее, может, она знала о нем что-нибудь такое, что могло бы навредить ему… Либо за что-то отомстил.

— Или ее с кем-то перепутали. Не могу поверить, чтобы наша Марина кому-то так крепко насолила, перешла дорогу. Не такой она человек.

Масло на сковородке зашипело, и Зоя принялась укладывать ломтики хлеба. Вскоре по кухне поплыл аромат горячего масла и поджаренных гренок.

— Сейчас соберу еще вещи, чтобы ей было во что переодеться. И поедем к этому Игорю. По дороге надо будет купить все необходимое. Мыло, шампунь, крем… Я уже составила список. Господи, бедняжка, надо же — потеряла память! Да если бы она вспомнила нас, сейчас бы уже была с нами, здесь, и за ней бы ухаживали лучшие медсестры, а наблюдал бы ее мой любимый доктор Василий Петрович. Да я бы поселила здесь его, чтобы только он лечил ее… И психиатра бы лучшего нашли, привезли сюда. Я бы сама варила ей супы, давила бы соки… Уф, как-то все странно получилось.

— Я чувствую свою вину за то, что мы ее вот так запросто отпустили… — сказал Вик. От горячего супа он раскраснелся. — А Дворкин этот, хорош гусь, а?

— Жаль, что я не успела сунуть ему деньги. А этот Игорь, думаю, сунул…

— Да конечно, я сам видел!

— Но если предположить, что этот Игорь на самом деле является ее родным дядей, то его поведение вполне естественно.

— А если он — убийца, то тем более естественно…

— Нет, мы же вместе читали про него… Он — владелец крупной компании, он же не идиот, чтобы представиться всем нам, а потом взять ее и убить.

— Зоя, а ты чего не ешь?

— Не знаю… Аппетита нет. Знаешь, что я придумала? Мы купим по дороге курицу, и я постараюсь уговорить этого Игоря оставить меня с Мариной, приготовлю ей поесть… Может, она вспомнит меня, а? Знаешь, она любит безе… Я испеку ей безе, может, тогда она меня вспомнит?

— Я много думал о том, как ей вернуть память. И не придумал ничего лучшего, чем отвезти ее в интернат, где она жила долгие годы… Может, увидит родные стены, преподавателей, воспитателей, а?

— Я тоже об этом думала. Но сначала ей нужно немного поправиться, надо дождаться, чтобы ее раны хотя бы немного зажили.

— А я считаю, что не надо этого ждать, надо отвезти ее туда, и, когда она все вспомнит, ей, вот увидишь, будет легче, и она быстрее поправится.

— Может, ты и прав.

— Я даже предлагаю взять с собой этого… Максима. Он вроде бы мужик ничего, во всяком случае, когда Марина жила с ним, то выглядела вполне счастливой. Думаю, чем больше ее будет окружать близких людей, тем быстрее она все вспомнит.

— Хорошо. Подождем до завтра, до его возвращения, потом позвоним ему и предложим поехать с нами. Уверена, что он согласится.

— Спасибо за завтрак… Или обед. Я наелся на целую неделю.

— На здоровье, Вик. Давай поехали уже… Я не успокоюсь, пока ее не увижу…

На подписание договора ушло три часа. Максима пригласили пообедать в ресторан, чтобы отметить это событие, но он, сославшись на болезнь жены, сказал, что ему хотелось бы поскорее вернуться домой, ближайшим рейсом. Петербургские партнеры вручили ему сумку с питерским шоколадом «Летний сад», «Арлекин и Дама», «Вечерний Петербург», в отдельный пакет положили корюшку и, пожелав его приболевшей жене скорейшего выздоровления, посадили на самолет.

«Знали бы, что моя жена исчезла, елки-палки», — думал, глядя в иллюминатор, Максим, с тревогой вспоминая события последних дней. Покушение на Марину, исчезновение Веры. Что такое нависло над его семьей?

О том, что произошло в больнице, он думал больше всего. Он едва сдержался, чтобы не рассказать этому Дворкину всю правду о Марине. Ведь как-то так получилось, что в то, что этот Игорь Караваев ее дядя, поверили все сразу и безоговорочно. А вот то, что он, Максим, ее отец, — никто, по сути, и не поверил. Да еще эта командировка! Может, ее друзья подумали, будто он просто сбежал?

Вик. Откуда ему известен его телефон? Она же сама ему и сказала. И правильно сделала, между прочим. Это лишний раз указывает на то, что она не скрывала от своих друзей того, что проживает у своего отца. И они поверили ей. Вот только зачем она выдавала себя за его дочь? Какой в этом смысл? Чем больше он задумывался об этом, тем непонятнее становился мотив. Выгода? Но какая? Ну не убить же она его собиралась, чтобы завладеть наследством? Марина — не такая. А с другой стороны, что он о ней знает? Точнее, знал? Это сейчас он знает, что она воспитанница детского дома, что много хлебнула в жизни. Что ее настоящие родители погибли, когда она была совсем маленькая. Между прочим, это подтвердил и Игорь. Но тогда, как правильно заметила Зоя, где же он был все эти двадцать с лишним лет, пока она воспитывалась в детском доме? В интернате?

А сама Зоя. Он тоже навел о ней справки. Она действительно является вдовой бизнесмена Гурвича. И очень богата. Скорее всего, она помогала и опекала Марину. И Вик из их компании… На самом деле жаль, что Дворкин не отпустил Марину с ними…

А Вера? Ее телефон по-прежнему молчал.

Из аэропорта домой он мчался на такси. Было восемь часов вечера. Он молил Бога о том, чтобы, когда он приедет, окна его квартиры светились. Это будет означать, что Вера дома. Что она жива, во всяком случае.

Но все окна были темные. Если Вера была дома, то включала всю «иллюминацию», как любила говорить она.

Куда она делась? Может, уехала куда? Но у нее никого из родных вроде бы нет. Может, какие-то тетки в деревне…

Головко, он знал, обзвонил все больницы и морги — женщины, которая по описанию походила бы на Веру, к ним не поступало.

Он поднялся домой, распаковал подарки: корюшку, от которой пахло свежим огурцом, убрал в холодильник, нарядные коробки с шоколадом — в буфет.

Шоколад для жены. Для Веры.

Вера.

Он познакомился с ней случайно, в парке. Она сидела на лавочке и держала в руках сигарету. Когда он проходил мимо, она попросила его зажигалку.

Тоненькая, стройная Вера во всем бело-розовом, нежном, с вечной, никогда не выходящей из моды и такой женственной прической «бабетта», выглядела очень изысканно. У нее даже туфельки были нежного розового цвета, с тоненькими каблучками. Он подсел к ней и тоже закурил. Разговорились. Она сказала, что поссорилась с начальницей и уволилась. Он даже не спросил, где она работала. Что поделать, но его это действительно совершенно не интересовало. Ему нравились ее длинные белые ноги, длинная нежная шея, длинные густые волосы… Она была очаровательна.

Чтобы как-то утешить девушку, он купил ей мороженое. Потом они вдвоем отправились гулять по набережной. Ужинали на свежем воздухе, в ресторанчике. Потом Максим проводил ее до дома, она снимала квартиру на улице Пушкина. К себе она его не позвала и телефон тоже не дала. Однако это не помешало ему прийти по этому же адресу на следующий день. Он разыскал ее, и они снова отправились гулять…

Через месяц он пригласил ее переехать к нему. Они попробовали жить вместе, через два месяца поженились. Оказалось, что она неплохая хозяйка, хорошо готовит, содержит квартиру в чистоте. Не скандальная, спокойная, можно даже сказать, кроткая Верочка показалась ему тогда идеальной женой. Лишних вопросов не задавала, ни в чем не упрекала. Даже когда он приходил домой под утро. Однако его многочисленные задержки на работе всегда имели исключительно производственный характер, и если он приходил домой утром, то, значит, был либо в ресторане, принимая участие в чьем-нибудь юбилее, где собирались без жен, либо был вообще в другом городе, возможно, по той же причине. То есть, будучи женатым человеком, Максим не переставал чувствовать себя одновременно и свободным. Любовниц у него не было, и это при том, что прежде он никогда не отказывал себе в подобных мужских радостях. В этом браке ему вполне хватало Верочки.

Как она жила до встречи с ним, он и не знал. Думал, что обыкновенно, как и другие девушки. Ясно было, что ей не хватает образования, что нет никаких особенных профессиональных навыков. Поэтому она и работала сначала продавцом-консультантом в парфюмерном магазине, потом — в чулочном отделе универмага.

Максиму хватало того, что она была хороша собой, у нее имелся вкус, она хорошо одевалась и всегда выглядела не по-домашнему нарядно.

Но главное — она его любила. Нежно и преданно.

И вот теперь она пропала. А он и не знал даже, как связаться с ее друзьями, подружками.

Одно успокаивало — она жива и здорова. Иначе Головко бы непременно ее нашел.

Без Веры в квартире было пусто и как-то неуютно. А еще тихо. Обычно в доме всегда звучала музыка, она очень любила современные шлягеры, а из фильмов предпочитала комедии. Когда она хохотала, смотря телевизор, он думал о том, что ему крупно повезло с женой, что она не зануда и не скандалистка, как жены многих его друзей и знакомых, что она очень позитивна, весела и что рядом с ней он, вернувшись с работы, зачастую быстро успокаивается после тяжелого дня.

А еще он был ей очень благодарен за то, что она с такой легкостью приняла Марину. Конечно, первое время пыталась поймать его взгляд, мол, Максим, и как теперь все будет? Чувствовалось, что она переживала. Но потом как-то быстро успокоилась, когда поняла, что появление в их доме дочери Максима не внесло особых изменений. Да и Марина вела себя на редкость тактично и ненавязчиво…

Сейчас, когда он точно знал, что Марина — не его дочь, ему хотелось бы узнать, как повела бы себя, узнай и она об этом, Вера. Скорее всего, скрыла бы свои чувства и держала бы себя так, как хотелось бы Максиму. Чтобы только угодить ему. Чтобы ничего не разрушить, не разочаровать его. Хотя в этой ситуации он хотел бы, чтобы она повела себя естественно, чтобы возмутилась…

Ах… Что теперь говорить, когда он сам запутался в своих чувствах к этой девушке, к этой Марине. Особенно в данный момент, когда ее постигло такое несчастье и она чуть не погибла. Он потом с ней разберется, когда она все вспомнит, а пока что пусть все продолжают думать, будто он ее отец. Что касается Игоря, то он произвел на него очень хорошее впечатление, и в самом ближайшем будущем, может быть даже уже сегодня, он сам поедет к нему и во всем признается. Расскажет, как Марина пришла к нему, как сказала, что она — его дочь… Пусть Игорь, ее дядя, не думает, что Максим самозванец или мошенник…

Он курил, запивая сигарету кофе, когда ему позвонил Головко.

— Надо встретиться… — сухо, на вздохе, сказал Сава.

— Мне подъехать или…

— Я сам к тебе приеду.

Последний раз они разговаривали, когда Максим приходил в себя после звонка Вика, сообщившего ему, что Марина жива и находится в больнице. Сава позвонил чуть позже, он тоже видел репортаж. Максим сказал ему, что в курсе и что сейчас же едет в больницу. Потом поговорили о Вере, Савелий спросил, не вспомнил ли он имена или фамилии подруг Веры, может, сохранились какие-нибудь записи в ее записных книжках, открытках… Максим сказал, что, к сожалению, ничего не нашел. Сава пообещал ему разыскать родственников Веры.

— Сава, у тебя есть информация о Вере?

— Сейчас приеду и поговорим…

Максим, предполагая, что Сава нашел родных жены, стал с нетерпением его поджидать. Подумал, что сильно задолжал ему, все-таки розыск и добывание информации — это его работа, хлеб, а потому ему надо платить, как и за любую другую работу, несмотря на то что они друзья. А потому приготовил ему, помимо конверта с деньгами, еще и бутылку дорогого виски. Потом, подумав еще немного и решив, что ему самому сейчас не до еды, достал и положил на видном месте пакет с корюшкой. Чтобы не забыть вручить рыбу другу.

Но открыв дверь и увидев лицо Савы, он почувствовал, как по спине зазмеился холодок.

— Проходи.

Головко, стараясь не смотреть Максиму в глаза, разулся и прошел в комнату. Сел за стол. Не в мягкое и уютное кресло, а именно за стол, как если бы собирался говорить о чем-то долго и серьезно. Так, во всяком случае, почувствовал Максим.

— Макс… Даже и не знаю, как сказать… Словом, у меня для тебя нехорошие известия.

— Сава, да не тяни ты уже!

— Короче… За городом, в сугробе, неподалеку от железнодорожной станции Анисовая обнаружен труп молодой женщины, в ее сумочке — документы на имя Веры Ивановны Караваевой. Она убита ножом, точным ударом в сердце.

— Постой… — он не хотел верить в услышанное. — Но это же только документы… Может, однофамилица…

— Тебе придется поехать, опознать.

— А ты, ты ее не видел?

— Нет. Я сразу позвонил тебе, Макс.

— Сава… Этого не может быть. Сначала Марина, теперь вот… Вера…

— Собирайся, Макс, поедем.

В коридорах морга он почувствовал дурноту. Ему даже пришлось ухватиться за локоть Савы, чтобы не упасть. Что вообще такое происходит? Кто и за что пытается разрушить его семью, жизнь? Ведь все его окружение знало, что у него появилась дочь. Он с нескрываемым удовольствием знакомил своих знакомых и друзей, которые приходили к нему домой, с Мариной. В его квартире жили две прелестные молодые женщины — дочь и жена. Убив их, кто-то намеревался причинить боль ему самому, Максу Караваеву! Но за что? Не может быть, чтобы это было связано с его профессиональной деятельностью. Да, безусловно, он сильно поднялся за последние годы, но дорогу-то он точно никому не переходил. И нет ни одного человека, который, к примеру, разорился бы. Или чтобы он уволил кого-то, после чего этот человек, предположим, потерял больную прежде жену или ребенка… Все эти мысли были навеяны всеми теми душещипательными историями, которые носятся в воздухе или впитываются с экранов телевизоров. Но как любой нормальный человек, Максим был склонен думать, что весь этот информационный мусор, эти истории могут коснуться кого угодно, но только не его. Два убийства, подумать только! Это кому же он причинил столько боли, чтобы только смерть двух его близких людей могла эту боль для кого-то уравнять?

Откинули простыню, и Макс содрогнулся от увиденного. Белое мертвое тело его жены с потемневшей страшной раной в области груди. Черты лица исказились, изменились, стали тоньше, она, Вера, стала словно чужой, поскольку уже не принадлежала ни ему, ни кому бы то ни было на этой земле, она ушла из мира живых, ее взяли в другой, не известный никому, но явно существующий мир.

Длинные волосы ее тоже как будто бы почернели, хотя, возможно, они сначала были в талой или дождевой воде, в грязи… Ведь ее нашли в сугробе.

Странное дело. Сейчас, когда он уже не сомневался в том, что его жена мертва и что это именно ее тело он видит перед собой, все как-то встало на свои места. И даже голова перестала кружиться. Множество вопросов, которыми он задавался последние два дня, пока не видел ее, исчезли, отпали сами собой, и теперь он уже не ревновал ее к предполагаемым любовникам. Хотя что еще он мог предположить, когда Вера не пришла ночевать? Меньше всего он думал, что ее убили.

Никто не знал, что все его мысли относительно исчезновения Веры были связаны исключительно с ее возможной (невозможной!) изменой. И уж он точно не мог предположить, что она отправилась куда-то там к своим родственникам. Уж тогда она точно позвонила бы ему.

— Это ваша жена? — услышал он и кивнул утвердительно.

После оформления опознания ему объяснили, что тело Веры будет еще некоторое время находиться в морге и его отдадут ему после проведения экспертизы.

Сава вывел его на свежий воздух.

— Прими мои соболезнования, друг, — сказал он, похлопывая его по плечу. — Поедем, я отвезу тебя домой.

— Нет-нет, мне надо к Марине. Она находится сейчас у своего родного дяди.

— В смысле? У какого еще дяди?

— Садись в машину, Сава, по дороге я тебе все объясню…

Бармен Гомер (никто не помнил уже давно его настоящего имени) наблюдал за тем, как напивается Андрей Маслов, его постоянный клиент, всем известная личность, профессиональный альфонс, и ни слова не сказал, чтобы его остановить.

Маслов этот был так пьян, что забывал, что он уже по третьему кругу все оплатил и даже три раза дал Гомеру чаевые.

— Гомер, — еле ворочал языком Маслов, кружась на высоком стуле прямо напротив бармена, и от того его голова кружилась еще быстрее, он едва держался на весу. — Гомер, ты вот красивый парень, не хуже, чем я. Чего здесь забыл, а? С утра до утра протираешь стаканы, моешь и снова протираешь… Живешь на чаевые, думаю, во всем себе отказываешь… А ведь ты бы мог с такой внешностью и таким торсом жить, ни в чем не нуждаясь. Ну что ты так на меня смотришь? Презираешь? Дурак ты, Гомер. В этой жизни каждый выбирает свой путь. Вот я, например, его даже и не выбирал. Это он меня выбрал. В лице одной женщины, очень красивой женщины. И это она мне сказала, как нужно жить. Я любил ее, знаешь? А… Ты не знаешь, Гомер, что такое — любить женщину. Это когда смотришь на нее и чувствуешь, что сердце твое вот-вот остановится… У нее были такие глаза… Черные. Ресницы длинные. Волосы тоже темные, блестящие. Она была породистая, сука… Мне иногда казалось, что она сделана не из плоти, а из какого-то другого, космического материала. Ты, конечно, не понимаешь, что я имею в виду… Это когда входишь в нее, а тебя словно током ударяет… И ты понимаешь, что это и есть настоящее счастье. Но за это счастье, как и за любое другое, надо платить. А ее цена была слишком высока. У меня не было таких денег. Я не мог купить ей духи, какие она желала и к каким привыкла, я вообще ничего не мог для нее сделать. И знаешь, что она мне однажды сказала? Андрюша, говорит, все в этой жизни, ну, или почти все, решают деньги. За деньги можно купить даже любовь. Ведь деньги — это то, чего ты стоишь… То есть цена заработанного тобой, причем неважно, головой или другим местом…

Андрей громко икнул, а потом наигранно засмущался, вроде как ему стыдно стало за свое поведение, но после и вовсе расхохотался. Громко, развязно, отвратительно, брызгая слюной.

— Она была стерва, та, о которой я тебе рассказываю. Она была сука, если хочешь знать. Но она казалась мне какой-то немыслимой драгоценностью, которую я не мог себе позволить. Ну и что, друг, думаешь, я сделал? Правильно! — И он ткнул указательным пальцем в Гомера. — Я заработал деньги. Не спрашивай, как мне это удалось. Но признаюсь честно, поначалу мне показалось это отвратительным… Пришел к одной, которая сохла по мне, сказал, что, если она хочет, чтобы я был с ней, пусть платит… Вот прямо так и сказал, открытым текстом. Конечно, я был пьян. Иначе бы не осмелился. Ведь это было в самом начале. А она, ну прямо мамочка, тю-тю-тю, воробышек, что же ты раньше не сказал, что тебе денежки, мой мальчик, нужны?! Да я тебе все сделаю, ты только люби меня… Но она была баба с придурью, скажу я тебе…

Гомер, если бы мог, заткнул уши, чтобы только не слышать излияний этого грязного жиголо, но он слишком дорожил своим местом, где у него была возможность подворовывать, и это плюс к щедрым чаевым. А потому он продолжал молча подливать ему виски, в перерывах протирая стаканы.

Мысленно Гомер был давно уже дома, вместе со своей беременной женой, которая не ложилась спать, не дождавшись его. Он представлял себе, как подарит ей купленные сегодня утром сережки с рубинами, как она обрадуется, поцелует его, даст себя обнять, как они вместе потом поужинают (или позавтракают, в зависимости от того, когда он вернется домой), а потом будут строить планы, мечтать, а потом заснут, сладко обнявшись…

— …а она думала, что я такой дурак, и буду молчать? Нет, ты не подумай, я сначала разговаривал с ней ласково, да что там — я обслужил ее по первому классу! Не могу сказать, что она просила меня об этом, но работу-то я свою выполнил… Эй, да ты не слушаешь меня совсем, брат!

— Я слушаю, слушаю… — Гомер, глядя ему в глаза, вдруг взял и мысленно оторвал ему голову. И из образовавшегося отверстия, как из черно-красной трубы, хлынула кровь и залила всю барную стойку…

— Ты думаешь, что у нее нет денег?! Ты что, действительно так думаешь? Да она врет, гадина! У нее все есть, она из золота кушает в последнее время. И все об этом знают, да только молчат. А я почему должен молчать, если она сука?! Ей что, трудно было поделиться с лучшим другом? Я ей объяснил, что мне очень, ну просто очень нужны деньги, чтобы заплатить за квартиру, и знаешь, что она сделала? Она расхохоталась мне в лицо и сказала, что не верит мне, что у меня нет своей квартиры и вообще никогда не будет. Да что там, я попытался объяснить ей, как человеку, что у каждого должен быть свой дом. Чтобы там был свой запах, понимаешь, друг? Чтобы была своя ванна, своя постель… Чтобы после этих старых и толстых шлюх, которые возомнили себя… А, ладно… Короче, мне нужны были деньги, она не дала, потом ударила меня… А я — ее. Заслужила!..

Он вдруг замолчал и начал молча сползать со стула на пол. Гомер едва успел обежать стойку, чтобы в последнее мгновение подхватить его и уложить на диван.

В баре уже никого не было. Можно было уже закрываться. Вот только посадить в такси этого Андрюшу, мать его.

Гомер оглянулся. Он в баре был один. Наблюдая за Масловым целый вечер, он знал, что у того много денег. Очень много денег. Что они рассованы по карманам, и сам Маслов вряд ли знает, сколько у него этих пятитысячных и тысячных купюр.

Но нет, Гомер не станет залезать ему в карманы. Он не такой. Но это может сделать кто-то другой, кого Маслов встретит на пути домой, а в его памяти останется лишь один Гомер. И если его ограбят на улице или в такси, то во всем могут обвинить ни в чем не повинного бармена. Нет, так дело не пойдет. Гомер уже ученый, он попадал в подобные переплеты.

Он решил оставить Маслова в баре. Уложить где-нибудь на диванчике и предупредить сторожа, чтобы тот проследил за ним. Чтобы эта пьянь, проснувшись, не натворила чего, не разбила, не обмочила…

Гомер подхватил обмякшее тело Маслова под мышки и отволок в угол, подальше от главного входа. Уложил на кожаный диванчик. Принес плед, подушку, устроил «гостя» и только после этого позвонил сторожу, Ивану Михайловичу, который в это время уже был на своем посту, сидел в маленькой конторке возле гардероба и смотрел телевизор.

— Михалыч, зайди, я тебе тут кое-что покажу…

Иван Михайлович, крепенький старичок с военной выправкой и добрыми голубыми глазами, выслушал Гомера, все понял и кивнул:

— Все, не изволь беспокоиться, Гомерчик. Все сделаю в лучшем виде. Могу утром даже чаем его напоить…

— Михалыч, я его здесь оставил, потому что у него карманы, полные денег. Не хочу, чтобы его обчистили по дороге, а он все свалил на меня…

— Да понятно! Но сколько денег-то? А то потом на меня, не дай бог, кто подумает… А мне проблемы тоже ни к чему.

На нем был толстый вязаный жилет, надетый поверх синей клетчатой рубашки. Такой домашний, уютный, Михалыч ну никак не вязался с обстановкой современного бара, сверкающей зеркальной витриной, драгоценными бутылками, коврами и картинами.

Он стоял, глядя на спящего Маслова, и рассуждал:

— А что, если мы сейчас с тобой возьмем и пересчитаем его деньги? Чтобы этот, если встанет и начнет нам предъявлять чего, не смог нас уличить в краже! А мы раз и скажем ему, сколько у него денег при себе было.

— Михалыч, родной, но тогда он спросит нас, откуда нам известно, сколько у него было денег, и получится, что мы с тобой рылись в его карманах…

— Да уж, тут ты прав.

— Нет уж, не станем мы ничего пересчитывать. Я доверяю тебе, как себе.

— А может, разбудить его, растормошить, умыть холодной водой, да и домой отправить? От греха подальше?

Михалыч подошел поближе и заглянул в лицо Маслову. Тот крепко спал, похрапывая и распространяя вокруг себя запах виски.

— Да его уже кто-то, видать, побил. Смотри, на рукаве кровь… Да и на руке тоже… Может, подрался с кем?

— Нет, он не из таких. Он слишком любит и бережет себя. Для женщин, которые платят ему за то, что он их… ну, того, понимаешь…

— Да ты что? Проститут, что ли?

— Вроде того.

— Ну и ладно. Пусть спит. Это его дело. А ты иди, Гомерчик, домой, тебя жена уже, наверное, заждалась. Я, между прочим, видел ее, когда она заходила сюда пару дней тому назад…

— Да, она приходила, приносила мне пирожки. Дома-то ей одной скучно, напекла пирожков, решила мне принести, а заодно и прогуляться.

— Вот-вот, я ее и рассмотрел хорошенько. Да она у тебя просто красавица. Ладно, что-то я тут разболтался… Ты иди, а я за ним присмотрю, за этим красавцем… Ну надо же — продает себя, как девка!!!

Посмотрев репортаж о потерявшей память девушке Мэри, который он сам и организовал с помощью своих друзей с телевидения, он подумал, что, возможно, ее увидели друзья и родственники и, быть может, уже едут в больницу. Но почему-то эти мысли не приносили ему особой радости. Он понимал, что еще немного, и она окажется в окружении близких людей, которые со временем и помогут ей восстановить память. Но вот Тихого она, скорее всего, забудет. Может, конечно, когда окончательно восстановится, когда будет здорова, то вспомнит не без смеха визит какого-то ненормального, который приехал, чтобы признаться в том, что это он совершил на нее наезд. Наверняка будет хохотать над его «тихой» фамилией. Хорошо, если в душе она все-таки оценит его поступок. Ведь далеко не каждый, оказавшийся в подобной ситуации, будет разыскивать свою потенциальную жертву.

Но что с того? Со временем она, безусловно, забудет его. Больше того, ее память и в этом случае сослужит ей хорошую службу: она постепенно вытравит его образ, который мог бы напоминать ей о том тяжелом для нее времени, когда она маялась в полном одиночестве, страдая от мысли, что кто-то все-таки намеревался ее убить.

А вот Тихий забудет ее не скоро. Да он и не хочет ее забывать. Больше того, он хотел ее снова увидеть. Мало того, что она внешне была хороша, помимо этого, она была окружена тайной. Кто она, с кем жила, как жила и что такого совершила, за что ее хотели убить? Мужчина, сгоравший от ревности и решившись положить конец своим мучениям, вонзив в нее нож? Что он будет испытывать, когда узнает, что она жива? Безусловно, нетрудно будет узнать, что она потеряла память. Но память может вернуться, а это значит, что она может его вспомнить, и тогда она станет для него опасной. И он захочет завершить задуманное.

И подумав об этом, Тихий пришел в ужас. После этого телевизионного репортажа ее могут узнать не только близкие ей люди, но и убийца! И получается, что если с ней что-нибудь случится, то и виноват будет он, Тихий.

Его уже не волновал вопрос, кого он сбил на дороге. Он заставил себя думать о том, что, если это был действительно человек, а не животное или какой-нибудь фантом и если его тело он на обочине дороги так и не обнаружил, значит, скорее всего, он жив. В конечном счете если уж разобраться, то удар был не такой уж и сильный… Темная фигура возникла из тумана справа от него, то есть он мог задеть этого безумца, движущегося по дороге, по касательной. От такого мягкого, скажем так, удара, погибнуть невозможно. И в больницы никого с соответствующими повреждениями в ту ночь не привозили…

Надо спасать другого человека. Мэри. Пока ее не убили. Пока не расправились окончательно.

И Тихий утром, едва проснувшись, поехал в больницу.

Доктор Дворкин, который как раз собирался домой, увидев его, нахмурился.

— Ее нет, мы выписали ее, — сказал он, всем своим видом давая понять, что ему некогда, что он очень спешит и не собирается вдаваться в какие-либо подробности.

— Но она была слишком слаба, чтобы ее выписали! — возмутился Тихий. — И с кем же вы ее отпустили? Может, с убийцей?

— Молодой человек… Вы даже представить себе не можете, сколько людей появилось здесь по ее душу после телевизионного репортажа! Куча родственников, друзей! Поверьте, она сейчас в надежных руках! Поэтому вам не стоит за нее так волноваться.

— Но вы же понимаете, ее собирались убить, а потому…

— Мы не такие дураки, как это могло вам показаться, — жестко произнес он. — Мы все проверили. И вообще, а вы-то, собственно, кто такой?

И тут Тихий понял, что убийцей в глазах доктора Дворкина может быть он сам! Объяснять доктору, кто он такой и откуда знает пациентку, он был не готов.

— Послушайте, я не убийца, если вы это имели в виду… Вы хотя бы скажите мне, как ее зовут?!

— Пожалуйста, оставьте меня уже в покое, вы не видите, я тороплюсь, уйдите с дороги! И ничего я вам не скажу! Вы все уже замучили меня этой особой! Если вы немедленно не уйдете, я позову охрану.

В коридоре стали появляться больные. Забинтованные, в пижамах и халатах, с костылями и без. Кто-то учился ходить после тяжелых травм, кто-то, вероятно, ждал, когда позовут на перевязку… В больнице стоял густой запах лекарств, хлорки, подгорелой каши. А от доктора пахло, как показалось Тихому, и вовсе чесноком.

Решив, что и дальше приставать с расспросами к Дворкину становится опасным, а вдруг он на самом деле вызовет охрану, Тихий быстрым шагом покинул этаж. Вернее, сделал вид, что ушел. А когда увидел, что Дворкин скрылся в одном из кабинетов, вышел и прямиком направился к медсестринскому столику в центре коридора.

К сожалению, там дежурила уже другая сестра, не та, знакомая ему по первому визиту.

— Молодой человек, вам кого? — спросила девушка, сияя чистотой нежного сиреневого халатика. В отличие от Дворкина, уставшего и раздраженного, эта сестричка была приветлива, и лицо ее выражало высшую степень доброжелательности.

— Я бы хотел узнать, удалось ли установить личность той девушки, с амнезией? Дело в том, что это я устроил этот телевизионный репортаж с ее участием… Моя фамилия Тихий. Вот вам мой паспорт, чтобы вы не подумали, что я — тот самый убийца, который пырнул ее ножом… Пожалуйста, скажите мне, как ее зовут и где она!

Девушка насторожилась. На пластиковой табличке, прикрепленной к ее халатику, значилось: «Клара Постнова».

— Клара, пожалуйста, у вас же в руках мой паспорт! Посмотрите его внимательно, вот он я, никакой не убийца…

Клара крутила в руках паспорт. Вероятно, думала о том, что такой господин просто не может быть убийцей. Доверчивая девушка. Убийца может выглядеть как угодно.

Она неуверенным движением вернула документ Тихому.

— Ее зовут Марина Караваева. И ее отпустили с ее родным дядей, Игорем Караваевым.

— А адрес! Или хотя бы его телефон!

