Княгиня Манефа была женщиной властной, прямолинейной в речах и поступках. Покуда холодеющее тело ее супруга обряжали в погребальный наряд, она собрала в тереме черниговских бояр. Пришел на зов княгини и епископ Антоний.

Манефа объявила собравшимся, что намерена скрывать смерть мужа до тех пор, пока в Чернигов не вступит ее пасынок Олег с дружиной.

— Я уже послала гонцов в Курск, — сказала Манефа. — Стол черниговский должен моим детям достаться, а не племянникам моего мужа, кои всегда были жадны до чужого.

У почившего в бозе супруга Манефы был старший брат — Всеволод Ольгович, до самой своей смерти сидевший на столе киевском. У Всеволода Ольговича остались двое сыновей, старший из которых, Святослав Всеволодович, по древнему обычаю, как старший в роде, должен был наследовать черниговское княжение.

Один из бояр черниговских мягко напомнил об этом Манефе.

— Обычай сей за последние времена много раз нарушался, — резко возразила княгиня. — Потомки Мономаха не токмо племянников, но и дядей обделяли, добиваясь Киева. Вот и пасынок мой Олег сядет в Чернигове по отцову завещанию, а до старинных установлений мне дела нет.

— Коли сядет Олег в Чернигове, на него двоюродные братья ополчатся. Не совладать Олегу с ними, ибо дружина у него невелика, а родные братья его и вовсе уделов не имеют, поскольку малы еще.

— На силу сила нужна, — добавил боярин Добронег, — одной дерзости мало. Вот кабы у Олега союзники могучие были, тогда другое дело.

— Я найду ему этих союзников, — с вызовом промолвила княгиня. — Нынче же пошлю гонца к переяславскому князю, к ковуям обращусь.

Манефа заставила бояр присягнуть на Библии, что они будут хранить смерть ее мужа в тайне.

Епископ Антоний, также присягнувший, пригрозил, что если кто-нибудь из бояр проговорится, то тем уподобится Иуде.

Однако никто и не догадывался, что еще до этого собрания коварный Антоний послал с верным слугой грамотку к Святославу Всеволодовичу, донося, что дядька его, Святослав Ольгович, умер, черниговская дружина распущена но городам. Княгиня одна с детьми, без защиты.

Олег, получив известие о кончине отца, без промедления поспешил к Чернигову. Дружина его вступила в город поздно вечером, а уже на рассвете следующего дня за стенами Чернигова расположилось станом войско Святослава Всеволодовича и его брата Ярослава.

Князь Святослав с небольшой свитой подъехал верхом к воротам и окликнул стражей, прося впустить его в город, чтобы проститься с дядей.

С воротной башни ему отвечала сама Манефа:

— Зачем пришел? Мы тебя не звали! Ступай себе прочь!

…Целый месяц войско племянников Манефы стояло под Черниговом: на приступ не шло и восвояси не уходило. В город доступ был закрыт и из города тоже.

Между тем лето кончалось, начались дожди.

Епископ Антоний вызвался повидаться со Святославом Всеволодвичем.

— Я сумею убедить князя решить дело миром, — молвил Манефе хитрый грек.

Лесть Антония усыпила Манефу. Княгиня позволила епископу выйти из города.

Обратно епископ не вернулся, остался в стане осаждающих.

После этого начались разлады среди черниговских бояр. Многие из них склонялись к тому, чтобы передать черниговское княжение Святославу Всеволодовичу.

Даже тысяцкий Георгий, верный сторонник княгини, и тот говорил ей втихомолку:

— Надоть договориться со Всеволодовичами. Чую, зреет в Чернигове измена после бегства епископа.

Княгиня обратилась к Олегу, желая знать, готов ли он скрестить меч с двоюродными братьями.

— Нужно ночью ударить на них! — с горящими очами молвила Манефа. — В полон никого не брать, а сечь всех без милости. И в первую очередь умертвить обоих Всеволодовичей, шатер их далеко виден.

Олег взирал на мачеху с изумлением: не думал он, что в ней столько ненависти к своим племянникам. Святослав Всеволодович много раз бывал в Чернигове, и Манефа была неизменно приветлива с ним, подарками его одаривала. И вдруг такое озлобление!

Тысяцкий Георгий видел, что не способен Олег на крайнюю жестокость, поэтому постарался переубедить княгиню. Перед этим он выпроводил Олега прочь, чтобы остаться наедине с его суровой мачехой.

— Не дело ты задумала, матушка-княгиня, — понизив голос, заговорил тысяцкий, — толкаешь сына своего на смертоубийство кровных родственников.

— Стол черниговский стоит этого! — отмахнулась княгиня.

— Не делай из Олега злодея, государыня, — упрямо молвил Георгий. — Да и не потягнет он в свои двадцать шесть лет супротив сорокалетнего Святослава Всеволодовича. Этот муж в рати зол и искусен, ни разу бит не был. А дружина у него какая, не чета Олеговой!

— От тебя ли я слышу речи такие, Георгий. — Манефа покачала головой в черном траурном повое. — Я чаяла, подсобишь ты пасынку моему, соберешь большой пеший полк из черниговцев, да вижу, ошиблась.

— Не из кого набирать, матушка, — вздохнул Георгий, — черный люд всегда недолюбливал супруга твоего. На бояр я рассчитывал, но и они после измены епископа больше к переговорам склоняются. Вели послать бирючей ко Всеволодовичам.

— Без сечи я Чернигов не отдам! — гневно воскликнула княгиня и в исступлении ударила посохом о дубовый пол.

И все же пришлось гордой Манефе уступить черниговское княжение своему племяннику Святославу Всеволодовичу. Не поднялась у Олега рука на двоюродных братьев своих.

Тринадцатилетний Игорь присутствовал при том, как восседавший на троне его покойного отца князь Святослав в присутствии Манефы и бояр черниговских вручал города и волости своим доверенным людям. При этом не обделил он и Олега, переведя его из небольшого Курска в Новгород-Северский, второй по величине после Чернигова город в здешних землях.

Поздней осенью из Чернигова двинулся целый караван из возов, сопровождаемый конными дружинниками. Это княгиня Манефа со всей своей челядью и сыновьями ехала обживать новую Олегову вотчину, расположенную выше по реке Десне. Каким близким казался из Чернигова властолюбивой Манефе стольный Киев-град. И каким далеким показался ей Киев из затерянного в лесах Новгорода-Северского.

— Не захотел руки кровью пачкать, вот и сиди теперь в глуши, недоумок! — ругала Манефа пасынка. — Слушай дятлов, коль меня в свое время не послушал. А на столе отца твоего твой двоюродный брат сидит да посмеивается!

Олег отмалчивался, но было видно, что слова мачехи задевают его за живое.

Игорю на новом месте понравилось.

Хоть терем княжеский в Новгороде-Северском был не каменный, как в Чернигове, а деревянный, зато терем этот возвышался на высоченной горе, как и весь детинец. Сложенные из дубовых бревен стены и башни детинца потемнели от времени, местами покрылись мхом, но выглядели внушительно и неприступно. Внизу под обрывом несла свои воды широкая привольная Десна.

Город подковой охватывал княжеский детинец, утопая в яблоневых садах.

Городские кварталы также были обнесены валами и стенами. С западной стороны валы возвышались над речкой Деснянкой, впадающей в Десну. С востока крутизна валов дополнялась высоким берегом Десны, болотистая пойма которой затрудняла подходы к городу с этой стороны. С юга открывалась обширная равнина, там для защиты города был вырыт глубокий ров, по дну которого бежал ручей, приток Деснянки.

В Новгороде-Северском не было ни одного каменного храма. Поэтому Олег первым делом заложил каменную церковь близ восточного склона детинца, посвятив ее святому Михаилу, имя которого он получил при крещении.

Наступившая зима задержала строительство, но едва сошел снег и зацвела верба, работы вновь продолжились.

Олег сам наблюдал за всем, вникая в любые мелочи и подолгу беседуя с главным зодчим Путятой. Ему хотелось, чтобы храм превзошел красотой Спасский собор в Чернигове. Или, во всяком случае, получился нисколько не хуже. Путята, понимавший, чего добивается молодой князь, как-то сказал ему:

— Стены и купола я возведу не хуже, чем у черниговского Спаса, княже. Однако внутренним убранством твой храм все же уступит тамошнему, ибо нету у нас в Новгороде таких богомазов и левкасчиков, каковые имеются в Киеве и Чернигове.

— Стало быть, друг Путята, придется тебе поехать за ними в Киев, — сказал Олег.

Честолюбивое стремление Олега понравилось Манефе, которая видела, что возводимая Олегом церковь на удивление красива. На ее белые стены с узкими окнами и неглубокими нишами, на строящиеся купола приходило поглядеть множество народа со всей округи. Церковь была еще не готова, а горожане уже гордились ею. И даже переименовали ближайшую к ней улицу в Михайловскую.

В помощь зодчему Путяте Манефа дала своего верного боярина Георгия, сказав при этом Олегу:

— Где твой зодчий не справится словом, там подсобит ему мой боярин золотой мошной.

Отбыли Путята и Георгий в Киев и задержались там на целый месяц.

Зато долгие ожидания Олега и Манефы окупились сторицею: славных мастеров-богомазов сыскали в Киеве Георгий и Путята. Вдобавок купили они две большие иконы с ликом Богородицы и святого Михаила Архангела. Привезли кучу новостей для любопытной Олеговой мачехи, а для ее старшего сыночка — весточку от Вышеслава.

Георгий сам подозвал к себе Игоря и протянул ему соболью шапку с хитрой улыбкой:

— Подарок тебе, княжич. Только перед тем, как примерить обновку, загляни внутрь.

Игорь глянул в шапку и увидел скатанный в трубочку лоскуток бересты.

— Записка? — удивился княжич. — От кого?

— А ты прочти, — все так же улыбаясь, сказал Георгий.

Игорь развернул бересту и узнал почерк Вышеслава.

«Есть лишь одно благо — знание, есть лишь одно зло — невежество!» — было в записке. И подпись: «Вышеслав, сын Бренкович».

Игорь улыбнулся: не забыл его Вышеслав.

— Как он там в Киеве?

— Живет дружок твой на подворье Андреевского монастыря, — рассказывал сивоусый Георгий, — живет не тужит. В любимцах ходит у тамошнего игумена. По-гречески молвит Вышеслав как по-русски, знает и латынь и немецкий. Толстенные книги читает и молитвы наизусть заучивает. Тоскует по дому, конечно, но возвращаться покуда не собирается.

— Вышеслав всегда до знаний жаден был, — промолвил со вздохом воевода Бренк, который тоже пришел в княжеский терем узнать о своем сыне.

— Вот выучится сын твой, примет схиму, и поставим мы его настоятелем нашего Михайловского храма, — радостно заявил Бренку Георгий.

— Я запретил ему рясу надевать, — хмуро признался воевода, — чернецов у нас в роду нет и не надо!

— Верно молвишь, Бренк, — вставила Манефа, — сыну твоему впору думным боярином быть при сыне моем Игоре, когда он князем станет. Ибо сильной руке светлая голова нужна.

Молвила такое княгиня потому, что Игорь уже в четырнадцать лет отличался большой телесной крепостью и силой рук. Как погребли отца его, так и забросил Игорь ученье книжное й всерьез взялся за другую науку — воинскую. Наставниками его были Олеговы дружинники и тот же Бренк.

Десятилетний Всеволод не отставал от старшего брата, с коня не слезал и с луком не расставался, благо инок Варсонофий не последовал за своими воспитанниками, решил доживать свой век в Чернигове…

Однажды к Олегу прибыли послы от мазовецкого князя Жигмонда. Сватали за Игоря младшую дочь своего властелина. У черниговских Ольговичей были давние связи с польскими и мазовецкими князьями. Однако на этот раз Олег отказал мазовшанам, известив послов, что Игорь уже помолвлен с дочерью галицкого князя Ярослава Осмомысла.

Для Игоря это оказалось открытием.

При первом же удобном случае он пожелал узнать у Олега, когда это покойный отец успел сосватать за него Осмомысловy дочку.

— Как помер в Киеве Юрий Долгорукий, давний его друг и союзник, так отец наш и пошел на сближение с галицким Ярославом, — поведал брату Олег. — Тебе в ту нору всего-то семь годков было. А Ефросинье и вовсе четыре года.

— Какая из себя эта Ефросинья? — поинтересовался Игорь. — Ты ее видел?

— Как же я ее увижу, — пожал плечами Олег, — я и в Галиче-то ни разу не был. Ничего, братец, придет срок, подрастет твоя невеста, привезут ее к тебе с богатым приданым. Вот тогда и разглядишь как следует.

— А коль она мне не понравится? — встрепенулся Игорь.

— И такое может быть, — спокойно промолвил Олег, — но идти с Ефросиньей под венец тебе все равно придется, братец. У нашего отца уговор был с галицким князем, а уговор дороже денег. И я в свое время без любви женился на дочери Юрия Долгорукого, тощей да крикливой. Хорошо хоть прибрал ее Господь до срока, а то бы намучился я с такой женой. И теперешняя моя супруга тоже без моего ведома была мне сосватана. Такова жизнь, братец. — Олег похлопал Игоря по плечу. — Запомни, для князя важна не краса жены, но выгодное родство.

— А Ярослав Осмомысл выгодный родственник? — спросил Игорь.

— Еще какой выгодный! — воскликнул Олег. — С таким тестем тебе сам черт не страшен! У князя галицкого войска видимо-невидимо! И казна его ломится от злата! Все иноземные государи с ним считаются.

У Игоря загорелись глаза, но он тут же выразил опасение:

— Не передумает ли князь Ярослав отдать за меня свою дочь, ведь батюшка наш помер.

Добродушное лицо Олега стало серьезным.

— Не сомневайся, братец. Ольговичи нужны Ярославу, ибо он заинтересован, чтобы Киев был у нас, а не у Мономашичей. И владений у Ольговичей больше, чем у прочих русских князей.

— У кого же ныне Киев? — опять спросил Игорь. — У Мономашичей?

— У них покуда, — ответил Олег. — На киевском столе ныне тесть мой сидит Ростислав Мстиславич. Отец его Мстислав Великий, сын Владимира Мономаха, вот так Русь держал! — Олег сжал кулак и потряс им. — А тесть мой по старшинству в Киеве княжит, но никак не из-за доблести своей. Того и гляди, сгонят его оттуда родные племянники, кои все воинственностью славятся, особенно Мстислав Изяславич. Этот еще покажет себя, помяни мое слово!

Игорь запомнил слова брата.

Игорю было пятнадцать лет, когда Агафья, жена Олегам родила сына, названного Святославом. Так у Игоря появился племянник, а сам он в столь юные годы стал вдруг дядей.

Летними вечерами на берегу речки Деснянки парни и девицы водили хороводы, прыгали через костер, играли в догонялки. В основном это были посадские и молодежь из ближних сел, но иногда бывали на тех игрищах и боярские сыновья. Не отказывал себе в удовольствии порезвиться на лужке у костра и Игорь, благо ни мать, ни старший брат не запрещали ему этого.

Среди деревенских парней выделялся силой и статью Омеля, сын кузнеца. Был он на два года старше Игоря и при первом же случае попытался показать княжичу свое превосходство. Во время догонялок Омеля ловко сделал Игорю подножку, и тот с разбега шлепнулся на траву под звонкий девичий смех.

— Глядите-ка! Княжич-то, никак, во хмелю, — загоготал Омеля. — Ноги не держат. Га-га-га!

Дружки Омели захохотали.

Игорь поднялся и отряхнул порты. Затем с мрачным лицом двинулся на Омелю.

Его постарался удержать сын Георгия, Вышата:

— Остерегись, друже. У Омели удар пудовый!

— Не мешай, — бросил ему Игорь.

Посадские зашушукались, столпились позади Игоря, видя, что назревает драка. И не с кем-нибудь — с Омелей!

Деревенские собрались подле Омели, который старательно делал вид, что не замечает Игоря, направлявшегося к нему.

Девчата, увидев, что творится неладное, притихли, разбившись на кучки. Круг на поляне распался, игра прекратилась.

Игорь остановился перед Омелей, который был выше его почти на две головы. В княжиче не было заметно ни робости, ни показного бесстрашия.

— Ого! — ухмыльнулся Омеля. — Какой грозный. Я весь дрожу!

Омеля изобразил дрожь в коленях под хохот своих дружков.

Игорь что-то негромко промолвил, с презрением глядя на Омелю.

— Чего ты там лопочешь, птенчик? — с усмешкой спросил Омеля, наклоняясь к Игорю.

В этот миг кулак княжича врезался в мясистый нос Омели.

Верзила присел от неожиданности и тут же получил еще два удара в живот.

Омеля взревел и бросился на княжича, но его большие кулаки не достигали цели. Игорь мастерски уворачивался и в то же время наносил Омеле удар за ударом. Скоро у сына кузнеца был разбит не только нос, но и губа. А под глазом вскочил синяк.

Один раз Омеля все же достал Игоря и сбил его с ног, но княжич ловко оттолкнулся спиной от земли и вновь оказался на ногах. Такой прыти от княжеского сына Омеля явно не ожидал.

Тогда он решил сграбастать Игоря в охапку и придавить к земле всей своей тяжестью либо слегка придушить. Вытянув руки, Омеля устремился на своего обидчика с лицом, перекошенным от злобы. Ему непременно нужно одолеть княжича, такого хлипкого и маленького по сравнению с ним!

Игорь и не думал убегать, видя, что его противник на его ловкость отвечает своей силой. Он сам кинулся навстречу Омеле, и тот вдруг перелетел через него, распластавшись на примятой траве. Омеля, вскочив, снова ринулся на княжича и даже схватил того за рубаху, но опять почему-то не удержался на ногах и шмякнулся на спину.

Тогда Омеля перешел к подлым приемам и схватил Игоря за волосы.

Игорь, не растерявшись, ударил Омелю коленом в пах. Омеля скорчился. Игорь опять коленом поддел его в челюсть. Омеля упал навзничь и затих.

Деревенские парни притихли. Онемевшие от увиденного стояли посадские.

Могучий Омеля лежал, не двигаясь.

А его победитель неторопливой походкой удалялся в сторону городского вала.

— Ай да княжич! — раздался восхищенный девичий голос. — Уделал-таки Омелю!

— И поделом ему! — заметила другая девица. — Не будет задираться.

Игорь устало шагал по тропинке вдоль речки.

Его догнал Вышата.

— Ну и молодец же ты! — восхищенно вымолвил он. — Самого Омелю не испугался!

— «Самого Омелю»… — передразнил Игорь. — Что он, сын Божий, что ли?

— Нет, конечно, — проговорил Вышата, — но силища-то немереная. Он же подковы гнет!

— Пусть себе гнет, — хмуро сказал Игорь и сплюнул под ноги, — а ныне я его согнул как подкову.

Покуда двое друзей добрались до ворот детинца, уже совсем стемнело. Стоявшие на страже гридни окликнули их, но, узнав, пропустили.

Расставшись с Вышатой у ворот его дома, дальше Игорь пошел один.

В сенях княжеского терема Игорь столкнулся с Агафьей, которая отдавала распоряжения ключнице. Увидев его в разорванной рубахе, со ссадиной на подбородке, Агафья отпустила ключницу и взяла юношу за руку.

— Подрался? — спросила она с той мягкостью в голосе, какая была присуща только ей.

Игорь молча кивнул.

— К матушке сейчас не ходи — разговор у нее неприятный с Олегом. Хочет она тебя князем посадить в городке Вщиже, там намедни князь помер. Но для этого нужно поперек воли черниговского князя пойти, а Олег не решается. Сам ведь знаешь, какой робкий у тебя старший брат.

Агафья привела Игоря на ту половину терема, где жила она с Олегом. Пока Игорь умывался и менял рубаху, Агафья зажгла свечи в просторной горенке и накрыла на стол.

При виде кушаний Игорь сразу почувствовал, как он проголодался, и с аппетитом набросился на еду. В голове вертелась неотвязная мысль: станет он князем во Вщиже или нет? Пусть удел невелик, зато у него будет своя дружина и он сможет на равных участвовать в походах вместе с прочими князьями, а то и с самим великом киевским князем!

Агафья подливала Игорю молоко в кружку, подкладывала пирожки, а сама непрестанно о чем-то говорила, суетясь вокруг стола. Было ей всего двадцать лет, но выглядела она гораздо моложе, так что Игорь иногда держался с ней на равных и позволял себе те вольности, какими привык баловаться с деревенскими девицами.

Насытившись, Игорь встал из-за стола и вдруг обнял игриво Агафью. Та ойкнула и оттолкнула Игоря, но было видно, что ей приятно его внимание.

— Покажи-ка свою ссадину, — сказала Агафья, видя, что Игорь собрался уходить.

Она подвела Игоря поближе к свету и приподняла ему голову за подбородок.

Серо-зеленые глаза Агафьи, Такие близкие, озаренные пламенем свечей, вдруг показались Игорю столь красивыми, в них светилась такая забота, что он не удержался и неумело поцеловал Агафью в губы.

Она слегка отстранилась. В ее глазах появилось удивление и одновременно что-то такое, отчего у юного княжича вспыхнули уши. Агафья не осуждала его, наоборот, — поощряла. Об этом красноречиво говорил ее взгляд!

У Игоря бешено застучало сердце, когда он осторожно привлек молодую женщину к себе и прижался губами к ее устам.

Агафья не сопротивлялась. Ощутив упругую женскую грудь и покорные мягкие плечи, Игорь испытал столь сильное вожделение к жене брата, что испугался.

Агафья, видимо, почувствовала то же самоед поскольку прошептала:

— Послезавтра Олег уедет в Путивль и мы можем встретиться.

Игорь стоял с пылающими щеками, пожирая глазами Агафью.

— А как… а где мы встретимся? — запинаясь от волнения, спросил он.

— У меня в опочивальне, — быстро ответила Агафья, — я спущу тебе веревку из окна. А теперь ступай. Ненароком Олег войдет сюда, сразу обо всем догадается.

Пошатываясь, как пьяный, Игорь добрался до своей светелки и, не раздеваясь, бухнулся на постель. Он по-прежнему был в плену тех ощущений, которые нахлынули на него после долгого поцелуя с Агафьей.

Властолюбивой Манефе не удалось убедить Олега проявить упорство, дабы добыть удельный стол для Игоря.

Утром за столом в трапезной княгиня раздраженно выговаривала пасынку все, что о нем думает. Присутствовавшие при этом Игорь и Агафья старались не поднимать глаз, уткнувшись в тарелки.

Вошедшая в трапезную ключница спросила:

— Там кабальные смерды пришли. Куда их отправить недоимки отрабатывать?

Вопрос предназначался скорее Манефе, поскольку ключница была бывшая ее служанка и пользовалась исключительной милостью княгини. Но Олег, видимо решивший, что обращаются именно к нему, недовольно бросил через плечо:

— На покос отправь! Всех!

Ключница задержалась на пороге, выжидательно глядя на Манефу.

— Гони тех смердов на конюшню, Пелагея, — подала голос княгиня. — Пусть кровлю починят. Там и другой работы много, а покос подождет.

Олег сверкнул очами на мачеху:

— Иль не хозяин я в тереме своем?

— Хозяин тот, кто берет, — сказала в ответ Манефа, — а ты покуда перебиваешься милостями Святослава Всеволодовича. Вот прогонит он тебя из Новгорода-Северского, что тогда запоешь?

Олег в сердцах швырнул ложку на стол.

— Ну не уступит Святослав Всеволодович этот распроклятый Вщиж Игорю в обход своих родных племянников! — промолвил он, возвращаясь к вчерашнему неприятному разговору. — Что мне теперь, войной на него идти! Да и молод еще Игорь для стола княжеского.

— Дело не в Игоревой младости, Олег, а в твоей робости, — вставила Манефа.

По ее знаку ключница Пелагея скрылась за дверью.

Олег поставил локти на стол и уперся лбом в сцепленные кисти рук, не сдержав при этом шумный раздраженный вздох.

Агафья поднялась из-за стола.

— Куда ты? — взглянула на нее Манефа.

— Насытилась я, матушка, — робко промолвила Агафья.

— А как же твой любимый брусничный кисель?

— Неможется что-то мне, — добавила Агафья, опуская глаза.

— Ладно, ступай, — сказала княгиня. И вновь обратилась к Олегу: — Коль сам не можешь сладить с черниговским князем, к тестю обратись, ведь он у тебя высоко сидит. Неужто Ростислав Мстиславич не поможет мужу любимой дочери?

— Тебе бы только всех перессорить! — буркнул Олег.

И тоже покинул трапезную.

— А тебе бы только в поручных ходить! — бросила вслед пасынку Манефа.

Как показалось Игорю, Олег с большой охотой покидал Новгород-Северский. Постоянные размолвки с мачехой опостылели ему, и, как видно, он рассчитывал отдохнуть от нее в в Путивле.

Во время воскресной службы в храме Агафья успела шепнуть Игорю: «В полночь жду!» При этом она так глянула на отрока, что у того аж сердце зашлось в сладостном предвкушении. До окончания обедни Игорь был сам не свой.

И день ему показался дольше обычного, и купание коней в Десне вместе с Олеговыми конюхами не таким занимательным, как прежде.

Перед ужином Игорь подстерег Агафью на полутемной теремной лестнице, ведущей на верхний этаж, чтобы спросить: «Так будешь ждать нынче ночью?»

Агафья ответила утвердительно, позволив Игорю приобнять себя.

После ужина Игорь, не раздеваясь, улегся в постель и накрылся одеялом на тот случай, если приставленный к нему дядька, бывший отцовский дружинник, внезапно заглянет к нему в спаленку.

Притворившись спящим, Игорь не заметил, как уснул на самом деле.

Пробудился он от толчка. Поднял голову и чуть не вскрикнул от страха, увидев в темноте белую фигуру, склонившуюся над ним.

— Что же ты спишь, младень, — прошелестел недовольный голосок Агафьи, — а я тебя жду не дождусь!

Игорь вскочил с ложа как ошпаренный.

— Сморило меня… — Оправдываясь, пробормотал.

Агафья зажала ему рот.

— Молчи! — прошептала она и потянула Игоря за собой.

Рука об руку они пробрались по темному спящему терему с первого этажа на второй, прокрались мимо спящих служанок, прикорнувших возле колыбели с маленьким Святославом, проскользнули в ложницу Агафьи и заперли за собой дверь.

Игорь застыл столбом, оглушенный тишиной и гулкими ударами собственного сердца. Он словно забыл, зачем пришел сюда.

Агафья же проворно избавилась от одежд и толкнула Игоря в плечо:

— Ну чего ты? Раздевайся!

Стаскивая с себя порты и рубаху, Игорь не мог оторвать взора от нагого женского силуэта, видневшегося на фоне решетчатого окна. Лунный свет озарял это окно неким призрачным блеском.

— Если вдруг заплачет Святослав, сразу лезь под кровать, — предупредила Игоря Агафья, уже лежа с ним на мягкой перине.

Лаская руками гибкое тело Агафьи, Игорь неожиданно вспомнил про христианские заповеди. Она из этих заповедей голосом инока Варсонофия назойливо зазвучала у него в ушах: «Не прелюбодействуй, отрок! Не прелюбодействуй!..»

Но Агафья нетерпеливо тянула Игоря на себя, широко раздвинув ноги. Ее молодое крепкое тело так соблазнительно белело в темноте, что Игорь, отбросив колебания, повел себя как настоящий мужчина, мысленно отвечая Варсонофию: «Уж коли сам епископ крестное целование нарушает, то что остаётся делать нам, грешным…»

На освящение каменной Михайловской церкви прибыл из Чернигова епископ Антоний.

Снег только сошел, и на фоне влажной, раскисшей от апрельской оттепели земли особенно бросались в глаза шубы и однорядки боярской знати. Миткаль и алтабас ярких цветов, ворсистая парча, переливающаяся на солнце, лисьи и собольи воротники, шапки с опушкой из меха куницы — такова была толпа, собравшаяся на площадке перед храмом среди груд битого камня и прочего мусора.

Строители еще разбирали леса у северной стены храма, й не везде было закончено внутреннее убранство.

Однако Олег хотел, чтоб непременно к Пасхе главный храм Новгорода-Северского смог принять прихожан. Поэтому под пение дьяков разодетые в ризы и камилавки высшие причетники Черниговской епископии вносили внутрь храма иконы, размахивая кадилами с благовонным дымом.

Простые горожане, оттесненные дружинниками к ближним улицам, с благоговением наблюдали за торжественным шествием священников. Люди осеняли Себя крестным знамением, вытягивали шеи, стараясь увидеть самого епископа.

Среди бояр находилась и княгиня Манефа с сыновьями Игорем и Всеволодом. Тут же стоял и Олег с супругой.

Три года минуло с той поры, как благодаря измене епископа Антония была вынуждена покинуть Чернигов гордая Манефа. Не простила Манефа Антонию подлого его поступка и поклялась в душе отомстить ему. Кабы ведал Антоний, как далеко может пойти в своей мести к нему вдова Святослава Ольговича, то не поехал бы в Новгород-Северский и по приказу самого митрополита. Но не дано человеку заглянуть в умы себе подобных, как не дано предугадать свой смертный час.

Совершив службу в новой церкви, епископ Антоний не вернулся сразу же в Чернигов, но почтил князя Олега своим присутствием на роскошном пиру, данном в честь Светлого Христова Воскресения. Надо признать, что до изысканных разносолов грек Антоний был дюже охоч.

Средь шумного застолья никто не обратил внимания на ключницу Пелагею, которая наравне со служанками княгини прислуживала гостям. Особенно старательно румяная Пелагея обхаживала самого епископа. С улыбкой подливала ему хмельного меда, подносила икру, сало, печеную буженину, благо Великий пост закончился и можно было разговляться, чем душа пожелает.

Весело справляли Пасху в ту весну в Новгороде-Северском.

А по окончании праздника произошли события странные и непонятные.

Вернувшийся в Чернигов епископ Антоний вдруг расхворался и умер. Еще не отпели черниговского архипастыря, как в Новгород-Северский примчался гонец от Святослава Всеволодовича с повелением Манефе, не мешкая, прибыть в Чернигов.

— Не могу я в такую распутицу ехать, — ответила Манефа гонцу. — Так и передай своему князю.

— Дело у него к тебе важное, княгиня, — молвил гонец.

— А коли так, пусть сам ко мне приедет, — отрезала Манефа. — Ясли за конем не ходят.

Присутствовавший при этом Игорь с невольным восхищением глядел на мать. Как смело она держится, как горделиво отвечает!

После такого ответа Святослав Всеволодович не заставил себя ждать. Прибыл в Новгород-Северский усталый и злой. С Олегом и разговаривать не стал, сразу потребовал:

— К матушке своей веди. С ней мне надо переведаться!

Манефа встретила Святослава Всеволодовича, сидя в кресле с подлокотниками.

На ней было длинное до пят платье из фиолетовой камки, расшитое узорами на плечах и рукавах. Голову покрывала белая накидка, скрепленная на лбу серебряным обручем. Для своих тридцати пяти лет княгиня выглядела очень молодо.

Черниговский князь, вступив в светлицу, чуть поклонился и произнес:

— Желаю здравствовать тебе, Манефа Изяславовна.

— И тебе доброго здоровья, Святослав Всеволодович, — молвила Манефа. — С чем приехал?

Святослав прошелся по светлице, оглядев быстрым взором развешанное по стенам оружие. Долго он княжил здесь, и все ему в этом тереме было знакомо, но при нем на женской половине мечи, топоры и щиты на стенах не висели. Супруга его ковры на стены вешала. Недаром говорят про Манефу, что у нее под женским обличьем мужская суть.

— В прошлую субботу помер епископ Антоний, — мрачно промолвил Святослав Всеволодович и взглянул на Манефу из-под нахмуренных бровей.

— Надо же, несчастье какое, — вздохнула княгиня, осенив себя крестным знамением. — Упокой, Господи, душу раба Твоего!

— Тебе не кажется странным, княгиня, что Антоний, еще не старый человек и никогда не хворавший, вдруг взял да и помер? — спросил Святослав Всеволодович, не сводя с Манефы подозрительного взгляда. — И помер-то Антоний сразу по возвращении из Новгорода-Северского. С чего бы это?

— Не ко мне эти вопросы, княже, — спокойно выдерживая прямой взгляд Святослава, ответила Манефа. — Все мы под Богом ходим. Вот к нему и обращайся. Да ты сядь, в ногах правды нет.

Черниговский князь подвинул стул поближе к креслу Манефы и сел, запахнув одну ногу полой плаща.

— Перед смертью Антоний пожелал со мной повидаться, — сказал Святослав. — Тебя покойный винил в своей смерти, Манефа. Признался он мне перед кончиной своей, что отравила ты его зельем смертоносным во время пира пасхального.

Манефа усмехнулась краем губ:

— За одним столом с епископом много гостей сидело, и все они живы-здоровы, хотя с одних блюд с ним ели.

— Грех на душу берешь, княгиня, — грозно промолвил Святослав Всеволодович. — По родству ты тетка мне, но по годам я тебя старше, а посему негоже тебе лгать мне в глаза. Супруга твоего покойного я почитал как отца, и к тебе у меня сердце всегда лежало, свидетель Бог. Покайся, Манефа, иначе умерший Антоний черной тенью будет стоять меж нами.

— Не рядись в одежды исповедника, княже, — сказала Манефа. — Антоний перед смертью напраслину на меня возвел, а ты ему поверил. Значит, таишь злобу против меня. Забыть не можешь, как не пускала я тебя в Чернигов.

— Бог тебе судья. — Святослав поднялся со стула. — Хочешь жить в грехе — изволь. Только помни, как бы грехи твои сынам искупать не пришлось.

— Буду помнить, княже, — отозвалась Манефа.

— Ну прощай покуда. — Святослав поклонился.

— Что же ты? Неужто в обратный путь? — удивилась Манефа. — Погостевал бы денек-другой.

— Не стану я у тебя гостевать, — отказался Святослав. — Не хочу, чтоб меня участь Антония постигла.

Святослав обжег Манефу неприязненным взглядом и вышел из светлицы. Протопали за дверью его тяжелые шаги и стихли. Вскоре черниговцы покинули Новгород-Северский.

К обеду Манефа вышла с ликующим видом.

— Слыхали? Антоний-то отдал Богу душу! — обратилась она к Олегу и Агафье. — Одним негодяем на земле стало меньше.

— Твоих рук дело? — мрачно спросил Олег, уловив торжествующие нотки в голосе мачехи.

— Это Господь покарал клятвопреступника. Не напрасны были мои молитвы.

— Из-за тебя двоюродные братья могут отвернуться от меня, — недовольно вставил Олег.

— Не забывай, Антоний ведь и тебя предал, — напомнила Олегу Манефа.

— Я не держал на него зла за это, ибо Антоний знал, что старшинство за Святославом Всеволодовичем. Все едино Чернигов должен был ему достаться.

— Сердце у тебя из теста, Олег! — презрительно бросили Манефа.

— А у тебя сердце ядом пропитано! — выкрикнул Олег и выбежал из трапезной.

В дверях он столкнулся с Игорем и Всеволодом, которые спешили отобедать, кое-как отмыв руки от грязи. Сегодня дядька Любомир с раннего утра натаскивал их в умении биться на мечах.

— Куда это Олег побежал, маменька? — спросил юный Всеволод.

— Живот у него прихватило, сынок, — невозмутимо отведала княгиня. — Садитесь к столу, дети мои.

Игорь но глазам Агафьи догадался, что у матушки с Олегом опять размолвка вышла, но вида не подал.

За обедом Манефа вдруг разговорилась про своего отца Изяслава Давыдовича. Какой это был честолюбивый и храбрый князь, не чета ее пасынку Олегу!

— Дед ваш Изяслав Давыдович все споры с дядьками и двоюродными братьями мечом решал, — рассказывала княгиня. — Ни в чьей воле не ходил и под чужую дуду не плясал. Нрава он был дерзкого и недругов своих изничтожал, не считаясь со средствами. Я знаю, его не любили за это, попрекали коварством и излишней гордыней. Но отцу моему до суждений этих не было никакого дела, ибо он стремился к первенству не по родовому укладу, а по доблести своей. Не ждал милостей от старших князей, всегда действовал сам, исходя из своей выгоды. Потому-то и княжил мой отец сначала в Чернигове, оттеснив родню моего мужа, а потом — в Киеве, изгнав оттуда Мономашичей.

— Почему мой дед Изяслав враждовал с родней моего отца, ведь и он был Ольгович? — спросил Игорь, внимательно слушавший мать.

— Мой дед Давыд Святославич и твой прадед Олег Святославич были родные братья, — ответила сыну Манефа. — Чернигов достался сначала Олегу, а когда он умер, в Чернигове сел Давыд. По «Русской Правде» стол княжеский передается не от отца к сыну, а от старшего брата младшему, дабы правил род, а не отдельная семья. По смерти Давыда Святославича, все по тому же закону, Чернигов должен был достаться Ярославу Святославичу, последнему из братьев.

Но к тому времени возмужали сыновья Олега Святославича, и старший из них, Всеволод Ольгович, изгнал дядю своего Ярослава в Муром. Тем самым Всеволод Ольгович нарушил старинное уложение, составленное еще пращуром нашим Ярославом Мудрым. Ярослав Святославич обратился за помощью к киевскому князю Мстиславу Великому, сыну Владимира Мономаха.

Мстислав пошел было войной на Всеволода Ольговича, чтобы восстановить порушенный им уклад и вернуть в Чернигов Ярослава Святославича. Но Всеволод Ольгович, отличавшийся изворотливостью, затеял переговоры с воеводами киевского князя: коих подкупил, коих в заблуждение ввел, сказав, что дядя его Ярослав незаконнорожденный. А тут еще митрополит вмешался и убедил Мстислава спор этот миром решить. Всеволоду Ольговичу тем легче было действовать себе на пользу, так как он был женат на дочери Мстислава. И тот в конце концов не обнажил меч против зятя своего.

Пришлось несчастному Ярославу Святославичу ехать обратно в Муром, потомки его и поныне княжат там.

Всеволод Ольгович, получив поблажку, осмелел. И когда умер его могучий тесть, ворвался в Киев с дружиной и прогнал Вячеслава, Мстиславова брата. Вячеслав мог бы отстоять стол киевский, ведь киевляне были за него, но не захотел проливать кровь христианскую, потому и уступил Ольговичу. Что называется, пустил козла в огород! — Манефа сердито усмехнулась.

Игорь внимал матери, забыв про еду.

— Вот тогда-то Давыдовичи впервые столкнулись с Ольговичами, — продолжила княгиня. — Они сказали, раз вы взяли себе Киев, отдайте нам Чернигов. Однако Ольговичи были неуверены, что долго удержат Киев, да и жадны они были до черниговских волостей, поэтому не пожелали делиться. Давыдовичи двинулись на Ольговичей войной и отняли Черниговское княжение.

Всеволод Ольгович много зла сделал киевлянам за то, что они всегда стояли за Мономашичей и не поддерживали его, когда он воевал с Мономашичами, стараясь отнять у них Переяславль и Смоленск.

Когда умер Всеволод Ольгович, киевляне убили его брата Игоря, а другого брата — Святослава — прогнали. Святослава бежал в Чернигов к моему отцу Изяславу Давыдовичу. Тот сжалился над ним, дал ему Новгород-Северский и вдобавок еще зятем своим сделал.

Умирая, отец завещал Чернигов моему мужу, поскольку братья отцовы умерли еще раньше, а сыновей у него не было, были только дочери. Из них я была самая любимая. — Манефа печально вздохнула. — По сути, отец мне Чернигов завещал, и супруг мой покойный держал стол черниговский крепко. И я бы удержала, кабы не слабоволие Олега!

— Матушка, а когда же дед мой Изяслав в Киеве княжил? — спросил Игорь.

— После смерти Всеволода Ольговича в Киеве сел сын Мстислава Великого, тоже Изяслав, — сказала Манефа. — Этот Изяслав долго воевал с дядей своим Юрием Долгоруким из-за Киева. Изяслав Мстиславич постоянно одолевал Юрия, но внезапно разболелся и умер. Стол киевский занял брат его, Ростислав Мстиславич.

— Это тятенька мой, — вставила Агафья, внимательно слушавшая Манефу.

Игорь взглянул на Агафью, затем перевел взгляд на мать, которая продолжала рассказывать:

— Этого-то Ростислава, отца Агафьи, и прогнал из Киева мой отец, вокняжившись там первый раз. Однако он недолго просидел на столе киевском. Из Залесской Руси пришел Юрий Долгорукий с сильными полками, и мой отец был вынужден уступить Киев ему. Но и Юрий пробыл великим князем меньше года. После его смерти мой отец вторично сел в Киеве.

Ростислав Мстиславич, соединившись с племянниками, затеял рать с моим отцом и отнял у него киевский стол. Отец призвал на подмогу половцев и наверняка утвердился бы в Киеве надолго, если бы не пал в сражении.

Манефа замолчала.

— Зачем же дед мой поганых-то призвал? — недовольно заметил Игорь. — Разве это гоже?

Манефа посмотрела на сына серьезными глазами.

— Дед твой не просто половцев на помощь позвал, но своих родственников, — промолвила она. — Женат он был на половчанке. Что ты глядишь на меня удивленными глазами, сынок? И отец твой первым браком на половчанке женат был. И у Юрия Долгорукого жена была половчанка. Это стало в обычае у русских князей на ханских дочерях жениться.

После всего услышанного Игорь пребывал в легкой растерянности.

Oн-то думал, что Ольговичи только с Мономашичами враждуют, а у них, оказывается, и со своими родственниками Давыдовичами свары были, и какие свары! Из Давыдовичей никого уже не осталось до мужской линии, последний из них во Вщиже помер в прошлом году. А ежели были бы у Изяслава Давыдовича, Игорева деда, сыновья столь же ратные по духу, как их родитель, то владели бы они сейчас не только Черниговом, но и Киевом!

Взять хотя бы мать Игореву. По твердости духа никакому мужчине не уступит. Не раз Игорь слышал сожаление из материнских уст, что не дал ей Бог родиться мужчиной. Мол, приходится ей из своего женского сарафана взирать на мужскую немощь и скудоумие!

Дедом своим Изяславом Давыдовичем Игорь невольно восхищался после рассказа матери. И впрямь, рассуждал Игорь наедине с самим собой, лучше пренебречь старинным обычаем и доблестью добыть себе высокий стол княжеский, чем ждать милостей от дядей своих.

Вечером перед сном Игорь достал из ларца берестяную грамотку, привезенную ему зимой из Киева воеводой Бренком. То было очередное послание Вышеслава своему другу.

Развернув берестяной лоскут, Игорь еще раз прочитал изречение некоего Вергилия, приведенное Вышеславом в конце письма: «Счастье помогает смелым».

«Верно подметил этот Вергилий, — подумал Игорь, — и пример моего деда Изяслава Давыдовича тому подтверждение».

Продолжая тайно встречаться с Агафьей, Игорь и не заметил, как влюбился в нее столь сильно, что это порой пугало его пылкую любовницу. Агафья трепетала при мысли, что будет, если мать Игоря или Олег поймают один из тех взглядов, какими Игорь иной раз пожирал ее, либо углядят излишне смелое прикосновение к ней его руки.

Агафья сама страдала, деля ложе с нелюбимым мужем. Сердце тянулось к Игорю, который в свои семнадцать лет нисколько не уступал Олегу ни ростом, ни статью. Страдания ее усугублялись еще и тем, что неминуемо приближалась та пора, когда Игорь должен был пойти под венец с юной дочерью Ярослава Осмомысла. Уже приезжали из Галича доверенные бояре отца Ефросиньи, подтвердившие готовность галицкого князя выдать дочь за Игоря.

В тот год скончался великий князь Ростислав Мстиславич по пути из Новгорода в Киев. В Южной Руси назревала новая распря из-за того, кому сидеть на столе киевском, а значит, и старшинство держать. Сыновья почившего в бозе Ростислава стояли за дядю своего Владимира, последнего из сыновей Мстислава Великого. Киевляне желали видеть на столе киевском Мстислава Изяславича, двоюродного брата Ростиславичей, памятуя об отце его храбром Изяславе, сопернике Юрия Долгорукого.

Ольговичи собирались выторговать Киев себе: чем их род хуже Мономашичей?! Последние и так столы держат в Переяславле, Владимире, Смоленске и в Залесской Руси.

Уезжая на похороны тестя в Киев, Олег при прощании сказал воеводам:

— Дружину держите наготове. Чаю, ежели не столкуются братья мои двоюродные с Мономашичами, быть большой войне.

Вместе с Олегом отправился боярин Георгий, как советник его. А заодно и как соглядатай Манефы: уж она-то за всеми княжескими сварами следила зорко.

Отъезд Олега для двух влюбленных сердец был как бальзам на рану. Благо Агафья в это лето жила в Ольжичах, княжеском сельце неподалеку от Новгорода-Северского. Игорь наведывался в Ольжичи каждый день, часто и ночевал там. Для отвода глаз ходил рыбачить с местными парнями на Черное озеро.

Вернувшийся из Киева Олег привез утешительные вести: Мономашичи договорились с Ольговичами благодаря посредничеству, Ярослава Осмомысла, сын которого был женат на Болеславе, дочери Святослава Всеволодовича. В Киеве сел племянник умершего Ростислава Мстиславича, Мстислав Изяславич, до этого княживший во Владимире-Волынском.

Дабы примирить меж собой всех князей, Мстислав Изяславич предложил пойти совместным походом на половцев, всю степь пройти и разорить кочевья поганых!

Ростиславичи и родные братья Мстислава Изяславича живо откликнулись. Одобрил этот замысел и Ярослав Осмомысл. Согласился идти на поганых и Владимир, дядя Мстислава. Даже половецкий князь, забыв на время неприязнь к Мономашичам, выразил готовность привести свою дружину в общерусское войско.

Пришлось и Ольговичам, дабы не выглядеть белыми воронами, согласиться с затеей нового киевского князя.

Поход назначили на середину июня, сбор полков — под Переяславлем.

Олег собрал новгородцев на вече, призывая всех охочих людей вступать в его пеший полк. Обещал князь горожанам, что без добычи домой никто не вернется, поскольку не ждут половцы совместного удара всех русских князей и силы свои воедино собрать не успеют. Призыв князя возымел свое действие, больше тысячи новгородцев пожелали идти с ним в поход, еще столько же ратников собрали княжеские бирючи по окрестным селам.

В Олеговой дружине было четыреста конников. Все молодцы удалые, в сече умелые, под стать воеводе Бренку.

Игорь как ни упрашивал брата взять его с собой, тот ди в какую.

«Будешь вместо меня в Новгороде. На тебя удел свой оставляю».

…Ранним июньским утром, когда туман клубится на низких пойменных лугах, Олегово войско покинуло Новгород-Северский.

Игорь ничем не мог заглушить своего расстройства. До каких же пор ему в недоростках ходить?! Как будто он меча в руках не держал и верхом ездить не умеет!

Послание Вышеслава, привезенное из Киева Олегом, тоже не прибавило Игорю хорошего настроения. Если до этого все Игоря радовало, то теперь, едва пробежав письмо друга глазами, он недовольно отбросил его. Ему показалось, что Вышеслав не столько поучает его, сколько превозносит себя над ним. Особенно не понравилось Игорю изречение какого-то Сенеки, приведенное Вышеславом: лучше изучить лишнее, чем ничего не изучить.

«Заучился Вышеслав в своем монастыре, — сердито думал Игорь, — умных мыслей нахватался из книг и мнит себя разумником эдаким. А я для него, стало быть, дурень дурнем!»

Не зная, как избавиться от грызущей печали, Игорь сел на коня и поскакал в Ольжичи.

Агафья встретила его жаркими объятиями и поцелуями.

— У тебя вся жизнь впереди, сокол мой, — еще намахаешься мечом. Всех половцев князья наши все равно не истребят, на твой век хватит.

Слова Агафьи странным образом успокоили Игоря.

И в самом деле, сколько походов будет в его жизни! До каких вершин славы он сможет дойти, возглавляя войско, а не следуя в нем под началом старшего брата!

Вдобавок глаза обожаемой женщины были столь неотразимы, так прекрасно было ее нагое тело, что жажда ратных подвигов мигом сменилась в юноше совсем иными желаниями. Лежа на сеновале после всех ласк и поцелуев, Игорь гладил пушистые растрепанные волосы Агафьи, вглядываясь в черты разрумянившегося лица, размышлял, сравнится ли красотой с нею его нареченная невеста, которую он никогда не видел.

Агафья словно прочитала его мысли.

— Вот приедет из Галича невеста, и забудешь ты меня, — тихо и грустно промолвила она, глядя в глаза Игорю.

— Тебя? — Игорь коснулся губами обнаженной груди своей возлюбленной. И проникновенно добавил: — Тебя я никогда не забуду!

…Победоносные дружины русских князей вернулись из степного раздолья в конце августа. С богатой добычей шли домой князья, притоптали они половецкие орды, дойдя до Дона. Тысячи голов скота гнали русичи, табуны степных лошадей, гурты овец… Скрипели колесами полоненные кибитки, в которых сидели жены и дети степняков. Много половецких воинов полегло в сечах с русичами, но еще больше угодило в плен. Пленили князья и несколько ханов.

Олегово воинство потеряло в походе полторы сотни человек. Но знатная добыча, посмотреть на которую сбежался весь Новгород-Северский, делала потери не столь горькими.

Новгородцы с изумлением показывали пальцем на диковинных животных — верблюдов.

— Глядите-ка, кони с горбами и коровьими хвостами!

— Тьфу! Каких только тварей нет на белом свете.

Пленных половцев на торжище продавали в рабство.

Булгарские купцы платили по серебряной монете за мужчину, от двух до пяти монет — за молодую женщину. Красивые девушки ценились дороже, но их живо раскупали боярские жены себе в услужение.

Малорослые степные кони, слабосильные для землепашества, были неходовым товаром, зато селяне охотно приобретали крупных половецких овец, коих дружинники Олега пригнали великое множество.

Немало и других диковин можно было увидеть в тот дань на новгородском торгу: и восточные ковры изумительных расцветок, и пуховые женские шали, и серебряные тонкогорлые сосуды. Кто-то продавал изогнутую половецкую саблю с рукоятью в виде бегущего пардуса, кто-то половецкий кафтан, расшитый блестящими бляхами. За бесценок расходились кожаные седла, уздечки и стремена; тут и там мелькали бухарские кольчуги, легкие круглые щиты и ясские островерхие шлемы, снятые с убитых степняков. Было на что посмотреть и было что купить!

Во время пира в княжеском тереме Игорь, дрожа от восторга, слушал похвальбу подвыпивших Олеговых гридней:

— Сколь поганых мы порубили за Удаем-рекой, не сосчитать!

— А за речкой Орелью — и того больше!

— Покуда к Дону вышли, столь полону набрали, что еле тащились по степи, обремененные обозами. Только баб половецких с ребятишками было тысяч двадцать!

— А сколь на Дону поганых попленили, и ханов в том числе.

— Да не перечесть!

— И русских людей из неволи не одну тысячу вызволили.

— Запомнят поганые это поход!

— Допрежь остерегутся на Русь ходить.

Воеводы и вместе с ними Олег восхищались киевским князем.

— В отца пошел Мстислав Изяславич, — молвил Бренк. — Тот в рати тоже расторопен был. Коль садился врагу на загривок, то гнал его до полного изничтожения.

— Умелый воин Мстислав Изяславич, что и говорить, — соглашался с Бренком Георгий, — на хитрости военные горазд. Как он хана Иллелуку в ловушку заманил!

— Я его в бою видел, — вставил Олег. — Ох и страшен Мстислав в сече! Головы половецкие так и летели с плеч долой, а одного степняка Мстислав наполы рассек мечом!

— Не приведи Господи с таким витязем один на один сойтись, — заметил кто-то за столом. — Вы руки у Мстислава видели? Такими руками волков душить!

— Сказывают, лук у Мстислава столь тугой, что никому не под силу его натянуть, — добавил кто-то из бояр.

И снова наполняли чаши и братины хмельным медом, пили за успешный поход, за храброго князя Мстислава Изяславича. Долгие лета такому витязю!

…Как только задули осенние ветры, в хоромах Олега объявился гонец из Чернигова.

Сообщение гонца было коротким:

— Встречай невесту для брата Игоря.

Как выяснилось, посольство из Галича, передохнув в Чернигове, уже на пути в Новгород-Северский.

Олег отправил навстречу галичанам отряд дружинников во главе с Георгием.

Игорь, узнав, что дочь Ярослава Осмомысла завтра будет в Новгороде-Северском, пришел в смятение. Он знал, что день этот рано или поздно наступит, но все произошло так неожиданно.

Старший брат ободряюще похлопал Игоря по плечу:

— Не робей, невесте твоей всего-то четырнадцать лет. Она небось робеет больше твоего.

Но Игорю было стыдно взглянуть Олегу в глаза: если бы тот знал истинную причину его волнения! Не скорая женитьба пугала Игоря, а то, что Ефросинья может встать между ним и Агафьей.

У Игоря теплилась надежда, что, быть может, дочь галицкого князя блистает неземной красотой, тогда он сразу потеряет голову от любви к ней. И это новое чувство переборет в нем любовь к Агафье, очистит от греховной связи.

Ночью, лежа в постели, Игорь по-разному представлял свою встречу с Ефросиньей.

На деле вышло все иначе.

Рано поутру Олег со своими ловчими отправился на охоту. Игорь увязался за ним.

В светлом осеннем лесу, роняющем желтые и бурые листья, далеко разносился вой охотничьих рогов и тяжелый топот бегущих зубров.

Придесненские дубово-кленовые леса гигантской подковой охватывали подступающую к Новгороду-Северскому равнину. Весь правый берег реки Десны утопал в дремучих лесах. Густые дебри тянулись и по берегам реки Сновь, впадающей в Десну.

В Новгород-Северский охотники вернулись поздно вечером.

Игорь едва сбросил с плеч намокший плащ на обратном пути охотников застал дождь, — как вошла мать с улыбкой на устах.

— Пойдем, сын мой, — сказала Манефа, поцеловав сына. — Я познакомлю тебя с твоей невестой.

— Разве галичане приехали? — удивился Игорь.

Он не увидел на теремном дворе ни лошадей, ни повозок, как бывало, если прибывали гости издалека.

— Слава Богу, приехали, — ответила Манефа. — До дождя успели. Идем же!

Видя хорошее настроение матери, Игорь приободрился, — значит, невеста ей приглянулась. Стало быть, недурна собой его суженая!

В покоях княгини витал незнакомый Игорю аромат греческих благовоний. Стояли большие сундуки с приданым.

Служанки Манефы убирали со стола остатки обильной трапезы.

Стоявшая у окна незнакомая девушка в длинном платье из розовой парчи обернулась, когда Манефа окликнула ее по имени.

— Вот твой нареченный жених, — сказала княгиня, подтолкнув сына вперед.

Игорь и Ефросинья застыли на месте, глядя друг на друга. Оба были смущены и хранили молчание.

При виде Ярославовой дочери Игорь почувствовал разочарование.

Перед ним стояла широкая в плечах и бедрах высокая отроковица.

На вид Ефросинье смело можно было дать лет шестнадцать. Лицо ее имело правильные черты, хотя и несколько крупные. У нее были большие, широко поставленные глаза, полные наивной простоты. Она была бледна, и эта бледность необычайно подходила к ее красиво очерченным алым губам. Крупный прямой нос и густые брови заметно огрубляли девичий лик.

У Ефросиньи были темно-русые, слегка вьющиеся волосы, заплетенные в толстую длинную косу.

Игорь, познавший запретный плод, невольно задержал взгляд на девичьей груди, которой было явно тесно под платьем.

Агафья была гораздо милее и обворожительнее этой застенчивой нескладной девочки. И от того в душе Игоря расползлось чувство какой-то безысходности, словно он потерял свое счастье навсегда.

— Что же вы как воды в рот набрали? — шутливо промолвила княгиня. — Вы теперь суженые перед Богом и людьми. — Манефа легонько толкнула Игоря: — Поцелуй же невесту свою, стоишь как медведь!

Игорь шагнул к Ефросинье и осторожно коснулся губами ее нежной щеки.

Вместе с Ефросиньей приехал ее брат Владимир, которому, как и Игорю, было семнадцать лет. При первой же встрече Игорь и Владимир почувствовали взаимную симпатию.

Владимир очень походил на сестру. У него был такой же крупный нос, густые низкие брови и широко поставленные глаза. Только у Ефросиньи очи были светло-карие, а у Владимира — серые.

Игорь показал гостю стены и башни детинца, белокаменную Михайловскую церковь, новгородский торг…

Владимир нисколько не задавался перед Игорем, когда, сравнивая увиденное, говорил, что у них в Галиче и стены выше, и торжище обширнее, и каменных храмов больше десятка.

— Недаром Галич соперник самого Киева, — сказал Игорь. — Куда до него Новгороду-Северскому! Отец твой могучий князь, держит в страхе и венгров, и ляхов, и половцев.

Владимир вдруг помрачнел:

— Отец мой ныне охладел к ратным делам. Он увлечен наложницей своей, женщиной низкого происхождения. И тем позорит мою мать! Сказал я ему как-то в глаза слово нелестное, так он меня с глаз долой спровадил. Велел Ефросинью в пути охранять. Останься, говорит, до самой свадьбы и проследи, чтобы все было по чести. Понимаешь теперь, отчего я тут? — с невеселой усмешкой спросил Владимир.

Игорь кивнул…

Свадьбу Игоря и Ефросиньи сыграли в Покров день. С этого дня и до первого снега на Руси было в обычае проводить (свадебные торжества.

За шумным свадебным столом в княжеской гриднице было полно гостей. Тут были и старшие Олеговы дружинники с женами, и боярские сыновья, Игоревы ровесники, и приближенные княжеские люди: тиуны, огнищане, мечники… Приехал из Сновска Ярослав Всеволодович, родной брат черниговского князя. Из Смоленска приехала Премислава, родная сестра Олега. Премислава была замужем за смоленским князем Романом Ростиславичем. Тот, в свою очередь, доводился родным братом Агафье, жене Олега.

Княгиня Манефа восседала на почетном месте среди самых именитых гостей. Сегодня она была улыбчива и приветлива со всеми. С таким тестем, как Ярослав Осмомысл, ее любимый Игорь непременно станет властителем, с которым будут считаться другие князья, если, конечно, он не унаследует нрав старшего брата.

«Не унаследует, — думала счастливая Манефа, — я не допущу такого!»

Среди этого веселья лишь двоим в гриднице было невесело: Игорю и Агафье.

Сидевший во главе стола Игорь не всегда слышал, что говорит ему робким голоском сидевшая рядом Ефросинья. Он часто ловил на себе печальный взгляд Агафьи, почти незаметной среди боярских жен, и отвечал ей таким же обреченно-печальным взором. Нелегко в семнадцать лет таить в себе печаль-кручину да еще при этом улыбаться. И Игорь опрокидывал в рот одну полную чашу за другой. Хмель ударял в голову, навевая странное безразличие и желание горланить во все горло срамные песни, какие поют скоморохи.

В опочивальню жениха притащили совсем пьянешенького. Челядинцы уложили Игоря на ложе, не снимая с него ни заляпанной медом атласной рубахи, ни сафьяновых сапог. И удалились, притворив за собой дверь.

Ефросинью, смущенную таким поведением Игоря, Манефа привела в свою спальню, помогла раздеться и уложила спать на своей кровати. Перед тем как уйти, княгиня по-матерински утешила свою юную невестку.

— Младень взрослым желает казаться, вот и напился без меры, — улыбаясь, молвила Манефа. — Игорь небось полагает, что коль мечом неплохо владеет, так и в питье хмельном никому не уступит. Ничего, проспится, поймет, что и в таком деле сноровка нужна.

Княгиня с искренней лаской погладила Ефросинью по волосам и запечатлела у нее на устах столь нежный поцелуй, что юная невеста скоро забылась сном, счастливая и умиротворенная.

Пиршество продолжалось уже без жениха и невесты до полуночи.

Затем гости стали расходиться. Опьяневших сверх всякой меры челядь укладывала на полатях, примыкавших к гриднице.

Ярослав Всеволодович, спровадив супругу почивать, сам засиделся при свечах с Манефой в небольшой светелке на женской половине терема.

В свои двадцать девять лет Ярослав Всеволодович боле интересовался женщинами, нежели ратными делами иль сменой княжеских столов в родовом древе Рюриковичей. Излишним честолюбием не страдал. Да и не мог он перескочить через голову своего старшего брата Святослава Всеволодовича, который по возрасту и по характеру первенствовал среди Ольговичей. Святослав был старше Ярослава на четырнадцать лет, и, по слухам, матери у них были разные, так как отец их Всеволод Ольгович был падок на женскую красу. Покуда он княжил в Киеве, во дворце у него перебывала не одна сотня наложниц.

Если Святослав Всеволодович унаследовал воинственный нрав своего знаменитого деда Олега Святославича, внука Ярослава Мудрого, то брат его Ярослав весь пошел в отца.

Знала о слабостях своего племянника и Манефа.

Она сразу догадалась, какие желания одолевают Ярослава, когда он будто ненароком коснулся рукой ее бедра еще во время пира. Княгиня милостиво улыбалась Ярославу, как бы поощряя его действовать смелее. Тот, видя ее внимание к нему, даже поцеловал свою тетку, приобняв за плечи. Впрочем, среди подвыпивших гостей обнимались и лобзались многие. Кто-то по-родственному, а иные так выражали свою симпатию какой-нибудь приглянувшейся соседке, во хмелю перейдя меру дозволенного. Благо, по русскому обычаю, мужчины сидели за столами вперемежку с женщинами.

После пира Манефа сама предложила Ярославу закончить разговор, начатый во время застолья. Ярослав без колебаний согласился. Они пришли в укромную светелку, принеся с собой зажженные свечи, и Манефа демонстративно закрыла дверь на засов.

— Чтобы нам не мешали, — с обворожительной улыбкой пояснила она.

Разговор не клеился с самого начала, поскольку Ярослав утерял его суть, одолеваемый похотью. Он ерзал на стуле и шумно вздыхал, пожирая тетку нетерпеливым взглядом. Чего она медлит?

Наконец Ярослав решил действовать сам и, став на колени перед сидящей на стуле Манефой, заголил ей ноги. Вид полных, красивых ног, белизна которых казалась еще более соблазнительной при свете свечей, распалил Ярослава настолько, что он тут же принялся сбрасывать с себя одежды, возбужденно дыша.

— Так ты не ответил на мой вопрос, Ярослав. Пытался ли твой брат Святослав отнять невесту у моего Игоря для своего сына?

— Пытался, да только без толку, — махнул рукой Ярослав и принялся стаскивать с Манефы платье.

Манефа не сопротивлялась: в конце концов, она знала, на что шла.

— Что же ответил Ярослав Осмомысл твоему брату? — допытывалась Манефа в то время, как Ярослав, завалив ее на стол, пытался раздвинуть ей ноги.

— Что ответил?.. То и ответил, что он крест целовал твоему покойному супругу при видоках, а посему… — Ярослав не договорил, соединившись наконец своим мужским естеством с распростертой на столе теткой.

Манефа едва не вскрикнула от боли.

— Полегче, медведь неуклюжий!

— Почаще занимайся этим, белокожая моя, тогда и больно не будет, — усмехнулся Ярослав.

— А ты наезжай время от времени ко мне, так и я привыкну к ласкам твоим, — отозвалась Манефа.

— Ловлю тебя на слове, сладкая моя, — промолвил Ярослав, делая ритмичные движения большим сильным телом.

Манефа давно хотела заловить сластолюбивого Ярослава в свои сети, поскольку знала, что, по родовому обычаю, он преемник своего брата на столе черниговском. Иметь возможность влиять на податливого Ярослава при распределении уделов для своих сыновей — вот к чему втайне стремилась хитрая Манефа. Изображая перед захмелевшим Ярославом сильную страсть, княгиня глядела в будущее своих сыновей, рано оставшихся без отца, не наделившего их волостями. На пасынка Олега Манефа не надеялась, как, впрочем, и на Бога, рассчитывая лишь на свой ум и женские чары.