— Телефон… Я дам вам его телефон. Меня предупреждали, что после репортажа могут объявиться и другие ее родственники или друзья. Но перед этим я должна позвонить следователю и сказать, кто именно интересовался Мариной. У нас на этот счет строгая инструкция.

— Звоните, что с вами поделаешь!

Конечно, она была права, эта сиреневая Клара.

— А вы кем ей приходитесь?

— Два дня тому назад я приходил сюда вместе со своим другом, кардиологом Аркадием Рашкиным…

— Аркадием Ильичом?! Да я его прекрасно знаю! Он лечил мою бабушку! — чуть ли не захлопала в ладоши Клара. — Ну, хорошо. Я вас запомнила… Сейчас, минуточку, у меня вот тут все записано…

Она открыла тетрадь и продиктовала номер телефона дяди «Мэри» — Марины Караваевой.

— Но адрес я уж вам не скажу, извините… Вы сами позвоните этому дяде и поговорите с ним. Если он сочтет нужным, то сам сообщит адрес.

— Все равно спасибо, Клара, — сказал Тихий. — Будем надеяться, что с ней все в порядке.

— С кем?

— До свидания!

Захлопнув дверь за медицинской сестрой, Игорь Караваев вернулся на второй этаж, в спальню, где на кровати лежала Марина.

Ему никогда прежде не приходилось встречаться с людьми, потерявшими память, потому представить себе, что она сейчас чувствует, было трудно, почти невозможно.

Ему казалось, что где-то там, в глубине сознания, у человека все равно существуют миллиарды логических тончайших нитей, которые и помогают мысли лететь столь стремительно, что даже сам человек, хозяин мозга, за ней подчас не поспевает. Станешь думать об одном, так это тотчас цепляется за другое, связанное с ним временем ли, обстановкой, запахами, свойствами, и это другое сразу же находит третье, четвертое, пятое… И так — почти до бесконечности. Пока этот клубок не достигнет вселенских масштабов!

Потеря памяти в реальной жизни должна вызывать отчаяние и страх. Отчаяние, потому что человек уже не верит в то, что когда-нибудь кого-нибудь вспомнит. А это значит, что он не вернется в свое прошлое и не узнает самого себя. А страх… Страх будет поважнее. И пострашнее. Страшный такой страх. Ведь эту девочку собирались убить. Кто? За что? По его подсчетам, в жизни Марины не должно было быть ничего такого, что связывало бы ее с криминальным миром. И в личной жизни у нее, насколько это было ему известно, ничего серьезного не было. Хотя у самого Игоря в последнее время было так много работы и он постоянно находился в разъездах, так что неудивительно, что именно этот период жизни Марины как-то выпал из его поля зрения.

Он привез Марину из больницы домой под утро. Понимая, насколько она утомлена и напугана всем происшедшим с ней за последние дни, Игорь решил не вести с ней хотя бы сутки никаких серьезных разговоров.

Первое, что он сделал, это приготовил ей ванну. Показал, где находится все необходимое: шампуни, мыло, полотенца, халат.

— Вот, Мариночка, смоешь с себя все больничное… Конечно, будь осторожна, чтобы не потревожить раны. Но после купания мы с тобой сменим повязки. У меня есть все перевязочные материалы. Остались после моей операции… Да и перекись имеется, мази… А утром придет медсестра, осмотрит и, если потребуется, снова сменит повязки.

Она молча слушала его, кивала. Совершенно измученное создание. А как хороша тем не менее и как удивительно похожа на свою мать!

— Женской одежды у меня нет, но есть совершенно новая, правда мужская, пижама. Из очень мягкой, хлопковой материи. Будет великовата, но все равно, в ней ты будешь чувствовать себя намного комфортнее, чем в больничной одежде.

— А эту одежду, которую мне дала та девушка, пожалуйста, не стирайте, она совершенно чистая и мне подходит. Эти джинсы, свитер, хорошо? Знаете, так странно… Она говорит, что они с этим молодым человеком — мои лучшие друзья. И знаете, я вот чувствую, что они хорошие люди, но что нас связывало с ними, не могу вспомнить…

— Интернат. Детский дом. Ты воспитывалась сначала в детском доме, потом — в интернате. Но об этом потом, завтра утром.

И вот это утро наступило. Утром пришла медсестра, поставила капельницу, сменила повязки. Сказала, что еще купить, оставила рецепт, выписанный доктором Дворкиным, и ушла.

— Марина? Ты не спишь?

— Нет, не сплю… — Она открыла глаза. — Так устала от этой системы. Лежишь, рукой пошевелить боишься… Еще голова кружится.

— Ничего, скоро ты окончательно поправишься, и все будет хорошо.

— И вас, хотите сказать, вспомню?

— Меня? Вот уж нет. Всех вспомнишь, но не меня.

— И как же это?

— Давай ты сначала спустишься, я приготовил завтрак, и вот тогда и поговорим. Я бы мог, конечно, принести тебе завтрак в постель, но тебе надо двигаться. Немного, но все равно двигаться. Так и раны будут заживать скорее. Да и ты тоже быстрее придешь в норму. Вот, накинь халат и спускайся.

Он сварил овсяную кашу, приготовил бутерброды с сыром и кофе. Марина спустилась через четверть часа. Умытая, закутанная в халат. Волосы аккуратно забраны на макушку. Глаза блестят, щеки розовые. Чувствуется, что она выспалась и физически немного окрепла.

— У вас очень большая квартира. Вы здесь один живете?

— Один.

— А как же жена, семья? Вам сколько лет?

— Мне — сорок пять. Я был женат, да пять лет тому назад развелся. Детей нет. Вот так и живу — работа, дом, командировки… Правда, я свободен, совершенно свободен, а потому позволяю себе много путешествовать. Вот недавно вернулся из Африки, к примеру… До этого целую неделю провел в Мексике…

— Вы действительно мой дядя?

— Да, это правда.

— Но тогда скажите, когда вам об этом стало известно?

— С самого твоего рождения.

— Как это? — Она со стуком опустила чашку с кофе на стол. — Не поняла… Вы что, давно знаете о моем существовании и допустили, чтобы я воспитывалась в детском доме? Вы — родной брат…

— …твоего отца, Максима.

— Это того, что приходил вчера и который так спешил на самолет?

— Нет. Вот когда поправишься, сама расскажешь, кто он такой и как ты с ним познакомилась.

— Но его тоже зовут Максим Караваев!

— Он тебе не отец, можешь мне поверить. Твой отец Макс был моим родным братом. И он погиб вместе с твоей мамой, Ксенией. Ты не можешь их помнить, потому что, когда случилось это несчастье, ты была совсем маленькой. Что же касается твоего вопроса, как я допустил, чтобы ты воспитывалась в детском доме, то знай: я ждал его все эти годы… Я много раз представлял себе, как рассказываю тебе эту историю, как объясняю, как пытаюсь оправдаться, и чем больше проходит времени, тем больше я понимаю, что мне нет оправдания. Нет, и все. Вот так.

— Ну ладно… — Марина пожала плечами. — Успокойтесь. Мало ли чего не бывает в жизни? Значит, судьба была моя пройти через детский дом.

— Я еще не все сказал, — произнес Игорь, и затуманенные временем картины его постыдного прошлого пронеслись перед его мысленным взором. — Вернее, не так. Я не сказал тебе самого главного.

— Надеюсь, что сейчас не последует душещипательная история о том, как вы любили мою мать и все такое… Уж не знаю, откуда, но я где-то это уже слышала. Возможно, из многочисленных сериалов.

— Так ты помнишь сериалы?

— Не знаю… У меня такая каша в голове. Так что вы собирались мне рассказать?

— Твои родители погибли из-за меня.

И он замолчал. Он не видел выражения ее лица, но предполагал, что его слова вызвали у нее шок. Удивление. Она хочет подробностей. Что ж, имеет право.

— Нет, ты не подумай, это не я, конечно… Они сами… Просто я так долго уговаривал их поехать на родительскую дачу, на шашлыки. У них были другие планы, они собирались к кому-то в гости. Но я сказал им, что замариновал свинину, что купил вино… Словом, уговорил. Мы были молоды, легки на подъем… Они оставили тебя у бабушки, то есть у нашей с Максом мамы, ее звали Татьяна Ивановна… Словом, в них врезался грузовик. За рулем был пьяный водитель. Они погибли на месте. Вот и представь себе, что должен был чувствовать я, я — человек, который невольно подстроил им эту смерть?!

— Какой ужас! — прошептала, качая головой, Марина. Глаза ее округлились, она наверняка мысленно увидела жуткую картину смерти на дороге. — Но… Но вы же не виноваты!

Она сказала это с такой обезоруживающей легкостью и так неожиданно, что Игорь был потрясен.

— Ты на самом деле так считаешь?

— А вы? Почему вы считаете себя виноватым? Если по-вашему, то получается, что все матери, которые рожают детей, как бы заранее обрекают их на смерть?! Ведь мы все в конечном счете умрем. Да мало ли кто куда едет, летит, плывет! Разве так важно, кто их куда пригласил, однако каждый день на дорогах гибнут люди, тонут в прудах и бассейнах, разбиваются на самолетах… И вы всю жизнь жили с этим чувством вины? Но тогда и вовсе непонятно, почему же вы не взяли меня к себе?

— Сначала ты жила у бабушки, но она пережила Макса всего на два месяца, потом умерла. Я в это время заканчивал университет, у меня были грандиозные планы… Да я просто не знал, где и как мы с тобой будем жить? Ты же была совсем маленькая девочка, крошка… Тебя надо было кормить, воспитывать, учить, за тобой нужен был хороший уход. Как раз в это самое время я встречался с одной девушкой, тетка которой работала воспитательницей в младшей группе детского дома. Я встретился с Валентиной Николаевной, так ее звали, и рассказал о том, что произошло, о тебе, о том, что я не вижу себя в роли отца. Ты пойми, мне бы тогда мои сегодняшние мозги, я бы нашел способ, как оставить тебя в семье. Я бы нанял хорошую няню, много бы работал, чтобы платить ей… Но тогда мне казалось, что самым важным является образование и карьера, бизнес, деньги. Я думал, что, заработав деньги, смогу помочь тебе в дальнейшем. Словом, мы поехали с Валентиной Николаевной в детский дом, чтобы я смог там посмотреть на условия, на детей… Конечно, я был удручен, мне было плохо, я понимал, что делаю что-то не то… И к тому же не было гарантии, что тебя отдадут мне, совсем еще молодому человеку. Вот так ты, Мариночка, оказалась сначала в детском доме, а потом и в интернате. И ты ничего не знала о том, что я постоянно перевожу на счет Валентины Николаевны деньги для тебя. Она порядочная женщина, она постоянно отчитывалась мне за каждую потраченную копейку. Она покупала тебе хорошую одежду, подкармливала, брала к себе на выходные.

— Жаль, что я не помню ее… — вздохнула Марина. — Значит, вы не бросили меня.

— Когда ты стала старше, она по моей просьбе покупала тебе какие-то золотые вещицы, сережки, цепочки… Она давала тебе наличные, чтобы вы с подружками могли поехать в парк, к примеру, купить себе мороженое. Ну а потом я организовал тебе поступление в Финансово-правовую академию.

— Ух ты! — присвистнула Марина. — Класс! Я хотя бы закончила ее? Значит, у меня есть высшее образование?

— Да. С моей же помощью ты была устроена в банк, где работала до тех пор, пока тебя не… Пока на тебя не напали. Жаль, что ты ничего не помнишь, жаль, очень. Скажи, ну, просто порассуждаем… А не могла ли ты знать что-нибудь о клиентах вашего банка? Ну, какую-нибудь финансовую тайну, к примеру?

— Не знаю. Правда. Но я вам очень благодарна, что вы вот так вели меня по жизни… Вероятно, сама-то я думала, что самостоятельно поступила в инстит… вернее, в академию финансов или как там…

— Финансово-правовая академия.

— Вот-вот! И в банк устроилась вроде как сама, а на самом деле… А как же все это произошло?

— Я организовал официальное письмо в академию, где просил направить в банк одну из лучших выпускниц. Что и было сделано.

— Так значит, я неплохо училась? — Марина слабо и как-то грустно улыбнулась.

— Ты умная и талантливая девочка. И училась ты сама. Так что уж эти достижения целиком и полностью твоя заслуга. Так что теперь ты знаешь обо мне все. И ты сама вправе решать, общаться ли со мной, прощать ли меня, и вообще, есть ли для меня место в твоей жизни.

— Если все обстоит так, как вы мне сейчас рассказали, то я буду только рада, что у меня есть такой замечательный дядя. Только так странно совпало, что вы появились в моей жизни, как вы выразились, именно тогда, когда я потеряла память. Что ж, — она снова улыбнулась, — придется поверить вам на слово!

— Я вижу, что ты все-таки не до конца веришь мне? Но у меня есть документы, фотографии… У меня сохранились свидетельства о рождении Макса и Ксении.

— Постойте… Вы вот сказали, что у меня была бабушка, мама папы, это я поняла. А других бабушек-дедушек у меня не было? Мама была сиротой?

— Нет, не сиротой. У Ксении мама умерла, когда ей было лет пять, кажется. А отец женился, и у него образовалась другая семья. Он был военный, служил в Монголии.

— Но ему хотя бы сказали, что его дочь погибла?

— Нет, не сообщили. Мы все знали, что она не простила отца за то, что тот бросил их с матерью. Думаю, что ни у кого из нас и адреса-то его не было. И никогда никому в голову бы не пришло отдать тебя ему, в Монголию…

— Ясно. И никому-то не нужна была сиротка Марина.

Он тяжело вздохнул.

И тем не менее разговор, которого он боялся и который постоянно откладывал, получился довольно-таки безболезненным. И благодарить он должен, как это ни парадоксально, амнезию племянницы. Помни она о себе, о своей жизни в детском доме, о том кошмаре, куда она попала из-за его юношеской глупости, может, и реакция ее была бы другой. Более жесткой или даже жестокой. А так, все прошло более-менее гладко. Марина, кажется даже, в душе обрадовалась вообще тому факту, что у нее есть все-таки родной человек. Причем не самый плохой.

— Да не парьтесь вы, дядя! — вдруг рассмеялась она и подмигнула ему. — Все нормально. Вы же не мамочка моя, которая бросила меня. А дядя, брат моего папы. Вы были молоды, а потому вам было трудно определиться, трудно принять решение и понять, что в жизни важно, а что — нет. И вообще, я вам даже благодарна за то, что вы для меня сделали. И раньше и теперь, особенно вчера, то есть уже сегодня ночью. Может, вы спасли меня от смерти, кто знает.

— Марина, скажи, кто такой этот Максим Караваев? Ты совсем не помнишь, откуда его знаешь?

— Нет, не помню. Но если он носит имя моего отца и в то же самое время таковым не является, то тогда кто же он такой? И почему представляется моим отцом? Ерунда какая-то.

— Я с ним еще встречусь, поговорю. Ну ладно, дорогая. Я рад, что все тебе рассказал. Теперь у меня прямо гора с плеч…

Он собирался сказать ей еще что-то приятное, предложить поехать куда-нибудь покататься, заехать в магазин, купить ей новую одежду или то, что ей хочется, как вдруг позвонил незнакомый ему человек, представился Александром Тихим и попросил к телефону Марину.

— Марина, это… Тихий.

— Кто? А… Тихий! Это я как раз помню. Хорошо, дайте мне телефон, я с ним поговорю.

Игорь с удивлением смотрел, как меняется лицо его племянницы с каждой секундой. Она явно была рада этому звонку. Этому «Тихому».

— Да-да, здравствуйте! Громкая на проводе! — засмеялась она в трубку. — Как у меня дела? Нормально. Я вот у дяди. Чувствую себя намного лучше. А вы, как у вас дела? Нашли того человека? Или собаку? Или мешок с картошкой? Да я шучу, не обижайтесь… Увидеть меня? Не знаю, я сейчас посоветуюсь со своим дядей. Он, знаете, у меня такой, оказывается, строгий… — Она прикрыла микрофон ладошкой и обратилась к Игорю: — Это мой новый знакомый, его фамилия Тихий. Мы познакомились с ним в больнице, он приходил ко мне, спутал с другой девушкой… Он хочет сюда прийти. Вы разрешите?

Игорь пожал плечами.

— Александр, — она снова переключилась на Тихого. — Конечно, приезжайте. Я сейчас дам трубку дяде, его зовут Игорь, он вам сообщит адрес…

И тотчас протянула телефон Игорю.

— Здравствуйте! Если вас не затруднит, перезвоните буквально через четверть часа, хорошо?

И отключил телефон.

Марина смотрела на него, окаменев.

— Ты пойми, Марина, прежде чем называть свой адрес первому встречному, я должен хотя бы выяснить его личность. Кто он такой? Где и как ты с ним познакомилась? Тебя должны были убить, ты что, забыла? Мы должны быть предельно осторожны! Давай расскажи мне сначала, кто он такой, а потом уже будем думать, можно ли ему давать этот адрес.

Он говорил с ней резко, разнервничался и даже разозлился.

— Вот только не надо паниковать. Хорошо, я все расскажу.

И она рассказала ему какую-то совершенно невероятную историю своего знакомства с Тихим.

Игорь Караваев слушал, с трудом скрывая удивление и возмущение.

— Марина, я понимаю, конечно, что тебе отшибло память. Но мозги-то у тебя, слава богу, пока работают! — Он разговаривал с ней грубовато, словно имея на это право — право близкого родственника, пекущегося о ее судьбе.

— Что значит «пока»? — попробовала обидеться Марина, но он в запальчивости не дал ей даже договорить.

— Вот скажи мне, ты сама-то веришь в то, что человек, сбивший кого-то там на дороге и чудом избежавший наказания за содеянное, потом сам ходит по больницам и ищет свою жертву, чтобы в конечном итоге сесть в тюрьму?! То есть человек, который добровольно пожелал отказаться от нормальной жизни, от еды и чистой постели, покоя и счастья, наконец, который захотел променять все это на тюремную камеру со всеми ее ужасами и кошмарами?! Ты поверила в то, что ему захотелось пережить суд, обвинение, плач и крики родственников погибшего, сбитого им человека?

Марина слушала, нахмурив брови.

— Вы считаете, что порядочных людей уже нет совсем? Что они занесены в Красную книгу или просто вымерли? А как же угрызения совести? Почему вам не понятны его чувства? Да, безусловно, вряд ли он хочет сесть в тюрьму, но существуют же и другие способы восстановить справедливость или как-то уравновесить добро и зло… Я хотела сказать, что если он совершил зло, то, совершив следом добро, он может каким-то образом спасти и того, кому он причинил это зло, и спастись сам! Он собирался найти этого человека и, в случае, если он жив, оказать ему помощь. Что проку, если, к примеру, он сядет в тюрьму вместо того, чтобы вылечить пострадавшего, избавить его от страданий. А так, он нашел меня, как он предположил, пострадавшую, и собирался предложить мне свою помощь, реальную помощь, понимаете? Врачи, деньги, лекарства, снова деньги, дорогостоящее лечение, реабилитация…

— Ну, не знаю… Но мне так кажется, что это был один из тех, кто напал на тебя.

— Тогда зачем ему было приходить в больницу вместе с доктором, которого знает каждая медсестра в этой больнице? Он мог бы проникнуть туда в любой другой час, когда моя палата, никем не охраняемая, была доступна для убийцы. Прошу вас, Игорь, пожалуйста, пропустите ко мне Тихого. Он как-то хорошо на меня действует. Глядя на него, хочется думать, что мир еще не окончательно свихнулся и что встречаются еще благородные, порядочные люди, и это вселяет надежду, и хочется жить, понимаете?

— Ладно… Я сделаю это. Но только после того, как я позвоню твоему следователю и посоветуюсь с ним.

— Знаете что? Я здесь не в тюрьме! И пожалуйста, не заставляйте меня уже жалеть о том, что я согласилась приехать сюда. Дядя тоже мне нашелся…

Следователь Никита Васильевич Марков в свои тридцать с небольшим выглядел совсем юношей. С нежной кожей, блестящими, коротко стриженными кудрями, красивым чувственным ртом и большими карими глазами. Он знал о том впечатлении, которое он производит на тех, с кем ему приходится сталкиваться на работе, но нисколько не комплексовал по этому поводу, а наоборот, даже и не старался казаться старше, хотя бы на свои годы.

А еще он знал, что очень нравится женщинам. Вот и Тамаре, близкой подруге убитой Веры Караваевой, он тоже приглянулся.

Они разговаривали в маленьком кафе в самом центре города. Большой электрический камин выглядел совсем как настоящий. И даже бутафорские поленья, если их не рассматривать, можно было принять за раскаленные головешки.

Пили горячий чай. Тамара, эффектная блондинка в тесной меховой курточке, в вырезе которой вздымалась розовыми шарами грудь, то и дело облизывала густо накрашенные алой помадой губы. Может, это был такой прием для соблазнения мужчин, но, скорее всего, она просто нервничала. Никита различил в крепком запахе духов, исходящем от девушки, нотки свежего алкоголя. Значит, приняла девушка на грудь перед встречей со следователем.

— Понимаете, теперь, когда Верочки нет в живых, не думаю, что будет предательством кое-что рассказать о ней, о бедняжке. Тем более что эта информация, возможно, поможет поймать убийцу.

Она говорила неуверенным тоном, явно не кривляясь и действительно переживая, что ей приходится выдавать свою подругу.

Не вовремя подошла официантка. Шатенка в черном маленьком платье и белом фартучке. С кислой миной. Словно у нее болит живот, или как будто бы ей до смерти надоело намекать гостям кафе, что, помимо чашки чая или кофе, надо бы заказать что-нибудь посущественнее, подороже, чтобы кафе не разорилось. Чтобы сделать оборот. Чтобы был вообще какой-то смысл в его существовании помимо того, чтобы бесплатно согревать заглянувших на огонек промерзших посетителей.

— Еще что-нибудь будете? — спросила она, закатив глаза.

— Тамара, а давайте супчику навернем, а? — вдруг предложил Никита. — Не тушуйтесь! Пообедаем, а там, глядишь, и разговор пойдет как по маслу…

— Маслов! — вдруг вспомнила Тамара. — Его фамилия Маслов.

— Девушка, нам два супа… У вас есть куриный? Или грибной?

— Грибной.

— Вот и отлично! Со сметаной. Хлеб, бокал красного вина и… Вы любите груши, Тамара?

Она удивленно пожала плечами. Вероятно, ее никто и никогда еще не спрашивал, любит ли она груши.

— Здесь на десерт дают отличные груши с сыром маскарпоне и лесными орехами. Тамарочка, я закажу, а вы попробуйте, хорошо?

Официантка ушла, Марков положил свою руку на теплые пальчики Тамары.

— Так кто у нас Маслов?

— Понимаете, я знала, что его зовут Андрей. А вот фамилию вспомнила только что, когда вы сказали слово «масло». Андрей Маслов — это друг Веры.

— Любовник, вы хотите сказать?

— Я не знаю точно, в каких они были отношениях, но думаю, что возможно и в любовных. Но любила она все равно своего мужа, Караваева. Знаете, такое бывает…

— Понимаю. Что вы можете рассказать о Вере и ее отношениях с Масловым. И кто он такой?

— Ну, во-первых, он хорошая сволочь.

— Вот как?

— Он постоянно просил у Верочки деньги. Знал, что они у нее есть, и просил ну просто без стыда и совести. А она, добрая душа, всегда помогала ему.

— Он что, безработный?

— Он… Как бы это сказать помягче… Мерзавец он, который спит с богатыми тетками за деньги. Но это не имеет отношения к Верочке. Вы же знаете, она была молодая и красивая. Этого Маслова и Веру связывали совершенно другие отношения, они были знакомы сто лет, думаю, что они были друзья или бывшие любовники… Возможно, поначалу она и любила его, а он — ее, да только голод — не тетка. Большие деньги, которые ему платили одинокие женщины, вконец испортили его. Вера иногда рассказывала мне, вернее, возмущалась тем, как быстро он превратился в циничного гада. Как научился врать. Как ради денег мог переспать с какой-нибудь толстухой лет шестидесяти… Когда-то давно одна женщина, с которой у него была связь, внушила ему, настоящему красавцу, что эту самую красоту надо продавать.

— Я понял: Маслов — альфонс. Но на каком основании он просил у нее деньги?

— Точно сказать не могу, но то, что он выкачивал у нее деньги, это точно. Она оплачивала его долги, давала деньги на одежду…

— Может, он шантажировал ее?

— Ой, нет, что вы!

— Почему вы в этом так уверены?

— Да потому, что Вера, несмотря ни на что, отзывалась о нем с какой-то теплотой, понимаете? Мол, он дурак, сволочь, но я его люблю, вот как-то так. Поэтому-то я и предположила, что прежде между ними были нежные, любовные отношения. И даже презрение ее к нему было тоже, как бы это поточнее выразиться, нежное, что ли.

— Очень интересно. Что еще вы можете рассказать о вашей подруге, Тамарочка?

— Что она была счастлива в браке, любила своего мужа Караваева и очень жалела, что у нее не может быть детей. А еще она дорожила тем, что имеет. И если и встречалась с Масловым, то скорее всего, чтобы как-то поддержать его, помочь ему, но не для того, чтобы наставить рога своему Максу.

— А что сделал бы Караваев, если бы узнал о том, что она встречается с любовником?

Этот вопрос заставил Тамару задуматься. Она отодвинула от себя тарелку, промокнула губки салфеткой.

— Знаете, я Макса совсем не знаю, только со слов Веры. Макс — культурный, интеллигентный человек. Очень спокойный. Не агрессивный. Вы думаете, что это он мог ее… зарезать?

— Мы должны проверить все версии.

— Во-первых, не думаю, что Вера изменяла ему. В том самом смысле. Говорю же, она любила мужа. Но, с другой стороны, кто-то же ее убил. Врагов у нее не было, это точно. Она последнее время жила очень спокойно, была примерной домохозяйкой… Ну не знаю!

— А что вы знаете о прошлом Веры?

— Да обыкновенное у нее прошлое. — Тамара решила доесть суп и принялась орудовать ложкой. — А здесь неплохо готовят… Знаете, я вам так скажу: Вера никогда не стремилась особо вверх… Работала до встречи с Максом продавщицей, и все заработанные деньги тратила исключительно на свою внешность. В этом плане она была даже немного похожа на Андрея Маслова. Она тоже была красивой и следила за собой. Думаю, что она понимала, что раз нет особых мозгов, но есть красота, то единственный путь с комфортом устроиться в этой жизни — это удачно выйти замуж. Что она и сделала. Встретила Макса и вышла за него замуж. Она была счастлива, очень!

— Скажите, Тамара, а что вам известно о дочери Максима Караваева?

— Да почти ничего. Знаю только, что она появилась в их доме неожиданно для самого Караваева. И что он ужасно обрадовался.

— А Вера? Какова была ее реакция?

— Ну, она немного растерялась… Сами понимаете, у них с мужем такая гармония, сплошной медовый месяц, а тут как бы посторонний человек. Молодая девица.

— У них не было конфликтов?

— Да вроде нет…

— Вы не припомните, как она отзывалась о так называемой падчерице?

— Ой, да какая она ей падчерица?! Скажете тоже! Ну, бывало, говорит, что ей приходится делать вид, что она приняла ее, хотя на самом деле ей было, конечно, тяжело. Ей же приходилось делить Максима с этой девицей… Как ее звали-то?

— Марина. А вы в курсе, что на Марину незадолго до смерти вашей подруги было тоже совершено нападение? Что она чудом осталась жива после тяжелых ножевых ранений?

Тамара почему-то порозовела.

— Ну, конечно, слышала…

— Что вы думаете по этому поводу? Могут эти два, можно сказать, убийства (ведь Марина могла погибнуть!) быть связаны между собой?

— Почем мне знать? Но то, что они произошли почти в одно и то же время, конечно, наводит на эту мысль. Я даже подумала, а не могло это быть связано с самим Караваевым? Ведь он крутой бизнесмен, ворочает деньжищами. Может, кто-то решил отыграться на самых его близких людях? Я где-то слышала или читала, что, если хочешь сделать своему врагу плохо, сделай жертвами его близких людей.

— Да уж…

— Скажите, а это правда, что дочь Максима потеряла память?

— Правда.

— И что, она совсем-совсем ничего не помнит?

— Совсем. Если бы она помнила, то рассказала бы, кто на нее напал.

— Она же сейчас в больнице? Это я к тому, что, если она до сих пор в больнице, ее должны охранять.

— Тамара, спасибо вам большое… Вы мне очень помогли. Но сейчас мне нужно бежать… Вот деньги, чтобы расплатиться. Сидите спокойно, кушайте, сейчас вам принесут десерт… Словом, пока. И еще раз спасибо!

Он свернул разговор, который потек уже совершенно в другое русло, и, быстрым шагом покинув кафе, сел в машину и поехал на встречу с Масловым.

Бармен Гомер из популярного театрального бара «Винтаж», личный, внештатный осведомитель Никиты, позвонил сегодня утром и сказал, что ему стало известно об убийстве Веры Караваевой и что у него есть по этому поводу информация, касающаяся близкого друга Караваевой — Андрея Маслова.

Встреча происходила в условленном месте — фойе цирка. Гомер, кутаясь в длинный вязаный шарф, дрожа от холода, рассказал Никите о том, что произошло вчерашним вечером в баре, о Маслове, который, будучи пьяным, рассказал много лишнего и тем самым, как он предположил, выдал себя.

— Значит, говоришь, что он упоминал о женщине, которая отказалась ему давать деньги. И ты предполагаешь, что это он убил Веру Караваеву?

— Они встречались в нашем баре, всегда сидели за одним и тем же столиком, в самом углу. Публика у нас собирается особенная, театральная, ну или, бывает, захаживают студенты, поэтому, думаю, Вера не боялась встретиться там с мужем или кем-то из его окружения. К тому же встретиться в баре со своим старым другом и выпить по бокалу вина — это же не преступление. Словом, я знал, кто она и кем приходится Маслову. Маслова я всегда откровенно презирал, и только мое положение, моя работа не позволяли мне выразить ему свое презрение. У него всегда водились деньги, но он их очень быстро тратил. На одежду, дорогую обувь, выпивку. Слышал я, что он снял себе квартиру, чем очень гордился. Но зачастую он приходил к нам без денег, и тогда я поил его в долг. Знал, что он расплатится, да еще и чаевые щедрые даст. Но вчера у него при себе было ну просто очень много денег. Точную цифру я назвать не могу, но я даже приставил к нему ночью человека, когда оставил Маслова ночевать у нас, чтобы его не ограбили. Мне, знаете ли, не нужны неприятности.

— Ну и все-таки? Примерно?

— Думаю, что около ста тысяч рублей.

— В рублях?

— Да.

— И что он говорил?

Гомер пересказал ему еще раз, уже в подробностях, весь вчерашний вечер в обществе Маслова.

— Он еще сказал тогда, что, мол, сначала он разговаривал с ней нормально, просто попросил денег, чтобы заплатить за квартиру, потом сказал, что «обслужил» ее по первому классу. Вероятно, он считает себя каким-то гениальным любовником, ну просто профессионалом. А потом, когда он снова продолжил клянчить у нее деньги, она расхохоталась ему в лицо и даже ударила его! Ну, а потом — он ее. Я бы, может, и не обратил внимания на весь этот ночной бред, если бы утром мне не сказали, что Веру Караваеву нашли мертвой. За городом. Вот я все и сопоставил. Конечно, я могу ошибаться, но проверить-то нужно.