Вскоре галичане уехали.

Ефросинья, хоть и всплакнула при прощании на плече у брата, не выглядела огорченной, оставаясь в Новгороде-Северском, вдали от родителей. Заботливая свекровь с первого же дня стала для нее второй матерью.

Игорь очень скоро обвыкся с тем, что женат, благо в жизни у него не случилось в связи с этим никаких перемен. Он также жил в своей светелке на мужской половине терема, а его юная жена разместилась в покоях Манефы, которая запретила сыну даже помышлять о наготе Ефросиньи, не говоря уже о том, чтобы тащить ее в постель.

— Не доросла еще Ефросинья до этого, — выговаривала княгиня сыну и грозила пальцем, — да и ты тоже. Супружество супружеством, но и о теле Ефросиньи подумать надо. Коль станет она детей рожать в столь младые годы, то может зачахнуть раньше срока. И дети у юных матерей рождаются слабые.

Игорь не прекословил матери, лишь усмехался в душе. Знала бы про его забавы с Агафьей, небось не усердствовала бы в поучениях.

При первом же тайном свидании вскоре после свадьбы Игорь пылкими признаниями и крепкими объятиями легко доказал Агафье, как ему безразлична Ефросинья и насколько не безразлична ему она. Любовники продолжали свои встречи в укромных уголках терема под покровом ночи либо в предрассветные часы, когда сон одолевает даже чутких собак.

Олег ни о чем не догадывался, поскольку с женой жил недружно и привык к ее постоянной холодности. Служанки Манефы не имели доступа в покои Агафьи. Своих же служанок Агафья меняла столь часто, что, по существу, при ней постоянно находились девушки, не успевшие толком обжиться в княжеских хоромах.

Агафья с такой же легкостью Обманывала свою прислугу, как и нелюбимого мужа.

Но однажды в начале зимы случилось непредвиденное…

Олег был в отлучке, объезжая свои владения по санному пути, творя суд и расправу на местах. Ефросинья лежала с простудой, и Манефа не отходила от нее. Ключница Пелагея отпросилась на несколько дней к родне в Трубчевск.

Игорь и Агафья, решив, что случай им благоприятствует, утратили обычную осторожность.

Изнывающие от страсти любовники проникли в комнатушку Пелагеи, хотя знали, что спальня княгини находится за стенкой. Все происходило при свете дня. Игорь и Агафья поначалу хотели лишь поласкать друг друга без опаски и разойтись до ночи. Однако единение рук и губ пробудило в них столь неудержимое желание вкусить более сильное наслаждение, что они и не заметили, как оказались без одежд на чужой постели.

Привыкшие все делать быстро, на этот раз Игорь и Агафья захотели продлить удовольствие, полагая, что запертая на крючок дверь убережет их от внезапного вторжения. К тому же перед этим у них был вынужденный большой перерыв в ласках.

Два нагих тела пребывали в недвусмысленной позе, когда на пороге светлицы возникла Манефа с ножом в руке, которым она сняла крючок с петли, просунув его в узкую щель между дверью и косяком. Из-за плеча Манефы выглядывало любопытное веснушчатое лицо одной из ее рабынь.

— А мне Боженка молвит, что из светелки Пелагеиной стоны какие-то доносятся, — громко сказала княгиня. — Так вот кто тут стонет! Не обессудьте, голубки, что нарушаю ваше уединение.

Увидев княгиню, Агафья испуганно вскрикнула, в ужасе срыла лицо руками.

Игорь, тяжело дыша, уселся на край постели, не смея взглянуть на мать. Торопливым движением он прикрыл одеялом свою наготу.

— Ступай прочь, Боженка, — бросила Манефа служанке. — Гляди, никому ни слова, коль не хочешь битой быть!

Рабыня мигом исчезла.

— Не хорошо, сыне, — осуждающе произнесла княгиня. — Супруга твоя почти в беспамятстве лежит, а ты в это время прелюбодействуешь. И с кем?! С женой брата! Видел бы такое отец твой!

Манефа тяжело вздохнула и вышла, затворив за собой дверь.

Олегу княгиня ничего не сказала и внешне была все так же приветлива с Агафьей. Однако в настроении Манефы случилась резкая перемена. Если до этого ей нравилось опекать Игоря, то теперь она в разговорах с Олегом и его думными боярами постоянно настаивала на том, что пора дать Игорю стол княжеский.

— В волости твоей, Олег, городов хватает помимо Новгорода-Северского, — говорила княгиня. — Вот и дай ему в удел Курск иль Трубчевск либо городок Рыльск. Пора Игорю в княжескую багряницу рядиться, засиделся он под боком у брата.

— Не к лицу Игорю в Рыльске князем сидеть, шибко мал сей городок, — размышляя вслух, ответил Олег. — И Трубчевск не многим больше Рыльска. Курск славный город, но стоит на самой степной границе, чтоб сидеть там князем, нужно опытным воителем быть: половцы враг опасный. Дам-ка я Игорю Путивль, где сам княжил когда-то.

Манефа одобрила такое решение. Путивль город не маленький и укреплен хорошо. И от Новгорода-Северского недалече.

Когда Ефросинья оправилась от болезни, Игорь с супругой перебрались в Путивль. Олег выделил брату из своей младшей дружины тридцать молодых воинов, каждый из которых имел коня и полное вооружение.

Стояли трескучие рождественские морозы. Над Путивлем плыл торжественный колокольный звон, возвещающий о том, что в далеком-далеком прошлом в этот день сын Божий пришел на землю.

Из высокого окна княжеского терема были видны крыши домов, укрытые снегом, деревянные маковки церквей с православными крестами. Хоромы бояр теснились ближе к детинцу, жилища людей небогатых расползлись по склонам холма и вдоль оврага до самых крепостных стен.

Олегов посадник, перед тем как покинуть Путивль, показал Игорю все имение: кладовые, медовухи, конюшни, амбары… Челядь с любопытством взирала на молодого князя и на его безусых дружинников. Рабыни шептались украдкой, разглядывая свою юную госпожу — Ефросинью.

«Ну вот и я стал князем!» — с горделивым самодовольством подумал Игорь, первый раз усевшись на княжеский трон с высокой спинкой и узкими подлокотниками.

Путивльские бояре, знакомясь со своим князем, незаметно подмечали для себя все его достоинства и недостатки. Потом судачили между собой:

— Хоть и молод князь наш, но не глуп. С первого дня своего вокняжения все недоимки простил и всех должников из кабалы вызволил. По всему видать, хочет милосердным в народе прослыть.

— Не глуп, говоришь! А монахов бродячих зачем привечает?

— Так книги они ему переписывают.

— Ишь какой! Бороды еще не отрастил, а уже мудрым стать хочет.

— Игорь не только монахов привечает, сколь отроков смышленых к себе в дружину набрал. И как их воинскому ремеслу обучает, видели?

— Вот именно, Игорь взял в свою дружину отроков Олеговых, а нашими сыновьями побрезговал. Разве это дело?

— Пусть князь сыновьями нашими брезгует, зато нас постоянно на совет зовет, без нашего ведома ничего не решает.

— Чаю, до поры это. Войдет Игорь в силу и нас под себя подомнет!

— Будет каркать! Поживем — увидим.

Гордясь своим новым положением, Игорь не замедлил известить об этом Вышеслава, отправив к нему гонца с письмом, на коем стояла его княжеская печать. Гонец вернулся и привез ответ.

Вышеслав искренне радовался за друга и одобрял все его начинания. Особенно ему понравилось то, что Игорь открыл школу для детей простых горожан и собрал грамотных монахов для переписки книг. В конце послания стояло изречение древнеримского оратора Цицерона: дом, в котором нет книг, подобен телу, лишенному души.

В начале марта прискакал из Новгорода-Северского вестник. Олег спешно звал Игоря к себе со всею дружиной.

Игорь созвал бояр своих.

— Не иначе Олег поход замыслил. И дружине моей в том походе быть.

Бояре понимающе качали бородами: зовет их князь на войну. Возражений не было, ибо всем было понятно, что младший брат ходит в воле старшего брата.

Все путивльские бояре с сыновьями и слугами собрались под Игорев стяг.

Один вопрос был в речах и глазах: на кого собрался идти ратью Олег? Ежели на черниговского князя, то не к добру это.

Игорь сам изнывал от любопытства. Воевать ему хотелось, но хотелось, чтоб и противник был достойный.

Олег сразил брата оглушительной вестью:

— На Киев пойдем, на самого Мстислава Изяславича!

— Да ты спятил, брат, — растерялся Игорь. — Не по силам нам тягаться с киевским князем!

Олег засмеялся:

— Нам, конечно, не по силам, но есть на Руси властелин посильнее киевского князя.

— Кто же это? Неужели Ярослав Осмомысл?!

— Нет, не он, — посерьезнев, ответил Олег. — Войну Мстиславу Изяславичу объявил Андрей Боголюбский. Слыхал о таком князе?

Игорь согласно кивал головой.

Кто же не слышал о своенравном и жестоком суздальском князе, который родных братьев уделов лишил, презрев отцово завещание, племянников изгнал из отчины своей, боярам головы рубил за малейшее неповиновение. Даже епископа, поставленного в Ростово-Суздальской епархии самим митрополитом, князь Андрей изгнал и поставил своего из местных священников. Ходят слухи, будто занесся Андрей в своей гордыне настолько, что желает в вотчине своей отдельную от Южной Руси митрополию создать.

«Неужели князю Андрею, как и отцу его Юрию Долгорукому в свое время, показалось мало Ростова и Суздаля, что пожелал он для себя еще златого стола киевского?» — подумал Игорь и спросил об этом Олега.

Олег растолковал брату, что к чему.

Оказывается, Мстислав Изяславич сидит в Киеве не по родовым правам. По древнему уставу, Киев прежде всего должен принадлежать дяде Мстислава, Владимиру Мстиславичу. Поскольку Владимир Мстиславич не претендует на киевский стол, то права на него переходят к старшему из оставшихся сыновей Юрия Долгорукого, а именно к Андрею Суздальскому.

Андрей же пожелал передать право на владение Киевом Роману Ростиславичу Смоленскому в обход своих младших братьев.

— Теперь шурин мой Роман Ростиславич зовет меня в поход на Киев, — продолжил Олег. — Братья его, Рюрик и Давыд, тоже ополчились на Мстислава. На подходе к Смоленску Андреевы рати из Залесской Руси, вышли полки из Переяславля и Дорогобужа— тоже на Киев.

— Не понимаю, почто Ростиславичи ополчились на Мстислава Изяславича, — пробормотал Игорь, — ведь они сами звали его на киевский стол. И Глеб Переяславский звал. И Владимир Андреевич Дорогобужский. Ныне же все они — враги Мстиславу.

— А кто из них может тягаться с Андреем Боголюбским, ежели у того сорок тысяч войска, — усмехнулся Олег. — Против такой силы не попрешь! Вот Ростиславичи и решили поддержать Андрея Боголюбского, благо он сам им Киев вручает. Глебу противиться воле старшего брата тоже не с руки: Андрей захочет и выгонит его из Переяславля. Князь дорогобужский хоть и дальний родственник Андрею Боголюбскому, но почитает его как отца, так как врагов у него много, а войска мало. Без Андреевой заступы ему в Дорогобуже не усидеть.

— Нам-то какая корысть идти под стяги Андрея Боголюбского? — хмуро спросил Игорь, которому не хотелось обнажать меч против такого славного витязя, как Мстислав Изяславич.

— Коль получится все так, как я хочу, то, глядишь, после этого похода я в Чернигове сяду, — самодовольно ответил Олег.

— А как же Святослав Всеволодович? Он-то идет в поход на Киев?

— В том-то и дело, что Святослав Всеволодович воле Андреевой не подчинился, хотя тот звал его на Мстислава. Более того, Святослав дал нелюбимому брату Андрея Боголюбского, Михаилу, Городец Остерский и приютил у себя двух изгнанных Андреем племянников. Такое князю суздальскому вряд ли понравится. И ежели он проявил такую милость к шурину моему, то с Божьей помощью, может, и меня пожалует Черниговом за усердие. Как думаешь, брат?

— Может, пожалует, а может, и нет, — ответил Игорь.

Ему вдруг стал неприятен этот разговор, и он поспешил уйти в покои матери.

Манефа после объятий и поцелуев тоже завела речь о предстоящем походе на Киев.

— Пускай себе сталкиваются лбами южные и северные Мономашичи, истребляя друг друга на радость Ольговичам, — торжествуя, молвила Манефа. — В прошлые времена отцы Мстислава и Андрея грызлись между собой из-за Киева, теперь дети их ту же свару затеяли. Святослав Всеволодович хитер: сам на зов Андрея Боголюбского не откликнулся и брата Ярослава не пустил. Решил выждать, чем все кончится.

— Может, и Олегу не стоит в это ввязываться? — осторожно спросил Игорь.

— Говорила я ему, — досадливо бросила Манефа, — Ольговичу в распрях Мономашичей не место. Грызня собак не для волка. А Олег — мол, не могу шурину своему отказать. Сегодня я ему помогу, завтра он мне.

Объединенная дружина братьев Святославичей вышла из Новгорода-Северского и, обойдя Чернигов стороной, лесными дорогами добралась до городка Любеча, что на днепровском берегу. Перебравшись по льду через Днепр, Игорь и Олег устремились к Вышгороду, подле которого был назначен сбор всех союзников Андрея Боголюбского.

На заснеженном поле под Вышгородом уже стояли станом полки Рюрика и Давыда Ростиславичей, переяславского князя Глеба Юрьевича и князя Владимира Дорогобужского.

Олег повелел ставить шатры рядом с переяславцами.

— У князя Глеба дочка подрастает, неплохая невеста для нашего Всеволода, — как бы невзначай заметил Игорю Олег. — Дружба с Глебом Юрьевичем нам выгодна, ведь Переяславское княжество с черниговскими землями соседствует. А князь Глеб по храбрости Мстиславу Киевскому не уступит.

Покуда дружинники разбивали лагерь, Олег и Игорь пришли в шатер переяславского князя.

Глеб Юрьевич встречал гостей радушно.

На вид ему было лет сорок. Он был невысок, но крепок телом и широк в плечах. Вглядываясь в это открытое, прямодушное лицо с ясными глазами и властным изгибом губ, Игорь невольно проникался симпатией к князю Глебу. Казалось, он весь состоит из контрастов. При темно-русых волосах имеет рыжеватые усы и бороду. При дородности тела тем не менее гибок и подвижен. И смеется князь Глеб по-мальчишески заливисто, хотя голос у него грубоватый, а в лице больше серьезности, чем озорства.

— Ого! Брательник у тебя как вымахал! — сразу после обмена приветствиями сказал Олегу князь Глеб и похлопал Игоря по плечу. — Чай, знает молодец, с какой стороны к ретивому коню подходить, а?

— Знает, — улыбнулся Олег. — Игорь и мечом владеет не хуже меня. Не подведет в сече.

— Не дойдет у нас до сечи с Мстиславом, — сказал Глеб и вздохнул не то облегченно, не то с сожалением. — Не собрать Мстиславу столь полков, сколь на него из Залесья идет. И это не считая дружин Ростиславичей, моей дружины и вашей. Тут еще князь дорогобужский притащился! Хотя и без него бы обошлись!

— Чем же все закончится? — поинтересовался Олег.

— Осадой Киева, — ответил Глеб. — Уповать Мстислав может лишь на крепость стен и высоту валов киевских.

Слова Глеба Юрьевича в полной мере подтвердились через несколько дней, когда к Вышгороду подошли многочисленнее рати суздальского князя и с ними смоленские полки. Всего против киевского князя собралось около семидесяти тысяч войска.

Несколькими дорогами все эти полчища двинулись к Киеву и обступили город.

На требование уйти из Киева добровольно Мстислав Изяславич ответил отказом.

И началась осада.

Объединенным войском руководил сын Андрея Боголюбского, тоже Мстислав, ему помогал воевода Борис Жидиславич.

На третий день осады смолянам удалось взломать тараном Львовские ворота, и осаждающие хлынули в Киев.

До самой ночи продолжались кровавые схватки на улицах города. Киевляне не сдавались, отчаянно сражаясь на площади близ Софийского собора, у Золотых ворот, на стенах Ярославова города.

Дружина северских князей вступила в Киев вместе с переяславцами через Лядские ворота.

Сначала была упорная битва с киевлянами близ церкви Святой Ирины, потом у княжеского дворца. Под Игорем ранили коня, и он продолжал бой спешенным, как и многие его дружинники.

В тесноте улиц коннице было не развернуться. Спешенный строй оказался более действенным, тем более что постоянно приходилось преодолевать рвы и высокие частоколы. Киев был огромен и к тому же раскинулся на нескольких высоких холмах, оборонять которые было удобно.

Если дружины южных князей старались по возможности щадить киевлян и не поджигали город, то ростовцы и суздальцы продвигались вперед с зажженными факелами, отмечая пожарами свой путь по захваченному городу. Там, где проходили ратники суздальского князя, больше всего лежало тел порубленных киевлян, не только зрелых мужчин, но и бородатых старцев и юных отроков.

Ночью наступило затишье, поскольку было трудно разобрать, где свои, а где чужие.

Игорь и его дружинники расположились на ночлег в пустых хоромах какого-то киевского боярина. Покуда гридни растопляли печи в нижних покоях, Игорь со светильником в руках обошел покои верхнего яруса. Всюду были следы поспешного бегства: опрокинутые стулья, открытые сундуки, разбросанные по полу женские платки, рушники и подушки… Похрустывали под сапогами черепки разбитой посуды.

«Что творится! — думал Игорь, глядя в окно на зарево пожара. — Будто нехристи взяли христианский город!».

Он устало опустился на скамью и снял с головы шлем.

Теперь, когда ожесточение схватки осталось позади, когда пропали азарт и желание показать свое умение в сече, реальность происходящего неприятно поразила Игоря. Ему стало стыдно за себя и за брата, что они ввязались в столь нечестивое дело. Игорь мысленно отыскивал какие-то оправдания для себя, словно держал ответ за содеянное перед Вышеславом. Уж он-то точно будет презирать своего друга.

«А ведь Вышеслав здесь где-то, — подумал Игорь с тревогой. — Только бы уберег его Господь от стрелы или меча».

Игорь не заметил, как уснул, будто провалился во тьму.

Разбудил его воевода Бренк:

— Вставай, княже. Олег тебя кличет.

Игорь спустился в жарко натопленную горницу.

Там за столом сидели Глеб Юрьевич и Олег, прихлебывая из чаш медовую сыту.

Лучи утреннего солнца расцветили всеми цветами радуги широкие окна, забранные разноцветным византийским стеклом. От этого в обширном покое было светлее и радостнее.

— Ну что, проспался, воин? — обратился к Игорю князь Глеб, улыбаясь одними глазами.

— Проспался, — равнодушным голосом промолвил Игорь и тоже сел к столу.

Слуга подал ему чашу с сытой. Игорь отпил из нее с безразличным лицом.

— Ты здоров ли? — спросил брата Олег.

— Здоров, — ответил Игорь, не взглянув на Олега.

Олег и Глеб Юрьевич молча переглянулись.

Игорь допил сыту и со стуком поставил опорожненную чашу на стол.

— Мои дружинники сегодня биться не будут, — мрачно сказал он.

— А сегодня и не придется биться, брат, — сказал Олег. — Не с кем. Ночью Мстислав Изяславич бежал из Киева вместе с дружиной. Ушёл к брату своему во Владимир-Волынский.

— Проспали мы Мстислава, — усмехнулся Глеб Юрьевич.

Несмотря на то что киевляне сдались, пощады им не было.

Суздальцы и ростовцы, а с ними и черные клобуки продолжали свирепствовать, беря в полон всех подряд: и бояр, и черных людей, и чужеземных купцов…

Творились бесчинства и в церквах киевских. Андреевы ратники выносили из них золотую и серебряную утварь, сдирали позолоченные оклады с икон, отнимали у священников расшитые золотыми нитками дорогие архиерейский облачения. Опустошению подверглись княжеские дворцы я терема бояр, дома купцов и ремесленников. Не раз возникали вооруженные стычки между суздальцами и дружинниками южных князей, которые пытались воспрепятствовать разорению Киева.

Особенно возмущался Роман Ростиславич, заявляя, что не будет княжить в опустошенном и обезлюдевшем Киеве. Тогда сын Андрея Боголюбского объявил, что отдает Киев своему дяде — Глебу Юрьевичу. Рассерженные Ростиславичи ушли каждый в свою волость. Роман перед уходом зловеще обронил: «Поглядим, долго ли просидит Глеб Юрьевич на киевском столе».

Олег оказался в затруднительном положении.

Дабы не обидеть шурина, ему тоже следовало немедленно покинуть Киев. Но Глеб Юрьевич просил его не уходить так скоро и помочь ему отнять плененных киевлян у берендеев и черных клобуков. На том же настаивал Игорь, который уже побывал в разоренном Андреевском монастыре и на его подворье, но нигде не отыскал Вышеслава.

Хромоногий звонарь поведал Игорю, что монастырь и его подворье ограбили берендеи, которые стоят станом за Почайной-рекой.

— Может статься, и дружок твой там, княже.

Взяв всех своих дружинников и воеводу Бренка, Игорь прибыл в стан берендеев.

Но оказалось, не то что вызволить русских пленников, но даже отыскать среди них Вышеслава совсем не просто. Берендеи схватились за копья и сабли, желая прогнать Игоревых воинов прочь.

Главный бей громко возмущался, брызгая слюной:

— Мои люди заплатили кровью за эту победу! Мы не сами сюда пришли, нас русские князья позвали. Почто хотите отнять пленников? Это наша добыча. С пустыми руками мы не уйдем!

Толпа берендеев что-то выкрикивала гортанными голосами на непонятном языке, поддерживая своего предводителя.

Пришлось Игорю вернуться ни с чем. Что он мог поделать с двумя сотнями своих дружинников против полутора тысяч берендеев?

Игорь обратился за помощью к Олегу. Тот в свою очередь попросил поддержки у Глеба Юрьевича. Теперь, когда ростовцы и суздальцы ушли из Киева, держа путь в свое Залесье, многое зависело от нового киевского князя.

— Полон у берендеев, что за Почайной стоят, мы выкупим, — сказал князь Глеб братьям Святославичам. — Всех тех пленников, что еще не выведены из города нехристями, отнимем силой. Я уже распорядился поставить у всех ворот отряды ратников. Как пойдут черные клобуки из Киева с награбленным добром, то моих воинов не минуют.

— А как быть с теми киевлянами, коих суздальцы полонили и с собой увели? — спросил Олег.

Князь Глеб печально вздохнул.

— Тех киевлян горемычных мне отнять не под силу, — посетовал он, — открыто идти супротив Андрея, брата моего, я не могу.

Олег видел, как омрачилось лицо Игоря. Если Вышеслав угодил в полон к суздальцам, то быть ему рабом. Вызволить его они не смогут.

Не желая терять последнюю надежду, братья отправились со своими дружинниками к городским воротам: Олег — к Лядским, Игорь — к Золотым. Воевода Бренк поспешил ко Львовским воротам.

Золотые ворота Киева поражали своими размерами, в них могли проехать четыре повозки в ряд.

Воротная башня была сложена из белого камня. С боков ее подпирали высоченные земляные валы, на которых возвышались деревянные стены с крытыми заборолами. Уходившую в синее небо воротную башню венчала небольшая церковь с блестящим куполом. Ее белокаменные стены гармонично вписывались в монументальный мощный силуэт всей башни.

Высокие створы ворот были широко распахнуты, подъемный мост опущен.

Игорь, задрав голову, с восхищением разглядывал Золотые ворота, забыв на миг, зачем он здесь. Говорят, в Царьграде тоже есть Золотые ворота.

«Интересно, — думал Игорь, — больше те ворота киевских — иль нет?»

Дружинник тронул Игоря за плечо и кивнул на дорогу, по которой со стороны разграбленного города приближался конный отряд черных клобуков. Предыдущий отряд выходил из Киева без пленников, поэтому переяславцы пропустили степняков без задержки. Эти степняки ехали медленно, так как в хвосте у них шла вереница русских пленных.

Игорь насторожился и, тронув коня, подъехал поближе к дороге.

Переяславские ратники преградили путь черным клобукам, требуя добровольно отпустить пленников, иначе… И стоявшие по сторонам от дороги переяславские лучники угрожающе подняли луки.

Предводитель черных клобуков поспешно закивал головой в черной островерхой шапке и взмахом руки повелел своим людям обрезать веревки, которыми связанные пленники крепились к лошадям.

Если суздальцы вели за собой прежде всего ремесленников и работных людей, а также иноземцев, за которых можно получить выкуп, то черные клобуки и берендеи захватывали в основном женщин и детей. И в этом полоне больше половины составляли женщины и подростки, а мужчин было совсем немного.

Игорь, искавший Вышеслава, отъехал прочь расстроенный, не найдя друга.

Затем к Золотым воротам подъехала на низкорослых лошадках толпа берендеев, которые гнали перед собой около сотни киевлянок. Среди пленниц были даже молодые монахини из местного женского монастыря.

Хотя и очень неохотно, но берендеи расстались с такой знатной добычей.

Пленницы же, обретя свободу, плакали от радости и обнимали своих избавителей. Иные из них были еле одеты и посинели от холода на пронизывающем ветру. Переяславцы отогревали замерзших полонянок возле костров, отдавали им свои плащи.

Потом переяславцы отняли полон у выходивших из Киева дружинников дорогобужского князя, те повязали не только бояр и боярских холопов, но даже архиерея из Георгиевского храма. Дорогобужцы, уступая силе, отводили душу ругательствами, поминая нехорошим словцом Глеба Юрьевича. Переяславцы не оставались в долгу и крыли отборной матерщиной дорогобужцев и их князя, которого не было видно в сече, зато в грабежах он преуспел.

И вот появился еще один отряд черных клобуков, который вел пленников. И мужчин и женщин. Все пленники были полураздеты, степняки посрывали с них шушуны и шубы, поснимали платки и шапки, оставили многих без теплых сапог и чеботов.

Воевода переяславцев, рассердившись, приказал отнять у черных клобуков не только пленников, но и снятую с них одежду и все награбленное злато-серебро.

Предводитель черных клобуков начал было возмущаться, но воевода поднес к его носу мозолистый кулачище и пробасил:

— Убирайся, покуда цел!

Черные клобуки ускакали, нахлестывая коней, будто вихрь промчался сквозь ворота.

Пленники, не веря своему счастью, торопливо разбирали шубы, шапки и сапоги, брошенные степняками на истоптанный подтаявший снег. Среди них было много юных боярышень и купеческих дочерей, растерявших в постигшем несчастье былую надменность, но не утративших свою девичью красу. К ним, оставшимся без отцов, матерей и старших братьев, переяславцы отнеслись с особым участием. Помогали одеться и обуться, делились хлебом, отводили в ближайшие дома греться, поскольку у костров места уже не было.

Игорь, толкавшийся среди освобожденных пленников, нечаянно коснулся руки стройного юноши в изодранном полушубке, на плече у которого рыдала молодая женщина с распущенными по плечам светлыми волосами. Юноша взглянул на Игоря. Его красивое лицо выглядело уставшим, на пораненной щеке засохла кровь.

У Игоря радостно забилось сердце:

— Вышеслав! Живой!

— Игорь?! Откуда ты взялся?

Да, это был Вышеслав, который обрадовался встрече не меньше Игоря.

Светловолосая женщина при виде этой сцены перестала рыдать и удивленно глядела на обнимающихся друзей.

— Отец твой тоже в Киеве, — молвил Игорь, тормоша Вышеслава. — Как я рад, что отыскал тебя! А это кто?

— Это Бронислава, дочь боярина Кудеяра, — ответил Вышеслав и нахмурился. — У нее мужа убили и отца, а дочь она потеряла. Вернее, разлучили ее с дочерью черные клобуки, когда делили меж собой пленниц. Нас с нею одной веревкой повязали, мы так и ночь всю провели в каком-то подвале.

Игорь сочувственно покачал головой в островерхом шлеме.

— Помочь бы ей, Игорь, — сказал Вышеслав.

— Я бы рад, но как?

— Дай ей коня и дружинников, пусть поищет дочь у других ворот. Иль там пленников не освобождают?

— Освобождают, — ответил Игорь, — так Глеб Юрьевич повелел. Он теперь из Переяславля на киевский стол перейдет.

— Ну дай Бог ему доброго здоровья, — произнес Вышеслав без особой радости в голосе.

Брониславе посчастливилось разыскать дочь среди освобожденных пленников у Лядских ворот. В тот мартовский день многие киевляне, вызволенные из неволи, отыскали кто сына, кто дочь, кто отца с матерью… И все же горечь от страшного погрома Киева и гибели многих киевлян довлела над всеми и омрачала минуты радости бывших пленников.

Был год 1169-й от Рождества Христова.

Воевода Бренк не отпустил Вышеслава с Игорем в Путивль, заявив, что намерен сделать из сына искусного воина.

— А уж потом ты сам решишь, в чьей дружине служить, в Игоревой иль Олеговой, — сказал Вышеславу строгий отец.

По раскисшей от весенней распутицы дороге дружина Игоря возвращалась в Путивль.

Старшие дружинники ворчали:

— Взяли на щит Киев, а домой идем с пустыми руками! Будто не с победой возвращаемся.

— Суздальцы, те не постеснялись, набили мошну доверху и ополонились, а у нас ни серебра, ни рабов.

— У Глеба Юрьевича деньжат выпрашивали на хлеб и на овес лошадям. Смех, да и только!

— Зато у князя нашего совесть чиста, ему ведь чужого не надо! Он, видать, ради удовольствия ратоборствует.

Игорь слышал недовольные разговоры, но вида не подавал. Он даже с Олегом поругался из-за того, что тот разрешил своим воинам пограбить лабазы фряжских купцов. Олеговы дружинники разошлись и не только растащили все имущество фрягов, но даже надругались над их женами и дочерьми. Олег закрыл на это глаза, поскольку дружинники и его не забыли, подарив своему князю самую красивую из дочерей фрягов, которую звали Изольда. Эту Изольду Олег взял с собой в Новгород-Северский.

«Пусть не удались мои замыслы касательно Чернигова, зато досталась мне заморская красавица», — думал Олег себе в утешение.

…. Агафья встретила черноокую темноволосую пленницу с нескрываемым состраданием к ней.

Зато Манефа, оглядев Изольду с головы до ног, холодно спросила у Олега:

— Что эта пава делать-то умеет?

— Она на лютне отменно играет и жалобные песни поет — заслушаешься, — хвастливо ответил Олег.

— И только-то, — усмехнулась Манефа.

Но Олег утруждать Изольду какой-либо работой и не собирался, сделав ее своей наложницей. На Агафью Олег больше не смотрел, все ночи проводя с Изольдой. Он даже трапезничать стал отдельно от всех на пару со своей обожаемой рабыней. Хотя Изольда неплохо изъяснялась по-русски, Олег тем не менее взялся изучать ее родной язык.

В отместку супругу Агафья, не таясь, льнула к Игорю. Манефа не раз заставала их целующимися. Когда про уединения Агафьи с Игорем стала открыто судачить челядь, Манефа бесцеремонно выпроводила сына прочь.

— Тебя в Путивле жена дожидается, к ней и поезжай, — было напутствие княгини.

Игорь без возражений собрался в путь. Он и сам сознавал, что его все сильнее затягивает в омут греховной любви.

Когда выступили из Новгорода-Северского, только-только первые проталины появились. А на подходе к Путивлю вдруг повеяло таким теплом, что таявшие снега вдруг зажурчали множеством ручьев по лощинам и склонам холмов. Набухшая влагой земля зачавкала под ногами и копытами.

По пажитям деловито расхаживали прилетевшие с юга грачи.

Ефросинья кинулась Игорю на шею, и у того что-то екнуло в сердце. Не удержался Игорь и поцеловал свою юную жену долгим поцелуем в уста, как привык Агафью целовать. Ефросинья затрепетала и вся подалась к нему, так долго ожидавшая такой ласки. До этого между ней и супругом были в ходу лишь невинные поцелуи в щеку.

Ефросинья по наивности своей решила, что в Игоре проснулась истинная мужественность благодаря ратным делам, в коих он впервые в жизни принял участие. Она не стала отказываться, когда Игорь предложил ей пойти вместе с ним в баню, натопленную для него расторопными слугами.

Тут-то, у пышущей жаром печи из речных валунов, в густом мятном пару, неловкая и смущенная, Ефросинья впервые явила мужу свою наготу. Игорь взял жену за руку и вывел из темного угла поближе к окошку, залепленному бычьим пузырем. Его глаза заблестели каким-то особенным блеском.

— Какая ты у меня лепая, Фрося! — восхищенно промолвил Игорь, ласково касаясь девичьей груди и бедер.

Ефросинья, сама восхищенная мускулистым торсом своего суженного, робко положила свои мягкие руки Игорю на плечи. Белокожая, с длинными распущенными волосами она походила на русалку.

Игорь притянул Ефросинью к себе и приник к устам жадным поцелуем, руки гладили ей спину и пышные округлые ягодицы.

От новых необычных ощущений у Ефросиньи слегка закружилась голова, а в груди разлилось трепетное тепло. Она смелее обняла Игоря, теснее прижалась к нему. Лобзания возбудили обоих настолько, что он возжелал ЭТОГО, по опыту зная, что за чем следует. Она же хоть и была совсем неопытна, но непременно хотела, чтобы ЭТО случилось именно сейчас.

Усадив Ефросинью на скамью, Игорь приблизил к ее лицу свое разбухшее от желания естество. Наивные девичьи глаза расширились от удивления, когда этот большой вздыбленный жезл от прикосновения ее пальцев вдруг обрел еще большие размеры и, затвердев, утратил первоначальную упругость. Все известное до этого Ефросинье о совокуплениях мужчин и женщин рассыпалось в прах, поскольку Игорь заставил ее ласкать этот жезл языком. И даже непременно хотел всунуть его ей в рот!

Ефросинья, в голове которой было полнейшее смятение, — супруг не знает, как надо правильно совокупляться! — попыталась вежливо намекнуть Игорю, что ЭТО делается не так, а иначе.

— Откуда же тебе это известно, голуба моя? — с улыбкой превосходства обратился Игорь к жене.

Ефросинья густо покраснела и ничего не ответила.

Не желая более оттягивать неизбежное, Игорь завалил Ефросинью на полке и, разведя ей ноги, соединился с нею одним уверенным движением. В лежащей под ним супруге с полуоткрытым алым ртом и румяными щеками, с разметавшимися по березовым доскам полка пышными волосами было столько свежести и очарования, что Игорь, входя в раж, не обращал внимания на стоны Ефросиньи, хотя то были стоны не от наслаждения, но от боли. Игорь прекратил свои телодвижения, только заметив слезы в глазах жены.

Он постарался ее успокоить:

— Не плачь, родная. Так всегда бывает первый раз.

Ефросинья перестала плакать, но наотрез отказалась продолжить начатое.

Игорь принялся ее убеждать, что прерываться нельзя, и в первую очередь мужчине.

Ефросинья подняла на него ясные заплаканные очи и наивно спросила:

— Отчего же?

Игорь видел, что она не капризничает, а просто хочет узнать.

И он ответил:

— Мужчина должен исторгнуть семя, только тогда совокупление может считаться законченным.

— Откуда это известно? — вновь спросила Ефросинья.

— Так говорил мне мой духовник, тот, что остался в Новгороде-Северском, — солгал Игорь.

Ефросинья вздохнула, опустив голову. Было видно, что она согласна уступить мужу, но набирается решимости перетерпеть неизбежную при этом боль.

Игорю стало жаль девушку, и он сказал:

— Семя можно вызвать и так, как ты это делала поначалу. Ефросинья спустилась с полка и опять уселась на скамью, всем своим видом показывая, что она согласна на первый способ совокупления. Слушая наставления Игоря, она делала все осторожно и старательно, почти как Агафья. Ей только не хватало умения поддерживать необходимый ритм, так как она быстро уставала управляться с большим мужским фаллосом, красная головка которого едва умещалась у нее во рту.

Когда случилось неизбежное, Ефросинья поперхнулась мужским семенем, заполнившим ей рот. Она глотала с таким старанием, словно совершала священнодействие.

Затем спросила, взглянув на Игоря:

— Теперь у меня будет дитя?

Игорь отрицательно мотнул головой:

— От этого не будет.

— Значит, я все делала зря? — огорчилась Ефросинья. Игорь улыбнулся, глядя на нее:

— Вовсе нет, пава моя. Теперь ты стала истинной женой… После случившегося в бане Игорь и Ефросинья все ночи стали проводить вместе. Их брачный союз только теперь обрел для обоих подлинную ценность. Игорю нравилась новизна в близости с женой, его очаровывала неопытность Ефросиньи, как в свое время восхищали опыт и умение Агафьи. Для Ефросиньи наступила пора открытия доселе неизвестной области ее женского бытия, в котором главенствующую роль играл обожаемый сильный супруг. Глядя на их счастливые лица, зрелые люди посмеивались украдкой: поколе молоды — потоле и дороги.

…С боярами своими Игорь жил не дружно.

По окончании Великого поста пригласил он к себе в терем на честной пир всех имовитых мужей, так ни один не пришел. Собрались в княжеской гриднице лишь Игоревы дружинники.

Ефросинья, нарядившаяся в свое лучшее платье, была разочарована тем, что к ним на застолье не пожаловали ни бояре, ни их жены и дети.

— Что случилось, Игорь? — спрашивала она. — Ты же загодя звал на пир бояр своих. Почему же никто не пришел?

— Разобиделись на меня бояре за то, что я не дал им вволю киевлян пограбить, — сердито отвечал Игорь. — Жадность им глаза застит, а до сострадания к ближнему никому дела нет. Не пришли ко мне, ну и черт с ними! Я простых людей на пир позову, эти кобениться не станут.

Разослал Игорь горластых бирючей по всему Путивлю, после чего народ валом повалил на двор княжеский.

Шли кузнецы и древоделы, лепилы и левкасчики, стеклодувы и кожемяки; шли кто с женой молодой, кто с престарелыми родителями, кто с детьми малыми. Сошлись в тереме у князя и миряне и священники. Когда не хватило для всех места в гриднице, Игорь распорядился поставить столы в тронном зале, в сенях и даже на дворе под открытым небом, благо день выдался солнечный.

Пришли и скоморохи удалые, и гусляры-запевалы.

Веселье удалось на славу.

Игорь, желая посильнее уязвить бояр, во время пира присмотрел десятка два крепких молодцов из простонародья и предложил вступить в свою дружину.

— Бояре мои от меня носы воротят, — во всеуслышанье заявил он, — не любо им, что я на бедствиях христиан наживаться им не даю. Так, может, сыщутся в Путивле удалые да храбрые, пусть без шапок собольих, зато честные сердцем. Зову таких в свою дружину, как в стародавние времена Владимир Красное Солнышко собирал богатырей под свой червленый стяг.

На другой день ко княжьему терему пришло еще полсотни крепышей в лаптях да онучах. Игорь всех взял в дружину.

Со временем набралось у Игоря без малого две сотни младших дружинников.

Содержать такое воинство оказалось делом накладным, не хватало денег даже на пропитание, не говоря о том, чтобы приобрести каждому гридню воинскую справу и хорошего коня. Повышать поборы Игорю не хотелось, ведь молва о нем шла как о христолюбивом князе. Просить помощи у бояр своих Игорю не позволяла гордость.

Тогда он вспомнил про мать и старшего брата.

Манефа, покидая Чернигов, прихватила с собой казну покойного супруга. К тому же приданое Ефросиньи почти целиком оставалось у нее же. Олегова волость была гораздо обширнее и богаче небольшого Игорева удела. По реке Десне проходил торговый путь с Волги к Днепру. Олег на одних торговых мытах мог бы содержать свою молодшую дружину.

По реке Сейму, на которой стоит Путивль, тоже проходил торговый путь с Днепра на Дон и на Оку, но мытные выплаты с торговых сделок целиком шли к новгород-северскому князю, как верховному властителю северских земель. Такое положение вещей не устраивало Игоря.

— Что же ты собрал такую дружину, что содержать ее не можешь? — упрекнул брата Олег.

— Не хочу от бояр своих спесивых зависеть, — сказал Игорь. — Пусть не думают, будто я не обойдусь без них.

— Не дело это, Игорь, — осуждающе произнес Олег. — С боярами надо в ладу жить, ибо без них князю никуда. Вот ты понабрал почти две сотни гридней, молодых да необученных, и тем самым повесил себе на шею жернов, который рано или поздно склонит и тебя самого к той грязи, коей ты ныне сторонишься. Где взять казну, чтоб содержать молодшую дружину? Только — в грабежах и поборах. Закон один — отнять у сирых и побежденных и дать своим воинам, иначе они разбегутся.

— Брат, дай мне полсотни гривен, — попросил Игорь.

— Дам, — с готовностью ответил Олег, — с условием, что через год вернешь сотню.

— Такие резы даже резоимщики не запрашивают, — мрачно промолвил Игорь, — а ты — брат мне. Посовестился бы!

— Я тебе брат, это верно, но лишних гривен у меня нет, — отрезал Олег. — От родства деньги не заводятся. Заводятся они от того, что тебе не по сердцу. Еще, конечно, воровать можно, но такое дело уж точно князю не к лицу!

— Тогда оставь свои гривны себе, брат, — сказал Игорь, — а мне отдай доходы с мытных выплат. Торговых гостей через Путивль проходит немного, так что потеря твоя невелика будет, а мне какая-никакая выгода.

— Вон ты что удумал, — нахмурился Олег. — Хочешь совсем из-под моей руки выйти. Мало тебе оброков и откупных!

— Мало! — вскинул голову Игорь. — Господин я в своем уделе или нет?

— Ты на мой каравай рта не разевай, братец, — вскипел Олег. — Не получишь мытных платежей, и все тут!

— Ну так и я больше с тобой в поход не пойду! — воскликнул Игорь.

— А с кем пойдешь? — усмехнулся Олег.

— С черниговским князем.

— Святослав Всеволодович не пустит тебя с твоими голодранцами под свои знамена. Ему проще холопей своих позвать, их еще больше набежит! — расхохотался Олег.

Игорь глядел на него, растолстевшего, с бычьей шеей и лоснящимся лицом, и чувствовал, как его заполняет ненависть к брату. Был бы у него в эту минуту меч в руках, зарубил бы смеющегося над ним Олега без колебаний.

Внезапно скрипнула дверь, и в светлицу вступила стройная молодая женщина в лиловом зауженном в талии платье, низ которого волочился по полу. Голову ей покрывала тончайшая накидка, прикрепленная к серебряной короне, украшенной переливающимися разноцветными дорогими каменьями.

Игорь не сразу узнал в вошедшей Изольду.

Красавица фряженка еще больше расцвела и похорошела. Держалась она без прежней робости, с подчеркнутым достоинством и грацией.

— Что же ты, Олег, брату своему отказываешь? — укоризненно промолвила Изольда. — Не по-христиански это.

— А ты учить меня будешь! — огрызнулся Олег. — Опять подслушивала?

— Свет мой, ты так кричишь, боясь за свои гривны, что за стенкой слыхать! — улыбнулась Изольда, и эта улыбка сделала еще более прекрасным ее лицо.

— Ну ладно, так и быть, — нехотя промолвил Олег, не глядя на Игоря, — уступаю мытные платежи тебе.

— Благодарю, брат, — произнес Игорь.

— Не меня благодари, а ее, — кивнул на Изольду Олег. — Помыкает, негодница, мною как хочет, а я терплю. И за что такое наказанье?

Игорь повернулся к Изольде и после слов благодарности запечатлел на ее устах крепкий поцелуй. И охотно бы продлил его, не будь рядом Олега.

— Приезжай в гости, брат, — перед тем как уйти, сказал Игорь.

Олег промолчал.

За него ответила Изольда:

— Непременно приедем.

Из Новгорода-Северского Игорь со своей свитой поскакал в Ольжичи, поскольку его мать находилась там. Вместе с Манефой, как оказалось, пребывала и Агафья с трехлетним сыном.

— Выжил нас с Агафьей Олег из терема княжеского, — пожаловалась Игорю Манефа. — За Олега теперь фряженка все решает. В тягость, видать, мы ей стали. Казну Олег себе взял, моего позволения не спросив. Хорошо хоть приданое Ефросиньи сумела от его рук загребущих уберечь.

— А я, матушка, за жениным приданым и приехал, — сразу признался Игорь. — Оно ведь по праву мне принадлежит.

— Забирай, коль приехал, — проворчала Манефа. — Сначала пасынок меня ограбил, ныне вот сын родной обирает. Ладно хоть младший сынок Всеволод ничего с матери не требует.

— Матушка, мне дружину содержать надо, — стал оправдываться Игорь. — Не к резоимщикам же мне идти!

— Я бы и сама приданое тебе отдала, сын мой, когда Ефросинья первенцем разродилась бы, — сказала Манефа. — А то, может, Бог не даст ей детей. Придется тогда ее отцу возвращать, да и не одну, а со всем приданым.

— Ну, это страхи пустые, — махнул рукой Игорь. — Фрося уже непраздная ходит.

— Когда же вы успели? — изумилась Манефа.

— Что же мы, дети малые, что ли? — обиделся Игорь.

Агафья была огорчена тем, что Игорь больше не стремится обнять ее украдкой и целует без прежнего пыла.

— Неужто я так подурнела? — расстроенно поинтересовалась она у Игоря. — Иль приворожила тебя женушка твоя?

— Не в ворожбе тут дело, и ты нисколько не подурнела, — ответил тот. — Просто сердце мое больше лежит к Ефросинье, вот и все.

И не хотелось Игорю огорчать Агафью, а все-таки огорчил.

Когда Игорева свита во главе со своим князем съехала с княжеского подворья в Ольжичах и челядинцы Манефы уже закрывали за нею ворота, стоявшая на крыльце Агафья постаралась утешить себя сама.

«Слава Богу, у Игоря братец есть пригожий и крепкий — Всеволоду ныне пятнадцать исполнится. Не с холопом же в постель ложиться…»

Все лето до Путивля доходили слухи о том, что Мстислав Изяславич, попросив подмоги у Ярослава Осмомысла, пытается отбить Киев у Глеба Юрьевича.

Задержался князь Глеб в Переяславле, отражая половецкую орду, нахлынувшую из степей, Мстислав, не мешкая, вошел в Киев и сел на столе отцовом и дедовом. Но возмутились смоленские Ростиславичи и помогли Глебу изгнать Мстислава из Киева. Глеб для такого случая даже с половцами союз заключил, понимая, что с половецкой конницей ему легче будет одолеть Изяславича. Звал Глеб и Олега, но тот не пошел, видя, что ни Святослав Всеволодович, ни Андрей Боголюбский с места войск не двигают.

Потерпев поражение, Мстислав Изяславич ушел к себе во Владимир.

Там он вскоре скончался, заболев тяжкой хворью. Плакали на Волыни и в Киеве, поминая его незлобивый нрав, храбрость и правдолюбие.

…В светлице за столом сидели двое: Игорь и Вышеслав. Перед ними лежала раскрытая книга в кожаном переплете. То был «Изборник» князя Святослава, сына Ярослава Мудрого, прадеда Игоря.

В пору своего княжения в Киеве повелел князь Святослав, любитель метких изречений и поучительных присказок, написать книгу — своеобразный кладезь мудрости. Долго писали эту книгу ученые монахи Киево-Печерского монастыря, по крупицам собирая все достойное удивления и поучения, переворошили множество греческих книг и древних свитков на латинском языке. Какие-то тексты вставляли целиком от первой до последней буквы, но чаще брали отдельные отрывки на выбор, потому и получила книга эта название — «Изборник». Иными словами, собранная по частям.

Святослав Ярославич остался книгой доволен и не расставался с ней до самой смерти. Вот только имена составителей этой книги остались в безвестности, а посему книга так и зовется «Изборник» Святослава, в отличие от других «Изборников», составленных позднее, при других князьях.

Книгу эту Вышеслав припрятал в укромном месте, когда в Киев ворвались рати Андрея Боголюбского. Возвращаясь домой, он взял «Изборник» с собой, убедившись, что ни святость монастырей, ни крепость городских стен не могут служить надежным прибежищем для самых прекрасных творений рук человеческих.

Зная, что в Путивле при церкви Вознесения Игорем организована переписка книг, Вышеслав привез «Изборник» к другу, чтобы монахи-переписчики сделали с него несколько копий.

«Изборник» понравился и Игорю прежде всего тем, что от начала до конца был написан по-русски. Игорь знал, что в монастырских библиотеках хранится множество самых разных книг, но половина из них, если не больше, написаны по-гречески или по-латыни. Из тех же книг, что написаны кириллицей, очень много церковных: различные Евангелия, Псалтыри, Жития Святых, Ветхий и Новый Завет, всевозможные молитвенники. Книг, не пронизанных христианским вероучением, занимательных по своей сути, почти нет. Среди них «Изборник» Святослава, конечно, стоял на первом месте.

Игорь это понял, перелистав книгу.

Он был поражен глубиной человеческой мысли, прошедшей сквозь века и запечатленной в слове. Оказывается, и в далекие языческие времена, когда люди в Греции и Италии поклонялись целому сонму богов и богинь, обитающих на высокой горе Олимп, — уже в те времена жили прославленные философы, остроумные ораторы, мудрые цари и полководцы. Сказанное ими пережило их самих на тысячи лет, но не утратило своей необычайной яркости и значимости! Вот что поражало Игоря больше всего.

Ему попалась на глаза фраза грека Плутарха: «Нет ни одного нравственного качества, чья слава и влияние рождали бы больше зависти, нежели справедливость, ибо ей обычно сопутствует и могущество, и огромное доверие у народа. Справедливых не только уважают, как уважают храбрых, не только дивятся и восхищаются ими, как восхищаются мудрыми, но любят их, твердо на них полагаются, верят им, тогда как к храбрым и мудрым питают либо страх, либо недоверие. Вдобавок считается, что храбрые и мудрые выше остальных от природы, а не по собственной воле, и что храбрость — это особая крепость души, а мудрость — особая ее острота. Между тем, чтобы стать справедливым, достаточно собственного желания. Вот почему несправедливости, порока, который ничем не скрыть и не оправдать, стыдятся так, как никакого другого».

— Сколько князей жило на Руси до нас, и вроде бы все они стремились быть справедливыми, но поистине справедливым в людской памяти остается мой пращур Ярослав Мудрый, — делился с Вышеславом своими мыслями Игорь. — Получается, что справедливость либо слишком непосильная ноша, либо понимается это качество души слишком превратно. Отсюда следует, что быть справедливым для всех — и богатых и бедных — невозможно. Конечно, к несправедливости могут толкать и обстоятельства, и ближайшие советники, ведь всего предугадать невозможно, как невозможно заглянуть в мысли людей, дающих советы. Вот и выходит, кто справедлив, тот должен быть и мудр и сообразителен. А если мне не хватает сообразительности, но очень хочется быть справедливым, то как мне быть, Вышеслав?

— Думаю, Игорь, мой ответ тебя не устроит, — задумчиво ответил Вышеслав.

— И все таки, Вышеслав, ответь мне, — настаивал Игорь.

— Для начала следуй десяти заповедям Господним и возлюби ближнего своего как себя. Совершенство души есть прямой путь к совершенству поступков.

— Совершенных людей не бывает, — проворчал Игорь, — как первый человек греха не избежал, так и последний не избудет.

— А ты не меняешься, дружище, — засмеялся Вышеслав. — На всякое слово Божие у тебя своя отговорка.

— Вот греки-язычники из времен Плутарховых в Христа не верили, но справедливости не чужды были. Чему же они следовали?! Каким заповедям?

Вышеслав не успел ответить.

В светлицу вбежала молодая служанка с сияющим лицом и мокрыми руками.

— Ой, радость, княже! — выкрикнула она. — Сын у тебя родился!

Игорь вскочил из-за стола:

— Ефросинья как?

— Жива-здорова, княже. Зовет тебя к себе.

Игорь выскочил за дверь, едва не сбив служанку с ног. Вышеслав услышал, как в отдалении хлопнула другая дверь и далее — торопливый шум шагов вниз по ступеням.

Вышеслав осторожно закрыл книгу и отодвинул ее на середину стола. Затем подошел к окну, в ромбовидных ячейках которого было вставлено зеленое богемское стекло.

На дворе кружились белые снежные хлопья.

Своего первенца Игорь назвал Владимиром, уступая просьбе Ефросиньи, которая непременно хотела назвать сына в честь любимого брата.

В Путивль приехала Манефа взглянуть на внука.

Наконец и путивльские бояре пожаловали к Игорю поздравить с новорожденным. Дошел слушок до них, что князь собирается в поход на половцев, дабы разжиться конями степными и пленниками. Забеспокоились бояре, что, если Игорь без них обойдется: младших-то дружинников у него теперь вон сколько! Постарались умаслить князя своего кто лестью, кто подарками.

Игорь принимал все как должное. Ни видом, ни словом не попрекнул старших дружинников своих. Сказал даже: «Невозможно быть ни вам без меня, ни мне без вас».

На том и помирились бояре путивльские со своим князем.

Игорь и впрямь замыслил поход на поганых, что кочуют в ближних степях за рекой Псёл. Рассудил, уж коль грабить, так нехристей, кои тем же разбоем живут и христиан притесняют.

Манефа, нагостившись, вернулась в Новгород-Северский и там рассказала Олегу про замыслы Игоревы.

Олег, невзирая на зимнюю стужу, в крытом возке примчался в Путивль.

Игорь встретил брата дружескими объятиями, но не дружеский у них получился разговор.

— Что же я узнаю, брат?! Сам в поход на половцев собрался, а мне про то молчок! — Голос Олега был грозен. — Ты забыл разве, кто тебе удел давал и в чьей воле ты ходить должен? Ежели забыл, то я тебе напомню.

— Выходит, я без твоей воли и шагу ступить не могу, так, что ли? — нахмурился Игорь. — Князь я иль нет?

— Ты князь младший, удельный и сам решать ничего не можешь. Удумал тоже, в поход на половцев идти! Да на каких половцев, на тех, с коими Глеб Юрьевич в прошлом году союз заключил! Разоришь ты становища половецкие за Псёлом, а поганые в отместку весной на Переяславль навалятся. В Переяславле же сын князя Глеба сидит. Владимиру Глебовичу всего-то тринадцать лет. Ты об этом подумал, брат?

Игорь мрачно молчал.

— Я тебя притеснять не хочу и тем более стола княжеского лишать, но и ты, брат, не своевольничай, — продолжил Олег уже более миролюбиво. — Знаю, что ты молод и горяч. Но половцев трогать в одиночку — себе дороже. Вот ежели Глеб Юрьевич соберет князей в большой поход на поганых, тогда и я пойду и тебя позову.

— Разве соберется Глеб Юрьевич в поход на поганых, коль он им союзник? — хмуро заметил Игорь.

— Сегодня союзник, а завтра враг, — усмехнулся Олег. — И потом, ханов в степях много, они меж собой грызутся еще похлеще нашего. Хан дружественный князю Глебу может полки наши в самое сердце земель половецких провести, дабы досадить своим недругам степным. Представляешь, брат, какую добычу можно там взять!

Олег уехал обратно в свою вотчину, а Игорь несколько дней был хмур и неразговорчив.

Выходит, что он хоть и князь, но и над ним имеется господин, его старший брат. Правда, и Олег ходит в воле черниговского князя. Но то было слабое утешение тому, кто в душе мечтает сравниться славой с Ярославом Мудрым.

Наступила весна.

Игорь ждал, что киевский князь станет собирать рати на половцев. Однако вместо этого пришла весть, что Глеб Юрьевич умер. И стол киевский снова опустел.

Вот тут-то и вспомнились кому-то из недругов Ростславичей слова, предрекавшие Глебу Юрьевичу недолгое княжение в Киеве. Злые языки живо разнесли слух о том, что не своей смертью умер князь Глеб, но был отравлен приспешниками Ростиславичей. Принесли весть эту и в Суздаль к грозному князю Андрею, брату Глеба.

Между тем в Киеве сел Роман Ростиславич, передав Смоленск брату Рюрику.

Это только усилило подозрения суздальского князя в том, что Глеб Юрьевич явно мешал Ростиславичам, давно жаждущим Киева. Опять, как два года назад, собрал Андрей Боголюбский огромную рать и двинул к Киеву, дабы добыть стол киевский для другого своего брата — Михаила.

Роман Ростиславич, не отличавшийся воинственностью, добровольно ушел из Киева и опять взял себе Смоленск.

Казалось бы, дело решится без войны и киевский стол займет брат Андрея Боголюбского. Однако братья Романа Ростилавича: Мстислав, Рюрик и Давыд — возымели дерзость не уступать северным Мономашичам киевский стол.

«Будем насмерть биться за то, чтобы Киев достался роду Мстислава Великого, а не роду Юрия Долгорукого!» — заявили они послу Андрея Боголюбского.

Рати Андреевы уже приближались к Смоленску, а Ростиславичи только-только полки собирать начали, послали за помощью к Ярославу Осмомыслу и к полоцкому князю. Киевляне, памятуя недавний разгром своего города суздальцами и их союзниками, напрочь отказались сражаться за Ростиславичей.

Сила была на стороне Андрея Боголюбского. И сила эта росла по мере приближения Андреева войска к Киеву. Сначала выразил покорность суздальскому князю Роман Ростиславич, дабы уберечь от разорения Смоленск. Он даже дружину свою отправил в поход на родных братьев во главе с сыном. Близ Чернигова к Андреевым ратям присоединились Ольговичи со своими полками. Святослав Всеволодович взял в поход не только родного брата Ярослава и двоюродных братьев Олега с Игорем, но и двух племянников Андрея Боголюбского, которые изгойствовали у него в Чернигове.

Из Городца-Остерского пришли братья Андрея Боголюбского, Михаил и Всеволод. Пришли черные клобуки из Поросья. Пришли берендеи с Посулья. Привел переяславскую дружину юный князь Владимир Глебович.

Видя, какая многочисленная рать на них надвигается, Ростиславичи уступили Киев без сражения и разошлись по разным городам. Рюрик затворился в Белгороде. Мстислав заперся в Вышгороде. Давыд ушел в Овруч.

На столе киевском сел Михаил Юрьевич.

С ним остался воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич с ростовцами, суздальцами и белозерцами. Вся остальная рать двинулась к Вышгороду, где засел самый воинственный из Ростиславичей, Мстислав. Главенство над войском принял Святослав Всеволодович как самый опытный из князей.

Игорь и Олег оказались в передовом отряде вместе со Всеволодом Юрьевичем, самым младшим из братьев Андрея Боголюбского. Всеволоду было всего семнадцать лет.

Игорь хоть и был старше Всеволода на три года, но держался с ним на равных, сразу распознав в нем родственного по духу человека. Суждения Всеволода были полностью разделяемы Игорем, тем более были близки и понятны ему обиды Всеволода на брата Андрея, который изгнал из отчины братьев и племянников, но не выпускает их из своей воли, используя в своих интересах на Юге Руси.

Дружина Всеволода наполовину состояла из берендеев и торков, приграничных кочевников, издавна живущих между Русью и половцами. Первое, что сразу бросалось в глаза, это отменные лошади степняков арабских и ясских кровей. Создавалось впечатление, что торки и берендеи оберегают Всеволода от остальной его дружины, состоящей из русичей, набранных по разным пограничным городкам Киевской земли. Здесь были и бывшие тати, и беглые холопы, и просто отчаянные сорвиголовы, жаждущие поживы.

Держать в повиновении всю эту ораву Всеволоду помогали его воеводы: поляк Мечислав, бежавший из Польши за какие-то грехи, и торчин Чавдарь. Оба не выносили друг друга, но при Всеволоде старались не ругаться.

Дружины шли на рысях и, не доходя до Вышгорода, остановились на привал — уже смеркалось.

Олег, кичившийся тем, что его поставили во главе передового полка, на ночь дал вычурный пароль — «Вифлеемская звезда».

Игорь и Всеволод, услышав такой пароль, переглянулись и едва не расхохотались.

— Клянусь чем угодно, мои торки слово «вифлеемская» забудут через час, — шепнул Всеволод Игорю.

— Это еще что! — усмехнулся Игорь. — Брат мой и похлеще пароли выдумывает.

На ночлег дружины расположились в пустой деревне, жители которой загодя угнали в лес скот и ушли сами подальше от беды.

Князья заняли лучшие избы.

Воины и воеводы расположились где только можно: в избах, банях, амбарах, под навесами. Лошадей пустили в огороды, где в это время года на грядках оставалась лишь капуста. Было начало сентября.

Игорь и Всеволод устроились в просторной избе окнами к лесу. Сидя за столом после скромного походного ужина, они завели беседу при горящей лучине.

За печкой храпел Мечислав.

Бесшумно передвигавшийся слуга Всеволода то и дело менял сгоревшие лучины, подливал собеседникам квасу в кружки.

— А где Мстислав, сын Боголюбского? — спросил Игорь. — В прошлый раз он суздальские рати возглавлял вместе с Борисом Жидиславичем, а ныне Борис Жидиславич пришел один. Захворал, что ли, Мстислав?

— Мстислав Андреевич с новгородцами воюет, — ответил Всеволод. — Заметил наверно, что в войске Андреевом нет новгородцев, хотя два года тому назад они на Киев ходили.

— Вот оно что, — промолвил Игорь с нескрываемым удивлением, — значит, Новгород Великий имеет достаточно сил, чтобы противостоять даже суздальскому князю.

— Сил у новгородцев, конечно, меньше, чем у Андрея, — продолжил Всеволод, — но брат мой своенравный довел их до отчаяния, перекрыв торговый путь на Волгу и не пропуская в Новгород караваны с хлебом. Новгородцам лучше в битве лечь костьми, чем от голода помирать.

— Ох и могуч князь Андрей, одновременно ратоборствует на юге и на севере, — с невольным восхищением сказал Игорь. — Хочет, чтоб и Киев и Новгород Великий в его воле ходили!

— Не будет этого, — сдвинув брови, сказал Всеволод, — грабежами Русь в повиновении не удержать. Князь Андрей великим князем себя величает, а действует как злодей. Русские же города зорит!

— Дерзкие речи ты молвишь, друже, — предостерегающе произнес Игорь, — не опасаешься, что донесут на тебя эти… — Игорь кивнул в сторону Мечислава.

— Эти не донесут, — махнул рукой Всеволод, — эти сами как перекати-поле: ни кола ни двора. Думаешь, я по своей воле на эту войну отправился? В чужой воле хожу, вот и делаю, что прикажут.

Всеволод расстроенно отодвинул от себя кружку с квасом.

— Вот и я тоже в чужой воле хожу, — печально промолвил Игорь.

В маленькое оконце глядела глухая ночь.

В темном углу застрекотал сверчок. Стонал во сне Мечислав. Слуга Ян прикорнул на скамье у печи.

— Давай спать укладываться, — сказал Всеволод. — Утром в сечу идти…

На рассвете дружины двинулись дальше по лесной дороге.

Олег хотел внезапно нагрянуть к Вышгороду.

— Может, захватим кого из горожан за стенами, — говорил он. — Мы первыми идем, стало быть, и весь полон наш будет.

По пути попались еще две деревни — тоже пустые и безмолвные.

Наконец леса расступились, и взору открылись холмы над Днепром. На самом высоком виднелись валы и деревянные стены Вышгорода.

Среди лугов и перелесков были разбросаны небольшие деревеньки и боярские усадьбы, обнесенные тыном.

Конница с грозным топотом рассеялась по окрестностям близ Вышгорода в надежде хоть на какую-нибудь добычу. Но всюду было запустение и следы поспешного бегства.

Игорь видел, как торки и берендеи со злости поджигают дома и овины. Он поскакал ко Всеволоду и нашел его на загородном дворе какого-то боярина.

При виде Игоря Всеволод перестал препираться с Мечиславом, который настаивал на том, чтобы ворваться в вышгородский посад и поискать там добычу. Юный князь возражал. Осторожность Всеволода понравилась Игорю.