— Веру убили между часом и тремя ночи. Вот скажи, Маслов мог, к примеру, проснуться в вашем баре, выйти незаметно, убить Веру, а потом вернуться обратно? Я понимаю, это может показаться абсурдом, и все же?..

— Теоретически да… К тому же он мог притвориться пьяным, чтобы обеспечить себе алиби… Надо же, мне бы такое и в голову не пришло.

— Понятно… Как думаешь, где сейчас Маслов?

— Думаю, что он у Василисы Неустроевой. Любовница его. Она живет рядом с вокзалом, первый дом слева, такой желтый, купеческий, чистенький, отреставрированный. Маслов сам, когда пришел в себя утром и выпил кофе, позвонил ей и сказал, что едет к ней, чтобы она приготовила ему горячего куриного бульону. Так что, уверен, он сейчас там. В теплой постельке Василисы.

— Спасибо, Гомер.

Никита достал деньги и протянул ему. Тот схватил и быстро сунул в карман.

— Как жена?

— Нормально.

Они вышли по одному из цирка и смешались с толпой. Никита вернулся в прокуратуру, где поработал до обеда: отправил людей к Василисе за Масловым, собрал сведения, касающиеся близкого круга убитой Веры Караваевой, узнал телефон Тамары и, позвонив ей, назначил встречу. И сразу же после этого ему позвонил Игорь Караваев, дядя Марины. Сказал, что ему нужно с ним посоветоваться. Поскольку он побоялся оставить Марину одну дома, чтобы лично встретиться со следователем, пришлось озвучивать проблему по телефону.

— Согласитесь, очень странная история с этим Тихим, — взволнованным голосом говорил Караваев. — Вот я и не знаю, то ли разрешать ему приехать к нам, то ли нет.

Никита сказал, что попытается выяснить, кто такой этот Тихий. Хотя, судя по тому, что он о нем услышал, глупо было предполагать, что он и есть «убийца» Марины. Пожелай он добить свою жертву, не стал бы светиться в больнице в обществе известного доктора-кардиолога Аркадия Рашкина.

Никита связался с Рашкиным, расспросил его о человеке, который поздним вечером приходил вместе с ним в больницу, чтобы встретиться с Мариной. Доктор подтвердил, что он действительно приходил туда со своим другом Александром Тихим. На вопрос Никиты, зачем Тихий хотел видеть пациентку, потерявшую память, Рашкин неуверенным голосом ответил, что у него было к ней дело, он просто хотел кое-что проверить.

После этого звонка Никита просмотрел сводку ГИБДД за тот день, когда Тихий предположительно сбил пешехода в районе села Бобровка, на всякий случай проглядел и происшествия следующего утра, но никаких аварий, наездов, тем более рядом с Бобровкой, не было. Получалось, что этот Тихий либо все это выдумал, чтобы только встретиться с Мариной, и тем самым обманул своего друга-кардиолога. Либо он вообще никого не сбивал, и ему это просто показалось. Возможно, он сбил лося или вообще кабана!

Пока его коллега пробивал по базе личность Тихого, Никита собрал информацию о нем из Интернета, выяснил все, что его интересовало: паспортные данные, адрес, семейное положение, родственные связи, бизнес, отсутствие судимости. Тихий был молод, владел собственным архитектурным бюро и строительной компанией, был не беден, семьей пока не обзавелся, жил один в загородном доме, никогда не имел дела с правоохранительными органами. Он, по мнению Никиты, вряд ли был способен разрушить в одночасье свою жизнь — придя в дом Караваева, убить на его глазах племянницу.

Он перезвонил Игорю Караваеву, попросил его продиктовать ему номер телефона Тихого и сам позвонил ему. Голос в трубке был спокойный, приятный. Говоривший представился следователю прокуратуры Александром Тихим, сказал, что готов повторить свою историю в прокуратуре, что он понимает, почему ему не доверяют, что его визит в больницу на самом деле со стороны может показаться странным, однако совесть его чиста, и он собирается навестить Марину исключительно из человеколюбия. И что это он, кстати говоря, посодействовал тому, чтобы по телевидению показали репортаж о девушке, потерявшей память.

Речь Тихого показалась Никите вполне убедительной, и он позвонил Игорю Караваеву, чтобы успокоить его и сказать, что он может без опасения впустить в дом Александра Тихого.

Утомленный этими бесконечными разговорами о Тихом, он отправился на встречу с Тамарой и только после этого вернулся в прокуратуру, в свой кабинет, куда должны были доставить Андрея Маслова.

Несмотря на то что рассказал о нем Гомер, после обильных ночных возлияний этот молодой человек выглядел на редкость свежо. Замшевая курточка табачного цвета, под ней — белоснежный теплый свитер. Вельветовые черные брюки, высокие меховые ботинки яркого желточного цвета. Лицо гладкое, румяное, глаза блестят и смотрят без страха. Не похож на убийцу.

— Скажите, гражданин Маслов, вам известна особа по имени Вера Караваева?

Маслов медленно повернул голову и нахмурился.

— А что случилось-то? Жалобу, что ли, накатала? Вот сука! — Теперь его щеки просто заалели. Он был возмущен, разгневан. За мгновение превратился из спокойного и довольного жизнью жиголо в разъяренного нервного скандалиста.

— Какую жалобу? О ком вы говорите?

— О Верке, о ком же еще?! Или не вы сейчас произнесли ее имя?

— Понятно. Значит, Веру Караваеву вы знаете. Скажите, а какие отношения вас с ней связывали?

— Ну, вы даете… Какие отношения могут связывать меня с красивой молодой женщиной? — Андрей провел рукой по чисто вымытым блестящим волосам, ухмыльнулся. — Да что тут такого? Ну, встречались мы с ней иногда, чтобы перепихнуться! Да мы с ней друзья, если что. И ударил я ее не очень-то и сильно. Она первая заехала мне по физии… Вот, смотрите… — О он показал на небольшую припухлость на скуле и едва заметную царапину на носу.

— За что она вас ударила?

— Ни за что. Просто я попросил у нее денег, хотел одолжить, чтобы заплатить за квартиру, а она не поверила мне, что у меня есть квартира…

Он пересказывал в точности все то, что Никите уже рассказал Гомер.

— А что было потом? Вы тоже ударили ее, когда она оскорбила вас? Когда вам показалось, что она чрезмерно груба с вами?

— Ну… Это… Я швырнул ее на кровать, схватил за руки, ударил пару раз по лицу… Она мне по лицу, и я — ей. Меня вообще нельзя бить по лицу, я сразу зверею. Подумайте сами, что будет со мной, если у меня будет разбито лицо?

И тут он, словно опомнившись, что находится в прокуратуре, а не в баре Гомера, где его все знают как облупленного и где он может вести себя естественно, не скрывая род своей деятельности, внезапно замолк.

— Она что, заяву накатала? — Он снова нахмурился. — И что теперь? Посадите?

— Вашу приятельницу Веру Караваеву убили. Зарезали. Как раз тем вечером, когда вы с ней встречались в загородной гостинице «Синий бор».

У Маслова от удивления даже рот открылся. И он на какое-то время словно превратился в маленького нежного мальчика, которому только что сообщили, что его любимая игрушка утонула в пруду. Что он ее больше никогда не увидит.

— Нет, этого не может быть… Меня подставили. Я ее не убивал. Я вообще никого не убивал! Скажите, что вы произнесли это просто так, чтобы напугать меня!

Никита выложил перед ним на стол фотографии мертвой Веры.

Увидев их, Маслов побелел.

— Господи, да что же это такое? И где ее нашли? Как она была убита?

— Это вы меня спрашиваете, гражданин Маслов? Есть свидетели, которые видели вас вместе…

— Где, в «Синем бору»? Да мало ли кто мог нас там видеть? А может, ее выследил ее муж, зашел в номер после того, как я оттуда ушел, и убил ее? Как ее убили? Застрелили? Удушили? Зарезали? Брррр… Вот ужас-то! Она же была совсем молодая. И так была счастлива! Да, признаюсь, я скотина и относился к ней исключительно как к кошельку. Я знал, что у нее водятся деньги, и запросто мог попросить ее дать взаймы, хотя она знала, что я не верну… Это же были не ее деньги, а деньги ее мужа, а он у нее богатый человек, и для него эти тысячи баксов — пыль! Вы бы видели, какие она покупала себе драгоценности, меха! Да я всегда завидовал ей, что она, ничего не делая, ну, кроме известных вещей, имеет так много…

И вдруг он опомнился. Испугался. Даже как-то весь съежился, сгорбился, словно у него заболел живот.

— Послушайте… Я больше ни слова не скажу без адвоката. Вы хотите повесить на меня убийство, которое я не совершал! Вы задаете мне свои дурацкие вопросы, чтобы потом дать подписать бумагу, на основании которой вы и упечете меня в тюрьму? А я, как идиот, рассказал вам о том, что встречался с Верой… А я откажусь от своих слов, понятно? Откажусь! — истерично закричал он. — Вы же не записывали мои показания… А я вам ничего не говорил. Да, я был с ней знаком, но и только!

— Вы все сказали? — усмехнувшись, спросил Никита.

Вместо ответа Маслов резко повернулся на стуле и закрыл руками лицо.

Вик вышел из ванной комнаты в длинном махровом халате тигровой расцветки, в тюрбане из полотенца на голове. Лицо его было распаренным, розовым. Зоя, увидев его, расхохоталась.

— Послушай, тебя в таком виде можно спутать с девушкой… С миниатюрной, стройной девушкой…

— Ну и шуточки у тебя… — обиделся Вик. Сел на диван, стащил с головы полотенце и принялся энергично сушить им волосы. — Между прочим, ты сама позвала меня к себе, сказала, что нам надо поговорить… Иначе я мылся бы у себя дома.

— Не обижайся. Ну что я могу поделать, если этот халат так тебе идет?! — Она улыбнулась. — А я курицу запекла.

— Да этой твоей курицей пахнет на всю деревню! И о чем ты хотела поговорить?

— Во-первых, мне позвонила Валентина.

— Поздравляю. И что она хотела на этот раз?

— Вик, ты сегодня просто невыносим! Да ничего она не хотела, она вообще никогда и ничего у меня не просила и звонила крайне редко, чтобы поздравить, скажем, с каким-нибудь праздником или просто поболтать о том о сем… А в этот раз… не перебивай! А в этот раз она позвонила и сказала всего одно слово.

— Надеюсь, не «прощай!»?

— Вик, ты сегодня какой-то нервный… Нет, она поблагодарила меня. Сказала: «Спасибо». И положила трубку.

— Значит, поняла, кто ей помогал все это время?

— Или давно все знала, или недавно до нее что-то дошло. И знаешь что? Я почувствовала себя крайне неловко. Мне стало не по себе. Словно я ее в чем-то обманула, сделала что-то не то. Может, она восприняла мою помощь, как желание унизить ее?

— Зоя, ну какие же вы, бабы, дуры! Да она просто поблагодарила тебя, и все! И не надо ничего усложнять! Может, ты ей жизнь вообще спасла.

— И что мне теперь делать?

— Ничего. Будешь жить, как жила.

— Ты пойми, помогая всем нашим, я как бы видела в этом смысл своей жизни, понимаешь? Ты знаешь, я и онкоцентру помогаю, больным детям, но в силу своего характера я не могу туда приходить, встречаться с детьми, я знаю, у меня сердце разорвется, глядя на них, таких несчастных… Это со стороны может только показаться, что я — железная. Никто не знает, какая я хрупкая и уязвимая внутри. Быть может, тот факт, что я живу одна, меня и спасает?

— Одиночество? Думаешь, что это оно помогает тебе? Ты об этом хотела со мной поговорить?

— Нет, Вик, не об том. Но о том, о чем я хотела поговорить, у меня не хватает духу начать разговор. Давай лучше поужинаем.

— Я знаю, что ты эту ночь не спала. Ты ходила по дому, курила.

Зоя, сидевшая напротив Вика в кресле, вдруг резко встала и отправилась в кухню. Вик услышал, как она зазвенела посудой.

— Вик, идем! Пока курица не остыла…

Слабая надежда, что Зоя затеяла весь этот разговор об одиночестве, чтобы признаться ему в своих чувствах, в том, что после смерти она считает его самым близким и родным ей человеком, шевельнулась в душе Вика.

Если бы ему вдруг запретили приезжать сюда, к Зое, он бы сошел с ума. Он вообще не представлял себе жизни без Зои. Он знал, что она никогда не воспринимала его как мужчину. Исключительно как друга. Но Вик, человек образованный, читающий и весьма любознательный, прекрасно знал, что в мировой истории любви немало встречалось случаев, когда это чувство вырастало и из таких, чисто дружеских, чистых отношений. Что достаточно хотя бы один раз перешагнуть эту грань и приблизиться к женщине, обнять ее как следует, проявить себя, как настоящий мужчина, и женщина, возможно, тоже взглянет на него другими глазами, может, проснется в ней все то, что пока спит и не находит выхода в присутствии примелькавшегося «друга детства».

Вик любил ее, сколько помнил себя. И очень тяжело переживал ее роман с Семеном. А на их свадьбе напился так, что неизвестно как оказался где-то за городом, на даче незнакомой ему женщины. Видимо, на подсознательном уровне пытался заглушить свою боль, печаль, любовь.

Однако, познакомившись ближе с Семеном, оценил выбор Зои, счел его вполне достойной партией для своей любимой. Кто виноват в том, что он сам в свое время, когда в них, еще детях, начали пробуждаться первые сексуальные чувства, не осмелился подойти к Зое и сказать хотя бы о том, что она ему нравится. Кто знает, может, тогда бы у них все и срослось? Получилось? И они бы поженились?

Хотя мужчина в Вике проснулся рано, и он, как молодой кот, позволял себе ночевки с местными девчонками с тринадцати лет. Вряд ли, уступи ему Зоя, у них получилось бы что-нибудь путное. Забеременела бы, воспитатели заставили бы сделать аборт, и он, получается, сломал бы ей жизнь. А так… Он гулял, все об этом знали, возвращался в интернат под утро и потом весь день отсыпался, чтобы вечером снова отправиться туда, где его уже ждали. Учился он хорошо, и если накапливались пропуски, то учителя были уверены — Вик всех догонит и перегонит. Он был некрасивым, но его почему-то все любили, все девчонки старались обратить на себя его внимание. Те, у кого водились деньги, всегда ссужали их ему, угощали самым вкусным из посылок, покупали сигареты. А местные, не интернатовские девчонки откармливали его в отсутствие дома родителей и давали ему все то, чего он хотел.

Зоя относилась к Вику по-матерински нежно, постоянно выручая, помогая ему. Ее нередко спрашивали, не сестра ли она ему, и она отвечала, что да, мол, сестра. И улыбалась при этом. Хотя всем было известно, что никакие они не брат с сестрой. Что просто друзья, но очень хорошие друзья, на всю жизнь.

Если Зою обижали, Вик готов был обидчикам горло перегрызть, удушить, раздавить.

И какие же они были разные. Импульсивный, сексуально озабоченный, бешеный, сумасшедший и шумный Вик. И чистая, кроткая, тихая, себе на уме девочка Зоя с блестящими способностями и золотым сердцем.

— Курица у тебя получилась волшебная! — Вик закатил глаза к потолку. — Мммм… Зоя, как ты ее готовишь? Я вот уверен, что у меня бы такая ни за что не получилась.

— Запекать что-либо — это просто, это для лентяев, — улыбнулась Зоя, как-то странно взглянув на Вика. Чувствовалось, что она весь вечер собирается ему что-то сказать. — Берешь курицу или кусок свинины, шпигуешь, обмазываешь пряностями и в духовку. Все. Вик, посмотри мне в глаза!

Он замер. Даже перестал жевать.

— Скажи, это ты убил Веру?

Вот это ничего себе! Вот это бомба!

— Зой, ты чего? Что за мысли? За что ты так не любишь меня?

— Да я люблю тебя, Вик, — сказала она, отмахнувшись и, конечно, вложив в эту фразу совсем не тот смысл, который ему бы хотелось. — Но я знаю, что у тебя с Мариной были какие-то свои дела, которые вы от меня скрывали. Я знаю, что ты выполнял для нее какие-то поручения. Иногда вы бывали не очень осторожны и говорили довольно громко, во всяком случае я, находясь в соседней комнате, могла кое-что расслышать.

— А… Вон ты о чем. Хорошо, я могу рассказать тебе кое-что. Но уверен, что все это никоим образом не связано с тем, что произошло с Мариной или тем более с Верой!

— Ну так расскажи! Я что, не заслуживаю того, чтобы вы мне доверяли?

— Дело не в этом. Думаю, что Марина просто стеснялась признаться тебе в том, какие истинные чувства она испытывает к Вере. Ведь когда она все это затеяла, мы предупреждали ее, чем все это может закончиться. И что молодая жена Караваева быстро ее раскусит, сопоставив, что к чему…

— А что, разве я была не права? Да и вообще вся эта ее затея с самого начала была полным бредом, о чем я ее неоднократно предупреждала. Это было глупо, опасно, бессмысленно. С таким же успехом она могла бы играть в театре, честное слово.

— Но она же не просто так все это начала. Ты же знаешь. Она решила, что ей был послан знак свыше.

— Да знаю я все это! — Лицо Зои исказилось, словно от боли. — Вик, мы живем в реальном мире…

— Зоя, это было ее решение. И что бы мы ей тогда ни сказали, она все равно бы нас не послушалась. Поэтому-то нам и оставалось одно: ждать, чем все это закончится. И потом, если нужно, поддержать ее.

— Вик, я желаю знать подробности.

— Поначалу все было хорошо, гладко. Она даже почувствовала себя по-настоящему счастливой. А потом позвонила мне, сказала, что у нее ко мне есть дело. Просьба. Я примчался. Она мне сказала так: «Ее надо поставить на место».

— И что это означало?

— Думаю, что Вера стала давить на Марину. Не открыто, а как-то по-другому. То есть я хочу сказать, что там не было шантажа. Нет. Просто Марина хотела сделать ее послабее, что ли… С моей помощью.

— Вик, ты снова говоришь загадками!

— Ладно. Она дала мне адрес, я приехал туда, когда Марины дома не было, дверь открыла Вера. Очень даже ничего себе мачеха, молоденькая, разбитная такая… Ну я и… поцеловал ее.

— Что? Что ты сделал?

— Марина попросила меня, чтобы я оставил на ее шее или губах засос. Чтобы Караваев увидел и понял, что у нее есть любовник.

— Ничего себе порученьице! А у нее что, на самом деле был любовник?

— Этого я не знаю.

— То есть Марина тебя попросила, и ты поцеловал Веру. Так? А если бы она попросила тебя переспать с ней?

— Зоя…

Он поймал ее взгляд. Гневный. Она была в ярости. Как если бы ревновала.

— Что «Зоя»?! Ничего мне не рассказывали, влипли в историю… Что еще ты должен был делать, кроме того, чтобы ставить этой Вере засосы?

— Я привозил ей букеты цветов, изображая посыльного.

— Ясно. И букеты ты вручал, можно сказать, в присутствии мужа?

— Ну да…

— Вик, неужели она тебе ничего конкретно не объясняла?

— Я же сказал тебе, она хотела поставить Веру на место. Это ее выражение.

— Ну, тогда ясно, кто убил Веру!

— Муж, думаешь?

— Но вы же с Мариной все для этого сделали! Спровоцировали семейную ссору, и вот пожалуйста — результат налицо!

— Да, но ты не забывай, что первой пострадала Марина.

— Вик, я не такая дура, чтобы не связать эти два случая. На Марину напал и собирался убить человек, которого явно наняла Вера. Марина своим появлением спутала той все карты. Мы же не знаем, какой путь этой Вере предстояло пройти, чтобы стать женой Караваева. Может быть, на это ушло много времени и сил. И вот, когда она уже считала, что достигла своей цели и Караваев принадлежит исключительно ей (а в это понятие входит не только тело Караваева, но и его внимание, и, главное, деньги!), тут и появляется наша Марина. Здрасте, я ваша падчерица.

— Но Марина говорила, что они ладят. Что у них нет конфликтов, они не ругаются и не шипят друг на друга, как змеи.

— Знаешь, я верю, что Марина вела себя по отношению к своей «мачехе» вполне корректно и не доставала ее, тем более что у Марины очень уживчивый и терпеливый характер. Но мы не знаем, какой была Вера.

Зоя подняла глаза на Вика.

— Я подумала, что это ты… Веру. Потому что тогда все складывалось, как пазл. Идеально. Сначала Вера нанимает человека, чтобы тот убил Марину. А потом Марина, испугавшись за свою жизнь, умоляет тебя прикончить ее.

— Зоя, я что, похож на убийцу?!

— Но у Марины больше не было никого, кому бы она могла доверить свою жизнь, свою тайну и кого бы она потом не боялась, что ее разоблачат. Только ты, Вик.

— Но ни о чем таком она меня не просила. Зоя, ты же знаешь меня.

— Я знаю себя. Знаю тебя и вообще нас. И я знаю про себя то, что если кому-нибудь из моих близких будет угрожать смертельная опасность, то я найду в себе силы совершить необходимое… совершить убийство. Вот так-то вот, Вик.

Он и не заметил, как схватил ее за руку, сильно сжал. А ведь она права. Это сейчас он говорит ей, мол, ты что, разве я мог бы убить человека. А как бы обстояло дело на самом деле, если бы Марине или тем более Зое грозила смертельная опасность? Разве он остановился бы, у него бы дрогнула рука? Да, он никогда не отличался особо тем, чтобы добиваться своего или отстаивать права кулаками. Он привык действовать мозгами. Хотя, когда еще был мальчишкой, приходилось, конечно, и драться. Но до определенного момента, пока у него не появились его первые покровители, мальчишки старше его, которые приняли его в свой круг и относились к нему как к равному. Они «крышевали» его, а он, в свою очередь, добывал для них деньги, сигареты, выпивку. Бывало, что и подворовывал на расположенном вблизи интерната базарчике. А еще он рассказывал им разные интересные истории, советовал, как им поступить в сложных ситуациях, покрывал их при необходимости, учил пользоваться компьютером, добывал информацию, знакомил с нужными людьми, устраивал свидания…

Но убить? Никто не знает, на что он способен, пока не представится случай это проверить. Вот и он, Вик. Если бы он точно знал, кто собирался убить Марину, уж сделал бы все возможное, чтобы не допустить повторного нападения. Он приложил бы все свои силы, потратил бы все деньги, чтобы только выяснить это. В сущности, они и так собираются это сделать вместе с Зоей. Но для начала неплохо бы все-таки расшевелить память Марины.

…Он отпустил руку Зои. И словно осиротел. Ему так хотелось снова и снова прикасаться к ней, держать ее за руку, обнять.

— Да, ты права, возможно, я и убил бы, если бы в этом возникла необходимость. Но на этот раз единственного подозреваемого в нападении на Марину человека — Веру — убил не я.

— Ладно, Вик, извини. Да и спросила я тебя об этом не для того, чтобы выразить тебе свое презрение, а наоборот — чтобы в случае необходимости помочь тебе, скажем, обеспечить алиби…

— Зоя… — Он встал, подошел к ней со спины, словно стесняясь своего глупого выражения лица, склонился и поцеловал в плечо. — Зоя…

Она, не поворачивая головы, осторожно, словно боясь обжечься, положила свою ладонь на его руку. И потом неожиданно для Вика потерлась своей щекой об его свитер.

Он собирался уже ее поцеловать, по-настоящему, крепко, в губы, как раздался телефонный звонок. Это был Максим Караваев.

Вик выслушал его, кивнул.

— Зоя, это был Караваев. Он настаивает на встрече. Поехали?

Он так уверенно вел машину, что она, глядя на него, оценивая эту его уверенность и исходившую от него мужественность, поймала себя на том, что наслаждается тем, что вообще находится рядом с ним. Что может спокойно, не таясь, рассматривать его, разговаривать с ним, строить планы каких-то последующих действий, спорить, задавать вопросы, оказывать ему кажущиеся со стороны нейтральными знаки внимания.

Вот только непонятно, зачем она сказала ему, что он в халате похож на женщину? Она что, совсем сошла с ума? Хорошо, что он не успел как следует обидеться.

На самом деле, увидев его, выходящего из ванной комнаты, она продолжила играть с собой в старую как мир игру — самообман. Она представила себе, что они живут вместе. Что он не просто приезжает к ней, как к старинной подруге, с которой можно говорить на любые темы и с которой просто и легко, а живет с ней, с единственным близким и дорогим ему человеком.

Это ему кажется, что он открыт для нее, на самом деле она ничего не знает о нем. Ну, кроме, конечно, того, что он занимается недвижимостью, что мечтает купить квартиру, что по-своему любит и переживает за нее и за Марину. С кем он проводит те вечера, когда не бывает у нее в деревне, ей остается только догадываться. Учитывая то, каким он был в детстве и в подростковом возрасте, любвеобильным, страстным и отчаянным, скорее всего, с годами он только развил в себе эти качества и окружил себя великим множеством женщин. Коллеги по работе, клиентки, продавщицы, парикмахерши, случайные знакомые, подруги подруг…

Она не сразу поняла, оставшись одна после смерти Семена, что единственный человек, которого она хотела бы видеть и с которым бы ей хотелось дышать одним воздухом, — это Вик.

Он всегда был для нее родным человеком, она любила его всем сердцем, вот только что стало с этой ее детской любовью, она так и не разобралась. Иногда ей казалось, что она, эта любовь, со временем превратилась в родственное чувство, как если бы они были братом и сестрой. Время шло, Вик после похорон Семена зачастил к ней, но если раньше его визиты приносили успокоение, которое помогало ей пережить траур и преодолеть то болезненное состояние, которое едва не привело ее на больничную койку, то потом, примерно спустя год, она заметила, что стала волноваться, тщательно готовиться к его приходу. Одиночество сыграло с ней злую шутку, и Зоя придумала себе игру в мужа и жену, в семью, игру, о которой Вик, конечно, ничего не подозревал. Она осторожно, чтобы он не заметил чрезвычайного рвения с ее стороны, стала заботиться о нем, стирать его вещи, готовить ему еду, лечить его, укладывать спать. И больше всего она боялась, что Вик поймет, заметит перемены в ее поведении и со свойственным ему сарказмом и одновременно иронией посмеется над ней. Когда она представляла себе нечто подобное, то понимала, что непременно использует этот момент для признания. Да, скажет она ему: «Я люблю тебя». И что теперь с этим делать? Но дальше ее фантазии уже не хватало — она просто принималась плакать. От невозможности вернуть то время, когда Семена в ее жизни еще не было, от невозможности вернуть и Семена. И постоянно задавала себе вопросы: любила ли она Семена? Не спряталась ли она в его мужественных объятиях, чтобы больше не страдать от ревности к Вику? Не обманула ли она прежде всего не Вика, а себя, когда выходила за него замуж, когда признавалась ему в своих чувствах. И что такое любовь тогда, если уже через два года она готова впустить в свою жизнь, в свою спальню другого мужчину — Вика? И так ли уж сильно она в свое молодое время любила Вика, раз позволила себе выйти замуж за Семена?

И вот, рассуждая подобным образом, она приходила к выводу, что и в первом, и во втором случае это была любовь. Но любовь разная. И каждый раз особенная. Неповторимая. И какое же это счастье, что у нее есть Вик. Пусть в том качестве, в каком ему хочется. Брат так брат. Друг так друг.

Но тогда почему же он сегодня так странно на нее смотрел? А эта его рука на ее руке? Да и она тоже себе многое позволила, принялась, поддавшись чувствам, ласкаться, как кошка, разве что не заурчала… Может, он все понял? И что было бы, если бы не этот звонок Караваева?

— Все, приехали. Это здесь, — сказал Вик, припарковываясь рядом с подъездом дома, в котором жил Максим Караваев. — Ох, и не завидую я ему… Сначала Марина, ее исчезновение, потеря памяти… Теперь вот убийство жены.

— Ты догадываешься, зачем он тебя позвал?

— Не знаю. Но могу предположить, что речь пойдет…

— …о Марине. Я в этом просто уверена.

Вик обошел машину, открыл дверцу и помог Зое выйти. Она старалась не смотреть на него, чтобы он не прочел в ее взгляде желания быть обнятой, приласканной. Так странно было ощущать себя такой слабой, неуверенной в себе, в своих женских качествах, и это при том, что ведь все окружающие считали, что она давно уже оправилась от смерти мужа и окончательно выздоровела, смирилась с одиночеством. Но разве с ним можно смириться? Разве нормальная здоровая женщина не хочет любви?

Рассиропилась-разлимонилась. Все. Хватит. Надо уже брать себя в руки. Они приехали сюда по важному делу — встретиться с человеком, которого все считают отцом Марины. Ошибочно считают.

Максим Караваев в свои сорок с небольшим выглядел довольно молодо. Его волосы, «соль с перцем», были коротко острижены, щеки гладко выбриты. Под грустными глазами залегли темные круги. На нем был черный свитер и черные брюки.

За его спиной открывался вид затянутой в траур квартиры, томящиеся под черной душной материей зеркала казались бездонными, космическими прямоугольными дырами в некогда счастливом семейном уюте. Во всяком случае, таким представилось это выстуженное жилье Зое.

— Спасибо, что пришли. И вы здесь, Зоя. Замечательно. Пойдемте. Я заварил чай, но если хотите, приготовлю и кофе. А еще у меня есть хороший виски, водка.

— Примите наши соболезнования, — проговорила Зоя дрогнувшим голосом. — Мне кофе.

— Да, если вы курите, то на кухне можно и курить. Да, собственно, сейчас все везде можно… Веры нет, жены нет, тепла нет… Не представляю себе, как буду ее хоронить, как на моих глазах ее засыплют землей. Она же такая молодая. Вот, пожалуйста, присаживайтесь. Вот пепельница, пожалуйста.

Вам может показаться чудовищным то, что я сейчас скажу, тем более когда Веры нет, но я почему-то никогда не относился к ней серьезно. Даже сейчас, когда я произношу слово «жена», мне представляется женщина, взрослая и близкая мне, без лица, стоящая ко мне спиной, и это не Вера. Не знаю даже, как вам все это объяснить. Она была слишком молода, чтобы быть моей женой, чтобы быть спутницей, другом, вы понимаете меня? Она витала где-то там, в облаках… И у нее были самые примитивные представления о браке. Ей казалось, что главное, чтобы на плите стояла кастрюля с едой, чтобы везде было чисто. Мы ведь почти не разговаривали с ней. Она жила в каком-то своем мире, и этот мир был не то чтобы детским, но и не взрослым, несерьезным. Мы были какой-то трафаретной парой. Я женился на ней из-за того, что она была необычайно нежна и привлекательна. Носила все розовое, изящное. Хлопала своими длинными ресницами и смотрела мне в рот, ловя каждое слово. Многие мужчины втайне желают такую жену, да только никогда не признаются в этом. Она была глуповата, но мила. И вот теперь, когда ее убили, я подумал о том, что вообще ничего не знал о Вере. Ни о ее прошлом, ни о настоящем, о той жизни, которая от меня тщательно скрывалась. О ее любовнике, очень красивом молодом человеке, между прочим, с которым, как я теперь понимаю, она проводила все свое свободное время. Ее смерть стала для меня способом узнать о Вере больше. Ведь это расследование, все эти встречи следователя с теми, с кем она общалась, эти открытия и, как следствие, — разочарования. Получается, что она меня никогда не любила, и ей были от меня нужны только деньги! Я никогда особо не задумывался о том, куда она их тратит, но когда ее не стало и я открыл шкаф, чтобы найти для нее платье, ну, вы понимаете, для чего… Словом, я обнаружил, что у нее четыре шубы! Причем одна соболья. Три ноутбука. Полная шкатулка драгоценностей, и среди них много брильянтов. Не зря бытует мнение, что мужчины крайне невнимательны к своим женам, никогда не замечают новых платьев, украшений… Думаю, это имеет отношение лишь к тем мужчинам, которые не любят своих жен. То есть и ко мне тоже.