— Вели своим торкам не жечь сел близ Вышгорода, — заговорил Игорь. — Кто знает, сколь долго мы простоим тут, жилье ратникам потребуется. Холода на носу.

— Вот нехристи! — рассердился Всеволод. — Я же приказал Чавдарю ничего не поджигать. Ну, я ему покажу!

Вскочив на коня, Всеволод вместе с Игорем помчался туда, где полыхали пожары.

Тем временем проглянувшее из-за туч солнце озарило дорогу, идущую по склону холма от ворот Вышгорода, и на дороге — конные рати Мстислава. Целый поток блестящих шлемов, щитов и поднятых кверху копий катился от Вышгорода вниз во дроге. Над копьями и шлемами реял большой стяг Мстислава с золотыми крылатыми ангелами на черном поле, обрамленном желтой каймой.

Олег спешно стал выстраивать дружины на равнине, сзывая рассеявшихся конников звуками боевой трубы. Он заметно нервничал, ибо знал, каков Мстислав Ростиславич в сече. Знал он и силу Мстиславовой дружины. Первым собрал своих воинов Всеволод, и Олег поставил его в центре. Сам занял левый фланг, а правый отдал Игорю.

Игорь еще не успел выстроить к бою свою дружину, а конница Мстислава уже врезалась в центральный полк. Судя по звону мечей и треску ломающихся копий, сеча там завязалась упорная. Вскоре упало знамя Всеволода, а торки и берендеи стали откатываться к дальнему лесу.

Игорь повел своих дружинников на подмогу Всеволоду. С другой стороны ударила на Мстислава Олегова дружина. Вышгородский князь оказался в окружении.

Но Мстислав Ростиславич не испугался.

Подобно медведю, окруженному волками, бросался он со своими витязями то на северскую дружину Олега, опрокидывал ее и тут же оборачивался на Игорев полк. Разметав его, Мстислав устремлялся на тех воинов Всеволода, которые еще сражались и не думали отступать. Дружина Мстислава была гораздо малочисленнее дружин Олега, Игоря и Всеволода, вместе взятых. Но благодаря выучке и мужеству конники Мстислава долго выдерживали неравный бой.

Начавшийся дождь прекратил сражение.

Мстислав ушел обратно в Вышгород. Убитых с обеих сторон было немного, зато было очень много раненых, и в их числе князь Всеволод.

На другой день к Вышгороду подошла вся рать союзников суздальского князя и обступила город.

После первого же приступа стало ясно, что неприступность вышгородских стен и башен не в силах преодолеть ни храбрость, ни многочисленность осаждающих. И Святослав Всеволодович решил взять Мстислава измором.

Осаждающие принялись надолго обустраиваться под Вышгородом, рыли землянки, ставили палатки и шалаши, вытащили на берег ладьи и насады, на которых спустились вниз по Днепру пешие полки из Залесья, а также переплавлялись через Днепр черниговцы и переяславцы. Князья и их ближние бояре расположились в уцелевших от пожаров крестьянских избах.

Ратники Мстислава делали частые вылазки, нанося осаждающим какой только возможно урон.

Прошел сентябрь.

Зарядили дожди. Нехватка продовольствия делала положение стоявших под Вышгородом полков все более угнетающим.

Из Киева прибыл воевода Борис Жидиславич с ростовскими и суздальскими полками и стал торопить Святослава Всеволодовича со взятием Вышгорода. Стало известно, что рати Андрея Боголюбского потерпели поражение от новгородцев. Дошел слух, что Давыд Ростиславич, добравшийся до Галича, сумел убедить Ярослава Осмомысла отправить галицкие полки на подмогу запертому в Вышгороде Мстиславу.

— Надо непременно взять Вышгород до прихода галицких дружин, — говорил на военном совете Борис Жидиславич. — Опять же зима недалече, а мне еще предстоит полки вести обратно в Залесье водным путем.

— И мне охоты нет зимовать тут, — проворчал Святослав Всеволодович, который уже пожалел, что ввязался в эту распрю.

— Что делать будем? — сказал Ярослав Всеволодович. — Мстислава на битву вызывать? Так он не выйдет, ибо войска у него раз в пять меньше.

— На штурм идти надо! — сжав кулак, пробасил Борис Жидиславич. — По головам, по мертвым и раненым, но на штурм! Глядишь, и одолеем Мстислава.

— Стоит ли людей губить понапрасну? — заметил Ярослав Всеволодович, переглянувшись с братом. — Киев-то все равно Михаилу достался, а война эта вспыхнула из-за Киева.

— Нельзя Ростиславичей безнаказанными оставлять, — молвил Борис Жидиславич. — Мне князь Андрей повелел Мстислава в цепях к нему привезти, а Рюрика и Давыда изгнать с Русской земли.

— Тогда пусть заплатит нам князь Андрей златом-серебром за труды ратные, — вставил Олег. — Какой нам резон без выгоды воевать.

— Верно! — выкрикнул Ярополк, племянник Андрея Боголюбского. — За просто так и чирей не сядет. А мы тут жизни кладем!

— Вот возьмем Вышгород и обогатимся, — сказал Борис Жидиславич, переводя недовольный взгляд с Олега на Ярополка, — все что там — ваше!

— А кому из нас достанется Вышгород, коль мы его возьмем? — спросил Игорь.

Водворилось молчание.

Борис Жидиславич, явно не ожидавший такого вопроса, замешкался с ответом.

Андрей Боголюбский и в Вышгороде и в Белгороде собирался своих сыновей посадить, но стоит сказать об этом сейчас, кто знает, может, союзники и вовсе откажутся сражаться.

Бориса Жидиславича выручил Святослав Всеволодович, сказавший:

— Вот возьмем Вышгород, тогда и подумаем, кому его отдать. Незачем делить шкуру неубитого медведя.

По глазам черниговского князя Борис Жидиславич догадался, что тот не прочь взять Вышгород себе.

Воевода ухватился за сказанное черниговским князем как за спасительную соломинку.

— И впрямь, братья, сани впереди коня не едут. Сначала возьмем Вышгород, а судить да рядить после будем.

При этом Борис Жидиславич взглядом дал понять Святославу, что сам он не прочь уступить ему Вышгород.

Договорились князья с утра идти на приступ.

Договориться-то договорились, но никто особенно в сечу не рвался. Может, потому все последующие штурмы заканчивались неудачами…

На исходе был октябрь.

Неожиданно с запада к Вышгороду подошла рать Волынского князя Ярослава Изяславича, родного брата недавно умершего Мстислава Изяславича, столь любимого киевлянами. Князья, обступившие Вышгород, забеспокоились. Не на выручку ли к Мстиславу Ростиславичу пришел волынский князь?

Но оказалось, что Ярослав Изяславич пришел искать себе старшинства, желая сесть на киевском столе.

Борис Жидиславич и Святослав Всеволодович не захотели уступить Киев волынскому князю.

Тогда Ярослав Изяславич отправился к Рюрику в Белгород, явно собираясь воевать за Киев с Михаилом Юрьевичем. Черные клобуки тоже поднялись и ушли к Ярославу Изяславичу, желая служить ему.

Князья, стоявшие под Вышгородом, теперь больше спорили на военных советах, нежели воевали с Мстиславом Ростиславичем. Борис Жидиславич чуть ли не на коленях умолял союзников продолжить решительные штурмы, чтобы до первого снега овладеть Вышгородом. Но напрасны были его усилия. Турово-пинские князья пришли было осаждать Вышгород, но через несколько дней ушли в свои города, сославшись на бескормицу и близкие холода.

Осаждающие и впрямь последние сухари доедали, варили мерзлую репу, добытую на огородах. Коням давали прошлогоднюю солому, снятую с крестьянских изб.

Наступил ноябрь.

Зароптали ростовцы и суздальцы, требуя возвращения домой, покуда Днепр не сковало льдом. Борис Жидиславич увещевал своих ратников как мог. Убедил-таки сделать последний, решительный приступ.

Но опять заупрямились Ольговичи.

— Плохо затевать, когда нечего жевать, — напрямик заявил Борису Жидиславичу Ярослав Всеволодович.

Олег и Игорь с ним согласились.

Борис Жидиславич переговорил с глазу на глаз со Святославом Всеволодовичем. Неизвестно, чего наобещал он черниговскому князю, только Святослав согласился повести черниговцев на последний штурм Вышгорода.

— Чем же прельстил тебя, брат, этот мерин толстозадый? — вопрошал у Святослава Ярослав. — Какого елея в уши налил?

Игорь и Олег тоже с недоумением взирали на старшего двоюродного брата, который пригласил всех в свою избу и завел о том, что Вышгород нужно непременно взять сегодня или завтра.

— Борис Жидиславич согласился уступить Вышгород нам, Ольговичам, а себе взять восемьсот гривен отступного и пленного Мстислава, — признался Святослав Всеволодович. — Разве не стоит овчинка выделки, а? Ты сядешь князем в Вышгороде. — Святослав ткнул пальцем в грудь Ярославу. — Со временем и Овруч и Белгород к рукам приберем, тогда и вам столы найдутся на этой стороне Днепра, — повернулся он к Олегу и Игорю.

— Ну коли так… — промолвил Ярослав уже совсем другим голосом.

Перейти из захудалого Сновска в огромный Вышгород было для него райской мечтой.

— А как же смоляне и переяславцы? — спросил Игорь. — Они ведь надеются взять добычу в Вышгороде. И суздальцы тоже.

— А тебе что за печаль о них? — презрительно бросил Святослав. — Уйдут ни с чем смоляне и переяславцы, всего и делов. Суздальцы получат от нас восемьсот гривен серебра и угомонятся.

— Нехорошо смолян с пустыми руками отпускать, — недовольно сказал Олег, — не по-христиански это.

— Об шурине своем печешься? — прищурился Святослав Всеволодович.

— Ну дадим и смолянам откупное, — вставил Ярослав. — Главное, Вышгород у нас будет, об этом подумай, Олег.

— Вышгород еще взять надо, — проворчал Олег.

— Верно, — согласился с ним Святослав. — Ступайте, братья, к своим дружинам. Ударим дружно на Мстислава!

Никогда еще Манефа не видела Олега таким разъяренным, каким он вернулся из похода против Ростиславичей. От дружины Олеговой осталось двести человек, а было пятьсот.

На вопрос Манефы, где боярин Георгий, Олег закричал ей прямо в лицо::

— Где, где… На дне!

Манефа ничего не могла понять, а толком разузнать у рассерженного Олега не было никакой возможности. Он кричал, бранился, проклиная весь белый свет, Ростиславичей и суздальского князя.

Одно было ясно: разбили Ростиславичи союзные Андрею Боголюбскому рати под Вышгородом.

Уже вечером, немного поостынув, Олег поделился пережитым с воеводой Бренком, который оставался вместо него в Новгороде-Северском. Манефа, притаившись за дверью, жадно вслушивалась в их беседу.

— Ты спрашиваешь, как такое случилось, Бренк? Святым распятием клянусь, не знаю! Князья рати на очередной приступ собирали, как вдруг прискакали берендеи с воплями: «Галичане идут!»

Святослав, брат мой, и Борис Жидиславич, воевода суздальский, исполчили конницу, чтобы, значит, встретить галичан, ежели те близко. А сами пешие полки на штурм повели. И тут, — Олег длинно выругался, — смоляне вдруг ринулись на берег Днепра, бросая щиты и копья, начали ладьи на воду сталкивать. Вслед за ними переяславцы побежали и все наши полки расстроили. Такое началось!

Олег опять разразился крепкими ругательствами.

Выпив хмельного меду, он продолжил свой рассказ:

— Борис Жидиславич повелел загородить конницей путь бегущим пешцам, потому как и суздальцы, побросав лестницы, ударились в бегство. Да какое там! Мужичье так толпой навалилось, никакими дружинами не сдержать было. Самого Бориса Жидиславича чуть не затоптали.

— А галичане-то появились? — спросил Бренк.

— В том-то и дело, что никаких галичан я не видел, — ответил Олег и грохнул по столу кулаком. — Вместо них дружина Мстислава вышла из Вышгорода и давай сечь без милости полки наши расстроенные. Тогда уж все в бегство ударились: и конные и пешие… Возле насадов давка началась. Все так и лезли: кто по сходням, кто прямо через борт. Кто с мечом лез, а кто и с конем. Все перемешались: мужики, князья, бояре… Ни черта было не понять, где черниговцы, где суздальцы, где кто.

Олег выругался и опрокинул в рот очередной кубок.

— Как же тебе вырваться-то удалось, княже? — поинтересовался Бренк.

— А так и удалось: бросил коня, оружие, шлем, плащ и вместе с мужичьем забрался в какую-то ладью, которая едва не перевернулась на середине Днепра, перегруженная сверх всякой меры, — раздраженно ответил Олег. — Очухался только в Любече на другом берегу. Туда же и все прочие ладьи причалили. Я-то спасся, а дружина моя почти вся в полон угодила.

— Святослав-то с Ярославом спаслись? — спросил Бренк.

— Спаслись, — сказал Олег.

— А Игорь?

— Не ведаю. Игорева дружина стала берегом пробиваться вместе с дружиной Всеволода Юрьевича.

— Ну и дела, — покачал головой Бренк. — Что я Вышеславу-то скажу? А где же боярин Георгий?

— В Днепре утоп, — мрачно ответил Олег. — Два насада бортами столкнулись, от удара многие в воде оказались. На Георгии шлем был, да кольчуга, да бронь, да пояс с мечом. Его на дно и утянуло.

— Царство ему Небесное, — перекрестился Бренк.

В глубокой скорби удалилась в свои покои Манефа и долго сидела на стуле в неподвижности, глядя сухими печальными глазами на пламя свечей. Плакать Манефа не умела, но и она была не чужда душевной боли.

…Мерзлая земля звонко гудела под копытами коней. Игорь и Всеволод вели свои поредевшие дружины знакомыми дорогами обратно к Киеву. Вместе с ними шла берендейская конница.

Увидев панику и толчею на днепровском берегу возле ладей, Игорь первым предложил Всеволоду уходить из-под Вышгорода сухим путем.

— А галичане? — спросил тот. — Вдруг напоремся на них?

— Пробьемся, — ответил Игорь.

— Ну, с Богом! — согласился Всеволод.

Игорь сразу взял начальство в свои руки, выслал вперед сторожевой отряд из берендеев, по сторонам разведку из гридней разослал. Благодаря этим предосторожностям удалось разминуться с галицкими полками, затаившись в лесу. Ночевали также в лесной чаще, спали на опавшей листве, не разводя костров.

К Киеву вышли на третий день после полудня. В город решили не входить, а послать одного дружинника под видом гонца.

— Узнаешь, в. Киеве ли Михаил Юрьевич, — наказал дружиннику Игорь. — И сразу обратно.

Дружинник въехал в город через Лядские ворота, а выехал через Золотые.

— Нет в Киеве Михаила Юрьевича, — сообщил он Игорю. — Ушел Михаил в Торческ.

— Сам ушел или его изгнали? — спросил Всеволод.

— Сам ушел, — ответил воин. — Выпросил у Ростиславичей для себя Торческ, а Киев уступил Ярославу Изяславичу.

— Стало быть, признал Михаил старшинство Ярослава Изяславича, — в раздумье проговорил Игорь. — Как посмотрит на это Андрей Боголюбский? Чаю, не понравится ему это.

— Плевать на Андрея! — сердито вымолвил Всеволод. — Больше мы в его власти ходить не будем. Я отправляюсь к Михаилу в Торческ.

Берендеи изъявили желание идти со Всеволодом.

Игорь повел свою дружину к переправе через Днепр.

Оказавшись на левом берегу Днепра, он за два дня дошел до Чернигова, где застал своих двоюродных братьев, опечаленных недавним разгромом.

Святослав Всеволодович не скрывал своего восхищения смелостью Игоря.

— Он-то хоть и моложе нас с тобой, а не растерялся, сам уцелел и дружину сохранил, — говорил Святослав брату Ярославу. — Игорь с честью ушел из-под Вышгорода, а мы — с позором.

Известие о том, что Михаил оставил Киев, уступив киевский стол Ярославу Изяславичу, одновременно обрадовало и огорчило Всеволодовичей. Они были рады, что северные Мономашичи не удержали Киев, но недовольны тем, что Ростиславичи уступили старшинство Ярославу Изяславичу.

— Если уж на то пошло, то по старшинству Киев мне принадлежать должен и лишь после меня Ярославу Изяславичу — молвил Святослав Всеволодович. — Надо бы указать на это Изяславу и Ростиславичам иже с ним.

— Станут они тебя слушать, — презрительно бросил Ярослав — о чем ты молвишь, брат. Ростиславичи ныне высоко вознеслись, самому Андрею Боголюбскому не покорились. В союзе с Ярославом Изяславичем они — сила неодолимая. А нам с тобой уповать не на кого…

— На себя уповать надо, брат! — воскликнул Святослав. — Не век же на Андрея Боголюбского полагаться. Да и бит он ныне здесь и под Новгородом Великим, когда еще оклемается.

— А мы? — проворчал Ярослав. — Мы не биты, что ли? Половину войска под Вышгородом потеряли…

Продолжая путь к Путивлю, Игорь терзался думами.

Как все быстро меняется в этом мире! Еще вчера был в силе Андрей Боголюбский. Все князья на юге и на севере признавали за ним старшинство в роду Рюриковичей. А ныне южные Мономашичи, не оглядываясь на суздальского князя, сами решают, кто достоин старшинства и кому Киевом владеть. А молодым князьям, вроде него самого и Всеволода Юрьевича, видать, до седых волос под главенством старших князей ходить, дожидаясь своего права на высокий княжеский стол.

После всего пережитого тихий деревянный Путивль, укрытый снегом, показался Игорю самым прекрасным местом на свете.

Ефросинья встретила Игоря слезами радости и крепкими объятиями. По Путивлю ходили слухи, будто вся дружина Игорева и он сам полегли под Вышгородом.

— Кто бы мог подумать, что мой родной отец пошлет войско на своего зятя, — с изумлением и возмущением молвила мужу Ефросинья. — Ведь я вдовой могла стать, не разминись в лесу твоя дружина с галицкими полками.

— Отец твой не против меня рать посылал, а против суздальского князя, — успокаивал супругу Игорь. — Ему, наверно, и невдомек было, что в войске Андрея Боголюбского зять его находится.

— Никуда тебя больше не отпущу! — заявила Ефросинья.

…Не успел Игорь толком отдохнуть, как к нему в Путивль пожаловали мать с младшим братом и Вышеславом. Их бурной радости не было предела при виде Игоря, живого и невредимого.

— Олег-то в одних портках домой прибежал, без коней, без дружины. Злой как черт! — рассказывала Манефа. — Теперь деньги собирает, чтобы вызволить из полона бояр своих и младших дружинников. Даже Изольду подарками тешить перестал. Посылал просить серебра к Святославу в Чернигов, да тот сам своих дружинников выкупать у Ростиславичей собирается, так ничего и не дал Олегу.

Юный Всеволод не отставал от Игоря, уговаривая его взять к себе в дружину.

— Придет время, возьму, — отвечал брату Игорь. — Подрасти еще немного да с оружием обращаться научись как следует. Небось лишь девки красные на уме?

— Агафья у него на уме, — поведала Игорю Манефа, так чтобы никто не слышал. — Заморочила она парню голову — бегает за ней как жеребец молодой. Хоть и не заставала я их вдвоем и без одежд, как вас когда-то, но, чувствую, дошло у них и до срамного. И за что такое наказанье!

— А что Олег? Ничего не подмечает за женой? — нахмурившись, спросил Игорь.

— Олега дома-то неделями не бывает, все мотается по городам и весям, поборами всех задавил: деньги собирает! — ответила Манефа. — А когда Олег в тереме, так с ним Изольда все время, до Агафьи ему и дела нету. Даже на сына своего внимания не обращает. Хочет, недоумок, чтобы ему Изольда детей нарожала, а та что-то не стремится.

Игорь чувствовал себя виноватым в том, что случилось между Агафьей и Всеволодом, но не знал, что делать.

— Может, женить Всеволода? — неуверенно проговорил он.

— Да какой из него муж в пятнадцать-то лет, — возразила Манефа. — Я хочу Всеволода посадить князем в Трубчевске, так опять Олег тому противится. Опасается, что Всеволод в его воле ходить не будет: норов-то у него сам знаешь какой!

Да, с годами Всеволод делался все более задирист и дерзок, драться любил, почтения к старшим мало имел. В церкви мог запросто зевнуть принародно, а то и под ноги плюнуть. Зато дядька Любомир хвалил его за умение ратное. В столь младые годы Всеволод и мечом, и копьем, и топором владеет так, что зрелый муж позавидует. И на коне сидит как влитой! такой, коль соберет дружину подобных себе, и впрямь не изъявит покорности ни старшему брату, ни кому другому.

Вышеслав в беседе с Игорем завидовал Всеволоду:

— Мне отец спуску не дает, каждодневно заставляет копье кидать и на мечах рубиться, но мне до ловкости Всеволода далеко. Недавно вот с коня упал и руку себе сломал. Из-за этого Олег меня в поход не взял…

— Оно, может, и к лучшему, — сказал Игорь, — а то лежал бы ты теперь в земле сырой либо влачил рабскую долю. Олег там еле ноги унес…

Зима прошла в какой-то смутной тревоге.

Ростиславичи явно не ладили с Ярославом Изяславичем, человеком грубым и вспыльчивым. Сидя на великокняжеском столе, он желал помыкать прочими князьями, как своими слугами.

«Мой брат покойный вам спуску не давал, и я не намерен, — заявил Ярослав Изяславич Ростиславичам, — а грозить мне будете, так моя дружина не слабее вашей».

Ростиславичи знали, что это не пустая похвальба: волынские полки крепки в рати. За спиной у Ярослава Изяславича стоят поляки, его давние друзья. И Ярослав Осмомысл против него воевать не станет.

Тогда Ростиславичи вспомнили про черниговского князя, теперь его старшинство показалось им предпочтительнее. Ольговичи, коль соберутся все вместе, пожалуй, смогут одолеть Ярослава Изяславича. Поляки против Ольговичей не пойдут, ведь они с ними в давнем родстве. Так уж повелось, что великие польские князья часто берут себе жен из Чернигова и выдают дочерей своих за черниговских князей.

Ярослав Осмомысл тоже недавно породнился с Ольговичами и ссориться с ними не будет.

По старинному родовому уложению, Святослав Всеволодович ближе к киевскому столу, нежели Ярослав Изяславич. Ростиславичи, желая сблизиться со Святославом, вернули всех пленных черниговцев без выкупа. Послы Ростиславичей зачастили в Чернигов, подбивая Святослава и его братьев на войну с Ярославом Изяславичем.

Но Святослав Всеволодович был хитер. Он затеял тайные перговоры с Ярославом Изяславичем, желая договориться с ним до обоюдной выгоды за спиной у Ростиславичей. Черниговский князь предлагал Ярославу объединиться и изгнать Ростиславичей из Белгорода и Вышгорода, а города эти уступить ему. За это Святослав обещал не искать Киева под Ярославом Изяславичем.

Однако Ярослав Изяславич, не отличавшийся дальновидностью, отказал Святославу Всеволодовичу, заявив: «Тебе, брат, на этой стороне Днепра места нет. Сиди уж в своем Чернигове!»

Святослав через своего посла так ответил Ярославу: «Я не венгерец и не лях, и ты и я — одного деда внуки. И сколько тебе до него, столько и мне. Если не хочешь рядиться со мной, то воля твоя».

Это была уже почти угроза, но и она не возымела действия.

Призвав брата Ярослава с дружиной да Олега с Игорем, Святослав Всеволодович внезапно нагрянул в Киев. Все решилось без битвы, так как дружинники Ярослава Изяславича в ту пору коней купали в Почайне-реке и нападения ниоткуда не ждали. Киевляне не стали сражаться с черниговцами.

Ярослав Изяславич бежал в Луцк, бросив жену, сына и богатую казну.

Святослав Всеволодович занял киевский стол.

Его братья между тем обнажили мечи друг на друга из-за Чернигова. Олег был недоволен тем, что Святослав отдал Чернигов не ему, а Ярославу. Святослав пришел в Чернигов и кое-как примирил братьев.

Ярослав Изяславич, проведав, что Киев ненадолго остался без князя, оставил Луцк и опять въехал в Киев. В сердцах он задумал взять с киевлян то, что было отнято у него Святославом Всеволодовичем.

«Вы подвели на меня Святослава, так промышляйте, чем выкупить мою княгиню и сына!» — молвил Ярослав Изяславич киевлянам.

Киевляне не знали, что ответить на это, и Ярослав Изяславич повелел своему войску грабить весь Киев. Началось неописуемое! Волыняне обобрали не только именитых горожан и богатых чужеземцев, но даже игуменов, монахинь и кельи затворников.

При виде такого Ростиславичи опять стали сноситься с суздальским князем. Выслав богатые дары, попросили Андрея Боголюбского, чтобы он помог их брату Роману овладеть Киевом.

У князя Андрея сердце лежало к Роману Ростиславичу, поэтому он велел своим младшим братьям Михаилу и Всеволоду, сидевшим в Торческе, всеми силами стоять за старшего из Ростиславичей. В ожидании ответа от Михаила и Всеволода Андрей Боголюбский готовил войско для похода в Южную Русь. Но вестей от братьев Андрей так и не дождался. Он был злодейски убит в Боголюбове своими ближними боярами…

Тогда Ростиславичи решили поддерживать того князя, который ныне владеет Киевом, а именно Ярослава Изяславича. Вместе с волынянами Ростиславичи напали на владения черниговского князя и взяли два городка, Лутаву и Моравск. Да еще подбили Олега подняться с ратью на Святослава Всеволодовича, обещая ему сесть в Чернигове.

Однако Святослав Всеволодович сумел и от волынян с Ростиславичами отбиться, и Олега к покорности привести. Вернув Ярославу Изяславичу плененных дружинников и жену с сыном, Святослав замирился с ним.

Ярослав Изяславич ушел к себе в Луцк.

Ростиславичи послали за ним, прося опять ехать в Киев, но Ярослав Изяславич отказался.

И тогда Роман Ростиславич занял киевский стол.

В то же лето половцы напали на Русь и пожгли шесть городков берендеевых.

Ростиславичи вышли против поганых, но были разбиты по вине Давыда, который затеял ссору с братьями и помешал успеху дела. Бедой Ростиславичей не преминул воспользоваться черниговский князь.

Святослав послал сказать Роману: «Брат! Я не ищу под тобой ничего, но у нас такой ряд: если князь провинится, то платит волостью, а боярин — головою. Давыд виноват, отними у него волость».

Роман не послушался, тогда Святослав с братьями Олегом и Ярославом перешел Днепр и стал с полками у Витичева, куда к нему съезжались черные клобуки с выражением покорности. Митрополит умолял Романа не доводить дело до кровопролития, когда поганые так и рыщут близ рубежей русских, и уступить киевский стол Святославу Всеволодовичу.

Роман ушел в Смоленск.

Святослав сел в Киеве.

Чернигов перешел к Олегу Святославичу. Новгород-Северский достался Ярославу Всеволодовичу.

Случилось это в 1175 году от Рождества Христова.

Едва Олег вокняжился в Чернигове, как случилось непредвиденное: от него сбежала Изольда вместе с Вышеславом.

Игорю об этом поведал Бренк, приехав в Путивль.

— Накричал на меня брат твой, чуть плетью не отхлестал, — жаловался воевода. — Княгиня хотела было вступиться за меня, так Олег и на нее накричал. Велел достать беглецов хоть из-под земли.

— Кому велел? — спросил Игорь.

— Мне, — вздохнул Бренк. — Вот я первым делом в Путивль и пожаловал. Думал, друга своего закадычного Вышеслав не минует. Коль сразу не объявился, так, может, со временем весточку тебе подаст, княже. Вот тогда и…

Игорь с любопытством взглянул на воеводу:

— И что? Договаривай, Бренк.

— А чего договаривать, коль и так все ясно, — нахмурился тот. — Схватить надо стервеца и потаскуху Изольду иже с ним. Что за позор на мои седые волосы: сын с потаскухой связался, отняв ее у князя своего. Стыдобища! Вот чему Вышеслава книги-то научили. Вот чему!

— Зря ты так, Бренк, — промолвил Игорь. — Ты же знаешь, что Изольда не по своей воле делила ложе с Олегом. Вышеслав, можно сказать, из неволи ее вызволил.

— Спаситель нашелся, мать твою разэдак! — выругался Бренк. Мне-то как теперь людям в глаза смотреть и Олегу тоже? Ну переспал бы с этой фряженкой Вышеслав, еще куда ни шло, зачем ее у князя-то похищать? Какая Вышеславу с этого корысть?

— Может, Вышеслав любит Изольду, как Тристан, — сказал Игорь. — При чем здесь корысть? Истинная любовь бескорыстна.

— Какой еще Тристан? — насторожился воевода. — Небось это он помог Вышеславу похитить Изольду! Откель этот Тристан взялся?

— Тристан — это легендарный рыцарь из страны франков, — пояснил Игорь, пряча улыбку. — О Тристане написан целый эпос, где изображены его ратные подвиги и любовь к красавице Изольде. У меня есть эта книга.

— Что же, сын мой себя Тристаном возомнил, так, что ли? — проворчал Бренк. — Ну я ему задам, попадись он мне в руки!

Игорь пытался хоть как-то оправдывать Вышеслава, но Бренк и слышать ничего не хотел. На одном стоял воевода: не пара Вышеславу торгашеская дочка, будь она хоть какая раскрасавица!

В комнату, где сидел Игорь со своим гостем, вошла Ефросинья с младенцем на руках. Недавно она разродилась вторым сыном, которого Игорь назвал в честь своего знаменитого деда Олегом.

Бренк почтительно поприветствовал молодую княгиню и справился об ее здоровье.

— Первенец у вас был голосистый, а этот молчун, — с улыбкой заметил он, кивнув на младенца.

— Это от обиды на мать дуется, — пошутил Игорь. — Ефросинья дочь хотела, а не вышло.

— Просто Олег зимой родился, а зимние дети все такие, — высказала свое мнение Ефросинья.

Видя, что мужчины в ее присутствии томятся в неловком молчании, княгиня покинула светлицу, сказав мужу:

— Приглашай к столу гостя.

Сидя за столом в трапезной, Бренк продолжал твердить Игорю о наболевшем:

— Славных сыновей родила тебе Ефросинья, княже. Вот и я хочу, чтобы мой Вышеслав таких же детей имел, но не от бывшей наложницы, а от женщины именитого сословия. Погнался за красой, дурень, а о чести боярской забыл!

Игорь пообещал Бренку известить его, если вдруг Вышеслав в Путивле объявится.

— Рук Вышеславу вязать не стану, — сказал Игорь, — уж извини, боярин. А известить извещу.

На том и расстались Игорь с Бренком…

Прошло немного времени, как из Чернигова примчался гонец: Олег звал Игоря к себе.

«Неужто схватили Олеговы люди Вышеслава?» — встревожился Игорь, спешно собираясь в путь.

Оказалось, что Олег остался недоволен тем ответом, какой дал Игорь Бренку.

— Стало быть, мыслями ты за Вышеслава и против меня, — ругал брата Олег. — А может, ты знал, что он замышляет, но не упредил меня, радея за дружка своего?

— Кабы я ведал об этом, то постарался бы отговорить Вышеслава от столь необдуманного шага, — честно признался Игорь. — Мне его теперь не хватает.

— А мне не хватает Изольды! — сердито воскликнул Олег. — Ты жил с Вышеславом душа в душу и должен знать, где он может укрываться. Найди мне его, Игорь!

— Не опущусь я до такого, чтоб рыскать по городам и весям, как соглядатай, — отказался Игорь. — Забудь о наложнице, брат. У тебя ведь жена есть.

— Отказываешься, значит, — процедил сквозь зубы Олег. — Твоя воля, брат. Но не обессудь, коль я сам отыщу Вышеслава. Изольду я прощу, что с нее, глупой, взять, а с дужка твоего голову сниму.

Игорь ненадолго задержался в Чернигове, чтобы повидаться с матерью, и поскакал обратно в Путивль.