Он сделал паузу, чтобы перевести дух. Потом посмотрел по очереди сначала на Вика, все это время молча слушавшего, потом на Зою.

— Вы, наверное, удивлены тем, что я с вами настолько откровенен. Я объясню вам все. Дело в том, что вы — друзья Марины, и мне бы не хотелось, чтобы вы думали обо мне плохо. Вы ведь считаете, что я какой-то там самозванец, мошенник, я не знаю… Но вы не знаете всей правды обо мне и Марине!

— Да уж, сцена в больнице, прямо скажем, произвела лично на меня сильное впечатление, — сказала Зоя. — Еще появление ее дяди, о котором мы ничего не знали.

— А обо мне знали? — с надеждой в голосе спросил Караваев.

— Знали, — буркнул Вик.

— Не представляю себе, что она могла вам обо мне рассказать… Вот поэтому, собственно, я и пригласил вас к себе. Чтобы рассказать правду. Все началось со звонка в дверь. Однажды вечером. Я подошел, спросил, кто там, и женский голос ответил, что, мол, откройте, я по важному вопросу. В глазок я увидел девушку. Открыл. Она сказала, что у нее ко мне есть разговор. Но она не хочет разговаривать на пороге или тем более в квартире. А поэтому пригласила меня к себе в машину. Я оделся, вышел, увидел ее, сел в автомобиль. Представления не имел, о чем вообще может пойти речь.

— Вообще-то вас могли грохнуть. Не побоялись?

— Вик, кажется, так вас все зовут, так вот, Вик, невозможно всего на свете бояться.

— И что было потом? Ведь это была Марина?

— Да. Она сказала, что я — ее отец. И что она благодарна мне за те деньги, которые я ей присылаю, и все такое. Но что ей нужно от меня только одно — я сам. Она вообще никогда много не говорила. Но ее взгляд говорил за нее, он был таким… одухотворенным, что ли. Она смотрела на меня и видела во мне своего отца. И была счастлива. Я начал задавать ей какие-то вопросы, ну, чтобы проверить, действительно ли это она, ведь у меня на самом деле есть дочь, которой я не так давно начал присылать деньги, собственно говоря, когда узнал, что она у меня есть, тогда и начал действовать… И она живет в Камышине. Просто когда-то в молодости у меня был роман с одной женщиной, который закончился ничем. Мы расстались, а эта девушка родила ребенка. Правда, родила она, уже будучи замужем за другим мужчиной, который знал всю эту историю. Это я к тому, что я как бы никого не бросал, я не знал о беременности, ну и все такое… Вы понимаете. Однако, когда один наш общий знакомый сказал, что у меня есть дочь, причем взрослая, я хоть и разволновался, но не испугался, нет, я был готов принять участие в ее судьбе, помогать ей. Однако с той стороны не было никаких особых пожеланий, просьб, меня для них словно и не существовало. Словом, я просто с помощью своего знакомого открыл счет Марине и начал регулярно переводить туда деньги. Честно говоря, я и не успел осмыслить свое отцовство, в то время оно представлялось мне лишь возможностью расплатиться по долгам, что ли. Хотя и долгом-то это не назовешь… Сложно все это.

— И что Марина? — Зоя слушала внимательно. — Она приехала и сказала, что является вашей дочерью?

— Ну да. Она и паспорт мне показала. Сказала, что ей ничего от меня не нужно. Что у нее уже есть образование, что она хорошо устроена, работает в банке, да и жить есть где. Что она хотела бы просто хотя бы изредка видеться со мной. Что ей всегда не хватало отца. И она не понимает, как это вообще возможно, чтобы от нее скрывали, кто ее настоящий отец.

— Да уж, — вздохнул Вик, глядя куда-то сквозь Караваева.

— Мы стали встречаться. Пили кофе в городе, гуляли, разговаривали. Я познакомил ее с Верой.

— Как Вера отнеслась к тому, что у вас появилась дочь? — спросила Зоя.

— В душу-то не заглянешь. Но, понятное дело, ей это не очень-то понравилось. Думаю, что она боялась потеряться на фоне Марины. Боялась показаться глупой и не такой развитой, как она. Возможно, увидела в ней своеобразную соперницу, но в другом смысле, вы понимаете меня…

— Как вам пришло в голову пригласить Марину к себе жить?

— Легко. Мне захотелось этого. У нас с Верой детей не было, да и скучновато мы как-то жили. Только для себя. А тут — взрослая дочь. Так интересно, необычно… Кроме того, я вдруг начал испытывать к ней отцовские чувства. Мне захотелось заботиться о ней, помогать ей. Словом, однажды после дождя я пригласил ее к нам согреться и выпить чаю, ну и оставил ночевать. Квартира у меня, сами видите, не маленькая, есть где поселить дочку…

— Она сразу согласилась?

— Ой, нет, что вы! Но я ее уговорил. У меня был только один контрдовод. Я сказал ей, что мы — семья. И она расплакалась. Сказала, что соберет вещи и переедет ко мне.

— Скажите, что изменилось в вашей жизни поле того, как у вас поселилась Марина, ваша дочь?

— Мне хотелось поскорее вернуться домой, увидеть ее. Мне нравилось, когда мы втроем сидели за столом, ужинали, шутили, смеялись.

— Вера тоже смеялась?

— Она быстро привыкла к Марине. К тому же Марина после ужина отправлялась в свою комнату, а мы оставались с Верой. Ну, да, признаюсь, чтобы сделать Вере приятное, я купил ей машину, «Фольксваген»… Мне хотелось, чтобы она не ревновала меня к Марине, чтобы ни в коем случае не почувствовала, что обделена моим вниманием.

— Значит, они ладили?

— Думаю, да.

— Накануне исчезновения Марины между ними не было ссоры?

— Да они вообще никогда не ссорились! С чего вы это взяли?

— А может, Вера раскусила ее и быстрее вас поняла, что Марина вам никакая и не дочь?

— Не думаю… Но только я не понимаю, зачем, зачем она это сделала? Зачем выдала себя за мою дочь? Разве она не понимала, что рано или поздно… Что вам известно обо всем этом? Вик, вы точно что-то знаете…

— Все очень просто. Она верила в знаки судьбы. Поэтому когда через ее руки начали проходить переводы на имя Марины Максимовны Караваевой — своей точной тезки, она решила, что это ее шанс обрести семью. Она поехала к вашей настоящей дочери в Камышин. Каким-то невообразимым, явно тайным образом выяснила, что у девочки своя жизнь, есть семья, отчим, которого она считает своим отцом, что они ни в чем не нуждаются. Марина знала, что ее родители погибли и что она на всем белом свете совсем одна. Вот, кстати говоря, где в это время был ее дядя, один бог знает. Словом, она решила назваться вашей дочерью, чтобы обрести отца. Она, можно сказать, придумала вас для себя.

— Как? Разве это возможно? Ведь она же знала, что я не ее отец.

— Ну как вы не понимаете, — не выдержала Зоя. — Она просто поверила в то, что вы — ее отец. И ей стало легче жить, понимаете? Она в вашем лице обрела семью.

— Но это же бред! Настоящая Марина могла позвонить в мою дверь в любой день. И что было бы тогда?

— Но могла и не позвонить, — заметил Вик. — Да что там думать? Понятно же, что поступок странный. Но она так захотела, понимаете? И, повторяю, поступила так, потому что была полной тезкой вашей дочери. И ровесницей. Она сказала, что это Бог послал ей вас.

— И она была какое-то время счастлива, что у нее есть отец, — сказала Зоя.

— А что Марина? Она ничего не рассказывала вам о своих отношениях с Верой. Может, я чего не знаю?

— Нет, — ответил Вик. — Она сказала, что Вера довольно покладистый, терпимый человек, что ей даже интересно, что у нее есть вроде бы мачеха. Максим, но и у меня к вам тоже имеются вопросы. И первый — вы-то сами когда узнали, что она вам не дочь? До ее исчезновения или после?

— Разумеется, после. Я же пытался сам найти ее, сначала позвонил в Камышин и, услышав, как мне показалось, ее голос, спросил, почему она уехала…

Зоя слушала его и удивлялась. Получалось, что этот Караваев был ну просто под стать своей «дочери» — такой же фантазер, поступки которого невозможно объяснить и тем более предугадать.

— Постойте, Максим, — перебила она его, когда он дошел до того места в своем невероятном рассказе о поездке в Камышин, к родной дочери. — То есть вы, уже зная о том, что Марина вовсе и не ваша дочь, что она самозванка, не обратились в полицию, а напротив, продолжали искать ее до того момента, пока вам не позвонил Вик и не рассказал о телевизионном репортаже?! И вы, зная, что в больнице находится не ваша дочь, тем не менее все равно поехали туда, чтобы увидеть ее. И там продолжали разыгрывать из себя ее отца?

— Совершенно верно, — согласился Караваев, кивнув своей коротко стриженной головой. — Могу себе представить, как вас это удивляет.

— Но зачем вам-то это? С Мариной все понятно, — продолжала искать правду Зоя, — она — детдомовский ребенок, всю жизнь мечтающий о семье. Но у вас-то семья есть, вернее, была… Вы, жена…

— Во-первых, первое, о чем я подумал, когда узнал, что Марина не моя дочь, это ее мотив, причина, толкнувшая эту в общем-то неглупую девочку на такой поступок. Обычно, если судить по общечеловеческому опыту, мотив должен предполагать корысть. Но ее в нашем случае не было.

Зоя с каким-то сладким удовлетворением отметила про себя это «нашем».

— Она была уже взрослой, образованной, при хорошей работе. У нее все сложилось и без меня. Я много думал надо всем этим, но так ничего и не придумал. Вспоминал записи в ее паспорте, она действительно была Караваевой Мариной Максимовной. Разве мог я тогда предположить, что она работает в банке и сидит на переводах? И что ее зоркий взгляд обнаружил потрясающее сходство имени и фамилии?

— И все же, — у Вика от волнения даже осип голос. — Вот вы все узнали, почему не заявили в полицию? Вы же не могли не понимать, что происходит что-то странное, необъяснимое, что вам, быть может, даже что-то угрожает. Ведь вы не бедный человек, вас, наконец, могли убить, чтобы завладеть наследством?

— Конечно, я думал и об этом, но все равно не мог представить, что Марина замешана в чем-то таком, криминальном.

— …и ее паспорт мог бы оказаться фальшивым! — продолжал развивать свою мысль Вик. — Разве можно быть таким легковерным? Согласитесь, что ваше поведение можно назвать скорее глупым, чем бесстрашным.

— Да я привязался к ней! Она стала мне родной, как вы-то это не понимаете?! А в больницу я поехал, чтобы увидеть ее… Когда же я понял, что она на самом деле потеряла память, то надеялся, что, увидев меня, она вспомнит своего как бы отца…

— А если предположить, что она вспомнила бы вас, то как бы вы себя повели?

— Обыкновенно. — В голосе Караваева послышалось раздражение. — Я сделал бы вид, что ничего не случилось.

— Вам и тогда не пришло в голову, что ее исчезновение может быть связано с ее ложью?

— Я старался об этом не думать.

— Вы обманываете себя, — сказала Зоя. — А она — обманывала себя. И что вы за люди такие, несерьезные!

— Представляете, насколько мне стало не по себе, когда я услышал, что у Марины есть родной дядя, который являлся братом ее родного отца?

— Вы поэтому решили побыстрее улизнуть оттуда? — усмехнулся Вик.

— Нет, у меня действительно была запланирована командировка…

Зоя взглянула на Вика. Она не понимала, почему тот так агрессивно настроен против Караваева.

— Ладно… — Вик махнул рукой, словно и сам понимая, что перегнул палку своим тоном. — Вы извините, что я так набросился на вас… Но, согласитесь, ситуация более чем странная. Два неродных человека — ненастоящие отец и дочь — хотят жить вместе, под общей крышей. Может, Марина понравилась вам, как девушка?

— Вик! — воскликнула пораженная его предположением Зоя. — Что ты такое говоришь?

— Я же извинился!

— Ладно, давайте еще по чашке кофе, а? Я отлично понимаю вас. Ведь вы — настоящие друзья Марины, а не фальшивые. И я благодарен вам за то, что вы тогда не выставили меня самозванцем или мошенником в больнице.

— Скажите, ведь Вера так и не узнала, что Марина не ваша дочь?

— Конечно нет. Даже если бы Марина не пропала, а я бы каким-то образом узнал всю правду, то не поделился бы с Верой.

Зоя подумала, что Максим Караваев еще не сказал самого главного: что его заставило признать своей дочерью чужого ему человека. Она решила ему помочь.

— Я думаю так, Максим: вы никогда не любили Веру, не чувствовали в ней близкого человека, поэтому Марину, с выстуженным сердцем и душой, готовую к любви и жаждущую родительского тепла, восприняли как родную. Я говорю правду? Ведь вы поэтому тогда промолчали?

— Да какое это сейчас имеет значение, когда Вера мертва? Зачем копаться в моих чувствах? — судорожно и как-то совсем по-детски вздохнул Караваев. — Достаточно того, что они ясны для меня: я успел полюбить Марину как свою дочь. Мое сердце наполнялось радостью при виде ее. Вот и вся правда.

— Как вы думаете, кто же убил вашу жену? — спросил бессердечный Вик.

— После того, что им, — он нервно задрал голову вверх, словно обращаясь к небесным жителям в лице следователей и работников правоохранительных органов, — стало известно о тайной жизни моей жены, боюсь, они заподозрят в ее убийстве меня. И это удивительно, что меня еще не арестовали. Я ведь и позвал вас отчасти для того, чтобы в случае моего ареста вы подтвердили, что я прихожусь Марине отцом, чтобы не раскрывали перед этими казенными людьми всей правды.

— А ваша настоящая дочь? Если объявится она, что тогда?

— Она не объявится, это я точно знаю. Ее мать сделает все, чтобы этого не случилось. А Вера?.. Мне трудно представить себе, кто и за что мог ее убить. Возможно, это тот самый Маслов, о котором мне рассказал следователь и который являлся любовником Веры. А может, ее убили из-за того количества драгоценностей, которые на ней так и не нашли… Попросту ограбили. Вик, Зоя, может, помянем Веру?

Он достал рюмки, Вик, сжалившись над ним, забрал из его дрожащих рук бутылку и разлил виски. Выпили, не чокаясь.

— Я вот что подумал, — сказал Караваев после того, как, зажмурившись, зажевал виски лимоном. — Мне очень хочется, чтобы Марина вспомнила меня… то есть, я хотел сказать, всех нас. Может, мы попробуем отвезти ее туда, где она росла, жила и училась? В интернат?

Василиса Неустроева, пышнотелая блондинка в шелковом кружевном пеньюаре телесного цвета, сидела за туалетным столиком и обильно смазывала кремом лицо. Мокрые волосы ее были забраны на макушке. Ей было тридцать пять, и всю свою сознательную жизнь она только и делала, что с помощью денег папы — генерала ФСБ — следила за собой, ублажала себя, любила и уважала себя всем сердцем. Побывав замужем пару месяцев за одним молодым и перспективным подполковником и умудрившись изменить ему с его же отцом (был страшный скандал, и ее муж чуть не застрелил обоих любовников в бане), Василиса решила, что брак ей ни к чему, что гораздо безопаснее и удобнее жить одной и встречаться с мужчинами, когда и где ей этого захочется. Будучи свободной женщиной, она, однако, параллельно с одноразовыми любовниками имела и одного, постоянного, которого, к несчастью, полюбила. Уж как не хотела она эмоциональной зависимости от мужчины, как ни бежала от этого, но все равно угодила, увязла в этой своей любви по самые уши. Зная, что ее мальчик, ее Андрюша, — тварь продажная, все равно готова для него была на многое. Она каждый вечер наряжалась и поджидала его, вздрагивая от звуков в доме. Ее холодильник был всегда забит продуктами, чтобы было чем угощать Андрюшу; в шкафу, на «его» полке мальчика всегда поджидал какой-нибудь подарок: рубашка ли, галстук, блок сигарет, бутылка дорогого виски или водки, новенький телефон, перстень, часы, духи… В ее кошельке, в особом отделении, лежали и приготовленные для него деньги, чтобы отдать их ему по первой же просьбе (или требованию, здесь гордость была неуместна).

Все, что было связано у Василисы с Масловым, было для нее священным. Зная, какой он шалопай, мерзавец и эгоист, Василиса тем не менее была готова принять его любого (пьяного, уставшего, больного, задавленного проблемами) в любое время дня и ночи, накормить его, обогреть, подлечить, помыть, привести в порядок его одежду, успокоить, приласкать. Главным для нее был сам факт того, что Андрюша пришел. К ней. Именно к ней.

В то утро он заявился с глубокого похмелья, больной, сказал, что всю ночь пил, что накануне поссорился с Верой (она была в курсе практически всех его связей), что они даже подрались. Андрей в подробностях рассказал Василисе обо всем, что произошло с ним в номере гостиницы «Синий бор», пожаловался на то, как Вера была груба с ним, как упрекнула деньгами, а ведь они всегда были друзьями. Ну и что, что он время от времени спал с ней, что в этом особенного? Когда ей бывало трудно, он сам в свое время делился с ней и деньгами, и сигаретой, и выпивкой, и что особенного, что она в благодарность спала с ним? Женщины для того и устроены, чтобы принадлежать мужчинам, это естественно, стоит только посмотреть на поведение животных.

И когда Василиса осторожно спросила его, почему он обратился за деньгами именно к Вере, а не к ней, Василисе (спрашивая, она понятия не имела о сумме), Андрей и глазом не моргнув сказал, что он собирается купить новую машину и что денег надо много, он у всех просил. Вот это была новость. Может, на других женщин, с которыми встречался Маслов, это и не произвело бы впечатление, но только не на Василису. Ведь буквально месяц тому назад она сама, лично выплатила его последний взнос за квартиру (ей понадобилось всего два года, чтобы погасить долг Маслова по ипотеке), и теперь вот — машина! Однако аппетиты у мальчугана!

— Дорогой, ты делился с ней в свое время, как ты говоришь, сигаретами и выпивкой, а сам-то просил у нее целых четыре тысячи баксов! — Василиса сидела подле своего мальчика в ванной комнате и мыла ему голову. Густая пена, в которой нежился Андрей, пахла апельсином. — Я не знаю, конечно…

— Да ладно, Василиса… Ты же знаешь, я никогда не попрошу денег у того, у кого их нет. А у Верки денег много, ты даже представить себе не можешь, как эта баба любит себя, сколько денег она тратит на тряпки, косметику, меха! И для нее четыре тысячи баксов — это все равно как в то время пара сигарет. От нее не убыло бы.

Василисе все эти разговоры были, понятное дело, неприятны. Она помыла Андрея, накормила горячим бульоном и уложила спать.

Если бы она тогда только знала, как дальше начнут развиваться события!

К ней пришли через несколько часов, Андрея, тепленького, голенького, подняли с постели, заставили одеться и увели. Как преступника. Как же Василиса тогда испугалась. Запаниковала. Узнала через отца, что его подозревают в убийстве Веры Караваевой. Убийство! Какое еще убийство?! Да Андрей и мухи не обидит! Ну, может, и ударил Веру, толкнул ее, это после того, по его словам, как она его ударила.

Андрей был способен на подлость, измену, он по сути своей предатель и обманщик, но чтобы убить женщину? Нет, в это Василиса поверить ну никак не могла.

Подумаешь, не дала ему денег. Это и не конфликт, и не унижение какое. Просто мальчик разозлился, что ему отказали. Он привык всегда получать все, что он хочет, вот и взбесился. Но все равно это не вселенская катастрофа, которая могла бы привести к убийству.

Вера. Василиса долго не могла прийти в себя после известия. Она знала Веру в лицо, видела несколько раз в разных компаниях, но никогда с ней не заговаривала. Да и вообще, у них никогда и ничего не было общего, разве что Андрей.

Она много раз пыталась представить себе, что же тогда на самом деле произошло в номере гостиницы «Синий бор». А что, если Андрей на самом деле убил ее. Нечаянно?! Она ударила его, он дал сдачи, возможно, толкнул ее, она упала и ударилась головой о какую-нибудь трубу или батарею. Да мало ли как все произошло. Все равно это можно квалифицировать как обыкновенный несчастный случай. Но никак не убийство.

Анализируя все услышанное от Андрея, Василиса раскладывала эту информацию буквально по атомам. Он напился. С чего это? Что, если он, выходя из номера, уже знал, что она мертва? Поэтому и напился. С горя. Или же она была еще жива, а он нарочно, чтобы досадить ей или отомстить за то, что она не дала ему денег, оставил ее, беспомощную, одну в номере?

Нет, скорее всего, он действительно понял, что она мертва, испугался, сбежал, а потом и напился. И что теперь с ним будет? Убийство — это большой срок.

Василиса приехала к отцу, который после смерти ее матери, умершей от болезни два года тому назад, жил один, привезла ему продуктов, приготовила ужин, а потом, разрыдавшись, призналась в том, что ее гнетет, что сделало ее несчастной. Отец, настоящий генерал, суровый и очень сдержанный человек, в душе, конечно же, не одобрявший образ жизни дочери и презиравший Маслова, обещал тем не менее все узнать об этом деле. И вот буквально через час ему сообщили, что труп Веры Караваевой обнаружили, как это ни странно, не в гостиничном номере «Синего бора», где между нею и Масловым произошла так называемая драка, а довольно далеко от этого места, рядом с железнодорожной станцией Анисовая.

Как она оказалась там, живая или ее привезли туда уже мертвую, — оставалось вопросом. То ли Андрей отвез туда ее труп на своей машине (машину отправили на экспертизу), то ли ее убил другой человек, и уже неважно было, убил ли он ее сначала в другом месте, а потом привез на Анисовую или же убил прямо там, рядом с железнодорожной насыпью.

Для Василисы главным было вызволить любимого, сделать все возможное, чтобы с него сняли обвинение.

— Пап, ты — единственный человек, который может мне помочь. Андрей — не убийца, я его знаю. Поверь мне. Пожалуйста, сделай что-нибудь для него. Пусть его отпустят на время следствия, заплати залог, что тебе стоит? Я люблю его… Знаю, что он ужасный человек, что несерьезный и все такое, но он — это все, что у меня есть. И если его посадят, то знай — осудили безвинного человека.

И вдруг, произнося эти слова, она очень ясно представила себе Андрея, перешагивающего через бездыханный труп Караваевой, а потом еще и роящегося в ее сумочке… Неужели?

От представленного ее стошнило.

Узнав, что его помощник подхватил грипп, следователь Никита Марков отправился на станцию Анисовая сам — опрашивать местных жителей, беседовать с участковым. Ведь именно на вверенной ему территории и был обнаружен труп Веры Караваевой.

Было сырое, хмурое и промозглое утро. Никита прибыл на место обнаружения и осмотрелся. Небольшой пустырь между железнодорожной насыпью и тянущимися вдоль улицы аккуратными добротными домиками местных жителей. Некогда пышные и зеленые яблоневые сады, которыми славилась деревня Анисовая, сейчас представляли собой почерневшие мрачноватые заросли, уже обреченные подставить свои спутанные ветви первым хлопьям снега. До весны было еще ох как далеко.

Каким образом труп Караваевой оказался здесь, если, по словам проговорившегося на допросе Маслова, они встречались с ней в гостинице «Синий бор», совершенно на другом краю города? Конечно, это Маслов, убив ее в гостинице, мог незаметно для окружающих вынести тело, уложить в машину и привезти сюда. Немногочисленные свидетели утверждали, что видели рядом с местом происшествия темную иностранную машину. Предположительно, джип. А чуть поодаль еще один автомобиль — красный «Фольксваген». Похожая машина имеется у Маслова. Кроме того, странное совпадение: красный новенький «Фольксваген Поло», по словам Максима Караваева, принадлежал и Вере и в ночь убийства простоял в ее гараже (есть показания сторожа гаражного кооператива, который утверждал, что Вера Караваева вернулась на машине, поставила ее в гараж и приблизительно около девяти вечера покинула территорию гаражного кооператива).

В деревне ни у кого нет машин, которые по описанию или маркам соответствовали бы увиденным свидетелями.

Машину Маслова забрали на экспертизу, но ничего, ни одной улики, которая указывала бы на то, что в машине находилась Вера Караваева, пока не было. Хотя в машине были обнаружены: женские волосы, золотая сережка, губная помада, пуговица, набойка с каблука, коробка с тампонами, крем для рук… То есть женщин в машине Маслова перебывало, судя по количеству разных ДНК, множество. Но ни на одном предмете не оказалось следов Караваевой. Учитывая, что Маслов — обыкновенный человек, а не профессиональный, опытный убийца, то предположить, что ему удалось перевезти тело Веры (причем жертва была зарезана!) в своей машине, не оставив ни капли крови, было невозможно. Где-нибудь бы да просмотрел, не уследил. Получалось, что либо он перевозил тело Веры на чужой машине, либо он вовсе не имеет к убийству никакого отношения.

Еще один факт не давал покоя Никите Маркову. На трупе Караваевой была пижама. Почему? Каким образом она оказалась в пижаме, если днем она была в гостинице «Синий бор» с любовником Масловым, и вряд ли надела по этому поводу пижаму, да и убийство было совершено после полуночи, даже не вечером. То есть Караваева действительно могла провести несколько часов в номере гостиницы вместе с Масловым, повздорить с ним, даже подраться (на трупе были обнаружены небольшие гематомы в области головы и лица, но не представляющие собой никакой опасности для здоровья), после чего любовники могли расстаться и разъехаться на своих машинах в разные стороны.

Другой вариант: Вера, возможно, какое-то время еще оставалась в номере, после чего уехала. В город или еще куда? Может, в Анисовую? Служащие «Синего бора» в лице молоденькой администраторши и охранника (гостиница в это осеннее время была практически пустая, не считая еще одной парочки, снявшей номер в противоположном крыле жилого, отапливаемого этажа, где проводили время Маслов и Караваева) дали довольно скудные показания, из которых следовало, что интересующая следствие пара покинула номер в тот момент, когда, «к сожалению», никого из них — ни администраторши, ни охранника — на своем месте не было. Администраторша покинула гостиницу буквально, по ее словам, «на мгновение» — она вышла, чтобы проверить, не сорвало ли с крыши устройство, при помощи которого гостиница оснащалась Интернетом, поскольку фильм, который она смотрела на своем рабочем месте он-лайн, прервался на самом интересном месте. Охранник же вообще заявил, что отлучался всего один раз, чтобы выпить чашку кофе в баре гостиничного ресторана. Получалось, что именно в это время, когда холл гостиницы был пуст, двое постояльцев покинули свой номер и растворились в осеннем тумане.

У Никиты на этот счет было свое мнение. Понятное дело, что никакого заговора или подкупа работников гостиницы преступником не было, все наверняка оказалось проще: охранник мог просто-напросто развлекаться с молоденькой администраторшей в одном из номеров, забыв о своих должностных обязанностях. Позже, уже ночью, эта же администраторша обнаружила на панели с ключами ключ от номера, который снимала Караваева, тогда-то и выяснила, что гости покинули номер. Ничего особенного, что могло бы привлечь внимание, ни эта легкомысленная девушка, ни пришедшая утром горничная не обнаружили. Номер как номер. Ни крови, ни следов борьбы. Разве что постель не заправлена, но это в порядке вещей.

А ведь если бы Маслов зарезал ее в номере, то кровищи было бы много. Однако результаты экспертизы показали, что следов крови в комнатах нет. Биологические следы, оставленные на белье и полотенцах, подтвердили лишь факт, что именно Караваева и Маслов находились в номере незадолго до того, как Караваева была убита.

Пижама. Она просто не давала Никите покоя. Пижама была дорогая, французская, стоимостью (Никита сам, по фирменной этикетке, нашел аналог в интернет-магазине) триста пятьдесят евро, однако была классического покроя (белая, в тонкую розовую полоску, с широкими длинными штанами и курткой на перламутровых пуговицах), то есть не содержала в себе ни намека на эротическое белье. А это свидетельствовало о том, что пижама предназначалась исключительно для сна, из чего можно было предположить, что Вера Караваева или где-то спала, или готовилась ко сну, когда на нее напали, убили, после чего оставили на пустыре рядом с железнодорожной насыпью. Такую пижаму ей вряд ли выдали в гостях, разве что предположить, что она ночевала у какой-нибудь близкой подруги, тоже далеко не бедной девушки, и та дала ей на ночь свою пижаму. И уж, конечно, этой пижамы не могло быть в номере «Синего бора». Не могла Вера Караваева принести ее в сумочке, чтобы переночевать в ней, потому что ночевка в принципе была исключена: Вера никогда не позволила бы себе провести ночь не дома. В глазах мужа она была верной женой, порядочной женщиной.

Однако на всякий случай Никита набрал номер Максима Караваева:

— Это Марков. Скажите, ваша жена часто не ночевала дома? Ну, может, спала у своих подруг?

Караваев убитым голосом сказал, что не было ни одного случая, чтобы Вера не ночевала дома. И не потому, что он мог бы ей это запретить, нет, просто она всегда спала дома.

Украшения Веры Караваевой. Когда обнаружили труп, на нем не оказалось ни сережек с брильянтами и сапфирами (Максим Караваев по памяти обрисовал сережки), ни золотой цепочки, ни браслета, ни перстней…

…Никита остановил машину напротив деревенского магазина. Судя по новеньким пластиковым окнам и свежей беленькой облицовке здания, торговля в Анисовой шла хорошо.

В теплом просторном помещении, по периметру которого стояли полки, заставленные с одной стороны продовольственными товарами, с другой — хозяйственными, отчего запах в магазине висел тяжелый, прянично-мыльный, скучала продавщица, женщина средних лет. Брюнетка со смуглой кожей и темно-малиновыми губами. В вырезе форменного голубого халатика — переливающаяся серебристым люрексом блузка.

— Здравствуйте! — улыбнулся ей Никита, вспоминая свои поездки с отцом на рыбалку и такие вот визиты в деревенские сельпо, где они покупали высокий ароматный хлеб, мясные консервы, кровяную колбасу. — Скучаете?

— Привет, коли не шутите, — продавщица показала красивые, ровные, почему-то голубоватые зубы. — Водочки? Сигареты?

И тут Никита замер: в ушах брюнетки блеснули сережки. В окружении крохотных сапфиров сверкали бриллианты! Эти сережки были точной копией тех, что были на Вере Караваевой в день ее смерти! Никита не верил в такие совпадения, чтобы в двух шагах от магазина нашли труп, а на продавщице — сережки с этого трупа и чтобы два этих факта не были между собой связаны. И судя по тому, с каким достоинством эта деревенская дама носит эти драгоценности, уж она-то точно не имела к убийству никакого отношения. Разве что косвенное.