После его отъезда Олег подступил к своей мачехе:

— Я немало добра тебе сделал, матушка. Вот и ты отплати мне тем же.

— О чем это ты? — с удивлением взглянула на Олега Манефа.

— Ты хотела, чтобы Игорь сел князем в Путивле, я сделал его князем, — принялся перечислять Олег. — Ты желала, чтобы Всеволод княжил в Трубчевске, и я дал ему Трубчевск. Тебе хотелось в Чернигов вернуться, и я взял тебя с собой, покидая Новгород-Северский.

— Чего же ты хочешь? — напрямик спросила Манефа.

— Игорь доверяет тебе и даже советуется с тобой, — осторожно начал Олег, — от тебя у него нет никаких тайн. Ты могла бы поехать к Игорю в Путивль и выведать обиняками про…

— Про Изольду и Вышеслава? — усмехнулась Манефа.

— Да, — кивнул Олег, напряженно глядя ей в глаза.

— Хорошо, — княгиня пожала плечами, — я сделаю так, как ты просишь. Только не думай, что Игорь глупее тебя. Мой приезд обязательно его насторожит.

— А ты отправляйся не сегодня иль завтра, а дней через десять, — сказал Олег. — Может, к тому времени Игорь что-нибудь разузнает о Вышеславе либо тот сам заявится к нему.

— Пусть будет по-твоему, сын мой, — покорно произнесла Манефа.

Княгиню порядком утомляли и раздражали каждодневные злобствования Олега, который постоянно ругал своих дружинников, рыскавших в поисках беглецов, да только все без толку.

Не нашел Вышеслава и Бренк, ездивший ради этого в Киев.

…По прошествии десяти дней Манефа поехала в Путивль.

Агафья, полагавшая, что теперь, когда нет Изольды, супруг опять станет уделять ей внимание, была поражена тем, что Олег пожелал и ее использовать в поисках Вышеслава. Но какую роль он ей уготовил!

— Отправляйся в Трубчевск ко Всеволоду, — заявил Олег жене.

— Зачем это? — забеспокоилась Агафья.

— Затем, что видел я, какими глазами он на тебя поглядывает, наведываясь ко мне в гости, — ответил Олег. — По всему видать, присох к тебе младень. Да ты не красней, голуба моя! Это хорошо, что твоя краса Всеволоду кровь будоражит. Повелеваю тебе согрешить с ним в постели.

— Да в уме ли ты, милый?! — изумилась Агафья. — Не стану я делать этого!

— Станешь! — жестко произнес Олег. — Иначе посажу тебя в погреб к крысам. Олег усмехнулся, видя, как передернуло Агафью при одном упоминании о хвостатых тварях, коих она до смерти боялась.

— Скажешь Всеволоду, что якобы едешь в Корачев к знахарке лечить свои женские хвори, это ведь по пути в Трубчевск, — заговорил Олег голосом, не допускающим возражений. — Задержишься на несколько дней у Всеволода в гостях. Думаю, он будет рад.

— Чего ты добиваешься, Олег? — спросила Агафья, испытующе взирая на мужа.

— Соблазняя Всеволода, постарайся выведать у него про Вышеслава с Изольдой. Может, Всеволод что-то знает о них, но не говорит из-за своей приязни к Вышеславу. Может, что-либо слыхал от Игоря, ведь с ним он общается ближе, чем со мной. Уразумела?

— Уразумела, — холодно вымолвила Агафья: ее переполняло презрение.

На другой день Агафья уехала в Трубчевск…

В конце лета в Чернигов из Киева прибыли посланцы Святослава Всеволодовича с наказом слать войско к Переяславлю, в окрестностях которого появилась большая орда половцев. Беспокоился Святослав за юного переяславского князя Владимира Глебовича и просил Олега идти к нему на помощь. Сам Святослав в это время воевал с турово-пинскими князьями, вздумавшими идти под руку полоцкого князя, и помочь Владимиру Глебовичу ничем не мог.

Олег, который всю дружину разослал на поиски Вышеслава и Изольды, в поход не пошел, но приказал Игорю и Всеволоду вести полки к Переяславлю. Олег хотел и Ярослава Всеволодовича отправить вместе с Игорем и Всеволодом, но тот уже увел дружину к Курску, стеречь от поганых свои рубежи.

Игорь и Всеволод без промедления устремились к Переяславлю. В их объединенной дружине было семьсот всадников. Но они опоздали: половцы, простояв три дня под Переяславлем, ушли к городу Баруч. Переяславские воеводы, видя многочисленность половецкой орды, не решились дать битву в открытом поле, хотя князь Владимир рвался в сражение.

Игорь и Всеволод двинулись по следу степняков. Еще издали они заметили в небе черный дым — это горел Баруч.

Среди обуглившихся развалин бревенчатых стен и домов лежали тела мертвых русичей в белых портах и рубахах. Степняки сняли с убитых кольчуги, шлемы и сапоги. Примятая трава указывала, в каком направлении ушла степная конница.

— К городку Серебряному направились ханы, — переговаривались между собой немногочисленные переяславские дружинники, сопровождавшие северских князей. — Переяславль взять не смогли, так решили все вокруг пожечь, злыдни!

— А какие ханы, известно? — поинтересовался Игорь.

— Двое их, старый и молодой, — отвечали переяславцы. — Старого зовут Кобяк, его орда кочует у самого Лукоморья. Из всех ханов это самый могучий. Молодого — Кончак, сын Отрока. Этот из донских половцев, кои часто порубежье наше грабят.

— Чего же мы медлим?! — воскликнул Всеволод. — Догоним нехристей и в куски порубим!

Но переяславцы отказались напрочь:

— Мало нас для такого дела. И ваша дружина, други, невелика по сравнению с половецкой ратью.

— У одного Кобяка больше восьми тыщ конницы!

— И у Кончала тыщ пять, не меньше.

Остались переяславцы у сожженного Баруча, чтобы предать земле тела павших христиан.

Игорь и Всеволод повели дружину к городку Серебряному, стоявшему на реке Супой. Туда прибыли под вечер.

Городок был сожжен дотла.

Вольный степной ветер далеко разносил запах гари и мелкие частицы пепла. Убитых русичей здесь было не меньше, чем в Баруче. Однако ни там, ни тут не было мертвых женщин и детей.

— Значит, полон гонят поганые, — угрюмо промолвил Игорь.

— Переяславцы говорили, что разорили все села за рекой Альтой, — вставил Всеволод. — Да еще эти два города… Чаю, немалый полон ведут за собой ханы.

Утром дозорные сообщили князьям, что половецкая орда разделилась: один из ханов двинулся к городу Голотическу, другой направился к пограничному городу Коснятину.

Игорь заметил, как загорелись глаза у Всеволода.

— Сам Господь внушил ханам мысль разойтись в разные стороны, — сказал Всеволод. — Коль навалимся дружно на одного из них, то другой уже не успеет на помощь.

— Мало у нас дружины, — с сомнением промолвил Игорь. — Даже на Кончака мало.

— Что же, так и уйдем бесславно? — уныло протянул Всеволод.

Игорь и сам горел желанием попытать счастья в сече с половцами, доселе не встававшими у него на пути. Когда еще представится такая возможность?

— Ладно. — Игорь решительно сдвинул брови. — По коням!

Пустив впереди дозорных, братья устремились к Коснятину. От Коснятина было ближе до черниговских владений.

«Ежели не повезет в битве, будем пробиваться к Сейму», — подумал Игорь.

Приближаясь к пограничной реке Суле, на которой стоял Коснятин, Игорь усилил дозоры, рассчитывая только на внезапность нападения.

Наконец вышли к Коснятину.

Дозорные сообщили, что половцы готовятся к штурму и отпустили своих коней пастись в степь.

— Стало быть, не ждут нападения, — потирая руки, усмехнулся Всеволод. — Вот только кто там — Кончак иль Кобяк?

— Теперь уже не важно, — промолвил Игорь, надевая шлем с золотой насечкой. — Ударим порознь: ты — по стану, я — на поганых, что собрались близ городского вала. Когда освободишь пленных русичей, без промедления двигай ко мне. А там — как Бог даст!

— Держись, брат, я подоспею вовремя, — заверил Игоря Всеволод, на удивление спокойный.

— Главное, не дать поганым на лошадей сесть, — заметил Игорь.

— Да одолеем мы их: хоть пеших, хоть конных! — самоуверенно бросил Всеволод, натягивая кольчужные перчатки.

Через тростниковые заросли пересохшего болота русичи в молчании двинулись туда, где дымили костры половецкого стана. Изредка всхрапывала лошадь либо бряцала рукоять меча о край щита. Шуршал тростник, раздвигаемый конной колонной. Дружинники ехали, соблюдая большие интервалы, с опущенными на плечо копьями. Княжеские стяги тоже были опущены.

Находившийся впереди Игорь, борясь с волнением, негромко повторял слова из известной припевки:

— «Эх, Коснятин-городок…»

— «Он ни близок, ни далек», — весело продолжил Всеволод и взмахом руки велел поднять знамена и копья.

Вылетев из-за косогора, русская конница распугала половецкие табуны и, разделившись на скаку на два ряда, помчалась на врага.

Дружинники Всеволода рассеяли нестройную конную сотню половцев, охранявшую табуны, и ворвались в стан, пестреющий разноцветными шатрами с закругленным верхом. В самом центре стана в ограждении из составленных в круг повозок находились русские пленники — в основном женщины и дети. Охранявшая их стража была более многочисленна, но и она не устояла перед натиском трубчевской дружины. Половцы метались между шатрами, ища спасения, но всюду натыкались на мечи и копья русичей. Всеволод приказал степняков в плен не брать.

Тем временем Игорева дружина, разделившись на сотни, врезалась в пешие половецкие толпы, скопившиеся у крутых валов Коснятина. Валы эти охватывали городок в виде полукруга, защищая его с трех сторон. С четвертой стороны была река Сула. Там стена проходила прямо вдоль обрывистого речного берега.

Именно потому, что городской вал представлял собой большой полукруг, половцы, устремившиеся на штурм с трех сторон сразу, сначала не поняли, что произошло. Множество степняков продолжало карабкаться на вал, не ведая, что за его изгибом их соплеменники отбиваются от невесть откуда взявшейся колонны русичей. И только с высоты вала, а также с приставленных к стене Коснятина лестниц половцы вдруг заметили переполох в своём стане. Заметили они шлемы и щиты русских конников, которые, двигаясь вдоль вала, безжалостно орудовали длинными прямыми мечами.

Скатываясь вниз с валов, степняки всей массой устремились на Игореву дружину, стараясь прижать русичей к валу, лишить их подвижности. Им, может, и удалось бы это, если бы не жители Коснятина, которые с дубьем и топорами выбежали из ворот города и ударили половцам в спину. Завязалась упорная битва.

На Игоря степняки так и бросались со всех сторон, стараясь обезоружить и стащить с коня: князь — завидный пленник.

Оглохнув от звона мечей и гортанных воплей нападающих половцев, Игорь видел вокруг себя лишь сверкающие кривые сабли, скуластые лица, вражеские круглые щиты. Конь под ним храпел и дыбился. Рука Игоря ныла от усталости, но он продолжал сечь мечом направо и налево.

Но поганых все так же много. А силы тают. Гибнут один за другим Игоревы гридни, изнемогая в неравной сече…

Вдруг со стороны половецкого стана будто вихрь накатился. Это налетела Всеволодова дружина. В битве сразу наступил перелом. Трубчевцы, которым их молодой князь показывал образчики храбрости и неудержимости, врубались в гущу степняков с такой неистовой яростью, что это лишило врагов мужества. Сбивая друг друга с ног и бросая оружие, половцы стали разбегаться кто куда. Русичи гнали и рубили их без пощады, устилая телами неприятелей широкую степь.

Половцы бежали к реке, бросались в нее, плыли к другому берегу, мешая друг другу.

Русичи стреляли по плывущим из луков.

Часть половцев, рассеявшись по степи, ловила своих лошадей. Бросая раненых и убитых, степняки уносились вдаль. Русичи на своих уставших конях уже не могли их догнать.

Игорь снял с головы шлем и, утирая пот со лба, оглядел поле битвы: победа была полная.

На всем пространстве между рекой и половецким станом лежали сотни поверженных степняков, особенно много их было у валов Коснятина.

«Эх, Коснятин-городок!» — радостно подумал Игорь, переполненный торжеством победителя.

От пленных половцев стало известно, что во главе орды, осадившей Коснятин, стоял хан Кончак. Самому хану удалось спастись, но многие его беи были перебиты. Пленные показали Игорю их тела. Оказалось, что одного из беев зарубил сам Игорь. Двоих уложил Всеволод.

Всеволод, вернувшийся из погони за убегающими врагами, предложил Игорю осмотреть половецкий стан. При этом у него был такой загадочный вид, словно он чего-то не договаривал.

— Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — сказал Всеволод и хитро подмигнул брату.

— О чем ты? — не понял Игорь.

— Не о чем, а о ком, — многозначительно поправил Всеволод.

В лагере половцев хозяйничали дружинники, тащили из шатров все, что попадалось под руку. Воины запрягали в половецкие повозки пойманных в степи лошадей, собираясь везти на них наиболее ослабевших пленников и маленьких детей.

Игорь и Всеволод спешились у ханского шатра.

— Идем, — бросил Игорю Всеволод и скрылся в шатре.

Игорь последовал за братом.

В полумраке просторного войлочного жилища Игорь не сразу узнал человека, который сидел у потухшего очага. Судя по одежде, это был русич. Но когда тот вскочил на ноги и шагнул к Игорю, враз стали понятны таинственные намеки Всеволода: перед Игорем стоял Вышеслав.

— Вышеслав?! Друг мой! — Игорь стиснул Вышеслава в объятиях. — Как ты здесь оказался?

— Мы с Изольдой пробирались из Киева в Переяславль, — тихо ответил Вышеслав, — но у реки Альты нас полонили поганые вместе с купеческим караваном.

— А где Изольда? — спросил Игорь и в следующий миг увидел ее, вышедшую из-за широкой спины Всеволода.

— Второй раз ты меня из беды вызволяешь, друже, — растроганно промолвил Вышеслав. — Изольда, поблагодари Игоря за наше спасение.

Молодая женщина приблизилась к Игорю и с поклоном произнесла слова благодарности.

Как выяснилось, Всеволод не зря укрыл Вышеслава с Изольдой в ханском шатре, который со всем содержимым по неписаному закону войны считался княжеской добычей.

— Не хочу, чтоб наши дружинники их опознали, — сказал он Игорю. — Ежели ненароком кто-нибудь из них проболтается и дойдет это до Олега, сам знаешь, что будет.

Игорь понимающе кивнул.

В беседе с Вышеславом Игорь попытался убедить его вернуть Изольду Олегу, дабы избежать смертельной опасности.

— Олег головы твоей ищет, — предупредил друга Игорь.

Но Вышеслав отказался последовать совету Игоря, признавшись, что любит Изольду. А она любит его.

— Не можем мы жить друг без друга!

Невеселый то был разговор.

Нелегко было Вышеславу расставаться с Игорем, — кто ведает, на какой срок! — а Игорю и того труднее. И хотел бы Игорь возненавидеть Изольду за то, что она отнимает у него лучшего друга, да не мог, видя, какой нежностью светятся глаза фряженки, когда она глядит на Вышеслава.

Сидели, рядили, что делать и как быть.

Наконец Игорь предложил Вышеславу поискать спасения в Залесской Руси.

— В Днепровской Руси соглядатаи Олега рано или поздно вас сыщут, — сказал он. — Во Владимире-Залесском ныне княжит Михаил Юрьевич, брат покойного Андрея Боголюбского. А в Переяславле-Залесском княжит другой Андреев брат — Всеволод Юрьевич. Так ты поезжай ко Всеволоду. Передашь ему грамотку от меня, и он приютит вас с Изольдой.

— Где же ты дружбу свел со Всеволодом Юрьевичем? — удивился Вышеслав.

— Под Вышгородом, — ответил Игорь. — Мы с ним вместе к Киеву пробивались. Ему доверять можно.

Курган возвышался над рекой Тор и был виден издалека.

На вершине кургана стояло каменное изваяние, раскрашенное яркими красками.

В прямостоящей статуе с первого взгляда угадывались мужские черты. Это был воин с низкими покатыми плечами и большой головой в плоском шлеме. Резец ваятеля явственно обозначил бляхи панциря на груди истукана и кольчужную, сетку, ниспадавшую со шлема на плечи. В руках статуи, соединенных на уровне живота, находилась большая чаша, внешне напоминавшая ступу. Каменное лицо с низкими бровями и коротким прямым носом выглядело довольно мрачно. Его красили лишь пышные усы с загнутыми кверху кончиками.

В нескольких шагах от статуи в густом разнотравье виднелись остатки каменных стен, потемневшие от времени. Да и на самом изваяния дожди смыли местами краску, являя взору желтовато-серую поверхность туфа.

Кончак, медленно взбиравшийся наверх по крутому склону кургана, оглянулся на своих конных телохранителей, оставшихся внизу. Не мало ли он взял с собой людей? До становища далеко, а его недруги осмелели, узнав о поражении Кончакова войска. Но, с другой стороны, не сотню же воинов с собой брать, отправляясь пообщаться с духами предков. Приближенные Кончака, его сыновья и жены могут подумать, будто их повелитель объят страхом.

Поэтому хан взял с собой всего десяток чауширов, зато самых лучших. Лучших из оставшихся у него после злополучной битвы с русичами под Коснятином.

Честолюбие Кончака было уязвлено, горечь переполняла сердце. Немало преданных беев потерял он в сражении. Хан знал, сколь мало порой стоит даже ханская жизнь, и потому неизмеримо высоко ценил верность окружающих его людей.

Одолев наконец крутой склон, Кончак распрямил широкие плечи и поднял глаза на каменного истукана, устремившего свой равнодушный взор куда-то за реку, вдаль. Статуя являла собой деда Кончака, хана Шарукана. А курган был его могилой.

Ступая мягкими, без каблуков сапогами по обломкам жертвенных стрел, Кончак приблизился к статуе и, опустившись на колени, коснулся лбом колючей сухой травы.

«Клянусь небом и солнцем, землей и водой, я пришел к тебе с чистыми помыслами и по доброй воле, — мысленно промолвил хан, не разгибая спины. — К тебе, заступнику моего рода, я обращаюсь…»

Кончак просил духа-предка подсказать ему в сновидении либо знамением, как сломить враждебность родов Токсобичей и Улашевичей: изгнать их с насиженных мест иль найти возможность как-то примириться с ними.

Во времена Шарукана род Ясеня владел всеми землями по берегам Тора и Северского Донца. Это был могучий многочисленный род, гордый своими победами над торками и печенегами. Соседние колена половцев предпочитали дружить с родом Ясена и охотно отдавали своих дочерей в жены бекам и беям из этого славного рода. Военная удача привлекала к сынам Ясеня немало удальцов из ближних и дальних половецких кочевий. Особенно много стекалось их в отряды Шарукана и его брата Сугра во время набегов на Русь.

Русские города всегда славились богатством. Там живут ремесленники, изготовляющие красивые и полезные вещи. В городах останавливаются чужеземные торговцы с товарами. В боярских и княжеских хоромах можно доверху набить переметные сумы златом-серебром, обогатиться связками ценных мехов. А сколь красивы белокожие жены и дочери русичей! На рабских рынках в Суроже и Тмутаракани это самый дорогостоящий товар.

Потому-то ханы из рода Ясеня охотнее всего ходили в набеги на русские земли, нежели на мордву, алан и волжских булгар. К тому же владения русичей были ближе.

Русские князья, постоянно занятые распрями друг с другом, либо откупались от степных воинов, идущих в набег, либо давали возможность им пограбить земли соседа.

Но нашелся среди русских князей один, сумевший убедить своих собратьев забыть на время междоусобицы и обратить мечи в сторону Степи. Не отражать набеги ханов, но самим идти в их владения. Звали этого князя Владимир Мономах.

До сих пор матери в половецких селениях пугают маленьких детей этим именем.

Владимир Мономах и собранные им князья из конца в конец прошли половецкие степи, намеренно действуя в зимнее время года, когда степные кони слабеют от бескормицы. Русские дружины настигали степняков на зимних стоянках, истребляли мужчин, а женщин и детей угоняли в рабство. Захватывали русичи и половецкий скот.

В тяжелейших зимних битвах пало много ханов, беков и беев. В иных родах не осталось вовсе взрослых мужчин, в иных погибла вся знать. Тяжело пострадал тогда и род Ясеня. В плен к русичам попал Сугр и два его сына. Пал в битве другой брат Шарукана, Тугай. Сам Шарукан умер от раны в дальнем кочевье на самой окраине степей.

Старший сын Шарукана, Сырчан, увел остатки своего рода за реку Кубань, к предгорьям Кавказа.

Другой сын Шарукана, Атрак, взяв с собой часть людей, нашел прибежище у грузинского царя Давида. Перед этим Атрак с отрядом батыров пробрался на реку Тор и захоронил там прах своего отца.

Когда умер воинственный князь Владимир Мономах, возрадовались все роды и колена половцев от Кубани до Буга. Многие из них устремились обратно на отчие земли, покинутые из-за угрозы со стороны Руси.

Однако радость оказалась преждевременной. Сын Владимира Мономаха, Мстислав Великий, вознамерившись превзойти славой отца, продолжил победоносные походы в Степь. Дружины Мстислава и его союзников доходили до Дона и Лукоморья. Немало половцев было истреблено либо взято в полон.

Ханы опять бежали: кто в Тавриду, кто за Волгу, кто к Кавказским горам… Пали в битвах великие ханы Боняк, Тугоркан и Аепа. Некому было объединить половцев против Руси.

Пришло время, и умер грозный князь Мстислав Владимирович.

С его смертью в степях наступило затишье. Русские князья опять увязли в распрях. Никто не помышлял о походах на половцев.

Шли годы…

Половецкие кочевья постепенно возвращались на прежние места зимних стоянок, к давно покинутым летним выпасам и водопоям.

Вернулся на берега реки Тор и род Ясеня, возглавляемый ханом Сырчаном, постаревшим на чужбине.

Но оказалось, что на пастбищах в междуречье Донца и Тора уже хозяйничают другие половецкие роды — Улашевичей, Токсобичей, Отперлюевичей, — прибывшие сюда раньше. Хану Сырчану пришлось оружием утверждать право своего рода на отчие владения. Однако роду Ясеня удалось лишь потеснить чужаков, но не избавиться от их близкого соседства и назойливых притязаний на утраченные земли.

Тогда Сырчан вспомнил про брата Атрака и послал к нему гонца, зовя вернуться на родину. Отправил Сырчан в Грузию и своего певца Ореви, повелев ему спеть Атраку песни половецкие, дабы пробудить в его сердце тоску по родным кочевьям.

Все сделал Ореви, как приказывал ему Сырчан. Да только не дрогнул Атрак от призывных песен Ореви, не согласился променять дворец на кочевую кибитку. Тогда достал Ореви пучок степной травы евшан, подал хану. Понюхал Атрак степную траву, и великая тоска по прежней вольной жизни всколыхнула ему душу. И ушел он от безбедной жизни и почестей в край, полный опасностей, где родился и вырос.

Уходя, Атрак сказал грузинскому царю: «Лучше лечь костьми на своей земле, нежели принимать почести на чужой».

Вместе с Атраком ушли почти все его люди.

Случилось это в 1132 году.

Спустя несколько лет в одном из кочевий рода Ясеня родился мальчик, будущий хан. Атрак дал сыну имя Кончак.

Каждый год в начале осени донские колена половцев собираются в одном месте, чтобы избрать из своей среды великого хана, которому вручалась, по сути, неограниченная власть. Обычно великого хана выбирали на много лет, и ежегодные съезды родов и куреней лишь продлевали его полномочия. Так же поступали и приднепровские половцы, и поволжские, и лукоморские…

Всюду заправляли ханы самых влиятельных родов, при которых находились советы старейшин из беков и беев. Эти советы старейшин были органами чисто совещательными. Но раз в году в начале осени старейшины родов могли не только оспаривать решения великих ханов, но даже смещать их.

Это и грозило хану Кончаку, вот уже несколько лет стоявшему во главе донских половцев.

Роды Отперлюбевичей, Улашевичей и Токсобичей давно тяготятся главенством рода Ясеня. Теперь, когда ушли в страну предков ханы Сырчан и Атрак, знатнейшие мужи этих родов непременно попытаются отнять верховную власть у Кончака, который стал великим ханом, опираясь на своих многочисленных родственников и войско. Но после поражения под Коснятином войско у Кончака уже не столь сильно.

Об этом же намекнул Кончаку его брат Елтук, когда тот вернулся в становище с могильников предков.

— Ханы Елдечук и Тулунбай не зря одним станом стоят за рекой, — молвил Елтук. — Вместе они — сила. А у нас, брат, прежней силы уже нет. И хан Копти против нас. И Тайдула. И Чилбук… Да и Гза тоже.

— С Гзой и Чилбуком я договорюсь, — ответил на это Кончак, снимая с себя пояс с саблей. — Все прочие ханы всегда нож за пазухой держали против меня. Так что ты не удивил меня, брат.

— Что сказали предки? — поинтересовался Елтук.

— Молчат, — хмуро сказал Кончак.

Вошел раб и сообщил, что Кончака зовет к себе его старшая жена Хозалчин.

Юрты ханских жен стояли полукругом за шатром Кончака.

В передней, самой роскошной, юрте жила старшая ханша. Хозалчин была когда-то любимой женой Атрака, и Кончак взял ее в жены по степному обычаю, дабы унаследовать старшинство в роде Ясеня. Родная мать Кончака умерла, когда ему исполнилось восемь лет.

В молодости Хозалчин была изумительно красива, но теперь, когда ей было уже за сорок, от былой привлекательности почти ничего не осталось. Она располнела и стала как будто меньше ростом. Лицо с двойным подбородком стало круглым и одутловатым, из-за чего раскосые глаза Хозалчин казались еще уже. Впрочем, в уме этой женщине отказать было нельзя, и Кончак частенько прислушивался к советам своей старшей жены и бывшей мачехи.

В юрте Хозалчин курились благовония в небольшой жаровне. От этого царящий в ней полумрак обретал некую таинственность. У Хозалчин с возрастом стали болеть глаза, поэтому она не выносила яркий свет.

— Что тебе поведали духи предков, мой хан? — такими словами встретила Хозалчин Кончака.

— Ничего определенного, — ответил Кончак и вздохнул, опускаясь на мягкие подушки. — Я хочу еще поговорить с сихирче.

— С Есычаном?

— С ним.

— Пустая трата времени, мой повелитель.

— Твое пренебрежение к духам предков уже вышло тебе боком, — упрекнул жену Кончак. — Духи наслали на тебя мучительную одышку и болезнь глаз. Но тебе, как видно, неймется!

— Мертвые не могут помогать живым, — раздраженно бросила Хозалчин, — живым могут помочь только живые. Нужно слать гонцов к Кобяку, мой хан.

Кончак вздрогнул.

— Ты хочешь стравить лукоморских половцев с донскими?

— Я хочу, чтобы Кобяк помог тебе остаться великим ханом, — пояснила Хозалчин.

Кончак задумался.

Конечно, Кобяк ему друг и не откажет в помощи, но все это чревато кровавыми столкновениям с Улашевичами и Токсобичами. И потом, успеет ли Кобяк прийти вовремя с приморских равнин сюда, на берега Тора? У лукоморских половцев тоже должен состояться съезд родов.

— Гонцов нужно слать немедленно, — сказала Хозалчин, словно читая мысли супруга.

— Кого же послать?

— Пошли моего сына — Иштуган сделает все как надо. К тому же Кобяк его любит.

— Хорошо, будь по-твоему, — после долгой паузы произнес Кончак. — Хотел я избежать крови, да, видно, не суждено.

А про себя подумал: «Верно сказано: умная женщина тебя возвысит, глупая — погубит».

Кончак отправил Иштугана в путь темной ночью, дав ему в провожатые шестерых верных батыров.

В ту ночь хану не спалось.

Он выходил из теплой юрты на сырой промозглый ветер, прислушивался к шорохам и звукам. Удалось ли Иштугану незаметно миновать дозоры Улашевичей и Отперлюевичей, которые так и рыщут вокруг подобно волкам? Кончак возвращался в юрту, но сна не было. Хозалчин права, думал хан, без поддержки Кобяка ему не усидеть на ханской кошме.

Любимая наложница Кончака красавица Агунда напрасно льнула к нему роскошным нагим телом, хану было не до нее.

На рассвете дозорные из рода Ясеня сообщили Кончаку, что ночью было тихо за рекой.

Кончак облегченно перевел дух. Значит, Иштуган сумел проскочить мимо становищ Токсобичей, Улашевичей и других родов, обступивших его кочевье со всех сторон.

До того торжественного момента, когда в одном шатре, разбитом посреди голого поля, должны были сойтись ханы, беки и беи донского крыла половцев, оставалось еще несколько дней. Кончак употребил это время для того, чтобы прощупать настроение своих возможных союзников.

Сначала он встретился с ханом орды Бурновнчей — Гзой.

Гза был воином до мозга костей, все его тело было покрыто шрамами от ран, полученных в сражениях. Своих сыновей Гэа назвал именами наиболее доблестных врагов, с которыми встречался в битвах. Гза был старше Кончака на три года и пользовался неоспоримым авторитетом у ханов. Одни его уважали за смелость и военную смекалку, другие боялись, зная, что в гневе Гза сразу хватается за саблю, которой владеет как никто. Гза уже был одно время великим ханом. Его сместили только потому, что он одинаково беспощадно наказывал за трусость и неповиновение как простых воинов, так и знатных степняков.

С Кончаком Гза всегда держался настороженно, но явной вражды никогда не выказывал.

— Ты слышал, что Елдечук, Тулунбай и Копти вознамерились сбросить меня с белой кошмы? — заговорил Кончак, протягивая гостю пиалу с кумысом. — Им кажется, что пришло их время. Я только не знаю, кто из них собирается занять мое место.

Кончак разговаривал с Гзой без уверток и намеков, зная, что тот этого не любит.

Гза отпил из пиалы и с неприязнью в голосе обронил:

— Кто бы ни собирался, любой из них не годится в великие ханы.

Это замечание понравилось Кончаку. И он спросил напрямик:

— А я, по-твоему, гожусь или нет?

— И ты не годишься, — без раздумий ответил Гза, — но уж лучше ты, чем кто-то из этих. Ястреб — не орел, но тоже хищная птица.

Кончак чуть заметно улыбнулся. Ему всегда нравилась прямолинейность Гзы.

— Кое-кто из беков хотели бы тебя видеть великим ханом, — неопределенно заметил Кончак.

— Еще бы, — усмехнулся Гза, — при моем владычестве все почести были у храбрых, а не у богатых и знатных.

— А как по-твоему, Чилбук годится в великие ханы? — опять спросил Кончак.

— Чилбук еще молод, — ответил Гза. — Вот когда доживет до моих лет, тогда сгодится.

— А Тайдула достоин ли возглавлять донских половцев? — допытывался Кончак.

— За Тайдулу все решает его жена, усмехнулся Гза, — и ты знаешь это не хуже меня. Но времена, когда половцами правили ханши, давно миновали.

— Тайдула нерешителен, Чилбук слишком молод, Копти трусоват, Тулунбай изнежен, Елдечук просто не годится в воины из-за своей руки, — перечислил Кончак. — Получается, достойных лишь двое: это ты и я.

— И что из этого следует? — Гза пристально взглянул на собеседника.

— Верховная власть должна оставаться у нас, — твердо сказал Кончак. — Если ты поможешь мне пересилить моих соперников, я сделаю тебя беклербеком. Обещаю!

Гза в раздумье пошевелил черной изогнутой бровью.

Он понимал, что донские ханы и беки скорее согласятся видеть великим ханом Кончака, ибо род его древнее. И Кончак не столь крут в обращении с ними. Однако так было в недалеком прошлом, а нынче Кончак тоже стал неугоден.

«Трусость и безволие хотят подмять под себя смелость и сильную волю, — думал Гза. — Нельзя этого допустить! Донские колена половцев кочуют вблизи русских рубежей. Если на Руси появится новый Мономах, то такие ханы, как Елдечук и Тулунбай, без боя отдадут свою землю. А Копти еще и в ноги русичам поклонится! Уж лучше отдать ханский бунчук Кончаку».

Чилбук сразу согласился поддержать Кончака, узнав, что и Гза стоит за него.

Тайдула, также приглашенный Кончаком, был явно настроен против него. Более того, Тайдула принялся убеждать Кончака в том, что ему лучше бы уступить первенство Тулунбаю.

Расставаясь с Тайдулой, Кончак сказал, что подумает над этим. Но сам и не собирался раздумывать. Пусть Тайдула полагает, что его льстивые речи подействовали на него. И пусть расскажет об этом Елдечуку и Тулунбаю, чтобы те от радости утратили бдительность.

Когда была поставлена наконец юрта большого совета и в ней собралась вся знать от всех родов и куреней донских половцев, по обычаю первое слово давалось великому хану, власть которого продолжалась до захода солнца в случае его переизбрания.

Кончак не стал говорить долго. Он никого не обвинял во враждебности к себе, не пытался оправдываться за свое поражение у Коснятина. Складывалось ощущение, что он сыт по горло ханской властью и без возражений готов уступить эту власть кому угодно. Но с одной оговоркой: если на то будет воля духов-предков.

— Уж с духами-то мы как-нибудь договоримся, — с еле заметной ухмылкой шепнул Тулунбаю Елдечук.

Затем Кончак пожелал выслушать шамана Есычана, камлание которого продолжалось весь прошлый день и всю прошлую ночь. Что же поведали Есычану духи-предки?

Седой как лунь Есычан вступил в круг, по краям которого сидели, поджав ноги, ханы, беи и беки в шелковых халатах и расшитых золотыми нитками кафтанах. Все с любопытством уставились на невозмутимого шамана, который заговорил низким, утробным голосом, чуть охрипшим от долгих завываний накануне:

— Из мрака, из темного-темного мрака звучали голоса наших предков, о ханы и беки. Иные голоса были еле различимы, иные можно было разобрать. Духи предрекают нам новые жестокие схватки с русами и хотят, чтобы донских половцев по-прежнему возглавлял Кончак, сын Атрака.

Среди ханов и беков прокатился недовольный ропот, прозвучавший громче там, где находились Елдечук, Тулунбай и Копти.

Копти даже сердито выкрикнул:

— Кончак был разбит на реке Суле горстью русов! Он не умеет воевать!

Старый шаман лишь пожал плечами и отступил в сторону.

— Я не хочу ни с кем спорить, — устало произнес он. — Мое дело передать волю духов-предков.

Кончак поблагодарил Есычана и отпустил его, пообещав щедро наградить.

— Это неслыханная наглость! — завопил Елдечук, едва шаман вышел из шатра. — Кончак, никого не стесняясь, обещает озолотить Есычана за столь выгодные для него предсказания. Не иначе как Кончак и перед камланием делал шаману подарки.

— А ты сам, Елдечук, разве не расщедрился бы, если бы Есычан устами предков выдвинул тебя на первое место? — нимало не смущаясь, сказал Кончак. — Подкупить Есычана накануне камлания я не мог, он занимался гаданьями в присутствии людей хана Гзы. Всем присутствующим, думаю, известно, как относится Гза к таким поступкам, как подкуп. Вы же сами пожелали, чтобы именно приближенные Гзы оберегали Есычана. Значит, обвиняя меня в подкупе, Елдечук также обвиняет в этом и хана Гзу. Так, Елдечук?

Елдечук видел, как нахмурился Гза, и стал оправдываться:

— Гзу я не обвиняю. Кому придет в голову обвинять в подкупе честнейшего человека! Я веду речь о тебе, Кончак. Ссылаться на духов-предков там, где решение зависит от волеизъявления присутствующих здесь, по-моему, неуместно.

— И неблагородно, — вставил Тулунбай.

— К тому же шаман ясно сказал, что не все голоса предков можно было расслышать, — продолжил Елдечук. — Мне кажется, что Есычан разобрал голоса предков Кончака, но никак не моих предков или, скажем, Тулунбая. Вот что настораживает.

Большинство беков и беев согласились с Елдечуком.

Кончак не стал спорить. Он неожиданно предложил выбрать великим ханом Тайдулу.

Кончака поддержал в этом хан Чилбук.

— Действительно, уж если кто и достоин быть нашим предводителем, так это Тайдула, — заявил он.

То, что Чилбук выступил раньше Гзы, которого он уважал как отца, не понравилось Елдечуку. И насторожило Тулунбая: раньше такого не бывало. Копти тоже недоумевал: почему молчит Гза? Может, ждет, что назовут его имя?

Кто-то из беков стал расхваливать Тулунбая, проча его в великие ханы.

Елдечук многозначительным взглядом старался убедить Тайдулу согласиться. Но Тайдула не откликнулся на призыв. По его самодовольному лицу с черными усиками было видно, как он горд тем, что именно Кончак замолвил за него слово. Тайдула внимал репликам тех беков и беев, которые выступали за него, а Елдечука даже не замечал.

Вдруг заговорил Гза и ошарашил всех, предложив в великие ханы Копти.

— Копти всегда был в тени, пора ему выйти на свет, — сказал Гза.

Копти, услышав это, приосанился.

Чилбук немедленно согласился с Гзой, заявив, что Копти более достоин ханской кошмы, нежели Тайдула.

Однако Кончак продолжал отстаивать Тайдулу, выдвигая все новые доводы. Он даже сказал, что жена Тайдулы имеет право присутствовать в юрте совета, так как у нее в роду старшинство передается по женской линии.

— Каскулдуз не просто умна, она отлично стреляет из лука и ездит верхом, — добавил Кончак. — Вдобавок Каскулдуз решительнее многих из нас. От мужчины ее отличает только строение тела и умение рожать детей, в остальном же она прирожденный предводитель.

— Так, может, отдадим бразды правления в руки Каскулдуз? — усмехнулся Елдечук. — Она неплохо управляет своим мужем и сыновьями, так пускай командует и нами!

Копти захихикал. Тайдула набычился.

— Во всяком случае, Каскулдуз не отличается уродством и будет красиво смотреться во главе половецких дружин, — сказал Кончак.

Елдечук понял намек.

У него с детства правая рука сильно отставала в развитии от левой. Став взрослым мужчиной, Елдечук научился держать саблю и поводья коня в левой руке. Правой он не мог удержать даже чашу, поскольку она была у него маленькая, как у пятилетнего ребенка.

— Кое-кто трусливо бежал от русичей, хотя имеет здоровые руки и ноги, — уязвленно заметил Елдечук. — Интересно, как этот горе-воитель смотрелся со стороны, унося ноги от русичей. Наверное, не очень красиво.

На этот раз загоготал Тулунбай. Его смех подхватили несколько беков.

Даже хмурый Гза улыбнулся.

В препирательствах, колкостях и намеках прошло полдня. Наступило время полуденной трапезы. Ханы, беки и беи разъехались по своим становищам, чтобы через два часа собраться вновь.

Елдечук, единственный из всех ханов до конца распознавший хитрый замысел Кончака, навестил сначала Тайдулу, потом — Копти. Он обвинял обоих в слепоте и корил недомыслием.

— Кончак прознал, что большинство в совете против него, поэтому он сумел привлечь на свою сторону Гзу, благо у того зуб на многих из нас. Гза повлиял на Чилбука, и тот тоже стал на сторону Кончака. А то, что Гза и Чилбук выступают за Копти, а Кончак за Тайдулу, так это уловка, чтобы перессорить нас. Ведь все мы по договоренности должны стоять за Тулунбая. Вместо этого наше единство распалось, часть беков и беев готовы поддержать Копти, часть — Тайдулу. Те же, кто стоит за Тулунбая, оказались в меньшинстве.

Елдечук убеждал Копти и Тайдулу не поддаваться на хитрость Кончака.

— Если этот человек сумеет нас перессорить, тогда он сохранит за собой ханский бунчук, — говорил Елдечук. — Наше прозрение будет поздним и горьким.

Елдечуку удалось убедить в своей правоте Копти.

Но Тайдула, честолюбие которого подогревала его не менее честолюбивая жена, не желал ничего слушать. Ему казалось, что Кончак искренен в своем намерении сделать его великим ханом, ведь старший сын Кончака женат на дочери Тайдулы. Кончаку выгоднее видеть своим преемником родственника, нежели враждебного ему Тулунбая.

Во второй половине дня споры в юрте совета продолжились.

Благодаря стараниям Елдечука половина беков и беев были готовы отдать ханский бунчук Тулунбаю. Другая половина стояла за Тайдулу. Назревал момент, когда спор могли разрешить только духи-предки, но такой развязки не желал ни Тулунбай, ни Елдечук: оба были уверены в пристрастности шамана Есычана. Елдечук предложил перенести обсуждение на следующий день, лелея надежду за ночь уговорить Тайдулу. На этом же настаивали Тулунбай и Копти.

К удивлению всех троих, Кончак согласился с этим.

— Приятно еще сутки побыть великим ханом, — сказал он, распуская собравшихся.

Желая любой ценой вырвать Тайдулу из-под влияния Кончака, Тулунбай пригласил его в свой шатер, где вместе с Копти и Елдечуком принялся обхаживать слабовольного Тайдулу лестью и кумысом.

Елдечук подарил Тайдуле сорок кобылиц. Копти десяток верблюдов.

Упившегося кумысом Тайдулу уложили на повозку и отвезли в его становище.

На рассвете, едва собравшиеся в юрте совета расселись по своим местам, степь вдруг огласилась тяжелым топотом множества копыт. В юрту вбежал воин и сообщил, что прибыл великий хан Кобяк с пятью тысячами своих батыров.

— Скажи хану, что я буду рад видеть его в юрте совета, — сказал Кончак.

Воин с поклоном удалился.

Если Тулунбай и Копти еще ни о чем не догадывались, как и многие беки, то Елдечук сразу все понял. Кобяк не зря прибыл сюда со своими воинами: это поддержка Кончаку.

Едва Кобяк занял почетное место гостя, как тон Кончака резко переменился. Он заявил, что остается великим ханом, исполняя волю духов-предков, но из уважения к традиции готов провести голосование.

Из присутствующих лишь половина отдали свои голоса за Кончака, для решающего перевеса не хватало всего одного голоса.

— Клянусь небом, я появился вовремя, — с улыбкой заметил Кобяк. И проголосовал за Кончака.

Никто из беков не осмелился выказать недовольство таким нарушением обычая: хан из другого колена половцев не имеет права голоса на таких съездах. Промолчали и ханы, видя, что Гза и Чилбук с одобрением восприняли поступок Кобяка.

Елдечук покраснел от негодования, но тоже смолчал: сила Кобяка известна. Столько сабель, сколько у Кончака и лукоморского хана, нет ни у Елдечука, ни у Тулунбая, ни у Копти, вместе взятых.

Так хан Кончак сумел продлить свою власть над донскими половцами.

Миновал год с той поры, как сбежала Изольда из Чернигова вместе с Вышеславом, но не пришло к Олегу успокоение. Одержимый одной целью, одним жгучим желанием, он продолжал науськивать своих людей, веля им повсюду отыскивать следы беглецов, рассылал по городам и селам соглядатаев. Бренка Олег отстранил от поисков, видя, что тот плохо справляется.

Опальный воевода теперь жил в своем загородном тереме среди лесов и пустошей.

Однажды Олег получил известие от верного человека, который будто бы видел сбежавшую Изольду в Курске.

Олег заперся с соглядатаем в своих покоях и выспрашивал его: где он видел беглянку? Как она была одета? Был ли с нею Вышеслав?

Соглядатай, которого звали Мерец, старательно отвечал на вопросы князя, которому служил не за страх, а за совесть.

— Как одета была? В платье была одета, длинное до пят. На голове повой. А Вышеслава рядом с ней не было.

— Какое на ней было платье? — допытывался Олег.

— Обычное, — пожал плечами Мерец, — в таких небогатые горожанки ходят.

— Цветом какое?

— Белое с голубыми узорами на рукавах.

— И повой был белый?

— Нет, голубой.

— Что еще ты заметил на ней?

— Бусы на ней были в два ряда красного цвета, княже.

— Волосы разглядел?

— Нет, княже. Из-под повоя волос было не видать. Зато я лицо разглядел.

— И что? Думаешь, она?

— Она, княже! Другой такой на всем белом свете нет!

— Это верно. — Олег вздохнул. — Другой такой нигде не сыщешь.

— Я проследил, княже, откель она вышла и куда зашла, — продолжил Мерец. — Может, в том доме и Вышеслав обретается. Дом на отшибе стоит, почти у самой городской стены.

— Коль твоя правда, Мерец, отсыплю тебе серебра, не пожалею, — обрадовался Олег. — Нынче же отправлю дружинников в Курск.

Отряд из Чернигова, в котором находился и Мерец, живо домчался верхом на конях до Курска.

Однако воевода, посаженный в Курске новгород-северским князем, не впустил Олеговых дружинников в город.

— Сей град принадлежит господину моему Ярославу Всеволодовичу, и гридни черниговского князя не имеют права шастать в нем как у себя дома! — заявил воевода.

Дружинники ни с чем воротились в Чернигов.

Взбешенный Олег послал боярина в Новгород-Северский, наказав ему пристращать князя Ярослава.

— Я выше твоего сижу, а потому умерь свою гордыню, брат. Я за своим в Курск людей посылал, твоего мне не надо. Не захочешь добром со мной разойтись, так я возьму Курск силой, а воеводу твоего на воротах повешу! — пригрозил черниговский князь устами своего боярина.

Ярослав Всеволодович ответил двоюродному брату письменно.

«Уж и не знаю, в какую сторонушку бежать от гнева твоего, любезный брат, — было написано в послании. — Уж так-то высоко вознесся ты надо мной, что мне, наверно, надо бы в ноги тебе пасть и о прощении молить. Да вот незадача. Хоть ты и черниговский князь, и сидишь выше моего, а ноги твои, как и мои, тоже по грешной земле ступают. И думается мне, брате, что лучше бы тебе гоняться за честью воинской и богатством, нежели за какой-то беглой рабыней.

Ведь Иисус сказал: кто с женой не разведен и жаждет тела другой, тот прелюбодействует. Задумайся над этим, брат. И не позорь свою княжескую шапку постыдной страстью!»

Олег, прочитав грамоту Ярослава, разорвал ее в клочки, тут же написал ответ и отправил с гонцом в Новгород-Северский.

Ярослав, развернув послание Олега, прочел там всего одну строку:

«Иисус сказал также: я принес не мир, но меч!»

Манефа, видя, что Олег собрался в поход на Ярослава, укоряла:

— Из-за чего свару затеваешь? Из-за беглой рабыни! Постыдился бы, князь черниговский!

Но Олег не слушал.

Черниговские полки скорым маршем устремились на Курск.

Ярослав, не мешкая, послал гонцов в Киев к брату Святославу.

«Поспешай ко мне на подмогу, брат, — писал Ярослав. — Коль братья Олеговы выступят против меня вкупе с ним, мне их не перемочь».

Покуда Ярослав собирал войско, черниговцы уже обступили Курск.

Воевода Судислав, сидевший в Курске, затворил ворота.

Вскоре подошла дружина Ярослава.

Два князя, одетые в кольчуги и шлемы, сошлись для разговора на виду у своих войск.

Олег в свои тридцать восемь лет был грузен и неповоротлив, отцовская порода с годами все больше брала в нем верх: огромные руки без особых усилий могли согнуть подкову. От матери-половчанки он унаследовал желтые, как солома, волосы. От отца-русича — голубые глаза и мясистый нос. Широкое лицо казалось еще шире благодаря густым усам и кудрявой бороде, шлем сверкал позолотой.

От этого шлема Ярослав не мог отвести жадных глаз, так приглянулись ему чеканные львы на нем и заворожило сверкание благородного металла, коим было украшено очелье с глазницами и заостренный верх. До злата охоч был князь Ярослав.

Был он всего на год моложе Олега. Но не было в нем грузности и дородности, и ростом Ярослав был повыше, и сложен стройнее. Длинные русые волосы и узенькая бородка при впалых щеках и тонком прямом носе придавали Ярославу облик схимника, чуждого мирских утех. Но в душе не таков был князь Ярослав, падкий на вино и женщин, ставящий богатство выше людских добродетелей.

«Люди умрут, а богатство останется», — любил говаривать он;

— Несправедливо исполчился ты на меня, брат, — первым заговорил Ярослав. — Иль забыл, что на зачинающего сам Бог ропщет…

— Не прикрывайся Богом, брат, — прервал Олег. — Я сразу сказал тебе через боярина своего, что твоего мне не надо, а не хочешь добром вернуть мне Изольду, так я отниму ее силой.

— Помилуй, брат, разве я похищал у тебя эту фряженку?! — изобразил изумление Ярослав. — С чего ты взял, что она в Курске?

— Мой человек выследил ее там, — холодно ответил Олег. — Не вставай у меня на дороге, брат. Добром прошу, не вставай. Коль войду я в Курск силой…

— Давай договоримся, брат, — постарался смягчить Олега Ярослав. — Пусть твой соглядатай с двумя гриднями войдет в город и укажет моему воеводе, где скрывается Изольда. Ежели выяснится, что это и впрямь она, я велю Судиславу выдать ее тебе.

— Вместе с Вышеславом, — тотчас вставил Олег.

— Будь по-твоему.

На том и порешили.

Олег призвал к себе двух преданных воинов, Данилу и Михея. Поведал, с кем и зачем пойдут они в осажденный город.

Затем князь переговорил с соглядатаем:

— Все от тебя зависит, Мерец. Сыщешь Изольду — озолочу. Не сыщешь — придется Курск штурмом брать, а ты злата своего лишишься.

В глазах соглядатая появилась решимость.

— Без Изольды не ворочусь, княже, — произнес он твердо. Был разгар жатвы, и смерды из ближних деревень пришли к князьям, прося их не начинать битву на нескошенных нивах.

Ярослав заверил крестьянских старост, что вовсе не горит желанием сражаться с братом своим из-за беглой рабыни.

Олег же сказал смердам так:

— У вас есть по крайней мере один день. Вот и косите хлеба.

Мерец и сопровождавшие его гридни въехали в Курск верхом на конях. Мерец был безоружен, оба его спутника были с мечами.

Их встретили воевода Судислав и знатные куряне.

— Князь мой велел мне пособлять вам в поисках беглой рабыни — начал было Судислав.

Мерец дерзко прервал его:

— Мы и сами с глазами, воевода. А потому не мешайте нам!

— Что ж, ищите! — молвил Судислав. — Город перед вами. Горожане, идущие по делам и стоявшие у ворот жилищ, с любопытством взирали на троих всадников, с азартом мчащихся куда-то.

Судислав отрядил нескольких конных воинов во главе со своим сыном, чтобы проследить за людьми черниговского князя.

Мерец спешился возле неказистого домика с обветшалой изгородью и начал ломиться в дверь. Олеговы гридни наблюдали за происходящим со стороны.

— Знахарка тут живет, — сказал кто-то из соседей. — Чем же прогневила она черниговского князя?

Мерец, не отвечая на вопросы, ворвался в дом.

В нем оказалась старуха, которая, решив, что к ней лезут тати, встретила непрошеного гостя с топором в руках.

Мерец как ошпаренный выскочил из домишка и сердито крикнул Олеговым гридням:

— Чего стоите как неживые? Ищите Изольду, тут она где-то!

Гридни вбежали в дом, отняли у хозяйки топор и принялись шарить по всем углам.

Мерец проверил на чердаке и в подвале. Изольды нигде не было.

Зато Мерец увидел в берестяном туеске среди прочих драгоценностей красные бусы.

— Ага! — торжествующе воскликнул Мерец, тряся бусами перед носом оторопевшей хозяйки. — Не ошибся я. Была здесь Изольда! Была. Бог свидетель! Откель у тебя эти бусы? Отвечай подобру-поздорову.

— Это плата мне за труды от женщины одной, — пролепетала знахарка, — бесплодная она… Вот и лечится моими снадобьями. Никакого зла я ей не делала.

— Волосы у той женщины темные и вьющиеся как плющ? — допытывался Мерец.

— Да, — кивала хозяйка, — такие у нее волосы.

— Нос прямой и лицо овальное, так?

— Так, молодец.

— Очи у нее большие и красивые, как у лани?

— Да.

— Брови темные, тонкие, вразлет?

— Ага, — испуганно кивала знахарка.

— Станом стройна и величава походкой, так?

— Так, так.

— Белокожа и белозуба? Ну?

— Ну да.

— А зовут ее как?

— Имен я не спрашиваю, младень. Мне это ни к чему.

— А живет она где?

— В Курске живет.

— Где в Курске?

— Про то я ее не спрашивала. Мне ведь все равно, где она живет.

Мерец задумался, пытливо глядя на сидящую перед ним знахарку. Похоже, не лжет.

— А чисто ли по-русски та женщина с тобой разговаривала? — опять спросил он.

— Говорила без изъяну, — ответила знахарка.

— Давно ли она замужем?

— Четвертый год.

— Сама сказала?

— Да.

— Муж у нее кто?

— Имени не знаю, но человек знатный.

— Молод ли он?

— Молод.

— Сколь раз та женщина к тебе приходила?

— Ой не знаю, милый. Трижды, а может, больше…

— Как же ты лечишь, коль не ведаешь, сколь раз к тебе человек приходил?

— Так ведь ко мне много людей ходит: и мужей и жен. Всех не упомнишь!

— Чем еще та женщина с тобой расплачивалась?

— Серебряную монету дала.

— Где монета? Покажи!

Знахарка порылась в сундуке и выложила монету на стол.

Мерец схватил монету. Так и есть: серебряный фряжский солид!

— Ну, братцы, птичка у нас в руках! — весело промолвил Мерец, подмигнув своим помощникам. — Это вам за труды.

Мерец высыпал на стол драгоценности из берестяного туеска.

Гридни не стали отказываться: оба были жадны до чужого добра, у обоих были долги. Покуда они делили серебряные колты, кольца и подвески, Мерец продолжил свой допрос.

— Вот эта монета лишний раз доказывает, что женщина, которую ты врачуешь, есть беглая рабыня моего князя, — произнес Мерец, глядя знахарке в глаза. — Либо помоги мне сыскать ее, либо не сносить тебе головы. Выбирай.

— Думается мне, что это дочка купца Листрата Дементьевича, — опустив голову, пробормотала знахарка. — Где живет она с мужем своим, не знаю, но отец ее живет на Торговой улице, второй дом слева от переулка. По резным воротам тот дом узнать можно.

— Вот это другое дело, — улыбнулся Мерец, — а монету эту я забираю, уж не обессудь.

Вскочив на коней, Мерец и оба гридня поскакали к дому купца. Отыскали его довольно быстро.

Купец изумленно вытаращил глаза, когда представший перед ним богато одетый княжеский слуга властно потребовал указать, где живет его замужняя дочь.

— Живет недалече отсюда, — ответил купец, — только с утра пришла к нам в гости и теперь пребывает здесь.

— Вели позвать ее сюда!

Купец повиновался с тревожным сердцем, заметив, как один из гридней приготовил веревку.

Мерец расхаживал по просторной светлице, разглядывая богатую обстановку купеческого жилища, снедаемый нетерпением от предстоящей встречи с той, за которую князь обещал ему щедрую плату.

— А ежели купчишка поможет Изольде скрыться? — высказал опасение Михей.

— А мы его в мечи! — с угрозой бросил Данила.

— Пустое, — махнул рукой Мерец. — Куда ей бежать? Курск окружен со всех сторон черниговскими полками. Коль в городе попытается схорониться, так нам это только на руку. Олег возьмет его приступом и отдаст на разграбление своим ратникам. А тут есть что взять…

Мерец постукал носком сапога по окованному медью сундуку.

Оба гридня понимающе осклабились.

Услышав приближающиеся шаги, Мерец живо скомандовал:

— Как только Изольда войдет, сразу вяжите ее!

Гридни так и сделали, грубо отпихнув в сторону купца и его жену, которая, заголосив, бросилась вон из светлицы. В доме начался переполох. Купца пришлось оглушить рукоятью меча, чтобы он не цеплялся за руки. Гридни вязали руки молодой женщине с такой бесцеремонностью, что разодрали на ней платье, повалив несчастную на пол.

Поставьте ее на ноги, — сказал Мерец. Данила и Михей исполнили приказание. Они удивленно воззрились на соглядатая, лицо которого вдруг вытянулось и приняло мрачное выражение.

Мерец шагнул к пленнице и сорвал повой с ее головы. Затем, к еще большему удивлению гридней, принялся расплетать дрожащими руками темные косы.

Молодица с ненавистью глядела на позорящего ее человека, который поворачивал ей голову и так и эдак, чуть слышно бормоча:

— Не она!.. Нет, не она…

— Что-то не так? — осторожно спросил Данила.

— Все не так, — раздраженно ответил Мерец. — И волосы не такие темные, и родинки за ухом нет, и глаза серые, а не карие…

Мерец рванул на пленнице платье, обнажив ей плечи.

— И следа от ожога на левом плече нету, — убитым голосом произнес он. — Не Изольда это. Вот беда-то!

— Почему беда? — пожал плечами Михей. — Вручим князю эту, чай, она не хуже той будет. Лицом-то она с Изольдой схожа.

Мерец показал пленнице красные бусы:

— Твои?

Молодица молча кивнула.

— И монету ты знахарке оставила? — Мерец вынул из кошеля фряжский солид.

Молодица опять кивнула, не понимая, что происходит и чего от нее хотят.

— Не возьмет князь эту, — хмуро промолвил Мерец, пряча солид обратно в кошель. — Не видать мне награды как своих ушей.

— А мы и сами обогатимся, — подмигнул ему Данила. — А ну ломай сундук!

— Верно! — воскликнул Михей. — Мы ведь не в гости пришли.

Гридни, обнажив мечи, принялись взламывать сундук.

— Не теряй время попусту, Мерец, — с усмешкой бросил Михей. — Ежели эта пава князю не годится, то тебе от нее отказываться резону нет. Займись с нею покуда.

— Давай, Мерец, не теряйся! — подхватил Данила. — Мы тебе подсобим, как только с сундуком управимся. Втроем-то мы эту красотку от бесплодия излечим, видит Бог.

И оба загоготали.

Мерец с вожделением взглянул на купеческую дочь. Она задрожала под его взглядом и попятилась.

Кто-то из слуг попытался было вступиться за женщину, но два сверкающих меча заставили челядинцев отступить.

Молодица, лишенная одежд и прижатая к полу, продолжала сопротивляться. Забравшийся на нее Мерец, рассвирепев, принялся хлестать ее по щекам. Гридни, рывшиеся в сундуке, отпускали сальные остроты по поводу его бессилия.

Внезапно дверь распахнулась, и в светлицу влетели вооруженные люди.

Мерец, уже занесший руку для очередного удара, вдруг почувствовал сильный толчок в спину. В голове у него помутилось, рот наполнился теплой кровью, его кровью! Осознание этого привело соглядатая в ужас. С не меньшим ужасом взирала на него распростертая на полу купеческая дочь в ореоле разметавшихся по полу темных волос. Мерец, не в силах удержать потяжелевшую голову, стал валиться на нее. Изо рта у него красной струйкой полилась кровь прямо на белую женскую грудь и нежную шею с серебряным крестиком на бечевке.

Мерец так и умер с открытыми испуганными глазами, повалившись на ту, чье сходство с Изольдой в конечном счете довело его до греха и укоротило жизненный путь.

Двух Олеговых гридней умертвили так же быстро.

Когда тела троих убитых выволокли на двор, воевода Судислав, скорбно качая головой, произнес:

— Не простит нам этого князь черниговский.

Слова эти предназначались для сына, который гордо вскинул голову:

— Что же нам, следовало терпеть бесчинства этих выродков?

— Сами они преступили дозволенное Богом и людьми и кару понесли заслуженно, — сказал купец.

Его шумно поддержали находившиеся тут куряне.

Олег, когда к нему доставили тела его людей, сначала онемел от гнева. Потом приказал готовиться к штурму Курска.

Посланца Ярослава, желавшего вступить в переговоры с Олегом, воины Олеговы отогнали от черниговского стана стрелами.

Едва черниговцы двинулись на приступ, как дружина Ярослава ринулась на черниговский стан, смяв левое крыло Олегова войска.

Олег сам повел своих конников туда, где развевался Ярославов стяг.

Битва, разыгравшись у черниговских шатров, постепенно откатывалась к городскому валу.

Видя, что небольшую новгород-северскую дружину все больше теснят многочисленные черниговские полки, воевода Судислав приказал открыть ворота. Это спасло дружину Ярослава от полного разгрома.

Запертый в Курске Ярослав теперь уповал только на помощь брата Святослава.

Черниговцы под прикрытием лучников два дня кряду засыпали землей и хворостом ров с южной стороны города и одновременно штурмовали Курск с северной стороны.

Наконец под Курском появились полки киевского князя, при виде которых Олег злобно выругался и повелел воеводам выстраивать войско в поле против Святослава.

Святослав через глашатая вызвал Олега на переговоры. Олег, понимая, что упрямством ничего не добьешься, решил не откладывать встречу и пришел в шатер к Святославу. Каково же было его удивление, когда он увидел там и своего брата Игоря.

Святослав, не давая Олегу опомниться, встретил его гневными словами:

— Сколь живу на белом свете, а такого не видывал, чтоб из-за беглой рабыни князь на князя войной вставал. Сколь чести безродной чужеземке! И сколь позора на стяги и мечи черниговские!

— Я в твои дела не встреваю, княже киевский, и ты в мои не лезь, — разгорячился Олег. — Ты господин, но и я господин тоже. Хочу— с погаными воюю, хочу — с братом Ярославом счеты свожу!

— Чем же прогневил тебя Ярослав? — спросил Святослав. — Неужто он позарился на твою фряженку?!

— Кто знает, может, и позарился, — сердито молвил Олег. — Не зря же его воевода людей моих убил, кои выследили сбежавшую Изольду в Курске. Я хотел всего-то: забрать Изольду и домой воротиться. Но воевода Судислав и рабыню мне не вернул, и людей моих, за нею отправленных, убил. А ведь у меня договоренность была с Ярославом. Так кто из нас бесчестнее: я или он?

— Я тебе отвечу, брат, после того, как выслушаю Ярослава, — сказал Святослав. — Ежели на нем вина, то понесет он наказанье.

— Пусть он мне Изольду вернет.

— Про Изольду тебе Игорь расскажет — за тем я и взял его с собой.

Сказав это, Святослав вышел из шатра.

Олег впился глазами в Игоря:

— Где Изольда? Говори!

Игорь печально вздохнул и опустил глаза:

— Нет ее больше, брат. Умерла она.

— Лжешь!

Игорь поднял на Олега укоризненные глаза, затем вынул что-то из походной сумы и протянул Олегу.

Олег схватил свернутый в несколько раз фиолетовый кусок ткани, развернул его. Это была часть женского платья. Платье Изольды!

— Откуда?.. Где взял? — Олег заметил на платье темные засохшие пятна. — А это что? Чья это кровь?

— Это кровь Изольды, — тихо ответил Игорь.

— Что с ней случилось? Где ты ее встретил? Отвечай же!

— Помнишь, ты посылал нас со Всеволодом в поход на половцев? Ты знаешь, мы настигли поганых у города Коснятина и порубили их. Среди русских пленных в половецком стане я неожиданно встретил Вышеслава… Он-то и поведал мне о печальной участи Изольды.

— Они что же, скрывались от меня в Переяславле? — удивился Олег.

— Вышеслав и Изольда не успели добраться до Переяславля, — ответил Игорь. — Они находились в городе Баруч, когда на него напали поганые. Изольда вместе с другими женщинами помогала воинам на стене, сам знаешь, как это бывает. И в нее угодила половецкая стрела. Рана оказалась смертельной.

Олег какое-то время молча смотрел на Игоря, потом тряхнул волосами и упрямо воскликнул:

— Это ложь! Изольда в Курске. Мой соглядатай видел ее там.