— У вас кофе не варят? — Он старался уже не смотреть на бриллианты, с трудом переведя взгляд на лицо женщины.

— Отчего же, варят. Одна минута, и кофе будет готов.

Она включила небольшую кофеварку, и в магазине тотчас запахло кофе.

— Вам с сахаром?

— Да, пожалуйста. Скажите, как вас зовут?

— Меня? А вам на что? Ну, Аида, — улыбнулась, кокетничая, нечаянная владелица чужих брильянтов.

— Моя фамилия Марков, я — следователь областной прокуратуры. Скажите, как давно и откуда у вас эти сережки?

Аида тотчас ухватилась руками за бриллианты. Завращала глазами, испугалась.

— А что такое? — Щеки ее быстро наливались румянцем. — Купила! Думаете, сейчас кто подарит такую красоту?

— Где и когда купили?

— Да позавчера и купила. У Савы Кожина, это наш, местный. Ему деньги были нужны, они с Виталькой Желтковым на эти деньги набрали водки, закуски и пошли себе.

— А откуда у него такие сережки, вы хотя бы знаете?

— Послушайте… Я уже давно в торговле и чего только не насмотрелась. Мне и ремни кожаные приносили, и часы, и обручальные кольца, чтобы только я продала водку. И мне по большому счету все равно, откуда все это…

— Но эти сережки стоят, как подержанный «Мерседес»!

— Как? — Аида попятилась к стене и неловко опустилась на обитый шерстяным одеялом стул. — Хотите сказать, что это бриллианты?

— Безусловно.

— Я думала, фианиты. У меня уже есть сережки с фианитами, я думала…

— У вас тут два дня тому назад нашли труп женщины. Так вот, это ее пропавшие украшения.

— Мамадарагая… — Аида быстро сняла с себя сережки, положила на стол. — Хорошо, я все расскажу. Я купила их, товарищ следователь, за две тысячи рублей у Савелия Кожина.

— Кто он такой? Чем занимается? Адрес?

— Он, конечно, мужик непутевый, но не вор… Нет, может, конечно, взять, что плохо лежит, но не бандит какой. Мирный он. Когда принес сережки, подумала, что его кто-то из собутыльников попросил продать их, чтобы было на выпивку. Ну а уж кто и где их взял, конечно, я и думать не хотела… Сережки-то красивые, но я, честно, не думала, что они такие дорогие.

— Аида, я вот смотрю на вас… Вы — неглупая женщина, и я ни за что не поверю, что вы, покупая эти сережки, не связали их с найденной неподалеку от вашего магазина мертвой женщиной.

— Вы что, шутите? Неужели вы думаете, что я, если бы могла предположить такое, купила эти сережки и надела их, чтобы меня все увидели в них? — И тут же: — Вот я дура!!!

В ее словах была доля правды. На самом деле вряд ли она на такое решилась бы, и, скорее всего, она действительно никак не связала убийство женщины с сережками, которые ей предложил Кожин. Кожина она знает, вероятно, давно, все-таки местный житель, а потому он никак не ассоциировался у нее с убийством.

— Хорошо. Я верю вам, что вы ничего не знали. Но поскольку эти сережки принадлежали убитой женщине и их принес вам Кожин, то не могли бы вы проводить меня к нему? Чтобы я не плутал по вашей деревне?

— Хорошо, я провожу. Вот только магазин запру…

Они вышли на крыльцо, пронизывающий ветер заставил Никиту достать из кармана вязаную шапку и натянуть на голову. Аида набросила на свою успевшую за мгновение растрепаться прическу капюшон меховой куртки.

— Какой ужас… Бррр… Ну, прямо зима!

— Садитесь в машину, Аида.

В машине Аида рассказывала о Кожине.

— У него жена есть, Машка, да только она так и норовит сбежать из дому. А что? Я ее хорошо понимаю. В этом году они котел не отремонтировали, новый тем более не купили, значит, батареи ледяные будут, и чтобы прогреть дом, надо топить печку дровами, а она, Машка, этого не любит, да и кто любит? У нее в соседнем селе, что за лесом, родная сестра живет, Татьяна, у той малыши родились, близнецы, вот Машка там почти все время и живет, и сестре помогает, и на всем готовом. Кожин раньше работал в школе учителем труда, а потом стал прикладываться к бутылке, ну его из школы-то и турнули. Он устроился в столярную мастерскую к своему дружбану, Желткову Витальке, тот его взял да быстро раскусил, что лентяй непроходимый этот Кожин, что ему только бы выпить да поспать. Ну и выгнал его тоже. Но дружбы это их не попортило, Виталька тоже не дурак выпить, и с Кожиным у него хорошая компания получается. У Витальки тоже жена есть, но она не чета Машке, умная, коз разводит, молоко продает… Все в деревне знают, если деньги позарез нужны, можно спросить у Желтковой, всегда под небольшой процент даст. Может, и позубоскалят, мол, на своих же, сельских, наживается, мол, ростовщица какая, но такие люди всегда нужны. Я вот тоже у нее время от времени занимаю. А что? Потом все отдаю с процентами. И мне хорошо, и ей. Да вот он, дом кожинский.

Дом стоял на ветру и, казалось, дрожал от холода. Черный, деревянный, неуютный. Жухлый палисадник перед окнами, покосившийся забор. Туча, нависшая над Анисовой, сделала все вокруг фиолетовым, дьявольски непривлекательным, мистическим. Никита поймал себя на том, что ему хочется как можно скорее покинуть эту негостеприимную деревню.

— Глядите-ка, дым-то из трубы не идет, значит, печку не топят… Э-эх, Савелий, Савелий… Небось снова нахрюкался да и заснул…

Открыли дверь, вошли в дом. Темно, холодно и пахнет копотью.

Аида проворно пробежалась по всем маленьким темным комнаткам и вдруг, споткнувшись обо что-то, вскрикнула, кинулась включать свет.

— Кожин… — позвала она, обращаясь к распростертому на полу человеку, лежащему вниз лицом, в клетчатой фланелевой рубашке и жилете из овчины. — Э-эй, ты чего? Замерз, что ли?

Но Кожин был мертв. И тело его уже успело закоченеть.

Никита вздохнул. Кожин не был ни застрелен, ни зарезан. Нигде не видно следов насильственной смерти, ни капли крови, ни следов удушения. Да и на отравление было мало похоже. Может, и правда замерз?

Марина Караваева добралась до дома своего отца на такси. За спиной остался тяжелый разговор с матерью, слабые аргументы, направленные на то, чтобы остановить Марину, не дать ей, по ее мнению, совершить глупость.

— Мама, какая глупость? И почему ты называешь глупостью мое желание встретиться и поговорить с отцом? Или хотя бы поблагодарить его за то, что он присылал мне деньги. И это при том, что у него не было возможности даже видеть меня! Он приличный, я бы даже сказала, порядочный человек, и я хочу встретиться с ним!

На самом деле ей просто хотелось перемен. Хотелось вырваться из теплого домашнего болотца, в котором ей вдруг почему-то стало душно и тесно.

Она надела свое новое замшевое пальто, новые сапожки, собрала немного вещей, села на поезд и поехала в неизвестность.

Из аэропорта машина вырвалась за город, в полях замелькали деревушки, стынущие на холоде маленькие придорожные отели, закусочные, железнодорожные переезды, затем въехали в город. Сидя в такси, Марина разглядывала тонущие в тумане улицы города, кажущиеся призрачными витрины магазинов, темные силуэты спешащих куда-то людей, вереницы мокрых автомобилей. Свет фар был похож на слезящиеся грустные глаза.

Она нашла улицу и дом, где жил ее отец. Поднялась и позвонила в дверь. Замерла. Сердце стучало так, что ей было трудно дышать. Что она сейчас скажет, увидев незнакомого ей мужчину? Здрасте, я ваша дочка?

— Кто там? — услышала она и улыбнулась. Так вот, значит, как живут в больших городах. Даже взрослые мужчины перед тем, как открыть дверь, спрашивают, кто там. Страшновато, получается, здесь жить?

— Извините, пожалуйста, мне нужен Максим Караваев, — сказала она, обращаясь к дверному глазку.

Дверь открылась, и она увидела одетого во все домашнее, уютное — белый пуловер, серые теплые брюки — высокого красивого мужчину.

— Это вы Максим Караваев? — спросила она, чувствуя, как кожа на ее теле покрывается мурашками. И выпалила сразу, разве что не зажмурилась: — Вообще-то я ваша дочь.

— Марина? — Лицо его моментально осветилось улыбкой. Искренней, светлой улыбкой. — Ты из Камышина? Тебя мама прислала? Галя?

Она стояла перед ним растерянная и не могла сдвинуться с места. Зачем она сюда приехала? Что ей здесь надо? Семья у нее есть, отец — тоже. Неужели ее пригнало сюда обыкновенное любопытство? И стало почему-то так стыдно.

Она кивнула. Ну, да, конечно, она действительно его дочь. Биологическая дочь. Вот есть, к примеру, биологический кабинет, биологически активные добавки, биологические факультеты, биологические часы, биологические ритмы человека. А есть биологические дочери и сыновья, матери и отцы. Вот и они были — биологические.

— Марина, дорогая, что же ты стоишь?! Проходи! — Он мягко схватил ее за руку и втянул в дом. — Ну же, проходи! Я был у вас там, в Камышине. Но так случилось, что твоя мама не позволила мне даже взглянуть на тебя. Не говоря уже о том, чтобы встретиться… Давай-давай, не тушуйся!

И в это самое время раздался гул лифта, затем звуки открывающихся дверей, и Марина, за которой Караваев еще не успел захлопнуть двери, вдруг спиной почувствовала присутствие людей, а потом и услышала их голоса и шаги. Один — женский голос, другой — мужской. Шаги приближались, голоса и смех становились громче.

— Па, привет! А вот и мы! — услышала она и медленно повернула голову.

На пороге стояли молодой мужчина приятной наружности в черном пальто, сверкавшем россыпью дождя или талого снега, и высокая худенькая девушка в белой курточке, синих джинсах и красной шапке с помпонами. Оба молодые, красивые, румяные, со счастливыми лицами.

Караваев замешкался и, судя по всему, тоже растерялся.

— Вот, знакомьтесь… Это Марина… И это — тоже Марина… А это — господин Тихий… Проходите!

— Па, это что, твоя девушка?! — вдруг захохотала девушка в красной шапочке с помпонами. Глаза ее блестели и смотрели дерзко, с вызовом. Марина уже где-то видела эту девушку и эти глаза. И даже как будто слышала этот голос.

«Вам пакет», — сказала девушка, это было там, в Камышине. Она позвонила, Марина была дома одна, вышла, открыла калитку, впустила девушку. «Мне бы попить», — попросила она. Марина принесла стакан с водой. «Ну и как вы здесь живете?» — зачем-то спросила она. «А вы кто и что это за пакет?» — «Я никто, и звать меня никак. И что в пакете, я не знаю…» С этими словами девушка-посыльная развернулась и быстрым шагом покинула двор, скрылась за калиткой.

Ну, точно, это были эти самые глаза. Взгляд очень странный. Дерзкий и одновременно преисполненный боли.

— Вы кто? — спросила ее Марина.

— Марина! — ответила девушка-посыльная и широко улыбнулась. — Ну, что же вы стоите?! Проходите! Не смущайтесь! Папа у меня еще молодой… Я его хорошо понимаю. Саша, постой, я разуюсь…

Она оперлась на руку мужчины, который уже успел снять пальто и остался в джинсах и темном свитере.

Марина вдруг почувствовала себя неуютно, нехорошо. Вокруг были чужие люди. Эта девица была, судя по всему, дочерью Караваева (которая однажды, видать, под настроение, прокатилась в Камышин, чтобы увидеть свою сводную сестру). А ее, тоже дочь, только старшую, приняла за его девушку. У них семья. Они все счастливы. Зачем она сюда приехала? Кому и что хотела доказать? Как же все глупо…

— Вы извините… — Она вдруг метнулась к выходу, пальцы быстро нащупали замок. — Я ошиблась… дверью… улицей, городом, страной, планетой… Господи, да помогите же мне открыть дверь!!!

Она так и не поняла, кто помог ей уйти, кто открыл дверь. Она вылетела на лестничную площадку и понеслась вниз, по ступеням, просто летела, как подбитая птица. На улице, где прохожие прятались от ветра и дождя, ей стало и вовсе жарко, душно. Она задыхалась. Остановила первую попавшуюся машину и попросила отвезти ее на вокзал. Купила билет, до поезда оставалось три часа, которые она провела в ресторане. Горячий чай, еще один, еще… Она плакала и не могла понять, что с ней происходит и почему ей так горько и больно. Ну кто ей этот мужчина?! Она не должна испытывать к нему никаких чувств. Он ей, по сути, никто. Он не знал ее девочкой, не водил ее в детский садик или школу, не читал ей на ночь сказок, не стоял у ее постели, когда она болела ветрянкой…

Тогда почему же так тяжело на душе?

В голове звенело, как колокол: «Вот, знакомьтесь… Это Марина… И это — тоже Марина…»

В интернат поехали вчетвером: Марина, Тихий, Зоя и Вик. В машине молчали. За рулем бы Тихий, рядом с ним — Марина. На заднем сиденье — Вик и Зоя. Вик поглаживал колено Зои. Сердце его билось, колотилось, словно просило выпустить на свободу.

За последнюю неделю произошли некоторые изменения в жизни Марины. Во-первых, закончился ее «домашний арест» — Игорь Караваев, ее дядя, уехал по делам в Чехию, а племянницу перевез к Максиму Караваеву (и это при том, что друзья Марины посвятили его в «сомнительность» отцовства). Вероятно, такое доверие к Максиму было продиктовано особой симпатией к этому человеку.

Тихий, с которым у Марины завязался роман, тоже хотел, чтобы Марина переехала к нему, но тут сама Марина заявила, что не готова еще к тому, чтобы жить вместе. Что у нее в голове пока что полная неразбериха и что она боится поддаться чувствам. И это при том, что они встречались с Тихим каждый день и проводили вместе очень много времени.

Попытки восстановить ее память делались постоянно.

Зоя работала с ней, посвящая ей все свое время, предлагая не спеша рассматривать детские альбомы, где она могла бы увидеть всех своих детдомовских друзей, воспитателей. И странное дело, когда на фотографии возникали «декорации» интерната, Марина всегда говорила одно и то же: так творога хочется. И только позже, анализируя все услышанное от Марины, Зоя поняла, что имела в виду ее подруга. Там, рядом с интернатом, был небольшой базарчик, где местные жители продавали урожай со своих дач и куда привозили из деревень свежее молоко и творог. И вспомнила, как Марина подворовывала разложенный по пакетикам у какой-то деревенской женщины свежайший творог. Она ела творог тайно, прячась от посторонних глаз, жадно, прямо из пакетика, а потом еще говорила, что у нее от творога «потеют щеки». Позже, когда они повзрослели и тяга к творогу не прошла, они с Зоей решили, что Марине просто не хватает кальция.

Оживилась Марина и тогда, когда увидела фотографию Зои в узорчатом свитере. Прижимая старую куклу к груди, маленькая Зоя со счастливыми глазами позировала неизвестному фотографу. Марина очень долго рассматривала снимок, после чего заявила, что ей кажется, что и у нее тоже был такой свитер. На что Зоя рассмеялась и сказала, что этот свитер — легендарный, что его подарила Зое, своей любимице, учительница музыки, Анжелика Александровна, которая привезла его аж из самой Англии. И что Марина несколько ночей плакала в подушку, завидуя подруге, после чего они решили, что будут носить этот свитер по очереди: один день Зоя, другой — Марина. Что свитер этот они заносили до дыр и что потом, когда он уже свалялся и от неудачной стирки горячей водой уменьшился в размерах, они надели его на большую куклу…

Зоя рассказала, что, уже став взрослой женщиной и научившись вязать, она сама, купив цветную пряжу, попробовала связать копию свитера, да только у нее не хватило терпения, и он так и остался недовязанным. В качестве доказательства Зоя привезла Марине пакет с пряжей, показала начатое…

Рискнули даже продемонстрировать Марине фотографию Веры. Рассматривая снимок, Марина нахмурилась и сказала, что у нее такое впечатление, что она где-то уже видела эту женщину. И что она ассоциируется у нее с какой-то маленькой комнатой, в углу которой стоит большая пальма. В доме Караваева такой пальмы нет. И кто знает, из какого пыльного уголка памяти была извлечена эта смутная и явно неправдоподобная картинка.

И вот теперь они едут в интернат. Поможет ли ей эта поездка? Узнает ли она что-нибудь или кого-нибудь, вспомнит ли свое прошлое, за которым, даст бог, потянется и придет в настоящее.

Несмотря на то что Веру она так и не вспомнила, однако жалела Караваева, который так и остался для нее «настоящим» отцом, и грустила по поводу смерти его жены. Максим рассказывал Зое и Вику о том, насколько неравнодушна Марина к этой теме, как переживает, строит различные предположения, кто и за то мог зарезать молодую женщину. Подолгу смотрит на ее фотографию, думает о чем-то своем. А потом плачет и говорит, что голова ее наполовину умерла, что мозг атрофировался, раз она ничего не помнит.

Из этого тяжелого состояния ее легко выводил Тихий, который приезжал к ней часто, увозил к себе за город, где они подолгу оставались вдвоем, вместе готовили еду, пекли яблоки, читали вслух, грелись возле камина, прогуливались, когда погода позволяла. Максим переживал, несмотря на то что полностью доверял Тихому. Понимал, что между молодыми людьми возникло настоящее чувство, что дело идет к свадьбе.

«Ну и что, — говорил он Зое и Вику, когда они оставались втроем и Марина не могла их слышать, — что она ничего не помнит. Зато у нее есть Саша, которого она любит. И кто знает, может, ее онемевшая память бережет ее от потрясений. Что, если она вспомнит, кто ее собирался убить, и испытает новый шок?»

Хотя все отлично понимали, что, пока полиция не узнает имя преступника, пытавшегося убить Марину, ей будет грозить опасность. Поэтому ее продолжали усиленно охранять, никуда не пускали одну, не сводили с нее глаз.

…Базарчик снесли, на его месте построили торговый павильон.

Зоя, увидев это из окна машины, расстроилась.

— Знаете, я бы тоже ничего здесь не узнала… Все изменилось, все по-другому… Вот здесь, к примеру, Марина, и находился этот маленький прилавок, где женщина продавала творог…

Дождь стих, все вышли из машины и теперь стояли напротив ворот, ведущих на территорию интерната. За высоким каменным забором стояло трехэтажное здание с колоннами, наполовину скрытое черными пирамидальными тополями. Перед воротами был разбит небольшой сквер с голыми сиреневыми кустами, разрезанный узкими асфальтированными дорожками, а слева от него — торговый павильон, серое, похожее на миниатюрный куполообразный цирк строение, куда то и дело входили и откуда выходили люди.

— Кажется, я вспомнила ее… Эту женщину, которая продавала творог! — воскликнула Марина. — Я вспомнила это еще в больнице, где в палате запахло творогом. У этой женщины было полное такое розовощекое лицо, а творог она укладывала на белую маленькую салфетку или скатерть, вышитую красными нитками.

— Супер! — воскликнул Вик.

Он последние дни находился в странном состоянии, похожем на волшебный сон. Как-то на днях случилось нечто, что развеяло все его сомнения насчет отношения к нему Зои. Долгие ее взгляды, легкие прикосновения рук, какие-то слова, которые она роняла как бы случайно, розовость щек, блеск глаз…

Оставшись в ее доме ночевать, он устроился в гостиной на широком диване перед камином, Зоя же легла в своей спальне. И вот в полночь они, подталкиваемые любовью и нежностью, двинулись навстречу друг другу. Она, закутанная в шаль, вышла из спальни и столкнулась на пороге с призраком трепещущего, сжигаемого страстью Вика…

Вспоминая эту ночь и все те безумства, что они себе, скованные прежде условностями и сомнениями, позволили, оба начинали пылать и испытывать потребность прикоснуться друг к другу.

— Ну вот, ты кое-что и вспомнила! — улыбнулась счастливая своей тайной жизнью Зоя, радуясь, однако, и за подругу.

— Не знаю… — Марина, обнимая себя руками и словно пытаясь таким образом спастись от внутреннего холода, озноба, жадно впитывала в себя серый, затуманенный больной памятью городской пейзаж. — Не знаю, что из этого выйдет. Может, мне и, правда, не стоит ничего вспоминать? Что-то как-то страшновато стало…

— Не бойся. Мы же с тобой, — приобнял ее Тихий. — Все будет хорошо.

— Я понимаю… Но была ли я такой хорошей? Я хочу сказать, может, я сама что натворила, раз меня хотят убить… Ведь убить, понимаете?

— Марина, дорогая, тебя могли попытаться убить случайно, — сказала Зоя, которая в душе разделяла опасения и страхи подруги.

— Зоя, ты сама-то веришь в то, что говоришь? — вздохнула Марина.

— Не знаю… — призналась Зоя. — Но все равно, память надо оживить. Если ты вспомнишь всю свою жизнь, то тогда наверняка вспомнишь и своего, как бы это помягче выразиться…

— …убийцу! — воскликнула Марина. — Ладно, куда пойдем? В интернат?

Интернат представлял собой два корпуса — жилой и учебный. Жилой, тот, что с колоннами, закрывал собой расположенный сзади него, через спортивную площадку, учебный корпус, где шли занятия.

Зоя с Виком разыскали своих учителей, те, увидев своих бывших воспитанников, радовались, плакали, обнимали всех троих. Марина же, глядя на них, лишь хлопала глазами, силясь вспомнить хотя бы одно лицо, понять, кто они такие и какую роль играли в ее жизни. Любила ли она их, а они — ее. Тихий крепко держал Марину за руку.

Ее завели в столовую — самое приятное место, по словам Вика. Но ни вид накрытых столов, ни характерный запах горячей еды и свеженарезанного хлеба — ничего не помогло Марине вспомнить свою интернатовскую жизнь.

Всю дорогу обратно она плакала. Вместе с ней вдруг расплакалась и Зоя.

— Послушайте, хватит уже сырость разводить, — сказал Тихий. — Ну не вспомнила сейчас, сколько времени-то прошло? Вспомнит потом. Да и вообще, кто сказал, что именно эти воспоминания будут для нее приятны? Интернат — это все-таки не семья.

— Ну, не скажи, — заметил Вик. — Это для вас, для нормальных, семейных детей, интернат кажется чужим, а для нас — это и есть семья. Какая-никакая, но все равно семья.

Позвонил Максим, сказал, что ждет их к обеду. Что приготовил картофельные оладьи. Попросил купить по дороге сметану.

Ближе к дому слезы высохли. Марина успокоилась.

— Да, жаль, конечно, что ты нас с Виком так и не вспомнила, — вдруг сказала Зоя, вытирая платком и свои слезы. — А то бы знала, как сложилась после интерната моя жизнь, вспомнила бы моего Семена… Он ведь у меня погиб, я тебе рассказывала… Да и про Вика бы все вспомнила… Я к чему все это веду-то? — Лицо Зои вдруг просветлело, глаза загорелись. Она, сидя за спиной Марины, обняла ее за шею, зарылась лицом в ее волосы. — Марина, а ведь мы с Виком приняли решение жить вместе.

Тихий быстро обернулся, чтобы поймать ее счастливый взгляд.

— Вот это новость так новость!

Зоя с Виком обнялись. Марина, повернувшись к ним, старалась изо всех сил, как это им показалось, проникнуть в суть происходящего, реанимировать какие-то свои воспоминания, она улыбалась, смотрела на их сияющие лица, и лицо ее при этом выражало вину, растерянность.

— Ребята, ну, давайте будем считать, что я вас узнала, вернее, что я знаю вас уже сто лет и что мы действительно настоящие друзья! Даст бог, я и вспомню все-все!!! А пока что… моя голова… — Она сжала руками свою голову, словно намереваясь раздавить ее. — Она как мертвая.

За ужином, когда вся компания с аппетитом поедала вкуснейшие картофельные оладьи с хрустящей оранжевой корочкой, все заметили, что с Мариной творится что-то неладное, она задумчивее, чем прежде. Время от времени она бросала долгие взгляды на хлопочущего вокруг гостей Максима, как бы ее настоящего отца, и словно силилась что-то вспомнить. Потом поднялась из-за стола, обошла его и встала за спиной Зои.

— Папа, а где Вера? — вдруг спросила она, оглядываясь, словно Вера была жива и могла находиться где-то близко. — А?

Никита Марков вернулся домой поздно ночью, продрогший, уставший. Его жена Катя проснулась, набросила халат и, сонная, принялась разогревать мужу ужин. На кухне сразу же запахло горячими котлетами.

Никита разделся, обнял жену.

— Послушай, Катя, я совсем замерз… Как бы не заболеть.

— А я тебе сейчас ванну приготовлю, — сказала Катя, постепенно просыпаясь и приходя в себя. — Эх, Никита, ну и профессию ты себе выбрал. Нет бы стать врачом или инженером, а то в следователи подался. Ни тебе выходных, ни проходных. Это просто удивительно, что ты еще женат. Другая бы на моем месте давно сбежала… Ладно, заяц, это я так неуклюже шучу. Ты и правда какой-то холодный. И щеки, и руки… Сейчас погрейся в ванне, а потом поужинаешь и выпьешь лекарство.

Раскрасневшийся после горячей ванны, в теплом женином халате, Никита сидел за столом напротив Кати и с аппетитом ужинал.

— Ты даже представить себе не можешь, Катя, какое это странное и запутанное дело. Вернее, два дела, которые, как мне казалось раньше, между собой связаны… Ладно, начну по порядку. Итак. Максим Караваев женился на совсем молоденькой девушке Вере. Своих детей нажить еще не успели. А через некоторое время объявляется его взрослая дочь Марина. И живут они все втроем. Как ты думаешь, ладят между собой мачеха и падчерица?

— Уверена, что нет, — сказала Катя. Она сидела напротив, подперев кулачками розовые щеки, и с любовью смотрела, как муж ест. Все разговоры ее близких, родных и подруг о том, что она выбрала себе «неудачного» мужа, которого никогда нет дома, она пропускала мимо ушей. Никитой она гордилась и готова была его ждать столько, сколько потребуется. И никто не знал, какие теплые и нежные отношения существуют между ними. — Ой, я совсем забыла! Я же открыла маринованные огурчики, они с лучком, такие остренькие! Падчерица! Мачеха! Да это же классика, Никита! И что с ними случилось?

— Сначала пропала падчерица, Марина. Ее нашли с тяжелым ножевым ранением, она чудом осталась жива… Перед тем как ее ударили ножом, сначала оглушили чем-то тяжелым. Короче — она потеряла память и вообще ничего не помнит. После того как о ней сняли репортаж и показали по телевизору, нашлись ее родственники, друзья. Даже дядя отыскался, который, пока она была в детском доме, как бы контролировал ее, помогал ей тайно, а почему тайно — на то имеется причина… Но сейчас не это главное. После того как попытались убить Марину, исчезла и жена Караваева — Вера. Ей в отличие от падчерицы не повезло — ее убили. Зарезали. Орудия убийства — разные, и их не нашли. Скорее всего, их пытались убить обыкновенными кухонными ножами. Труп Веры Караваевой нашли неподалеку от железнодорожной насыпи, рядом со станцией Анисовая. И в пижаме!

Никита подробно рассказал жене о том, где провела свой день покойная Караваева, о гостинице «Синий бор», о ее любовнике Маслове и при каких обстоятельствах было обнаружено ее тело, рассказал о продавщице магазина, об обнаруженном трупе Савелия Кожина, который продал драгоценные сережки Караваевой.

— Его что, тоже убили? — спросила Катя.

— Я предположил, что его убили, но вскрытие показало (мне час тому назад позвонил наш судмедэксперт), что он умер от прободения язвы желудка! Просто выпил мужик крепко да и помер. Пил он в компании своего приятеля, Желткова. Тот, слава богу, жив. Он рассказал, что Кожин пригласил его к себе, чтобы вместе выпить. Выпивки было хоть залейся, да и закуска тоже не подкачала. Сам Желтков ничего не помнит из того вечера, даже как вернулся домой, не помнит. Зато его жена, женщина вполне адекватная, нормальная, рассказала, что муж вернулся под утро, пьяный в стельку, она раздела его и уложила спать.

— И что этот Желтков? Рассказал, откуда у Кожина деньги?

— Нет, он ничего не знает. Хотя он спрашивал у Кожина, откуда деньги. Все в деревне знают, что Кожины на мели, что у них даже отопления нормального в доме нет, дровяной печкой греются. А тут — такие деньжищи! Ничего о сережках убитой Караваевой Кожин Желткову не рассказал. Желтков вообще ничего об этом не знает. Однако после обыска дома Кожина в разных местах — в банках с крупами, в морозилке, в шкафу — обнаружены все драгоценности, которые были на Караваевой в день ее смерти. Их опознал ее муж, Караваев.

— Это что же получается: Кожин убил и ограбил Веру Караваеву?

— Все возможно. Но меня смущает то, что на ней в момент убийства была пижама!

— Правильно смущает. И меня тоже смущает. Получается, что она спала, когда на нее напали. Но то, что в этой гостинице ей вряд ли понадобилась бы пижама, это точно. Она же не собиралась там ночевать.

— В том-то и дело, что она с момента выхода замуж всегда ночевала только дома. Это нам сказал ее муж.

— А подруги у этой Караваевой есть? Ты их допрашивал?

— Есть одна, она-то и рассказала о существовании любовника, альфонса Маслова.

— Да уж… А тебе не приходило в голову, что кто-то решил подставить этого Маслова? Смотри, что получается. Он встречается, как ты рассказываешь, с разными женщинами, тянет с них деньги, он ведь и с Веры тоже тянул, насколько я поняла… А женщины эти, по всей вероятности, не первой молодости и, скорее всего, знают о том, чем, можно сказать, профессионально занимается их любовник, что он попросту проститутка! Может, одна из его любовниц просто умирала от ревности… Возненавидела его за то, что он, несмотря на полученные от нее деньги, встречался с другой женщиной… Словом, может, Веру убили специально для того, чтобы подставить Маслова? Может, какая-нибудь женщина следила за Масловым, узнала, где он встречается с Караваевой, поехала тоже в «Синий бор», подслушала ссору, услышала, как они ругаются, и, когда Маслов уехал, вошла в номер и убила Веру. Может, Вера вообще была голой на тот момент? Эта женщина надела на нее пижаму и отвезла подальше от этого места, в Анисовую. А там уж этот труп и обнаружил местный пьяница Кожин.

— Все было бы гладко, если бы не эта проклятая пижама. Да, можно предположить, что Веру убила женщина, любовница Маслова, из ревности или чтобы подставить самого Маслова. Но вот зачем ей, этой убийце, было брать с собой в гостиницу пижаму?

— Да мало ли?! Она могла ее купить в тот же день… Ты видел эту пижаму, она была новая? С этикетками?

— Катя, с какими еще этикетками?

— Нет, ты не понял… Я имею в виду не бумажные или картонные этикетки с указанием названия фирмы-производителя и цены, нет. Вот я, к примеру, когда покупаю белье, пусть даже пижаму, я, понятное дело, удаляю все внешние этикетки, но существуют еще и внутренние, которые вшиты в швы, понимаешь? Как правило, они сделаны из плотного искусственного шелка с вышитым на них фирменным знаком и указанием состава ткани. Эти вшивки колючие и царапают кожу, поэтому их либо выпарывают, либо аккуратно срезают ножничками. Это относится и к более интимному белью… Поэтому я спрашиваю, сохранились ли эти вшивки, я не знаю, как правильно их назвать… Если их не срезали, то можно было бы предположить, что пижама совсем новая… В сущности, это можно проверить с помощью экспертизы, если в этом, конечно, есть смысл… Но вопрос пижамы действительно очень интересный.

— Но Караваев, муж, видел эту пижаму… Ему же вернули ее вещи после экспертизы…

— И что он сказал? Она принадлежала Вере?

— Он сказал, что ему трудно ответить на этот вопрос, потому что у его жены было достаточно много вещей, белья и что он не может утверждать, что эта пижама принадлежала именно Вере.

— Да уж, мужчины — странные существа.

— Катя, возьми меня, вот я следователь, и что? Ты думаешь, я знаю, как выглядят все твои ночные рубашки или пижамы?

— Я вот лично знаю все твои рубашки, трусы, носки…

— Короче. Ты поняла. Вопрос с пижамой Веры остается открытым. Но я все-таки не верю, что женщина, которая убила, как ты предположила, Веру из ревности или чтобы подставить Маслова, стала бы надевать на тело пижаму. Скорее всего, она надела бы ее обыкновенную одежду, юбку там, свитер… Или закутала в пальто или куртку. А еще лучше — завернула бы в одеяло, как это делается в подобных случаях. Но чтобы надевать пижаму…

— Постой! Как, каким образом зарезали Веру? Может быть, пижаму проткнули ножом? Тогда можно было бы утверждать, что Вера была в пижаме до того, как ее убили.

— Понимаешь, пижама была расстегнута, нож не коснулся пижамной материи, но вот кровью залита буквально вся передняя часть пижамной куртки…

— Может, Вера где-то спала, когда ее разбудили, она встала, быть может, она вообще спала голая, но, услышав звонок ли, стук или шум, быстро надела пижамные штаны, набросила куртку и, застегивая на ходу, вернее, так и не успев застегнуть, встретила убийцу… Уф… Ну и работа у тебя. Знаешь, у меня аж ребра заболели, как начала представлять себе, как убийца вонзает свой нож в тело… Но Кожин, как мне думается, не имеет к убийству никакого отношения. Надо бы выяснить, кто еще находился в гостинице «Синий бор», кто там был зарегистрирован, может, правда, какая-нибудь знакомая Маслова…

— Да, там была еще одна пара, я даже фамилии записал и запомнил: Эльвира Ножкина и Михаил Сыров. Ей приблизительно тридцать пять лет, а ему — за пятьдесят.

— Любовники?

— Уверен, — пожал плечами Никита.

— Надо бы их проверить, заяц. Странно, что ты еще этого не сделал. А эти двое, о которых мне уже рассказал: администраторша и охранник? Тебе не показалось странным, что они исчезли как раз тогда, когда Караваева и Маслов покинули номер? И никто не видел, то ли они уезжали по отдельности, то ли вышли из номера вместе? Это же все так важно!

— Да, ты права… Я займусь этим «Синим бором». И если нужно будет, то припугну всех, кто там был. Значит, думаешь, что Кожин ни при чем?

— Ты же сам говоришь, что Кожин — какой-то там пьяница… Не могу себе представить, чтобы он был каким-то образом связан с Верой Караваевой. Разве что у Веры имелось какое-то дело в Анисовой, может, у нее там живут родственники или знакомые, у которых она могла бы заночевать… Но произнося сейчас все это вслух, лишний раз убеждаюсь, что все это — полная чушь. И что Анисовая выбрана убийцей случайно… Просто мчался убийца на своей машине — черном джипе или той, другой машине, которую описали ваши свидетели, — подальше от места совершения убийства, которое, возможно, находилось рядом с его домом или в его доме… Ты понимаешь меня?

— Да я и сам тоже думал, что Анисовая — случайная станция… И что никакой привязки к месту преступления нет.

— Но то, что Вера спала, когда появился убийца, это точно…

— Но где, где она могла спать, если ее муж утверждает, что она никогда ни у кого не ночевала одна?

— Значит, она ночевала дома, Никита.

— Эля, ты мне рубашку погладила? Эля, ты слышишь меня? Я опаздываю!

Рубашку погладь, еду приготовь, вещи постирай, в комнатах прибери… Она бы, может, и делала это все с превеликим удовольствием, как это делают многие женщины, но это в том случае, если бы муж хотя бы что-то зарабатывал! А так? Работает в какой-то непонятной фирме, которая непонятно чем занимается, пытается что-то продать, что-то «наварить-накрутить», а в результате вся семья живет только на Элины деньги. Это она покупает еду, одежду для мужа, оплачивает ремонт его машины и каждый день дает мужу деньги на бензин и обед. А он все только что-то обещает и постоянно делает вид, что занимается важными делами. И завтрак-то ему подай, и ужин накрой, и при этом надо постоянно делать вид, что она его уважает и ценит. И все это ради чего? Да ни ради чего. Просто она жалеет его, вот и все. А он, чувствует ли он это?

Вот и сегодня ночью она проснулась, обняла мужа, спящего спиной к ней, поцеловала в затылок, подышала теплом на него, словно желая как-то согреть, прижалась к нему и подумала, что относится к нему, к взрослому мужчине, почти с материнской нежностью. Что как к мужчине уже давно к нему ничего не испытывает. А он и не страдает от этого, между прочим, живет в каком-то своем мирке, полном смутных надежд и фантазий. Хоть бы поскромнее, что ли, был, не выпячивался так, не пытался хотя бы перед ней, перед своим близким человеком, раздуваться индюком! Не пыхтел бы о несметных ожидаемых прибылях, о новых машинах и путешествиях…

Она поглубже зарылась в одеяло, чтобы не слышать голоса мужа. Погладила она ему рубашку, повесила на плечиках в гостиной, на самом виду, что еще нужно?!

— Эля, я нашел! Нашел, не вставай! Я и кофе уже попил! Все, дорогая, я пошел… Ах да… А где мои чистые носки? Кажется, ты говорила, что куда-то их положила… Ах, вот, и их тоже нашел… Вот черт, опаздываю! Ладно, пока, дорогая! Созвонимся!

Зачем орать на всю квартиру? Зачем будить? Мог бы сам спокойно одеться и выпить кофе. Урод, одним словом.

Она закрыла глаза и стала погружаться в сладкую дрему, как вдруг услышала над самым ухом:

— Элечка, мне бы заправиться… Сегодня у меня трудный день, много встреч… И обедать будем в «Руси», а там цены знаешь какие? Неудобно же будет перед другой стороной, не могу же я сказать, что у меня нет денег. И у Палыча занимать больше не могу, стыдно…

Она со злостью откинула одеяло, вскочила с кровати, нарочно сильно столкнувшись с присевшим на кровати мужем. Ничего, что сама плечо ударила, но и ему тоже досталось.

— Слушай, Вова, милый, когда все это уже закончится? Сколько можно жить уже за мой счет, а?! — Она заметалась по спальне в поисках своей сумочки. Найдя ее, достала кошелек и вытряхнула оттуда все содержимое на постель. — Вот, на, забирай!!! Я буду зарабатывать, а ты все забирай! Катайся сутками на моей машине, делай вид, что работаешь, кушай в ресторанах…

— Эля, ты что, рехнулась? Ты же знаешь, у нас все будет нормально, я же тебе рассказывал… Надо только подождать…

— Сколько еще ждать? Я пять лет замужем за тобой, и что? Что я видела, кроме вот этих обещаний? Сколько фирм ты сменил? А… — Она резко махнула рукой, чуть не вывихнув кисть. — Иди уже отсюда, забирай деньги и иди. А я… Думаю, что мне пришла пора призадуматься о своем будущем… Все, хватит, устала!

Выпроводив мужа, она устроилась на кухне с чашкой кофе в руках. На душе просто кошки скребли. Как ему не стыдно так себя вести? Сколько уже можно жить за счет жены? И когда же он, наконец, научится разбираться в людях и не станет позволять себя обманывать? То дал в долг какому-то мошеннику, то вложил деньги в дело, которого и не было! То связался с проходимцами, которые наобещали ему целый короб и исчезли… А один раз и вовсе чуть в тюрьму не сел за чужие ошибки… Ставит свои подписи куда ни попадя… Дурак.

Пора было собираться на работу. Эля работала в одной очень маленькой частной конторке бухгалтером. Зарплата была небольшой, но и работа непыльная, предполагающая свободный график и покой.

Зато на этом же этаже здания располагалась довольно крупная нотариальная контора, хозяин которой, нотариус Михаил Валерьевич Сыров, был влюблен в Элю и практически содержал ее. Солидный, умный, порядочный человек, он так искренне восхищался ею, так любил, что только это и придавало ей силы и удерживало от развода. Он был женат, имел двоих взрослых сыновей и в своем кругу считался хорошим семьянином, между тем как все обеденные часы проводил вне семьи — с Элей, с ней же вместе придумывал себе командировки-выезды к клиентам, во время которых возил ее в тихую загородную гостиницу «Синий бор», которую выкупил сразу же после знакомства с Элей. Однако никто, даже немногочисленный персонал гостиницы, не знал, что «Синий бор» принадлежит Сырову, поскольку оформлен он был на его родную полуграмотную деревенскую тетку, которая, в свое время поставив несколько подписей в документах, так и не поняла, что стала владелицей целой гостиницы.

Эля, сидя на пуфе перед зеркалом в спальне, тщательно причесывалась, не спеша накладывала на еще не успевшую увянуть кожу пудру и румяна, красила ресницы, когда ей позвонили. Звонивший представился следователем прокуратуры Никитой Васильевичем Марковым.

— Следователь? — почему-то испугалась Эля. — А что случилось?

На языке вертелась фраза: «Что-нибудь с Сыровым?» Но, слава богу, хватило ума не брякнуть эту опасную фразу.

Марков хотел встретиться с Элей, сказал, что ему необходимо задать ей несколько вопросов.

Конечно, это жена Сырова, Людмила, все пронюхала и никакой это не следователь звонит, а какой-нибудь родственник, племянник или вообще сын этой Людмилы, чтобы только выманить Элю из дома.

Вот не зря говорят, что на воре шапка горит. Интересно, почему в голову в такие минуты лезут мысли о Сырове, об их как бы преступной связи? Да мало ли чего могло случиться и какие такие вопросы может задать ей следователь.

Она вдруг с тоской ощутила всю ту пустоту и безысходность, которые охватывали ее всякий раз, когда она оставалась одна, наедине со своими мыслями. Вот нет рядом Миши, и ей кажется, что весь мир ополчился против нее, против разлучницы. Но разве она виновата в том, что они полюбили друг друга, что им хорошо вдвоем, что они счастливы? Хотя, конечно, виновата. Сколько раз она представляла себя на месте этой брошенной мужем и обманутой Людмилы. Придет какая-нибудь молоденькая, совсем юная девушка, студентка, предположим, и скажет ей, что она — любовница Володи и что они с ним любят друг друга до потери памяти, что друг без друга жить не могут и что они не виноваты в этом своем чувстве… И что? Эля и тогда скажет, что понимает эту девчонку и что та ни в чем не виновата, у них же любовь?!

Конечно, она осудит ее и скажет, что та виновата во всех смертных грехах: и прелюбодействовала, и мужа украла!

Следователь. Что ему от нее нужно?

Они договорились встретиться в кондитерской «Буше», месте очень популярном, где есть возможность поговорить в тишине маленького зала и где можно предаться настоящему чревоугодию в основном большом зале, третью часть которого занимают огромные, ярко освещенные стеклянные витрины с пирожными и выпечкой. Следователь сказал, что он займет столик в малом зале и, чтобы она его узнала, положит на столик апельсин.

Эля надела черный брючный костюм с белой блузкой с кружевным воротничком, поверх — длинное черное пальто из английской шерсти, взяла в руки зонт и вышла из квартиры.

Машину она сегодня отдала Володе, значит, сама поедет на встречу на такси. Эх, надо было вызвать заранее, чтобы не мокнуть под дождем.

Однако ей повезло, и такси приехало через восемь минут.

— Кондитерская «Буше», — сказала она беспечным тоном, и это при том, что ее всю колотило от нехорошего предчувствия. Кто такой этот следователь? Что ему от нее нужно? А вдруг речь пойдет о профессиональных делах Миши? Он же нотариус, мало ли что могло случиться?

Мужчину, который крутил в руках апельсин, она узнала сразу. Подошла.

— Вы — Марков?

— Да, это я, — кивнул молодой мужчина в темной куртке с меховым воротником. — А вы Эльвира Ножкина?

— Да, это я.

— Садитесь. Сейчас нам принесут кофе. Или вы хотите чай?

— Знаете, мне все равно, — нахмурилась она, присаживаясь за столик. — Что случилось? Следователь… Согласитесь, не каждый день нам, простым смертным, звонят следователи. Я уже голову сломала…

— А вы не ломайте. Скажите лучше, где вы были в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября.

— Что?.. А… Как где — дома, конечно! А в чем дело?

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— Безусловно. Мой муж, Владимир.

— Да вы не нервничайте так. А четырнадцатого днем где были?

Как тут не нервничать? Они с Мишей были в «Синем бору»! Он раздобыл где-то целую корзинку с клубникой, привез вместе с остальными вкусностями, и они с удовольствием ели, макая ягоды в сахар, пока все не закончилось. И хотя клубника была несезонная, какая-то привозная, но почему-то показалась Эле невероятно вкусной и сладкой! Они заняли свой любимый номер, в самом углу крыла, где их никто не мог услышать, и любили друг друга до самого вечера. Это был их «Синий бор», их гостиница, их номер, их кровать, их любовь, их счастье.

Он же неспроста спросил ее об этом дне. Откуда ему стало известно, что она была с Мишей? И что ему ответить? Правду? И что будет потом? Может, если она признается в том, где она была, начнутся проблемы у Миши?

Как бы ему позвонить?

— Извините… Мне надо выйти… Что-то нехорошо стало… — И она, не дожидаясь ответа, быстро выбежала из-за стола и заперлась в туалете. Быстро набрала номер Миши.

— Алло… Миша? Ты извини, что отвлекаю тебя, я понимаю, у тебя наверняка люди…

— Слушаю, — сказал он так, как если бы говорил с незнакомым человеком. — Я слушаю вас.

— Миша, со мной встретился какой-то следователь Марков, он задает мне вопросы, связанные с четырнадцатым октября… Спрашивает, где я была днем, четырнадцатого октября… Что ему сказать? Правду?

— Конечно. Да.

— Ладно. Но я боюсь.

— Без проблем. Приходите, все решим.

— Ладно, милый. Пока…

Она вернулась за столик.

— Извините.

Как-то стыдно было смотреть этому следователю в глаза.

— Итак, я повторяю свой вопрос. — Голос у следователя был усталым. Да и сам он выглядел не очень-то. Собачья у него работа.

— Да-да, я помню. Хорошо, я скажу. Но только я не понимаю, почему вас это так интересует? Что я такого сделала? Обычно подобные вопросы задают, когда хотят проверить чье-нибудь алиби.

— Возможно. Итак…

— Я была в гостинице «Синий бор».

— С кем?

— С одним человеком. И что?

— Вы можете назвать фамилию этого человека?

— Он женат. Мне не хотелось бы…

— Но когда вас регистрировали в этой гостинице, вы же не задумывались о подобных вещах.

— Что случилось?

Если бы она не позвонила Мише и не услышала его голос, то первое, что спросила бы у следователя: что с Сыровым?

Но он был жив, здоров и, судя по всему, на работе.

— Когда вы приехали в «Синий бор»?

— Ближе к обеду. Точное время не помню.

— Вы видели еще кого-нибудь в холле гостиницы или на этаже? Или, может, слышали какие-то голоса?

— Когда мы приехали, холл был пуст. В такое время в этой гостинице бывает мало посетителей. Если только не приедут рыбаки, там неподалеку есть озеро… Но в тот день рыбаков не было. Вообще, создавалось такое впечатление, что гостиница пустая. Мы, как обычно, заняли свой номер…

— Как это «свой»?

— Вы такой странный… — не выдержала она. — Ну, привыкли мы к одному номеру и останавливаемся там всякий раз…

— Хорошо. Вы приехали, и что, сразу пошли в свой номер?

— Да.

— А когда уехали? Или же остались там на ночь?

— Нет. Мы уехали вечером, когда на улице уже совсем стемнело. Учитывая, что сейчас темнеет рано, то, может, часов в шесть…

— Когда уезжали, в холле никого не заметили?

— Заметила. Вместе с нами из гостиницы вышла одна женщина.

— Одна?

— Да, она была одна.

— Вы могли бы ее описать?

— Высокая, стройная, я бы даже сказала, худенькая… Очень бледная, и лицо у нее было какое-то странное, вернее, не то чтобы странное… Понимаете, я когда ее увидела, то подумала почему-то, что ее обидел мужчина. Не знаю, откуда у меня появилось такое ощущение. У нее были заплаканные глаза, это факт, но она выглядела так, словно попыталась следы слез и припухлости на лице скрыть под пудрой. Вам, мужчине, такое бы и в голову не пришло. Но нам, женщинам, приходится порой пудрой скрывать не только следы слез и покрасневший нос, но и свои обиды, драмы, трагедии, если хотите. Личные, я имею в виду, трагедии. Такие, например, как смерть любви.

— Очень поэтично, — без тени усмешки проронил следователь Никита Марков. — Скажите, а служащие этой гостиницы были на своих местах?

— О нет, это точно! Потому что мы хотели отдать ключи, но за конторкой никого не было. Звать или искать кого-либо нам не хотелось, в гостинице было так тихо… Не хотелось, знаете ли, нарушать тишину.

— Что, и охранника тоже не было?

— Говорю же — никого.

— Если вы часто бываете в этой гостинице, то не могли бы сказать: это в порядке вещей? Вот такое отсутствие персонала на своих рабочих местах?

— Да. Не то чтобы в порядке вещей, но на это никто не обращает внимания. И знаете, почему? Потому что постояльцы там, как правило, постоянные. Многие дают щедрые чаевые… Вы же понимаете, что молчание всегда дорого стоило. Во все времена.

— Вы хотите сказать, что многие посетители, из числа постоянных, просто закрывают на подобные вещи глаза?

— Разумеется. Всем известно, что в номерах есть внутренний телефон, и если что-то понадобится, то будет доставлено любой ценой. Что тот же охранник свяжется с нужным человеком, который привезет в гостиницу и хорошее вино, и шампанское, и корзину с розами… «Синий бор» — это место особое, романтичное…

— А у нас есть подозрение, что в этом романтичном месте было совершено убийство, — неожиданно сказал Марков. — Взгляните, вы встречали когда-нибудь эту женщину?

Эля взглянула на цветной снимок с изображенной на нем женщиной с нежным профилем и копной густых светлых волос и ахнула. Испугалась, оглянулась, как бы ее кто не увидел.

— Это она. Точно! Это она выходила тогда из гостиницы. Сто процентов! И что, что с ней? Это ее убили?

— Да. Ее. Вы видели, на какой машине она уезжала?

— Видела, конечно. На красном новом «Фольксвагене Поло».

— В машине ее никто не ждал, не заметили?

— Нет-нет, она вышла, пока шла, достала из сумочки ключи, села в машину и покатила себе.

— Скажите, а раньше вы эту женщину видели?

— Думаю, что видела… Но когда-то давно. Возможно даже, что в этой же гостинице.

— С кем она там была?

— Этого я точно не помню.

— Скажите, а вот этого молодого человека вы раньше не встречали?

На стол легла фотография красивого молодого человека. Увидев ее, Эля оживилась.

— А вот его я часто вижу в «Синем бору». Шикарный молодой человек, ну просто герой-любовник! — Она вдруг поймала себя на том, что ее отпустило. Что она расслабилась настолько, что перестала воспринимать Маркова как следователя и разговаривала с ним теперь просто как с обыкновенным человеком. — Его там многие могли видеть, и каждый раз с разными дамами… Ненавижу таких мужчин. Они не понимают, что главное, что ценят женщины в мужчине, это их постоянство, верность. Думаю, он зарабатывает тем, что спит со старухами. Хотя, на мой взгляд, он мог бы зарабатывать куда больше, снимаясь в кино.

— Да уж… — усмехнулся Марков. — Что ж, Эльвира, спасибо вам. Вы нам очень помогли.

— Всегда пожалуйста, — Эля допила остывший кофе. — Знаете, до меня только что начало доходить, что эту красивую молодую женщину убили… Одно дело, когда смотришь кино про убийства, другое — когда убивают в реальной жизни. Мне вот сейчас в голову пришло… Собственно говоря, я и раньше думала об этом, вернее… о гостях «Синего бора». Ну, что многие ходят по лезвию… Что это опасно. Вы ведь уже поняли, что это гостиница специфическая, для свиданий. И для кого-то это настоящий рай, где люди встречаются со своей любовью, где вольны делать все, что им заблагорассудится. А вот для этой дамы «Синий бор» оказался адом… Нет, нет, вы не подумайте, я вовсе не имела в виду, что ее убили в гостинице. Просто я думаю, что ноги этого убийства растут из «Синего бора», понимаете? Ревность — вот, что толкнуло мужчину на убийство. Возможно, ее убил муж?..

— Знаешь, мне порой бывает так страшно… Вроде сейчас я понимаю, кто я, кто мой отец, понемногу вспоминаю свою комнату, но вот все, что связано с моей работой, как вы говорите, с банком, — полный провал. А эта история с Верой и вовсе напугала меня…

Тихий теперь часто привозил Марину к отцу, ему хотелось, чтобы она, вспомнив отца, подольше находилась в хорошо знакомом ей месте. И уж, конечно, ему и в голову бы не пришло раскрывать ей глаза на правду, на то, что Караваев не приходится ей отцом. Что она сама, пытаясь избавиться от одиночества, назвала себя его дочерью, что придумала эту историю. И что с ней будет, если она вспомнит эту свою безобидную авантюру, можно было только догадываться. Скорее всего, еще один шок. Вот и получалось, что, с одной стороны, хорошо, если она будет подольше находиться в караваевской квартире, с другой — не очень-то хорошо, ведь именно там и началась история ее обмана.

История с Верой, когда Марина, как бы зная о том, что жену Караваева убили, вдруг спросила, где Вера, потрясла всех. Как же сложно устроена человеческая память!

В доме Тихого шли ремонтные работы, приводились в порядок нежилые комнаты, переоборудовалась ванная, в ней пробивались окна, устанавливалось возвышение для небольшого бассейна. По дому разносились голоса рабочих, шум закипающего электрического чайника, в котором они заваривали себе чай и кофе, гул работающей дрели, стук молотков.

Марина с Тихим уединились в своей комнате, где было относительно тихо, не считая ненавязчиво и мирно работающего телевизора, служившего дополнением к основному звуковому фону.

— Мы не знаем, какие отношения связывали моего отца с Верой, — продолжала рассуждать Марина, — но вполне допускаю, что ее смерть все-таки не стала для него такой уж драмой. Эта девушка, моя тезка… Скажу тебе честно, мне кажется, что я ее уже раньше тоже видела. Возможно, она приходила к нам, когда еще была жива Вера. Может, это вообще ее подружка! А что, такое часто случается, когда умирает жена и муж женится на ее самой близкой подруге.

— Марина, что за мысли такие у тебя? Говорю же, она ему — никто!

— Саша, вы, мужчины, какие-то близорукие, что ли. Разве ты не заметил, как напряглась эта девушка, как занервничала, когда увидела нас?! Да она и побелела, и покраснела, ее всю затрясло. И знаешь, почему? Потому что она не рассчитывала увидеть нас. Возможно, у них с папой была договоренность, они должны были встретиться, а тут неожиданно нагрянули мы!

— В любом случае это не наше дело… Пожалуйста, не забивай себе голову этой девушкой. Давай уже оставим твоего отца в покое. Он и так настрадался. То тебя искал, потом эта трагедия с Верой.

— А ведь я до сих пор жива… — Марина загадочно улыбнулась. — Значит, мой убийца все еще на свободе! Но он все равно существует, Саша. Он — есть. Он или она… Но я понимаю, что если буду постоянно думать об этом, то окончательно свихнусь.

— Марина, мы с тобой уже много раз говорили на эту тему. Ты должна успокоиться…

— Легко тебе говорить… Ты только вдумайся в то, что я тебе сейчас скажу: меня собирались убить. Не просто разобраться, припугнуть, а именно убить. Меня хотели либо за что-то наказать, либо избавиться от меня. Это значит, что я для кого-то представляю собой угрозу. И пока я буду жива, этот человек будет мучиться, страдать и так же будет продолжать желать мне смерти. И не убили меня до сих пор знаешь почему?

— Марина!

— Потому что убийца знает, что я пока что ничего не помню. Но когда-нибудь, дай бог, я все вспомню, и что тогда? Меня сразу убьют. Вот и скажи мне, как дальше жить? Как вообще можно жить с такими страхами?

— Я предлагал тебе уехать…

— Ну не на Северный же полюс ты собирался меня увезти. И не в Африку. Просто у меня судьба такая, и ничего-то тут не попишешь…

— Ты обещала мне сегодня помочь определиться с датой нашей свадьбы.

— Определилась. Тридцать первое декабря, как тебе? Сначала будет свадьба, а потом праздник плавно перейдет в празднование Нового года!

— Как скажешь…

Он видел, что она возбуждена, что чем-то расстроена, что готова в любую минуту расплакаться. Голова ее работала ясно, и она так же ясно понимала всю нависшую над ней опасность. Что он мог для нее сделать? Как уберечь? Она категорически отказывалась от охраны, а ведь Тихий уже договорился с одной охранной фирмой, чтобы охраняли и дом, и Марину.

— Хорошо, пусть этот убийца боится меня или же решил меня убить, чтобы за что-то там отомстить… Но при чем же здесь тогда Вера? Она-то каким боком ко мне? Или, может, у нас с ней был заговор, и мы кому-то сильно отравляли жизнь? Но кому? Кому?!!

Состояние счастья и гармонии соседствовали в ее душе с паникой, страхами, отчаянием.

— Скажи, Саша, почему так: человек никогда не может быть счастлив полностью? Вот сейчас у меня есть все, о чем только может мечтать женщина: любимый мужчина, любящий отец, прекрасный дом, уют, деньги… Почему же тогда мысли о прошлом, о неизвестном мне прошлом так сильно отравляют мою жизнь? Нет, милый, так нельзя… И ты не должен жениться на мне до тех пор, пока не выяснишь все обо мне. Кто я такая, что такого натворила. За что меня собирались убить…

Он терпеливо выслушивал ее, понимая, что она еще долго будет говорить на больные темы, будет переживать и мучиться сомнениями, поэтому надо просто набраться терпения и дождаться того светлого часа, когда она, наконец, избавится от своих страхов и наваждений. И он готов был ждать сколько угодно. Он любил ее и даже себе боялся признаться в том, что отчасти любит ее и за тот ворох тайн, которыми она была окружена.

Встречались они и с ее «неузнанными» друзьями — Зоей и Виком.

— Саша, ты не представляешь себе, какая она чудесная, эта Зоя! И как же хорошо, что в моей прошлой жизни она была моей лучшей и самой близкой подругой! Вот где бы я сейчас нашла себе подругу? Среди кого? А так… Детский дом, интернат, и она всегда рядом, все обо мне знает и продолжает дружить со мной. Значит, я не такая уж и плохая, раз со мной дружит такой цельный и добрый человек, как Зоя. Жаль, что я не знала ее мужа, которого она так любила. Но теперь-то она любит Вика и собирается за него замуж! Ну и правильно, лучше уж выходить за своих… — Она вдруг расхохоталась. — Жаль, что ты не из нашего детского дома!

Максима Караваева продолжали терзать работники прокуратуры. Вызывали на допрос и разговаривали с ним так, как если бы подозревали в убийстве.

Тихий подружился с ним за этот последний месяц, что они были знакомы. Старался поддержать его, звонил ему, они с Мариной звали его в гости. Видно было, что Караваев страдает. Причин этому у него было предостаточно. Во-первых, смерть жены Веры. Во-вторых, сама мысль, что ее убили, что кто-то, какой-то невероятный злодей, зарезал ее, пожелал ей смерти. Возможно, он допускал мысль, что в этом деле есть и его вина. Поэтому, вероятно, продолжал копаться в себе, в своей жизни, подозревать всех и вся в злых намерениях, зависти. Он сам признавался Саше, что мучается бессонницей, что мало ест, отсюда пониженное кровяное давление, головокружение.

Кроме этого, и в этом Саша был точно уверен, Караваев со страхом представляет себе момент, когда Марина вдруг все вспомнит и поймет, что никакой он ей не отец! И что та девушка, которую она с такой легкостью приняла за подружку Максима, на самом деле является его единственной законной дочерью! Они неоднократно беседовали об этом с Тихим. Саша успокаивал его, говорил, что в том, что произошло, его вины нет. Что он действительно поверил ей, что она его дочь, а потом привязался к ней, полюбил, что не бросил ее даже тогда, когда открылось, что она не имеет к нему никакого отношения, что она самозванка!

С любовника Веры обвинения так и не сняли, следствие продолжалось, ничего нового в деле не появилось.

Показания свидетелей со станции Анисовая тоже дела не прояснили. Виталий Желтков рассказал, что Савелий Кожин пригласил его к себе выпить, сказал, что продал сережки жены в отместку за то, что она его оставила и перебралась коротать холодную зиму к сестре. Что сережки продал продавщице местного магазина, а на вырученные деньги накупил выпивки и закуски. Однако обыск в доме умершего от прободения язвы желудка Кожина дал удивительные результаты: в самых неожиданных местах были найдены все украшения погибшей Веры Караваевой.

Была допрошена вдова Кожина, которая сказала, что никогда не видела эти украшения, что понятия не имеет, откуда они взялись в доме. Подозревать Кожину в причастности к убийству Караваевой никто не стал, у нее было стопроцентное алиби: она за неделю до убийства уехала из Анисовой и проживала у сестры в соседнем селе. И свидетелей этому было много.

Чтобы быть в курсе расследования, Александр Тихий часто звонил и встречался с Никитой Марковым, следователем, который вел дело об убийстве Веры Караваевой. Поскольку дело о покушении на Марину Караваеву было закрыто (прокуратура отменила постановление о возбуждении уголовного дела по факту покушения на убийство), вся надежда на то, чтобы найти убийцу ее мачехи, Веры Караваевой, была возложена на Маркова. Во всяком случае, Тихий придерживался того мнения, что оба эти преступления как-то связаны между собой, а это значит, что надо сделать все возможное, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Он, как мог, помогал следствию, выделил даже для Никиты одну из своих служебных машин с водителем, чтобы тот имел возможность более оперативно заниматься розыском преступника. Однако время шло, и никаких нитей, которые вели бы к убийце, так и не обнаружилось.

Никаких подозрительных личностей на горизонте не появилось, казалось бы, преступник, покушавшийся на Марину, затаился. Или вообще сбежал.

Сеансы гипноза, на которые скрепя сердце соглашалась Марина, тоже ничего не дали. Появлялись смутные образы каких-то людей, с которыми Марина, находясь в трансе, пыталась говорить, но никакой конкретики, ничего такого, что подсказало бы их имена или принадлежность к определенному кругу, не было. Очень часто во время таких гипнотических сеансов она, сильно волнуясь, говорила, что ничего не помнит и что она не виновата в том, что не помнит, что у нее умерла память, что она не самозванка. Психиатры, понятное дело, не могли понять, откуда вдруг это желание как-то оправдаться перед кем-то, почему она упорно повторяет слово «самозванка», и только люди из самого близкого ее круга все понимали, но держали язык за зубами. Никто: ни доктора, ни в полиции и тем более в прокуратуре — не должен знать, что Максим Караваев не родной отец Марины. Об этом же был предупрежден Игорь Караваев, родной ее дядя.

Громкая и какая-то неестественно торжественная мелодия электрического звонка прорезала общий строительный гул в доме. Даже дрель перестала работать, и рабочие словно притихли.

Тихий подошел к окну и увидел перед воротами машину Зои.

— Твои друзья приехали, — сказал он, обращаясь к пригорюнившейся и свернувшейся калачиком под пледом Марине. — Вставай, красавица… Хватит грустить. Вот увидишь, все будет хорошо!

Ирина Хохлова, сорокапятилетняя художница-акварелистка, мыла кисти в кухне под краном, когда в дверь позвонили. Оставив мокрые кисти в раковине, она схватила полотенце, вытерла руки и кинулась в переднюю открывать дверь. Она знала, кто пришел. Родная сестра Соня, самый любимый и близкий ей человек. Вырвалась, значит, на свободу, сбежала из дома, оставив на мужа своих маленьких дочек-близняшек.

— Сонечка! — Ирина, впустив сестру, розовощекую, во всем белом меховом, обняла ее. — Как же я рада, что ты пришла! Надеюсь, твой профессор отпустил тебя ко мне с ночевкой?

— Ирочка, к тебе он отпустит хоть на две ночевки! — рассмеялась веселым смехом счастливая в своем супружестве Соня.

Обе сестры были удивительным образом похожи друг на друга, блондинки с натуральными кудрями и голубыми глазами. Ирина была старше сестры на десять лет.

— Мы не виделись с тобой три дня, а я ужасно по тебе соскучилась… Почему ты так редко к нам приходишь? Знаешь, мои девочки так подросли за последнюю неделю, да-да! Стали такие хорошенькие, начинают говорить… Ладно-ладно, я все знаю, у тебя работа, работа… А работа — это святое. Ужасно рада выходу твоей новой книги, все наши видели твои рисунки и пришли к единодушному выводу: твои иллюстрации спасли эту книгу! Вот убери их из книги, и все — никто не купит! А какая обложка, это просто восторг! Не понимаю, как можно акварелью, просто водой и кистью так тонко нарисовать всех этих животных, сказочных героев…

— А у тебя шарф новый! Какой красивый! Сама вязала?

— Нет, что ты! Мне некогда. Мне свекровь подарила. Это комплект: шарф и шапочка… Но я шапки не очень-то люблю, я, как и ты, ношу береты.

— Проходи, Сонечка, садись. Сейчас я кисти домою…

— Если хочешь, я сама поставлю чайник. Между прочим, я к тебе не с пустыми руками. Вот, смотри — это печенье! Купила по дороге.

Так, разговаривая, они собрали на стол и сели пить чай. Говорили о детях, о муже-профессоре, о погоде.

— Ирина, что случилось? — Соня вдруг посерьезнела и внимательно посмотрела на сестру. — Я чувствую, с тобой что-то не так. Ты даже смеешься по-другому…

— Ничего, слава богу, не случилось… Ох, Сонечка. Ничего-то от тебя не скроешь. Да, ты права, мне действительно надо с тобой поговорить. Хотя на самом деле я должна была это сделать еще месяц тому назад, но не решилась. Подумала, что не стоит все это ворошить… А потом уже как бы и поздно стало. И стыдно… Словом, Сонечка, я запуталась.

— Ира, не пугай меня.

— Хорошо, я все расскажу, но только обещай, что сохранишь все в тайне.

В кухне стало очень тихо. Только настенные часы тикали, отсчитывая время.

— Ты же знаешь, у меня соседку убили, Веру Караваеву.

— Ну да, конечно, знаю, ты же сама мне рассказывала. И что? Нашли убийцу?

— Нет, не нашли. Ты себе не представляешь, какая это была чудесная пара: Верочка и Максим. Она — само очарование. Я даже несколько раз приглашала ее к себе позировать мне, у нее было такое нежное лицо, такие длинные, оленьи глаза…

— И?..

— Я видела убийцу, Сонечка.

— Как это?

— Было очень поздно, я долго работала, увлеклась и даже не заметила, как перевалило за полночь. Обычно по ночам я сплю, а тут сна нет, и работа идет так хорошо… Я еще и музыку поставила, Баха… И вдруг в какой-то момент поняла, что все, спина затекла, рука заболела, я ее на весу все-таки держу, когда детали прорисовываю… Короче, собрала я все кисти и принесла вот сюда, в кухню, мыть. Музыку я уже выключила, и вокруг была такая тишина… У меня форточка была открыта. Но в это время и на улице тихо, машин не слышно…

И тут я услышала голоса. Один голос точно принадлежал Вере. Разговор, надо сказать, был короткий. Потом мне показалось, что кто-то как будто бы ахнул, вскрикнул, и снова стало очень тихо. Знаешь, соседи мои — люди молодые, я подумала еще тогда, что, может, эти звуки из спальни доносятся. Правда, вот не знаю, почему так подумала. Должно быть, потому, что ни на минуту не могла предположить ничего плохого. Соседи мои — люди интеллигентные, мирные, тихие и вообще приятные. Никогда между собой не ругались, не скандалили. Хотя когда они смеялись, то их хохот я слышала, это да… Знаешь, я бы, может, если бы не мыла кисти и отправилась в спальню, то ничего больше и не услышала бы, а так… Слышу потом, как дверь Караваевых открывается. Медленно так, как если бы тот, кто это делает, старается не шуметь. Я посмотрела на часы — было около трех часов ночи! Спрашивается, и чего это людям не спится? Я-то, понятное дело, работаю. Я — художник, творческий человек, мне по штату положено. В общем, я решила немного пошпионить, подошла тихонько к двери, заглянула в глазок. Ты знаешь, зрение у меня хорошее. И я увидела очень странную картину… Вернее, сначала я даже и не поняла, что это… Просто в шаге от меня, за дверью, маячило что-то светлое в розовую полоску, потом произошло какое-то движение, и это «что-то» отодвинулось от двери, и я увидела… Соня… я увидела, как какой-то мужчина в коричневой дубленке направляется к лестнице, держа на плече женщину в белой пижаме… Я видела маленькие женские ступни и розовые пятки! Сонечка, это ведь была Вера! Но тогда я не знала, кто это… Может, подумала я, мне показалось и скрипнула не соседняя дверь, а другая… Но на нашем этаже всего две квартиры, ты же знаешь… Квартиры большие, поэтому их только две. Такая планировка. Соня… Мне вдруг стало так страшно! Я даже стала пятиться от двери. Меня всю колотило. Позвони я тогда в полицию и сообщи об увиденном, может, Веру бы и спасли, может, она была еще жива, когда ее выносили из квартиры…

— Ирина, успокойся… И что было дальше? Ты не вышла, не посмотрела, открыта ли дверь Караваевых или нет?

— Да нет, конечно! — с горечью воскликнула Ирина. — Говорю же, я испугалась. Причем этот страх был какой-то странный, животный. Меня будто бы парализовало. Я-то думала, что сейчас буду спать как убитая. Но сна не было вообще! Я тихонько, на цыпочках вернулась к двери, едва дыша, щелкнула еще двумя замками, закрылась на цепочку (ну не смешно ли?), потом посидела еще какое-то время на кухне, в темноте… Да, свет-то я сразу везде выключила, чтобы меня не вычислили, понимаешь? Ну, как будто бы я сплю… Я еще долго прислушивалась к звукам в соседней квартире, но их не было… ну, а потом я уснула. Проснулась часов в семь. Дом просыпался, я слышала, как начали хлопать дверями, как заработал лифт… Да, кстати, этот человек не пользовался лифтом, он, вероятно, не хотел этим шумом привлекать к себе внимания. Но это я позже поняла…

— А ты не выглянула в окно? Может, увидела бы его…

— Нет, мои окна выходят на улицу, не во двор, ты же знаешь.

— Ах, ну да… И что потом?

— А потом было самое ужасное. Вот представь, все в доме просыпаются, каждый спешит по своим делам, лифт то поднимется, то опустится, я слышу, как открываются и закрываются двери, и понимаю, что ни одна душа не появится на нашем этаже. Ведь нас же здесь всего две семьи: я и Караваевы. Но в их квартире тихо. Максим обычно рано уезжает на работу, я почти всегда слышу, как он выходит из своей квартиры. А тут — тишина. И тогда я решила все-таки выйти. Проверить, может, дверь открыта… Короче, утром мне все показалось уже не таким страшным. Я открыла дверь, в руке у меня мусорное ведро, вроде как мусор собираюсь выбросить. Выхожу такая, с беспечным видом… И вижу на полу, на плитках — капли крови. Теперь все поняла?

— Ира… Что же это получается? Ее Максим убил?

— Не знаю. Но то, что ее убили здесь, точно. Я же сама видела, как ее выносили. Я вот как думаю. Если ее ударили ножом в грудь, а ее именно так убили, мне соседи с третьего этажа рассказали, то я и не могла увидеть кровь на пижаме в области груди… Он же нес ее спиной кверху, понимаешь?

— Ты мне лучше скажи: это был Максим?

— Я не знаю… Видела только, что мужчина в коричневой дубленке с меховым воротником. Среднего роста. Двигался медленно.

— Да его ноги не слушались, — догадалась Соня. — Ты только представь себе, что он должен был чувствовать…

— Я не знаю, он это или нет, но Максима не было больше суток дома, а может, и больше. Вероятно, скрывался где-нибудь, отсиживался.

— И что ты собираешься делать? Сообщать об этом в полицию?

— Вот об этом и хотела с тобой посоветоваться. Во-первых, я не уверена, что это был Максим. Лица-то мужчины я не видела. Во-вторых, ты только представь себе, во что превратится моя жизнь, если я выступлю в роли свидетельницы. Я буду часами давать показания, пропадать целыми днями в прокуратуре, полиции, беседовать со следователями, прокурором, полицейскими. Потом мне устроят сеанс опознания, ну, это когда выстраивают несколько человек, и я должна буду сказать, похож кто-нибудь из них на преступника или нет. Но я лица-то не видела! Я не хочу нести ответственность за судьбу невинного человека. А ведь мне наверняка подсунут какого-нибудь уголовника, чтобы я его опознала… Короче, Соня, мне страшно, и я не хочу никуда идти и ничего никому рассказывать. Верочку все равно не вернуть, да и не верю я, что это был Максим.

— Но тогда кто? Не любовник же к ней пришел, чтобы убить?! Она что, гуляла от мужа?

— Да вроде нет… Они вообще хорошо жили.

— Вдвоем?

— Да, вдвоем. Правда, потом к ним приехала и гостила у них какая-то родственница, кажется. Мне даже кто-то говорил, что это взрослая дочь Максима.

— А они не ругались?

— Нет, говорю же, семья интеллигентная, всегда было тихо. Ничего такого… Ну так что, сестренка? Идти признаваться в том, что видела убийцу и ничего не предприняла, никаких действий? А вдруг за это тоже бывает статья?

— Крови много было?

— Соня! Бррр… Немного, но была, конечно… Такое больше жирное пятно и два небольших и у самых ступенек несколько капель.

— У вас подъезд убирают?

— Конечно!

— Значит, уборщица мыла лестницу и тоже видела кровь?

— Ну и что? Не думаю, что она придала этому большое значение. Мало ли у кого может пойти кровь. Может, кто-то нос разбил.

— Ну, не скажи. Она, может, и не обратила внимание на эту кровь, но если потом узнала, что убили хозяйку этой квартиры, то могла бы и сопоставить факты…

— …и, как и я, тоже промолчала.

— Вот именно!

— Соня, но я боюсь! Представь, что будет, если я приду в полицию и все расскажу! Закончится моя спокойная жизнь. Во-первых, сразу же задержат Максима, а у меня с ним хорошие отношения, и вообще, он замечательный человек. Но главное, я не смогу работать, рисовать… Ичезнет то, что мы привыкли называть вдохновением. А у меня план, ты знаешь. Словом, вот как-то все так…

— Я понимаю тебя, Ирочка. И не знаю, как я бы поступила на твоем месте. Хочешь узнать мое мнение?

— Ну, конечно! Только говори всю правду, вот все, что ты думаешь.

— Смотри. Веру, как ты правильно говоришь, уже не вернуть. И вряд ли ее убил Максим. Его отсутствие можно объяснить как раз не тем, что он, убив свою жену, где-то там прятался, а наоборот: убийца наверняка знал, что Максим, скажем, куда-нибудь уехал, а потому пришел к Вере. Поэтому я все-таки предполагаю, что Веру убил не муж, а другой мужчина. И уж точно не маньяк. У нас в городе сейчас нет никаких маньяков, иначе бы мы об этом знали, об этом писали бы в газетах, а мой муж, как тебе известно, выписывает газеты и вообще в курсе всего, что происходит у него под носом и в мире. И не думаю, чтобы это был банальный грабитель. Вот скажи мне, где нашли ее тело?

— Говорят, где-то за городом.

— Вот! Если бы это был обыкновенный грабитель, то зачем ему было так рисковать и выносить тело из квартиры? Его же могли увидеть, вот как ты, например, увидела…

— На самом деле зачем ее было выносить?

— Человек, который вынес тело (может, даже и не убийца, а тот, предположим, который пришел в квартиру и обнаружил труп Веры), не хотел, чтобы это убийство повесили на Максима. Мне вот почему-то так кажется…

— Скажи только одно: ты презираешь меня? — Ирина заглянула в глаза сестры. — Только честно.

Соня обняла сестру и поцеловала.

— Успокойся… Представь себе, что ты в ту ночь просто крепко спала.

— Ты добрая, Сонечка, и я тебя люблю. Но все равно, на душе так гадко… А знаешь, что у меня есть коньяк… Давай хотя бы помянем Верочку…

Молодая женщина, закутанная в черный плащ, под большим черным зонтом, быстрым шагом шла по кладбищенской дорожке и, судя по всему, точно знала маршрут. Дойдя до перекрестка, среди стынущих под дождем могил и памятников, она уверенно повернула сначала на левую дорожку, прошла несколько шагов и снова свернула. Потом замедлила ход, осмотрелась, задержав взгляд на одном из вычурных мраморных памятников, вздохнула, сделала еще несколько шагов и подошла к скромной могиле с черной прямоугольной каменной плитой.

— Ну, здравствуй, Мила, — сказала она совсем тихо, чуть пошевелив губами. — Как видишь, я тебя не забыла.

Женщина достала из пакета большой букет пышных белых хризантем и положила на плиту.

— С днем рождения, дорогая подружка. Как ты? А у тебя здесь чисто, все убрано. Значит, этот старик, которому я тогда заплатила, держит свое обещание и присматривает тут за тобой.

В ее руках появилась маленькая фляжка, женщина открутила пробку и сделала несколько маленьких глотков. Зажмурилась.

— Это виски. Как ты любила. Да… Мрачновато тут у тебя… Хотя кто сказал, что ты здесь? — И она подняла голову, устремив взгляд в затянутое серыми тучами небо. Подставила лицо холодным дождевым каплям. — Ты же там, на небе. Я в этом уверена. А потому все видишь и понимаешь.

Снова спрятавшись под зонтом, она принялась разговаривать, как ей казалось, с душой покойницы. Говорила тихо, чтобы не привлекать к себе внимание тех редких посетителей кладбища, которые время от времени проходили мимо.

— Видишь, Милочка, люди приходят сюда, несмотря на дождь. Как ты думаешь, что их тянет сюда? Ведь все они, я думаю, вполне нормальные, адекватные люди, не верящие в призраков. А я тебе скажу: они тоже, как и я, тайно и тихо верят в загробную жизнь. Верят, что души умерших витают над кладбищем, летают над прахом… И тем, кто к ним приходит, хочется поговорить с родной душой. Быть может, посоветоваться. Или открыть им свою душу. Мила, моя дорогая Милочка… Знаешь, а ведь я принесла тебе послушать твою любимую запись… Она, эта волшебная женщина, Фрида Баккара, поет так, что мороз по коже… Вот, послушай…

Женщина достала из кармана плеер с наушниками, включила музыку, и, едва услышав первые звуки, закрыла глаза, замерла. По щекам ее покатились слезы.

— Мила, ты же все слышишь? Это она, та самая песня, которую мы с тобой тогда долго искали и нашли. Она называется «Сто тысяч песен»…

Спустя время женщина ушла, оставив в воздухе аромат горьковатых духов, разорванные, как клочки прозрачного тумана, звуки прекрасной музыки и мокнущие на ледяном черном камне белые хризантемы.

С портрета на могильной плите ей вслед смотрела в мир живых красивая молодая девушка с ослепительной улыбкой и веселыми глазами. Золотыми буквами под портретом было выбито: «Мила Борисовна Дорожкина…»

Игорь Караваев, вернувшись из Праги, первым делом позвонил Марине и пригласил ее вместе с женихом и «отцом» в гости. После чего сделал отдельный, важный звонок Максиму Караваеву и попросил его приехать к нему пораньше часа на два, чтобы помочь с обедом, да и вообще, чтобы поговорить, в каком состоянии находится племянница, а заодно выяснить, продвинулось ли следствие в делах о покушении на Марину и об убийстве Веры Караваевой. Хотя главным вопросом для него было: как подготовить Марину, память к которой рано или поздно вернется, к тому, что Максим все же не ее отец? Вернется ли память частично или полностью — этого не мог знать никто. Но, помимо памяти, существуют и другие возможности выяснить правду. Мало ли что может произойти, и Марине станет известно о том, что Максим ей не отец, и как тогда они все, все заговорщики, желающие как бы добра, будут смотреть ей в глаза? И как она им потом сможет доверять? Ведь если выяснится, что абсолютно все люди ее близкого круга лгали ей насчет Максима, то не станет ли это для нее настоящим шоком?!

Как не вовремя он поехал в командировку, как раз тогда, когда Марине так нужна была его поддержка, внимание. А получилось так, как получилось: она оказалась среди практически чужих ей людей — Максим, Тихий… Хорошо, что рядом с ней были ее настоящие друзья — Зоя и Вик.

Максим приехал намного раньше, чем планировал, и Игорь понял, что и ему тоже не терпится поговорить с ним, вероятно, ему есть что рассказать.

Странное дело, но Игорь почему-то испытывал к этому человеку необъяснимую симпатию. Возможно, это произошло потому, что он увидел в нем серьезного человека, который вместо того, чтобы сделать все возможное, чтобы избежать ответственности, связанной с появлением в его жизни взрослой дочери, напротив, принял ее, даже не разобравшись как следует в ее документах! И даже не уточнив ничего о ее рождении у ее матери!

Раздался звонок, Игорь распахнул дверь, увидел Максима и обнял его так, как если бы он действительно был его братом!!! Он и сам не ожидал от себя такого эмоционального взрыва, такой братской нежности к чужому человеку. И Максим тоже, обнявшись с Игорем, порозовел от смущения и, вероятно, не смог объяснить себе, почему ему так симпатичен этот человек.

— Рад вас видеть, Максим! Проходите… Но сначала скажите мне: как там Марина? Она что-нибудь вспомнила?

— Увы… — развел руками Максим.

— Если вы не возражаете, пойдемте сразу на кухню… У меня там готовится соус к спагетти… Я, можно сказать, не умею готовить, но купил необходимые закуски и думаю, что подам к ним горячее — спагетти с соусом. Вот соус у меня получается очень даже неплохо! Но сначала… Вот, смотрите…

Игорь втащил в кухню тяжелую сумку.

— Это подарки. Из Праги… несколько бутылок водки, «Сливовица» называется… Одну сейчас мы и откроем… Ну а там, в сумке, карловарские вафли для Мариночки, гобеленовые подушки и даже фарфоровые часы…

— К сожалению, она так ничего и не вспомнила… — начал рассказывать вконец растерявшийся Максим. — Но иногда она так на меня смотрит, что мне становится не по себе… Скажите, что вы рассказали ей обо мне? Вы понимаете, я чувствую себя просто дураком, когда вижу, с какой нежностью она относится ко мне…

— Хорошо, я вам скажу, хотя должен был сказать раньше… Я и сам, честно говоря, не знал, что ей можно и нужно говорить, а что нет. Но поначалу, когда я привез ее к себе, то, конечно, мне важно было первым делом рассказать ей, кто я такой. Объяснить все таким образом, чтобы она не презирала меня за то, что я, единственный ее родственник, оставил ее в детском доме. Поэтому мне пришлось рассказать ей о гибели ее родителей и все такое…

— Но тогда что же вы рассказали ей обо мне? Кем представили?

— Понятное же дело, что, когда я рассказал ей о смерти ее родного отца, она спросила меня, кто же вы такой. И почему вы носите имя и фамилию ее отца. Я тогда спросил ее, может, она сама что-то помнит, но она ответила, что не помнит. И, знаете, она говорила это с какой-то легкостью… Без драматизации, что ли, не знаю, как сказать..

— И что было потом?

— Я пообещал ей, что во всем разберусь.

— Да, но после этого вы уезжаете, и Марина соглашается поселиться у меня… Я понимаю, к Тихому тогда переехать у нее не хватило духа. Все-таки они еще были мало знакомы. Но почему она, прекрасно понимая, что я — не ее отец, согласилась переехать ко мне?

— Думаю, что она как бы перенесла эту свою фантазию, это свое непомерно большое желание найти своего отца и обрести семью в это свое странное, я бы даже сказал «новокаиновое» состояние… Возможно, что ее душа, ее сердце чувствуют, что вы были ей как отец. Что вы на это скажете?

— Если бы не уважал вас, если бы ничего о вас не знал, то сказал бы, наверное, что это полная чушь. Однако надо признать, что она относится ко мне действительно как к родному отцу. И когда примерно неделю тому назад ко мне домой пожаловала, совершенно неожиданно, моя биологическая дочь, и тоже Марина, то у нашей с вами Марины ни один мускул не дрогнул, то есть я хочу сказать, что она ее не узнала. Хотя наверняка встречалась с ней в прошлой жизни. Ведь когда она приняла решение, выбрала меня и сделала своим отцом, уверен, что она до этого побывала в Камышине и виделась с той, моей другой дочерью. Она должна была понять, существует ли между нами связь, встречаемся ли мы, нуждаемся ли мы друг в друге. И каким-то образом узнав, что та Марина во мне не нуждается, что у нее как бы есть отец, мать, что у них семья, только после этого и решилась на столь рискованный шаг — позвонила в мою дверь. Конечно, можно было бы рассказать ей всю правду, все как было…

— Я понимаю, что вы хотите мне сказать. Что сейчас еще не время, так? — Игорь откупорил бутылку «Сливовицы», украшенную красивой яркой этикеткой с изображенными на ней крупными синими сливами. — Вот, пожалуйста, тут мясо копченое, рыба… Ну, как говорят чехи: «На здравие!»

Вернулись к разговору о Марине.

— Пусть все и странно, но рядом со мной Марина чувствует себя спокойно, комфортно… И я рад этому. Вы понимаете, я же тоже пережил шок, когда узнал, что она мне не дочь. Но этот шок длился совсем недолго, он уступил место желанию забыть правду и по-прежнему заботиться о Марине. Я привязался к ней, я люблю ее, как свою дочь! И мне даже страшно представить себе, что будет, когда она придет в себя и спросит, кто я такой.

— Да она и не спросит. Ведь если к ней вернется память, то она непременно вспомнит, как сама все это подстроила, как сама первая пришла к вам и назвалась вашей дочерью.

— Вот только на это и надеюсь… А водочка-то хороша!

— Давайте еще немного…

— Как продвигается следствие по этим двум делам? Что-нибудь прояснилось?

— Ничего. Мы так и не поняли, кто и за что напал на Марину и пырнул ее ножом. Ничего криминального в этом плане в отношении нее больше не было. Хотя она живет в страхе, это и понятно. Что же касается убийства Веры, то здесь следствие уцепилось за одну весьма привлекательную версию: прокуратура решила повесить ее убийство на какого-то мужика по фамилии Кожин. Он — житель деревни Анисовая, это как раз то место, где была обнаружена Верочка…

И Максим подробно рассказал Игорю о том, каким образом следствие вышло на Кожина, о том, что в его доме были найдены драгоценности Веры Караваевой.

Рассказал и о том, что буквально на днях было снято обвинение в убийстве с приятеля Веры, Андрея Маслова. Он бы просидел в СИЗО еще долго, если бы не вмешательство какого-то крупного чина, который помог ему выйти сухим из воды. Кстати говоря, потом выяснилось, что вечером, незадолго до смерти Веры, с ее карточки были сняты деньги, около ста тысяч рублей… Правда, этот Маслов утверждает, что Вера сама снимала с банкомата, чтобы одолжить ему… Но сейчас это проверить уже невозможно. Ее кошелька в деле нет, как нет и карточек… Хорошо, что драгоценности нашли в доме Кожина…

— Маслов, говорите? Так значит… — начал было Игорь, да остановился, не желая причинить боль обманутому мужу.

— Я понимаю, что вы хотите у меня спросить. Да-да, оказывается, у моей жены был друг, приятель… Да что там: любовник! — Он махнул рукой. — Неприятно это осознавать, сразу же на ум идут какие-то мелкие детали, на которые прежде не обращал внимания… Ну так что ж… Она уже и так наказана. И мне не все равно, кто ее убил.

— Но это не Маслов?

— Нет. Я нашел его, увидел его, мне рассказали о нем… Понимаете, у него кишка тонка совершить такое дерзкое преступление. Короче, дело закрывают, убийцей официально будет считаться Кожин… Уф… Знаете, я никому не говорил, но вам скажу… Думаю, что у Веры был кто-то еще. Может, конечно, все это лишь мои домыслы… Но я объясню. Дело в том, что когда я вернулся из командировки, из Питера, если вы помните, в ту ночь, когда мы нашли Мариночку…

— Да-да. Максим, я все помню!

— Так вот, когда я вернулся из Питера, поднялся на свой этаж и собирался уже открывать дверь, ко мне подошла наша уборщица, которая моет полы в подъезде… Короче, она подошла и как-то особенно внимательно посмотрела на мое лицо, а потом улыбнулась… Она уже в годах, тихая такая женщина… Я спросил ее, может, я не заплатил за уборку подъезда, но она замахала руками и спросила, не страдаю ли я гипертонией. Я сказал, что иногда поднимается давление… Ладно не буду мучить. Она спросила, не шла ли у меня носом кровь. Вот. Я очень удивился вопросу и сказал, что нет. И тогда она пояснила. Сказала, что пару дней тому назад мыла у нас полы и возле порога было довольно много крови. Причем она сказала это до того, как мне стало известно, что Веру убили. Я пожал плечами, мол, не знаю, откуда здесь может быть кровь. А вот когда Веру нашли и когда выяснилось, что на ней в момент смерти была ее пижама, словом, я смалодушничал и не опознал пижаму, сказал, что не разбираюсь в ее белье и все такое… И ничего не сказал о том, что уборщица видела на пороге моей квартиры капли крови. Вы понимаете, о чем я?

— Максим… Но почему? — удивился Игорь. — Ведь вполне возможно, что вашу жену убили у вас дома… И когда уносили тело, наследили…

— Игорь, вы можете прямо сейчас пойти и рассказать в полиции все то, что сейчас от меня услышали… — побледнел Максим и уже сам взял бутылку и разлил по рюмкам. — Давайте, раз вы не понимаете меня! Вы что, не знаете, как работает наша прокуратура? Посудите сами. Я улетаю в Питер, и в эту же ночь кто-то убивает мою жену. А потом еще и выясняется, что у нее был любовник! Эти капли крови… пижама… Да, еще исчез коврик в прихожей, рядом с дверью…

— Вы хотите сказать, что убийство сразу же повесили бы на вас, я правильно понял?

— Да, конечно! Я не убивал, но меня посадили бы. И моя жизнь была бы окончена. Зачем искать настоящего убийцу, когда есть муж-рогоносец?

— Так вот почему пижама… Она спала, когда кто-то пришел, — развивал мысль Игорь. — Ох, подождите, пожалуйста, я выключу соус… Получается: вы уехали, и убийца, зная об этом, приехал к Вере. Она открыла…

— Вот именно, что открыла, причем сама! Я, конечно, обследовал свои замки, мне экспертиза ни к чему, я же никому не рассказал о своих подозрениях… Словом, замки все целы, никаких повреждений… В квартире нет следов борьбы. Постель даже не разобрана, может, Вера только готовилась ко сну, надела пижаму и смотрела телевизор или читала, или пила чай, я не знаю… Позвонили, она подошла, посмотрела в глазок, она всегда так делала, увидела человека, может, даже обрадовалась… Открыла. И он, этот человек, даже не прошел в квартиру. Возможно, он ей что-то сказал, может, они обменялись словами… Но мы никогда не узнаем, что это были за слова. Убийца достал нож и всадил его в грудь Веры. Она упала… Тогда убийца, как я себе представляю, поднял с пола этот маленький коврик со следами крови. А я уверен, что следы там были. Свернул коврик, сунул за пазуху, к примеру. Потом взял на руки Веру и вынес из квартиры, захлопнув за собой дверь. Спустился вниз, погрузил тело в багажник или уложил на сиденье и отвез…

— Но почему не оставил дома? Из квартиры ничего не пропало?

— В том-то и дело, что нет! А у нас есть что взять. Вот я и говорю, что Кожин здесь ни при чем. Кожин — мародер. Наткнулся на труп, сорвал золото, драгоценности, да и начал потихоньку пропивать.

— Максим, но если бы вы рассказали об этом следователю, то в вашей квартире, быть может, нашли отпечатки пальцев убийцы…

— Если человек шел убивать, он что же это, пойдет на дело без перчаток? Даже дети знают, что убивать надо в перчатках… Ох, извините…

— Уборщица к вам больше не подходила? Не задавала разные вопросы?

— Нет, слава богу… Но вот она-то как раз и имеет право подозревать меня в убийстве. И будь у нее другой характер, она, может, и пошла бы в прокуратуру…

— Вы уверены, что поступили правильно?

— Повторяю: я не хочу в тюрьму. Мало того что меня, как мужа, обманывали, так теперь не хватало только за кого-то там сесть в тюрьму? Нет, я уж лучше останусь на свободе. У меня есть Марина, а скоро она выйдет замуж и у меня появятся внуки… Честно говоря, мне кажется, что она уже беременна… Я высказал это предположение Зое, когда они с Виком гостили у нас, и она сказала, что ей тоже кажется, что Марина изменилась… Но пока что все это неточно…

— Что ж, я понимаю вас… Согласен, призрачный шанс найти следы преступника в вашей квартире мог бы действительно обернуться для вас тюрьмой… Это правда. Вы уж только никому об этом не говорите.

— Да я и не собирался… Сам не пойму, как случилось, что открылся вам… Знаете, Игорь, я скажу вам сейчас еще кое-что, и вы будете не менее удивлены… Я не хочу, чтобы Марина узнала обо мне правду, мне нужна она, моя дочь, моя семья. И я не хочу, да-да, не хочу, чтобы к ней вернулась память. Кто знает, за что ее хотели убить и кто. Может, начать жить с чистого листа — не самое плохое, что может быть в этой жизни? Возможно, ей вообще повезло, что ее память заблокировала все нехорошее, трудное, тяжелое, постыдное, кошмарное, а? Как вы думаете?

— В прошлом году осень была какая-то зимняя, холодная, дождь со снегом, грязь, лед, а сейчас, Зоя, смотри — сад залит солнцем, тепло, сухо, и хризантемы цветут, как в последний раз…

Вик сидел в плетеном кресле на террасе дома и потягивал виски. Зоя, располневшая в своей восьмимесячной беременности, в свитере, штанах и длинном садовом фартуке, придерживаясь за поясницу, собирала граблями под деревьями сухие листья, сгребала их в кучу, которая уже с самого утра лениво дымилась, наполняя сад сладкой осенней горечью. Услышав шум машины, она каждый раз с замиранием глядела на просматриваемый из сада отрезок дороги — ждала приезда дорогих гостей.

— Ты не обольщайся, что сейчас так сухо и тепло. Прогноз погоды неутешительный: осени не будет, мы из лета плавно войдем в зиму. Хотя если честно, то что-то мне в это не очень-то верится.

— Мы не виделись с ними целый месяц…

— У тебя, Вик, было много работы, ты возвращался домой затемно, да и Тихий взял отпуск и все время проводил с Мариной и малышкой… Им было ни до кого, поверь мне. Думаешь, мы с тобой будем ездить в гости, когда родится наш малыш?

— Да я вообще работу брошу, поселюсь в спальне и буду спать на порожке, как собака, только чтобы быть к вам поближе… Жду не дождусь, когда уже все это случится и я стану отцом. Вот честно, не представляю себе, что у меня будет ребенок. Мне иногда кажется, что я и сам еще мальчишка…

— Это не только тебе кажется, — улыбнулась разрумянившаяся от работы Зоя. — Но пройдет какое-то время, и ты тоже изменишься. Ты мяса достаточно замариновал, всем хватит?

— Зоя, ты уже спрашивала.

— А комнату им приготовил, все положил? Ночью может быть прохладно, надо бы включить электрический радиатор…

— Зоя, дорогая, у нас дома тепло, как в Африке! Вон как камин пылает! Успокойся. Не замерзнут они со своей Машенькой. Ты бы лучше отдохнула, привела себя в порядок. В этом жутком фартуке ты похожа на дворничиху.

— Послушай, Вик, ну вот наряжусь я сейчас и что? Буду сидеть возле окна и глазеть на дорогу. А так я делаю полезное дело, двигаюсь, дышу свежим воздухом. Смотри, уже больше года прошло, а она так ничего и не вспомнила, — задумчиво проговорила Зоя. — Живет себе человек настоящим днем, радуется жизни… Живет, не оглядываясь. Знаешь, я ей как-то даже позавидовала. Подумала, что, если бы и мне стереть из своей памяти некоторые моменты, тогда и я была бы спокойнее. Забыла бы кошмарный интернат, эти холодные спальни, голоса раздраженных воспитателей, это острое чувство неприкаянности, осознания того, что ты один на белом свете и никому, совершенно никому не нужен…

— Нет-нет, потеря памяти — это процесс противоестественный, — возразил ей Вик. — Каждый человек должен знать свое прошлое, жить настоящим и задумываться над будущим.

— Ты поговори об этом с Мариной, и тебе сразу все станет ясно. Достаточно будет просто посмотреть на нее, на ее счастливое лицо, сияющий взгляд… Девочка без прошлого, в ее голове нет ни одного черного пятнышка, ни одного пыльного темного угла с тараканами и пауками…

— Зоя!

— Ладно, я послушаю тебя… Пусть костер догорает, а я действительно пойду уже в дом, переоденусь. Проверю, все ли у меня в порядке… А ты приготовь все к шашлыку, чтобы, когда они приедут, тебе осталось только разжечь огонь.

Компания собиралась приятная — все, можно сказать, родные: Марина, Саша Тихий, Максим и Игорь Караваевы.

— Едут! — закричал вдруг Вик радостным голосом. — Я же говорил тебе, чтобы ты снимала с себя уже этот ужасный фартук!

Раздались сигналы, Вик бросился к воротам, распахнул их, и во двор въехала большая черная машина, новенький Ford Taurus.

— Я же говорил тебе, что они купят этот «Форд», как я им посоветовал! — Вик радовался, как ребенок, увидев, что Тихий прислушался к его совету и купил именно эту семейную машину.

Из автомобиля вышел Максим Караваев, потом принял из рук Марины завернутую в розовое одеяльце девочку. Тотчас подоспел и Александр Тихий, помог жене выйти из машины. В это время Игорь Караваев доставал из багажника корзину с продуктами, пакеты, сумки…

— Зоечка, родная, как я рада тебя видеть, — Марина, в желтой легкой курточке и джинсах, заметно похудевшая после родов, с распущенными волосами, обняла Зою. — Какая же ты стала большая! Как шарик! Как бы тебя не раздавить!

Все здоровались, улыбались друг другу, помогали накрывать на стол на террасе. Выкатили из дома новую коляску, уложили туда ребенка.

— Боже, какая девочка! — Зоя склонилась над Машенькой, разглядывая ее спящую. — Ну просто ангелочек… Пусть поспит на свежем воздухе, а потом мы занесем ее в дом. Марина, родная, как поживаешь?

— Сама видишь, — радостно блестела глазами Марина. — Сейчас вся вселенная вертится вокруг Машеньки. А мы — сумасшедшие родители и молодые дедушки… нас все любят, да, Машенька? Опекают, дарят нам подарки, балуют… и все при этом невероятно счастливы! Давай уже, поскорее рожай, будет о чем поговорить в подробностях…

Вик с мужчинами выносили из дома заготовленные Зоей с утра салаты и закуски, Марина, поручив Зое Машеньку, нарезала темно-бордовых, желтых, оранжевых и белых хризантем и поставила этот пышный осенний, теплый от солнца букет в вазу, украсив этим стол.

Игорь нанизывал мясо на шампуры, Максим укладывал их над пылающими углями мангала, в воздухе пахло шашлыком, дымом, хризантемами, духами.

В самый разгар праздника, когда мужчины, сгруппировавшись за столом, обсуждали последние политические новости, Марина забеспокоилась, что ребенок замерзнет, и они с Зоей перенесли Машеньку в дом.

— Как же здесь тепло у тебя и хорошо! — воскликнула Марина, потирая ладошки возле камина. — Здесь просто рай!

— Мы приготовили для вас комнату. Там и большая кровать для вас с Сашей, и детская. Я не удержалась и купила. Нашу-то детскую комнату мы еще не оборудовали, ну, сама понимаешь, надо дождаться рождения, а то нехорошая примета и все такое… Но мы знали, что вы будете приезжать к нам в гости и что Машенька еще пару лет точно будет спать вот в такой маленькой кроватке… Словом, теперь у вас есть своя комната в нашем доме. Это, можно сказать, подарок для вас! Чтобы вы почаще приезжали к нам.

— Спасибо… Так приятно, — Марина поцеловала Зою. — Постой… На-ка тебе Машу, а я пойду принесу из машины пакет… У меня тоже есть для тебя подарок. Вернее, для вас с Виком… У меня же было много времени, пока я сидела дома и ждала Машеньку…

Марина быстро вернулась с большим объемным пакетом в руках.

— Вот, смотри… Это для Вика. — И она развернула на кровати большой черно-белый теплый свитер. — Сама вязала. Думаю, я и с размером тоже угадала. Может, конечно, будет чуть великоват, примеряла, конечно, на Тихого, а он поплотнее Вика будет. Ну. Ничего, не утонет!

— Боже мой, какая красота! А какой мягкий, теплый… Представляю, как Вик обрадуется!

— А это тебе, Зоя. — Марина разложила на кровати красивый, цветной, украшенный сложным орнаментом теплый свитер.

Зою как током ударило. Она потрогала свитер, приласкала его, словно он был живым.

— Невероятно… Марина… — Она боялась поднять на нее глаза и продолжала рассматривать узоры свитера. — Как тебе удалось? Что все это значит, Марина?

Она все же подняла голову, встретилась взглядом с Мариной и тут же почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились, словно она увидела перед собой призрак.

— Послушай, это же точная копия того, нашего с тобой свитера… Как тебе удалось повторить рисунок? И эта пряжа… Откуда она у тебя?

— Ты сама приносила мне, когда пыталась реанимировать мою память, когда хотела, чтобы я вспомнила этот свитер и все, что с ним было связано…

— Хочешь сказать, что ты… ты… вспомнила? Этот узор, это сочетание цветов…

— Зоя, посмотри мне в глаза. — Марина заметно побледнела. — Что ты в них видишь?

— Нет… Только не говори мне… не говори, что все это время…

Марина встала, подошла к двери и плотнее закрыла ее. Затем вернулась и села на кровати рядом с Зоей.

— Да не теряла я память, Зоя, дорогая… Может, всего на несколько часов…

— А… — Зоя прикрыла рот рукой, словно боясь собственного крика. — Марина!!!

— Я расскажу все, но только тебе. Если хочешь, можешь потом рассказать и Вику, я доверяю ему, как себе… Мой рассказ будет коротким. Думаю, ты поймешь меня и не осудишь.

Несколько лет тому назад, когда я как раз заканчивала учебу и начинала подыскивать себе работу, судьба свела меня с одной девушкой. Ее звали Мила. Мила Дорожкина. Это было случайное знакомство. Мы обе искали квартиру на двоих, чтобы было не так дорого. И нашли хорошую маленькую двухкомнатную квартирку в самом центре города. Я училась, она работала в парикмахерской. Мы с ней прекрасно ладили. У меня на первом плане была учеба, Мила работала, помогала мне с деньгами. Да она, по сути, кормила меня! Я все мечтала, что, когда закончу учебу и устроюсь на работу, обязательно отблагодарю ее за все, что она для меня сделала. Она была очень светлым человеком…

Зоя смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Слушая ее, она какое-то время никак не могла взять в толк, о чем вообще идет речь. Кто такая Мила?

— Однажды у одной моей однокурсницы умерла мать, надо было ехать на похороны в деревню, и она попросила меня поехать с ней, чтобы помочь и поддержать. И я уехала. Сказала Миле, что меня не будет четыре дня — с четверга по понедельник… Я не знала, чем на самом деле занимается Мила, не знала, конечно, что она была девушкой по вызову и что, когда она говорила, что встречается с молодым человеком и останется у него на ночь, на самом деле ездила на встречу с клиентом. Так случилось, что я пробыла в деревне всего два дня и вернулась домой в субботу поздно вечером. Смотрю — окна горят, значит, моя Мила дома. Я и представить себе не могла, что она в мое отсутствие использует нашу квартиру для своих встреч… Короче, Зоя… Я поднялась, открыла двери своими ключами, и вот когда я вошла, не знаю, как тебе это объяснить… Мне вдруг стало как-то не по себе… В прихожей было темно, а из комнаты раздавались голоса… Мужской и женский. Я подумала, что Мила просто привела к себе парня. Почему бы и нет, обычное дело… Я только хотела постучать в дверь, чтобы предупредить их о том, что я уже дома, ну, чтобы они там оделись, что ли… Мне-то идти было некуда. Но я, к примеру, могла бы просто спать в соседней комнате, ничего страшного… Я подошла к двери, она была полуоткрыта. И увидела свою Милу. Я хоть и не видела в своей жизни так уж много покойников, ну, была несколько раз на похоронах… Зоя, моя Мила лежала на полу, голая и мертвая… Уж не знаю, что с ней сделали, но она выглядела так, как если бы ее пытали… В горле у нее торчал нож…

— Марина, что ты такое говоришь?! Ты не бредишь?

— Рядом с дверью стоял мужчина, я видела только его спину, а возле окна, рядом с телом Милы, стояла девушка. Она была почти голая, на ней была только мужская рубашка… По ногам струилась кровь. Губы были разбиты… Она говорила этому мужчине, лица которого я не видела, что, мол, пусть он не переживает, что «сделал это», что он как бы даже спас ее, чтобы она не мучилась. Еще говорила, что Мила уже «отработанный материал» и что ее нельзя было оставлять в живых. Мужчина сказал, что надо бы убрать труп и прибраться в комнате. Он сказал, что в понедельник приедет «студентка», то бишь я… И надо, чтобы я ни о чем не догадалась. Чтобы не обратилась в полицию. Девушка сказала, что она все сделает, что они вместе все сделают… Потом она стала требовать у него деньги, сказала, что и ей тоже досталось и что это он, этот мужчина, виноват в том, что случилось, что ей нужны деньги на лечение… Он сказал ей, что даст денег, но сейчас надо «все убрать»…

— Марина, что там произошло?

— Я поняла, что этот мужик — сутенер, он прислал к Миле и ее подружке клиентов-садистов, и они перестарались… Что Мила, вероятно, была без сознания, когда прибыл сутенер, и ее попросту убили… Иначе она бы умерла. Этот нож всадил ей этот мужик…

— И что было потом? Они увидели тебя?

— Зоя, у меня ноги не слушались… Я не могла сдвинуться с места, стояла, слушала и понимала, что вот сейчас они откроют дверь, увидят меня и… Помочь Миле я уже не могла, но не могла так же допустить, чтобы ее труп выбросили на какую-нибудь свалку… Повторяю, она была очень светлым человеком… Я нашла в себе силы выйти из квартиры, бросилась вниз, на улицу, там нашла телефон-автомат, позвонила в полицию и сказала, что по такому-то адресу находится труп… полицейские приехали через пятнадцать минут. Понятное дело, что Мила все еще находилась там… Я наблюдала из-за деревьев, как машин все прибывает и прибывает… «Скорая помощь», еще три машины, полицейский фургон… Видела, как выносят из подъезда носилки с Милой, как выводят этого негодяя, убийцу… Я давилась слезами, мне казалось, что все это просто кошмарный сон, что такого просто не может быть, что вот сейчас я открою глаза и окажусь в своей комнате, что услышу, как на кухне варит кофе моя Милочка, как она напевает что-то… Но я открывала глаза, тысячу раз открывала и видела это скопище темных машин, людей, стоящих поблизости и курящих, о чем-то переговаривающихся. Потом вывели эту девушку, в наброшенном на плечах пледе, моем шерстяном клетчатом пледе… И все это было реальностью, понимаешь?!

— Почему ты мне ничего никогда не рассказывала?

— У тебя был медовый месяц с Семеном, вас не было в городе… К тому же после всего увиденного и прочувствованного я предпочитала сделать все возможное, чтобы только забыть эту историю. От нее пахло кровью, опасностью, смертью… Я ничего не знала о той, другой жизни, которую вела Мила, о тех правилах и законах, которые царили там… Я боялась, понимаешь?

— Что было потом? Тебя привлекали к этому делу? Допрашивали?

— У меня было алиби. Драгоценное алиби. Я сделала вид, что приехала утром, что как бы вернулась домой, а квартира опечатана… Соседи рассказали мне, что убили мою соседку по квартире, что была полиция… Понятное дело, что меня допрашивали, они хотели узнать как можно больше о Миле, я лишь рассказала им то, что знала: что Мила работала в парикмахерском салоне, я даже назвала адрес… Она же действительно там работала… Никаких знакомых ее я не знала, она меня ни с кем не знакомила. Они показали мне фотографию девушки, той самой девушки, тоже проститутки, которую я видела в квартире в мужской рубашке. Я сказала, что никогда ее не видела. А потом меня оставили в покое. Я сразу же переехала в другую квартиру. Похоронами занималась я одна. Оказалось, что у Милы вообще никого нет.

— Но почему ты не позвонила мне, ничего не сказала?! Мы бы с Семеном помогли тебе! А Вику почему не сообщила?

— Говорю же, я была сильно напугана и хотела поскорее все забыть. Время шло, и я действительно стала успокаиваться, закончила Финансово-правовую академию, получила диплом, устроилась на хорошую работу. Правда, тогда я и не подозревала, что у меня есть ангел-хранитель, мой родной дядя Игорь. Знай я о его существовании, думаю, я не стала бы придумывать себе какую-то мистическую семью… Зоя, ты все прекрасно знаешь и понимаешь… Эта история с Максимом, с этим человеком, который носил имя и фамилию моего родного отца… Сначала я и сама воспринимала нашу с ним встречу как шутку, розыгрыш… Я и понятия не имела, чем все это может закончиться. В то время я увлеклась теорией случайностей — не случайностей… Много читала книг на эту тему, долго размышляла, пыталась понять, случайно ли я осталась одна, совсем одна… И тут вдруг мне на глаза попадает банковский документ, этот перевод: от Караваева Максима к Караваевой Марине Максимовне!!! И даже наш с этой его дочерью возраст! Остальное вы с Виком знаете… Могу себе представить, что вы обо мне говорили, как недоумевали…

— Мы пытались понять…

— А потом начался настоящий ад.

— Ты узнала ее…

— Да. Не сразу, правда… Она очень изменилась. Та девушка в мужской рубашке, подружка Милы… Вера. Хладнокровная и циничная гадина, которая спровоцировала сутенера на убийство Милы.

— Его, насколько я понимаю, арестовали в ту же ночь?

— Да, и доказательства его вины были, как ты понимаешь, неоспоримые. К тому же, как мне стало потом известно от следователя, против него давала показания и она, эта змея… Понятное дело, что ее быстро отпустили, чуть ли не с благодарностями, ведь она здорово помогла следствию, и этого Коростелева, это фамилия сутенера, надолго упекли за решетку. И там же его потом и убили, его труп нашли в камере… Так что эта Вера могла спокойно жить, не боясь того, что он выйдет из тюрьмы и отомстит ей. Думаю, что она продолжала заниматься своим ремеслом вплоть до своего замужества… Но когда вышла замуж, попритихла. И зачем ей было ездить по вызову, когда у нее теперь было все, чего она желала: муж, дом, деньги.

— Когда ты поняла, что это она?

— На второй день. И с этого момента я ни о чем другом уже и не могла думать. Я должна была рассказать о том, кто она, Максиму. Ты понимаешь, Зоенька, он так хорошо меня принял, распахнул мне свое сердце, открыл душу… Конечно, я сомневалась, рассказывать ему всю эту историю или нет. Словом, мне было очень трудно. Представляла себе, какой это будет для него удар. А еще я боялась, что он мне не поверит. И вот пока я сомневалась, раздумывала, Вера нанесла свой первый удар. Однажды, когда мы с ней остались вдвоем дома, она сказала мне, чтобы я выметалась и что она не для того выходила замуж, чтобы ей потом мешала какая-то «корыстная девка». Еще она сказала, что Максим полный дурак, что не проверил как следует мои документы. Я не испугалась, нет, и, если бы возникла такая необходимость, я бы рассказала ему всю правду о себе. Может, я и не осталась бы у него дома, но сделала бы все возможное, чтобы мы сохранили с ним теплые отношения. Он очень, очень хороший человек.

— Ведь ты рассказала ей обо всем, что знаешь о ней, а, Марина?

— Да… Но это позже. Сначала я попыталась действовать другими методами, я попросила Вика, чтобы он помог мне доказать Максиму, что Вера — не тот человек, за кого себя выдает. Что она распущена, что у нее есть любовник… Но у меня ничего не получилось, мне не удалось довести это дело до конца… Да и Вера, я думаю, начала догадываться, кто стоит за всеми этими цветами и засосами… А потом случилось все это…

Мы как раз отправились с ней на машине за покупками. И Максим дал мне денег. «Ты, — говорит она, — теперь так и будешь тянуть с него деньги, мои деньги…» И тогда я задала ей всего один вопрос: «Куда вы с Коростелевым собирались деть тело Милы? Отвезти на свалку?»

Зоя, ты бы видела ее лицо! Оно стало каменным, мертвым. Вся ее внешняя нежность, розовость, женственность, все то, что так привлекало в ней Максима, исчезло, сползло, как дешевый грим… И я увидела перед собой настоящую дьяволицу, исчадие ада!

— Она поняла, кто ты?

— Она так растерялась, что даже остановила машину. Ее всю трясло… Потом она снова завела, и мы поехали. Думаю, что она была в этот момент не в себе. Вспоминала ту ночь, пыталась понять, кто я такая и что знаю. Она гнала автомобиль, как сумасшедшая. Мы вырвались за город, я сказала, чтобы она повернула обратно, но она не отвечала. Потом съехала с трассы на лесную дорогу и остановила машину. Вышла, и ее стошнило… Думаю, это была ее реакция на нервы. После этого она достала из потайного места сигарету и затянулась. Я тоже достала свои сигареты, и мы стояли и курили. Потом она спросила, что мне от нее нужно. Я сказала, что она должна развестись с Максимом. Иначе я расскажу ему, как они вдвоем с Коростелевым убили мою подругу Милу. Думаю, что вот тогда-то она все и поняла, кто я. Что я та самая «студентка», с которой Мила снимала квартиру.

— Марина, она что, ударила тебя?

— Думаю, да. Я же не видела ее, как она замахивается, как бьет, я даже представить себе не могла, что она начнет действовать так быстро!

— То есть вы стояли рядом с машиной…

— Да, я стояла, а она потом стала нервно ходить взад-вперед, молча, пыхтя, видимо обдумывая случившееся. И в какой-то момент она приняла отчаянное решение, взяла что-то в руку, возможно, кусок дерева или что-то там, что было под ногами, может, камень, и оглушила меня. После чего я очнулась, как вы знаете, уже в больнице.

— Да, но с двумя ножевыми ранениями! Получается, что она сначала оглушила тебя, а потом взяла нож и дважды ударила тебя в грудь!

— Да ты пойми, Зоенька, в моем лице она увидела конец своей спокойной и сытой жизни! Если бы я осталась в живых, то непременно раскрыла бы глаза Максиму на Веру, я нашла бы следователя, который вел дело Коростелева, и тот бы подтвердил ее косвенную причастность к этому делу… Ведь и она побывала в руках садистов (по документам следствия, их было двое), но только ей повезло, и она осталась в живых в отличие от Милы. Не думаю, что Максим остался бы с ней после этого. Вера ясно представила себе перспективу своей дальнейшей жизни: панель! И ничего не случится, все останется по-прежнему, если меня не будет. Вот что заставило ее найти в машине нож и вонзить его сначала один раз, а потом, чтобы уж наверняка, второй… Она четко уяснила себе еще тогда, в истории с Милой, принцип: нет человека — и нет проблемы!

— Эта хрупкая с виду девушка, по сути, убила тебя! Ведь это чудо, что ты осталась жива.

— Я на самом деле первое время ничего не помнила… Это было ужасное состояние… Как раз тогда ко мне в палату пришел Тихий… Я испугалась ужасно… Это был шок, и именно тогда память моя начала проясняться. Ведь я одна знала, кто мой убийца, как знала и то, что больница, вернее, моя палата никем не охраняется. И тогда я решила сыграть на своей мнимой амнезии.

— Марина!

— Сразу после ухода Тихого, когда все уже спали, я встала, закуталась в одеяло и пошла вдоль коридора. Я имела самое смутное представление о том, как именно я сделаю то, что задумала. Но цель была одна, и очень ясная — сохранить себе жизнь. Я добрела до ординаторской, там было пусто. Вероятно, в это время доктор Дворкин уже уединился где-то со своей любимой медсестрой Эммой. Сладкая парочка! Я увидела на вешалке мужское меховое пальто, закуталась в него, сунула руку в карман и обнаружила там ключи от машины! В шкафчике, где персонал хранит чашки и кофе, я нашла нож, взяла его с собой. Выйдя из ординаторской, я спустилась вниз. Больница как вымерла. Больничный двор плохо освещается, там разбитые фонари. Я на свой страх и риск отключила сигнализацию невидимой мне машины, и она тотчас отозвалась… Это был черный джип. Веришь, я как во сне села за руль и выехала с территории больницы. Подумала, что, если меня остановят, буду и дальше притворяться полубезумной, ничего не помнящей пациенткой доктора Дворкина.

Без приключений я доехала до дома Караваевых. Посмотрела наверх — окно спальни горело. В гостиной же окна были темные. Я решила так. Поднимусь. Если мне откроет Максим, я сразу же ему все расскажу и тем самым, быть может, сохраню себе жизнь. Вера в тот момент представлялась мне настоящим монстром, непредсказуемым животным, зверем, способным напасть в любую минуту…

— Вера… Кто бы мог подумать?! — воскликнула взволнованная Зоя. — И что, кто тебе открыл дверь?

— Во-первых, я не увидела рядом с домом машину Максима. Это Вера ставила свою новую машину в гараж, а Максим парковал обычно на своем месте рядом с крыльцом. Из этого я сделала вывод, что его дома нет. И я поднялась.

— Что ты чувствовала?

— Не знаю… Это трудно передать словами. Это было сильное чувство, продиктованное инстинктом самосохранения. Я хотела жить. Очень хотела. Мне казалось чудовищной несправедливостью, что такая стерва, как Вера, будет жить и наслаждаться всеми благами и продолжать обманывать Максима, а я, которой и так досталось в жизни, умру…

— И ты убила ее?

— Я поднялась, позвонила и отошла в сторону. Я загадала: если Вера откроет, то случится то, что должно случиться. Если же не откроет, то я дождусь Максима и стану рассказывать ему про Веру прямо в ее присутствии, в красках…

— Она, конечно, открыла… — Зоя схватилась за голову.

— Да, открыла. Она не сразу поняла, что произошло. Я же была в мужском пальто, с поднятым воротником. На ногах — больничные тапки. Волосы растрепаны, лицо — краше кладут в гроб. Я оттолкнула ее и вошла. Когда она через мгновение поняла, что произошло, она вся съежилась, а лицо ее позеленело… «Это ты? — спросила она, не веря своим глазам. — Сука!» Она сначала как-то обмякла, видимо, ноги не держали ее… Знаешь, она была такая холеная, в роскошной пижаме, от нее пахло какими-то кремами или духами… А я, по ее расчетам, уже давно должна была кормить червей! Я достала из кармана нож и, зажмурившись, ударила ее в грудь. Она вскрикнула и повалилась на меня… Она лежала лицом вниз у моих ног, а я стояла и не понимала, что я сделала… Потом очнулась, пошла на кухню, отмотала бумажное полотенце, завернула в него нож и сунула в карман. Вернулась в прихожую, пощупала пульс — его уже не было. Я перевернула ее, положила палец на сонную артерию… Словом, убедилась, что она мертва. Теперь важным было не допустить того, чтобы в убийстве жены обвинили Максима. Я не знаю, где взяла столько силы, но сначала выдернула из-под тела коврик, успевший слегка напитаться ее кровью, сунула за пазуху. Потом подняла Веру — она показалась мне тяжелой, как чугунная плита! — взвалила на себя, на плечи, как большую тряпичную куклу, и вместе с ней вышла из квартиры. Ногой помогла себе захлопнуть дверь. Я понимала, что меня могут увидеть, все понимала, поэтому и не вызвала лифт… Спускалась по лестнице долго. На некоторых этажах было темно, лампочки перегорели. Вынесла я ее, открыла багажник, уложила туда труп и спокойно выехала со двора. Когда въехала в арку, навстречу мне, ослепляя фарами, двигалась на малой скорости машина, и вот когда мы разминулись, я оглянулась и поняла, что это вернулся Максим. Я успела! Мне так хотелось, чтобы он ничего не заметил… Ни капель крови на лестнице, ничего…

Зоя слушала ее с застывшей на лице маской страдания.

— …Я отвезла ее подальше от города, просто мчалась на машине, стараясь избегать тех мест, где по ночам можно встретить полицейских. — Рассказывая, Марина смотрела куда-то в пространство, словно снова переживая свой стремительный кошмар. Речь ее была взволнованной, торопливой, как будто бы она хотела успеть рассказать все до того, как ее прервут. — Так я оказалась на какой-то железнодорожной станции. На пустынном месте, возле темной, спящей деревни я выложила это неимоверно тяжелое тело на землю, отряхнулась, села в машину и поехала обратно, в город. По дороге разбросала в разных местах по канавам: нож, коврик из квартиры Караваевых; в лесу спрятала в кустах испачканное кровью покрывало из багажника машины Дворкина. Я не хотела его подставлять. И меня всю эту ночь не покидало чувство какого-то страшного полета, у меня постоянно кружилась голова. И что еще придавало мне силы, так это то, что мне удивительным образом везло во всем! Меня никто и нигде не остановил, никто не увидел, словно вся вселенная помогала мне… Я стала для всех невидимой. Я совершила казнь с такой легкостью, словно у меня за спиной был мой ангел-хранитель.

Под утро я вернулась в больницу. В ординаторской повесила на место пальто Дворкина. Потом, заметив, что оно в области груди испачкано кровью, достала из стеклянного шкафчика вату, смочила ее спиртом и принялась очищать… На это у меня ушла большая упаковка ваты, которую я потом завернула в газету и выбросила в мусорный контейнер в туалете на третьем этаже…

— Марина, ты и правда действовала, как сом — намбула! Тебя же могли застать за этим занятием.

— Нет, не могли. Я бы услышала шаги по коридору. Но было очень тихо. Я чистила, чистила, потом промокала салфетками… Словом, сделала все, что могла. Если у него что-то и осталось, то на темно-коричневой замше можно было различить лишь большое влажное пятно, сильно пахнущее спиртом. Но и оно могло к утру высохнуть. Я вернулась в палату и легла. Я еще тогда не осознавала, что я сделала, но спала первый раз за все эти часы, прошедшие после операции, крепко. Я знала, что теперь-то меня убивать некому. Что я останусь жить. А еще я откуда-то знала, что поступила правильно. Да, я убила человека, но зато осталась жива. Что скажешь, Зоя? Теперь тебе страшно оставаться со мной, ведь я стала убийцей.

— Нет. Не страшно. А что за история с Масловым?

— Думаю, он шантажировал ее прошлым, возможно, он был ее клиентом…

Слышно было, как посапывает во сне маленькая Маша. За окном опускалось солнце, и его лучи позолотили сидящих за длинным столом на террасе мужчин. Они чему-то громко смеялись, а Вик так просто хохотал до слез. «…а я-то думал, что сбил человека, — задыхаясь от смеха, рассказывал друзьям Саша Тихий, он выпил и находился в состоянии приятной расслабленности. — …а на самом-то деле я сбил корову, которая потерялась и блуждала в тумане… Причем сбил не насмерть, ее нашли утром живую и относительно здоровую, неподалеку от деревни… Вы представляете себе, какое я испытал облегчение, когда мне стало известно об этом?!»

Марина, которая тоже услышала это, вздохнула, глядя в окно на мужа:

— Он так переживал, что сбил человека… А я убила Веру. И мне теперь всю жизнь жить с этим…

— Пусть эта твоя тайна останется здесь, в этой комнате, — прошептала Зоя, обнимая подругу.

И никто не знал, что в эту минуту творилось у нее в душе.