…Ярослав пришел в стан киевского князя вместе с воеводой Судиславом и дочерью купца Листрата.

В присутствии Святослава, Олега, Игоря и Ярослава Судислав рассказал, из-за чего куряне убили людей черниговского князя. Затем воевода вытолкнул вперед молодую женщину и промолвил, обращаясь к Олегу:

— Если это Изольда, княже, то забирай ее, а если нет, стало быть, твой соглядатай ошибся.

Поскольку Олег в молчании взирал на купеческую дочь и пауза затягивалась, Святослав обратился к нему:

— Что же ты замер, брат? Обними свою рабыню!

— Это не она, — скорбным голосом произнес Олег.

— Слава Богу! Все разъяснилось! Обнимитесь, братья, и вложите мечи в ножны. Одного гнезда вы птенцы, и негоже враждовать из-за сущей ерунды.

Ярослав и Олег обнялись и расцеловались, причем охотнее это сделал Ярослав.

Он же, видя хмурое лицо Олега, шепнул:

— А за гридней убиенных я дам тебе откупное, брат.

Своего третьего сына Игорь назвал в честь отца Святославом.

Манефа недовольно выговаривала:

— Коль ты второму сыну дал имя деда по отцовской линии, то отчего бы третьего сына не назвать в честь моего отца? Муж мой упрямый ни одному из сыновей не дал имя Изяслав, и сын мой старший тоже этого имени сторонится. Будто проклятое оно!

Желая отвлечь мать, Игорь стал расспрашивать ее об Олеге.

— Совсем умом тронулся, — недовольно промолвила Манефа. — Из-под Курска вернулся сам не свой, три дня пьянствовал. На дворе пост, а он скоромное ест. Повелел епископу молебен отслужить за упокой души рабы Божьей Изольды. Судя по всему, прибрал ее Господь. По весне собирается Олег с ратью на половцев идти, мстить им за что-то хочет…

— А как Агафья поживает? — поинтересовался Игорь.

— При дурном муже и жена на дурное падкая делается, — туманно ответила Манефа.

Недолго она погостила у Игоря, поехала в Трубчевск к младшему сыну.

Едва припорошило землю первым снегом, в Путивль пожаловала Агафья.

Ефросинья была ей рада. Агафья хоть и была на восемь лет старше, но понимала Ефросинью как никто другой и общалась с ней как с лучшей подругой. Две княгини все дни проводили вместе. Лишь изредка Агафье удавалось побыть наедине с Игорем.

В один из таких редких случаев, когда Ефросинья удалилась, чтобы покормить грудью малыша Святослава, Агафья вдруг обняла сзади сидевшего за столом Игоря.

— Что же ты не приголубишь меня, свет мой, — зашептала на ухо. — Ужели подурнела я настолько, что тебе и поцеловать-то меня противно?

Игорь попытался отстраниться:

— Ну, ну, не балуй! Ненароком войдет кто, что о нас подумают?

— А мы за печь схоронимся, — еще жарче прошептала Агафья. — Истомилась я по тебе, сокол мой!

И она потянула Игоря за руку.

Игорь, изумленный своей слабостью, поддался…

Ефросинья после третьих родов неимоверно раздалась в плечах и бедрах, стала какая-то тяжеловесная и неповоротливая. И хотя ее лицо по-прежнему дышало свежестью и юной красотой, Игорь больше не чувствовал былой приязни к жене, не находил прелести в ее телесной наготе. Вдобавок Ефросинья все время с утра и до вечера была занята новорожденным, почти не уделяя супругу внимания и ласки. Она даже спала теперь отдельно от Игоря, рядом с колыбелью Святослава.

Агафья же в свои тридцать лет не страдала излишней полнотой, все линии ее тела были округлы и приятны для мужского глаза. Телесная гибкость сочеталась в ней с женственностью, которая так и сквозила в каждом повороте плеч, движениях рук, наклоне головы… Уста, на первый взгляд невзрачные, преображались в улыбке, а колдовские зеленые глаза могли заворожить кого угодно.

То ли на Игоря вдруг нахлынули воспоминания юности, то ли столь сильно на него подействовали призывные ласки Агафьи. Отбросив колебания, он увлек ее за печь и заключил в объятия. Долгий страстный поцелуй и вовсе распалил обоих. Желая большего, Игорь принялся задирать на Агафье сарафан, но шаги за дверью остановили его.

— Ступай в теремную часовню, — шепнул Игорь…

Ефросинья, накормив сына и укачав его, стала разыскивать подругу, но той нигде не было.

Наконец челядинцы сказали Ефросинье, что Игорь отправился на верховую прогулку и взял Агафью с собой.

…Игорь и Агафья не спеша ехали по заснеженной дороге. Под Игорем был гнедой жеребец, под Агафьей белая лошадь.

Агафья, надев штаны, какие носят половчанки, и короткий половецкий кожух, сидела на лошади по-мужски. На ней была отороченная горностаем шапочка и белые варежки.

Дорога уводила к синевшему впереди лесу.

Позади на заснеженной равнине темнели бревенчатые стены и башни Путивля, вознесенные на валах. Над стенами маячили вдалеке на фоне голубых небес маковки церквей с крестами.

Игорь, удерживая рвущегося в галоп коня, поглядывал на Агафью с игривой улыбкой.

— Сколь горяча и необузданна была ты в часовне, Агафьюшка, — молвил он. — Будто все жизненные соки пробудила во мне. Красою телесною не сравнятся с тобой даже греческие богини из языческих времен, а своею неутомимостью ты превзойдешь любую смертную женщину. Дай я тебя поцелую, ненаглядная моя!

Игорь наклонился к Агафье, которая с готовностью подставила ему свои розовые уста.

Признания Игоря наполняли Агафью упоительной радостью и сладостной истомой.

Разгоряченная поцелуем, она не осталась в долгу.

— Ты тоже был хорош, мой милый, — промолвила, не пряча счастливых глаз. — Надеюсь, мои стоны не прогневили Бога, ведь то были стоны блаженства. С твоим… — тут Агафья употребила непристойное словечко, — я бы вовек не расставалась!

У Игоря, польщенного такой похвалой, вспыхнули щеки.

Так, возбуждая друг друга взаимными похвалами, они доехали до леса.

Величавые сосны заслонили своими вечнозелеными ветвями голубое небо у них над головой. В сосновом бору снега было меньше, чем на равнине. И звуки здесь казались более явственными.

Игорь и Агафья, не сговариваясь, понизили голоса.

Свернув с дороги, они долго ехали напрямик через лес, пока не выбрались на опушку. Перед ними расстилалась заснеженная луговина, посреди которой возвышался стог сена. За березняком в низине слышался лай собак, видимо, там была деревня.

Игорь и Агафья спешились возле стога. Их мысли были заняты друг другом, они были одержимы одним-единственным желанием.

Зарывшись в душистое сено с головой, любовники не заметили, как померк короткий ноябрьский день. Стало холоднее.

Прежде чем снова сесть верхом, они тщательно оглядели друг друга со всех сторон, стряхивая с одежды приставшие былинки сухой травы.

На обратном пути Игорь заговорил об Олеге:

— Правда ли, что он в поход на половцев собирается?

— Правда, — ответила Агафья. И тут же спросила: — Это ты ему сказал, будто Изольду половцы убили?

Игорь кивнул.

— Ничего другого мне не оставалось, — вздохнул он, — надо же было как-то угомонить Олега.

— А на самом деле она жива? — Агафья пытливо взглянула на Игоря.

— Жива, — сказал Игорь, — только об этом молчок.

— Откуда тогда взялось окровавленное платье?

Пришлось Игорю поведать про освобождение Вышеслава и Изольды из половецкого плена. И про то, что одно из своих платьев Изольда отдала на подстилку для раненого дружинника.

— Дружинник тот на возу ехал до самого Путивля, — молвил Игорь, — вот и платье сюда же приехало с ним вместе.

— Где сейчас Изольда? — опять спросила Агафья.

— Далеко, — нехотя ответил Игорь, — в Переяславле-Залесском.

— И Вышеслав с нею?

— Конечно.

— А Олег думает, что он бежал в Царьград. Это с твоих слов небось?

— С моих, Агафьюшка.

— Какой ты хитрый, Игорь. Ой, какой хитрый! — Агафья засмеялась.

— В народе говорят: хитрость — не порок, как и зевота — не болезнь, — усмехнулся Игорь.

До Путивля они добрались уже в сумерках.

Простодушная Ефросинья ни в чем не заподозрила ни супруга, ни Агафью. Она и сама любила конные прогулки и за ужином сожалела, что из-за родившегося Святослава вынуждена ограничить себя в этом.

— А как прокатились вы? Где побывали? — расспрашивала Ефросинья Игоря и Агафью.

Изрядно проголодавшийся Игорь был малоразговорчив, налегая на рыбные расстегаи и пироги с капустой.

Ефросинье отвечала в основном Агафья, причем с такой непосредственностью и невозмутимостью лгала ей прямо в глаза, что Игорь поражался в душе такому самообладанию.

Однако образчик истинного самообладания Агафья продемонстрировала Игорю на другой день.

Любовники уединились в ее светелке рано поутру, полагая, что в этот предрассветный час их никто не потревожит. Игорь уже обнажился, чтобы соединиться с ожидающей его на ложе Агафьей, когда раздался негромкий стук в дверь.

На вопрос Агафьи, кто пожаловал в столь неурочный час, из-за двери прозвучал встревоженный голос Ефросиньи, просившей впустить ее.

Растерявшийся Игорь заметался было по комнате, но Агафья спокойно взяла его за руку и спрятала за массивным дубовым столбом, поддерживающим потолочные балки. Свет от светильника, стоявшего на столе, достигал как раз до этого столба.

Игорь замер, прижавшись спиной к этой опоре, на самой границе света и тьмы.

Агафья, набросив на себя тонкую сорочицу и сунув одежду Игоря по скамью, пошла отворять дверь.

Оказалось, что Ефросинья пришла поделиться с подругой каким-то напугавшим ее наблюдением за поведением маленького Святослава.

— Не хворь ли это? — вопрошала она. — Не сглаз ли?

Агафья усадила Ефросинью к столу и попыталась успокоить, мол, и амулеты-обереги над колыбелью висят, и святой водицей маленького кропили, не должен он заболеть.

Игорь слушал их беседу затаив дыхание.

Вдруг он почувствовал, что Агафья поставила стул рядом с дубовой колонной, за которой он прятался. Не прерывая беседы с Ефросиньей, Агафья делала вид, что поглаживает резные узоры на дубовом столбе, а сама то и дело касалась пальцами то Игорева бедра, то низа его живота.

Ефросинья распространялась про детские хвори и бабок-знахарок, а внимающая ей Агафья тем временем стиснула в кулаке Игорев мужской орган, да так, что тот едва не вскрикнул.

Своими притворными зеваньями Агафье наконец удалось выдворить незваную гостью за дверь. Еще не стихли шаги Ефросиньи, а проказница уже тащила Игоря в постель, подшучивая при этом над его бледным лицом.

В другой раз Агафья пробралась в спальню к Игорю, зная, что он ночует последнее время отдельно от супруги. Любовники только-только испытали первую сладострастную волну и лежали в счастливом утомлении, прижавшись друг к другу, когда в дверь постучали. Так стучала лишь Ефросинья.

И опять Агафья первая сообразила, что надо делать. Собрав в охапку свою одежду, она юркнула под кровать, молчаливым жестом велев Игорю впустить жену.

Игорь, открывший дверь, был несказанно удивлен и раздосадован, когда та обняла его за шею и шепотом сообщила, чего хочет от него.

Уложив супругу на ложе, еще теплое от тела Агафьи, Игорь старательно делал вид, будто страстно вожделеет к ней. Ефросинья, истомившаяся по телесной усладе, не замечала ни торопливой суеты мужа, ни даже его неловкой грубости. В ней вдруг пробудились совершенно новые сладостные ощущения, и она, растворяясь в них, исходила охами и томными стонами, умоляя Игоря продолжать и продолжать.

Измученный Игорь внезапно заснул как убитый, едва его голова коснулась подушки.

Ефросинья какое-то время лежала с открытыми глазами, почти не чувствуя своего тела и заново переживая пролетевшие минуты блаженства. Потом задремала и она. В обволакивающие ее дремотные грезы неожиданно вклинился тонкий скрип открываемой двери. Ефросинья чуть приоткрыла глаза и в желтом свете одинокой свечи увидела обнаженный женский силуэт с распущенными по плечам светлыми волосами, исчезающий в темном проеме дверей. Ефросинья вновь закрыла глаза, погружаясь в сон, но в ее заторможенном сознании все же появился слабый сигнал удивления: что это было? Сон или явь?

Она встрепенулась и уже осмысленно огляделась вокруг.

Ложница была пуста и дверь плотно затворена. Не слышалось ни шагов, ни звуков.

Рядом похрапывал Игорь.

«Приснилось», — подумала Ефросинья, опять засыпая.

Утром за завтраком она с улыбкой поделилась с Игорем своим ночным впечатлением.

— Представляешь, мне приснилось вчера, будто из твоей ложницы выходила нагая женщина, похожая на русалку. Вот до чего ты укатал меня ночью, милый!

Игорь слегка поперхнулся медовой сытой и подозрительно посмотрел на жену. Уж не намек ли это на то, что ей известно, кто скрывался у них под ложем. Игорь сам не мог понять, как Агафье удалось выбраться незамеченной из его спальни. Стало быть, Ефросинья видела ее, но не узнала ее спросонья.

Между тем Ефросинья обратилась к служанке:

— А где Агафья? Почему ее нет за столом?

— Она еще не встала, — ответила служанка.

— Неправда, — промолвила возникшая на пороге трапезной Агафья. — Я давно на ногах. Просто нынче утром я молилась дольше обычного.

Агафья приблизилась к Ефросинье и поцеловала ее в щеку.

— Хорошо выглядишь, — с улыбкой заметила она. — С чего бы это?

— От мужниных ласк, вот с чего, — зарделась Ефросинья.

Протянув руку над столом, она взъерошила Игорю волосы.

— А мне долго не спалось, — грустно вздохнула Агафья, — затем снилась какая-то чушь…

— Знаешь ли, что мне нынче приснилось?! — с жаром воскликнула Ефросинья, усадив подругу рядом с собой.

Покуда Ефросинья рассказывала свой «сон», Агафья делала удивленные глаза и задавала вопросы: «Какого роста была та незнакомка? Какое у нее было лицо? Какие волосы?»

— Лицо я не разглядела, поскольку она спиной ко мне была. Ростом же была с тебя. И волосы были цветом как твои.

— Это ж надо! — усмехнулась Агафья. — Может, это и была я?

Игорь чуть не подавился.

Ефросинья засмеялась:

— Женская нагота к прибыли снится, а ты это была иль не ты — сие не важно.

Конные и пешие рати выступили из Чернигова, Трубчевска, Путивля и Новгорода-Северского, едва дороги подсушило после апрельской ростепели.

Ярослав, не охочий до трудов воинских, укорял Олега, затеявшего поход:

— Не будил бы ты лихо, брат. Поганые покуда земли черниговские не трогают, так ты их раздразнить хочешь! Ладно бы, причина стоящая была, а то из-за какой-то рабыни такую распрю с ханами затевать!

— В стародавние времена греки десять лет воевали под Троей из-за одной похищенной женщины, — ответил на это Олег. — Пращур наш Владимир Святой не погнушался на Полоцк войной пойти, дабы заполучить себе в жены гордую дочь полоцкого князя.

— Дурость это — воевать из-за женщины, — поморщился Ярослав. — Сражаться следует токмо за земли и богатства.

— Разве в кочевьях половецких взять нечего? Я тебя за богатством в степи веду, брат, а ты брови хмуришь. Взгляни на Игоря со Всеволодом, они будто на праздник собрались, так и светятся от радости!

— В их-то годы любая война праздником кажется, — проворчал Ярослав. — Не думают о том, что где-то сейчас степняки по их душу сабли точат и стрелы вострят.

Полки двигались скорыми переходами.

За рекой Ворсклой конные сторожи русичей заметили ползущие по степи кибитки. Какой-то половецкий курень перекочевывал с зимних пастбищ на летние, что находились южнее.

Русские дружины обрушились на половцев как лавина.

Степняки даже не стали сражаться. Стреляя на всем скаку из луков, воины галопом уносились в сиреневую даль, бросая семьи, скарб и скот. Было пленено несколько знатных вельмож, которые испуганно твердили, что приходятся родней хану Осолуку.

— Из приднепровских половцев хан Осолук самый богатый, — ухмыляясь, промолвил Олег. — Стрясем мы с него серебра и коней за плененных родичей.

— Надеюсь, теперь твоя душа довольна, брат? — спросил Ярослав. — Можно домой поворачивать?

— Еще чего?! — воспротивился Олег. — До самого Лукоморья пойдем, туда, где кочует главный злодей — хан Кобяк.

— Может, лучше к Дону пойдем, — предложил Ярослав, — на хана Кончака?

— И до Кончака доберемся!

Слышавшие это Игорь и Всеволод были в восторге. Взятая с налету богатая добыча в самом начале похода вскружила им голову.

И только Ярослав не скрывал своих опасений.

— Владимир Мономах с гораздо большей силой ходил на лукоморских половцев и то еле одолел их в битве, — говорил он. — А у нас войско куда меньше Мономахова, где нам с Кобяком тягаться. Верное слово говорю, лучше назад воротиться.

Не убедил Ярослав ни Олега, ни Игоря со Всеволодом: решили продолжать поход. Пленных половцев и захваченный скот отправили к Сейму под надежной охраной.

Чем ближе к Дону, тем больше на пути русичей попадалось разлившихся в весеннем половодье речушек и ручьев. Низины, залитые талой водой, представляли собой мелководные озера. Дружины продвигались на юг, преодолевая вброд водные преграды, обходя топи и крутые берега рек.

Дозоры сообщали Олегу, что всюду видны следы половецких зимовищ, но самих степняков нет.

— Откочевали поганые за Дон, — говорили дозорные.

Однажды в полдень русичи наткнулись на большую орду, разбившую стан на плоской возвышенности. Судя по количеству юрт и кибиток, поставленных в круг, в лагере было не меньше пятнадцати тысяч человек.

— Удача улыбается нам! — обрадовался Олег, решив, что это кочевье Кончака, и повелел готовиться к битве.

Русичи с трех сторон ударили на половцев, опять рассчитывая на легкую победу.

Однако степняки решили сражаться. Около четырех тысяч выехало их из стана верхом на поджарых разномастных лошадях. Половецкие стрелы дождем посыпались на головы русичей.

Дружины Игоря и Всеволода были объединены в один полк и сражались в самом центре.

Покуда сохранялась дистанция для стрельбы из лука и метания легкого копья, степняки стояли крепко. Но едва русские дружинники приблизились вплотную и взялись за мечи, половцы не выдержали натиска и стали откатываться под защиту своих крытых кожами повозок.

Загнав половцев за возы, Всеволод был готов вести своих воинов на штурм, но Игорь остановил его.

— Слышишь? Ярослав еще бьется с погаными справа от нас. И Олег покуда верх еще не взял. Надо бы подсобить им!

Всеволод не стал спорить, повел свою дружину на помощь Олегу.

Игорь со своими ратниками двинулся поддержать Ярослава.

Между тем половецкие сотни, загнанные было в лагерь, вернулись и опять напали на русичей. Битва разгорелась с новой силой.

Игорь увидел, как упал на землю Ярославов стяг. Расстроенная новгородская дружина обратилась в бегство, гоня коней вниз по склону холма. Впереди всех мчался сам Ярослав. Половцы с гиканьем летели следом, но их ослабевшие от зимней бескормицы лошади не могли угнаться за сильными а конями русичей. Поэтому все больше степняков поворачивали обратно и устремлялись на Игоревых дружинников, которые продолжали сражаться, хотя и были окружены со всех сторон.

Игорь был ранен стрелой в бок. Получил рану от копья и его конь.

Половцы наседали, размахивая кривыми саблями. Несколько раз их арканы едва не захлестнули шею Игорю.

Заметив предводителя степняков, Игорь стал пробиваться к нему.

Боль от раны, гнев на трусливого Ярослава, ожесточение при виде своих мертвых дружинников смешались в нем. Одержимый яростью, Игорь рубил мечом направо и налево.

Его крепких ударов не выдерживали ни шлемы, ни панцири. Все ближе к Игорю знатный половчин в аварском островерхом шлеме и красном плаще. Еще немного, и до него можно будет достать мечом. Он что-то кричит своим батырам, кривя в гневе рот, обрамленный черными усиками и небольшой бородкой, глаза его сверкают как сапфиры.

Игорь рвется к вражескому князю, но того окружают могучие воины, грудью защищают своего повелителя. Если бы не рана, конечно, Игорь был бы половчее. И где же Олег со Всеволодом? Неужели не подоспеют на помощь?

Сразив двоих батыров, Игорь наконец оказался лицом к лицу с предводителем степняков, но тот сумел не только выбить меч из уставшей руки Игоря, но и его самого сбить с коня наземь.

Скрежеща зубами от боли, Игорь нащупал среди убитых свой меч и с трудом взобрался на коня. Кто-то из гридней поддержал его за руку. Двое других прикрывали щитами. Стрелы степняков так и свистели вокруг.

Неожиданно битва прекратилась.

Игорь видел, что вокруг скачут дружинники Олега и Всеволода, а половцы дружно удирают, отстреливаясь из луков.

Игорь выхватил лук и стрелу из рук своего дружинника и хлестнул коня. Он видел далеко впереди развевающийся красный плащ в гуще отступающих половецких всадников и поскакал за ним, горя местью.

Половцы устремились в узкие проходы между кибитками, стоявшими заслоном. Еще немного, и половчин в позолоченном шлеме скроется в одном из проходов.

Игорь остановил коня и поднял лук.

Вот еще раз мелькнул позолоченный шлем среди множества других шлемов.

Пропела спущенная тетива лука, и половец в красном плаще вывалился из седла прямо под копыта мчавшихся лошадей.

«Теперь мы квиты!» — с мрачным злорадством подумал Игорь.

После отчаянного штурма, в котором особенно отличился юный Всеволод, русичи прорвали заслон из повозок и учинили жестокое побоище в стане степняков.

Вернувшийся Ярослав со своей дружиной принял в нем участие.

Через час все было кончено.

Множество половецких воинов пало в сече, немало угодило в плен. Лишь немногие спаслись бегством.

При дележе добычи возникла ссора между Олегом и Ярославом.

Олег не желал делиться с Ярославом по чести, виня того в малодушии. Он был готов уступить Ярославу лишь малую долю из всего захваченного в стане.

— Разве я с умыслом спину поганым показал? — оправдывался Ярослав. — В сече всякое может случиться. Я ведь воротился обратно и вежи половецкие наравне с вами приступом брал. Несправедливо ты поступаешь, брат.

Олег, которого в битве сильно поранили саблей, был непреклонен.

— Мы тут кровь проливали, сойдясь с погаными грудь о грудь, покуда ты в бегах отдыхивался. Назад воротился! Мог бы не возвращаться, и без тебя бы обошлись! Получишь то, что заслужил.

— Ах так! — вскипятился Ярослав. — Ну и черт с тобой! Воюй-ка ты сам, боров толстозадый! А я домой возвращаюсь.

— Скатертью дорога, — презрительно бросил Олег.

Не дожидаясь рассвета, Ярослав поднял свои полки и растворился в ночи.

Утром и Олег повелел выступать в обратный путь. Он был бледен от потери крови и с трудом сидел на коне.

Игорь, отлично выспавшийся и туго перебинтованный, чувствовал себя бодро, но скакать на коне рысью и тем более галопом не мог: рана начинала болеть.

Обратно полки двигались медленно, обремененные захваченным скотом, пленниками и кибитками степняков, груженными всевозможным добром. Пока добрались до черниговских владений, наступил июнь.

Близ Путивля тысяцкий Олега, с пятьюстами воинов охранявший родичей хана Осолука со всеми их богатствами, поведал Олегу, что весь полоненный половецкий курень князь Ярослав угнал к себе в Новгород-Северский.

Олег пришел в бешенство.

«Ярослав сказал, что на то была твоя воля, княже, — оправдывался тысяцкий. — С его слов выходило, будто он забирает принадлежащее ему».

— Ну я покажу Ярославу, где хвост, а где рыло! — прорычал Олег.

И повернул войско к Новгороду-Северскому.

Но взятый в осаду Ярослав отказался вернуть захваченное, заявляя, что это его доля.

Тогда Олег приказал своим ратникам жечь села и усадьбы Ярославовы, но этому воспротивился Игорь.

— Вспомни, брат, — твердо сказал он, — сколько лет Новгород-Северский был нам вотчиной. Здесь сын у тебя родился, а мы со Всеволодом возмужали. Сюда доставили мне невесту из Галича, с которой я повенчался в каменном храме, выстроенном по твоему повелению. Все села княжеские в округе некогда были нашими селами. Коль тебе имения Ярославова не жаль, то смердов и семьи их пожалей, ведь многие из них со слезами провожали тебя в Чернигов.

Олег нахмурился, что-то дрогнуло у него в лице. Не стал он зорить волость Ярослава и увел полки в Чернигов.

Вернулись в свои уделы и Всеволод с Игорем.

Однажды приехал в Чернигов Святослав Всеволодович, дабы сговориться с Олегом о совместном походе на половцев.

— Слыхал я, брат, о твоем удачном выходе в степь, — начал Святослав. — Сказывают, будто ты курень хана Осолука полонил да целое кочевье хана Тарсука разгромил.

Олег самодовольно улыбнулся. Ему льстило, что киевский князь сам к нему в гости пожаловал.

Сговорились князья ранней осенью по кочевьям половецким пройти и разор учинить.

— Я брата Ярослава на поход сговорю, ты Игоря со Всеволодом, — сказал Святослав. — Да Владимира Глебовича позовем, да братьев Ростиславичей… Чего брови хмуришь?

— Супротив переяславского князя и Ростиславичей я ничего не имею, — ответил Олег, — но Ярослав для этого дела не годится. Подвел он меня под монастырь нынче, подведёт и завтра! До богатств он жаден, а в сечи стоять крепко не может.

— Есть такой изъян, — вздохнул Святослав. — Ну ладно, без него обойдемся.

Святослав предложил Олегу вместе с ним съездить в Переяславль, потолковать с Владимиром Глебовичем о предстоящем походе. Олег согласился. Пусть и в Переяславле увидят, что они с великим князем друзья закадычные.

Владимир Глебович недавно справил свое двадцатилетие, но изо всех сил старался выглядеть мужем степенным и опытным в делах войны. Он без раздумий согласился попытать счастья в сечах с половцами.

Во дворце переяславского князя Олег впервые увидел сестру Владимира, Ольгу.

Была она такая же, как ее брат: курносая и круглолицая, с небольшим округлым подбородком и озорными голубыми глазами. Густые темные брови придавали некоторую серьезность девичьему лицу, как и привычка слегка поджимать губы. Ольга старалась меньше улыбаться, стесняясь своих не очень ровных зубов.

Олегу девушка приглянулась. Он наметанным оком оценил округлые формы ее почти сформировавшейся фигуры.

За обедом Олег заговорил с Владимиром:

— Сестра у тебя, Владимир, дюже лепа! И который ей год?

— Пятнадцатый пошел, — ответил Владимир.

— Не пора ли девицу замуж выдавать?

Владимир поднял на Олега удивленные глаза:

— Да за кого? У нас и на примете-то пока никого нет.

— А за моего младшего брата, — сказал Олег, — за Всеволода. Младень что надо!

— Олег верное слово молвит, Владимир, — вставил Святослав. — Брат его младший всем взял: и удалью, и силой, и умом. Отдашь за него Ольгу — не прогадаешь.

Владимир обещал подумать и к осени дать ответ.

По возвращении в Чернигов Олег сообщил Манефе, что присмотрел невесту для Всеволода. Он восторженными словами описал сестру Владимира и расхвалил при этом ее кроткий нрав. «Чем не пара такому молодцу, как Всеволод!»

Манефа выслушала Олега, храня загадочное молчание.

— В твое отсутствие в Чернигове побывал настоятель соборной церкви в Трубчевске, — сказала княгиня, когда Олег умолк. — Жаловался мне святой отец на Всеволода. Мол, не по-христиански он себя ведет. Сквернословит, не причащается, на исповедь не ходит. И еще, по вечерам в языческих игрищах участвует в лесу за городом.

— Так народ в тех краях и поныне дикий, — усмехнулся Олег, — верит в дедовских богов, и крещеные там только горожане. Ничего страшного в том нет, коль Всеволод из любопытства поглядит разок-другой на идолов языческих и на хороводы вокруг них.

— В том-то и дело, что Всеволод больше с язычниками общается, а не с христианами, — возразила Манефа. — У него и в дружине полно язычников, и среди челядинцев, и наложницы у него сплошь из языческих деревень. Разве это дело? И понравится ли это князю Владимиру, коль дойдет до него такое?

Олег враз посерьезнел.

Владимир-то, может, и закроет на это глаза, но духовник его и Ольги непременно возмутится. Да пожалуется, чего доброго, митрополиту! Эдак и свадьба может расстроиться.

— Сама хотела, чтоб Всеволод в Трубчевске княжил, вот и пеняй теперь на себя! — огрызнулся Олег на мачеху.

Последнее время он держался независимо и даже слегка помыкал ею.

Без долгих раздумий Олег послал за Всеволодом.

Всеволод прибыл в Чернигов и сразу заговорил о походе на половцев, узнав от гонца о замыслах киевского князя.

— О походе после потолкуем, брат, — охладил пыл Всеволода Олег. — Сначала урядим дела семейные.

Он пригласил в светлицу Манефу, которая сдержанно поздоровалась со Всеволодом и уселась на стул, невозмутимая и таинственная.

— Дошел до меня слух, будто ты, брат мой, с язычниками якшаешься, — строгим голосом заговорил Олег. — Я тебя не осуждаю, ибо в твои годы до запретного плода всякий падок. Однако ж с сего дня чтоб на игрища бесовские ни ногой!

— А что случилось? — поинтересовался Всеволод, переводя недоумевающий взгляд с брата на мать.

— В грехах ты по уши, сын мой, — печально сказала Манефа. — О душе своей подумай.

— Я невесту тебе присмотрел, — промолвил Олег, — она девушка знатная и набожная, поэтому замашки свои греховные умерь.

— Не хочу я жениться, — насупился Всеволод.

— А тебя никто и не спрашивает, — отрезал Олег. — Ко всякому человеку приходит время под венец идти, будь то смерд, боярин или князь.

— Красивая хоть она? — уныло спросил Всеволод.

— Да уж красивее твоих девок-язычниц.

— Так уж и красивее?

— Я ведаю, что говорю.

— Кто она? Зовут-то как?

— Ольга, сестра переяславского князя Владимира, — гордо сказал Олег. — Я намедни побывал у него. К осени Владимир обещал дать ответ, выдаст ли за тебя Ольгу.

— Сколько Ольге лет? — допытывался Всеволод.

— Четырнадцать.

Всеволод прыснул:

— Ей еще в куклы играть, а вы ее под венец тащите!

— О тебе, дурне, печемся, — рассердился Олег. — Это ныне никто к Ольге не сватается, а пройдет год — отбоя от женихов не будет. Девица — чистый мед!

— Остепенись, Всеволод. Христом Богом тебя прошу, — вставила Манефа. — Ты — князь. На тебя люди смотрят. Помни об этом днем и особенно ночью.

При последних словах Манефа с особой пристальностью взглянула на сына.

Всеволод уехал из Чернигова расстроенный. Утешал себя мыслью, что, может, князь Владимир не отдаст за него сестру из-за ее малолетства либо другого жениха ей подыщет.

В начале сентября прискакал посыльный из Переяславля, который сообщил Олегу о согласии Владимира Глебовича выдать сестру за его младшего брата.

Свадьбу было решено играть в Чернигове.

Торжество едва не расстроилось в самом начале. Олег пригласил в посаженые отцы Святослава Всеволодовича, тот приехал со своими ближними боярами. Заметив, что среди гостей нет Ярослава, Святослав попросил Олега послать за ним в Новгород-Северский. Олег отказался, заявив, что Ярославу нет места у него за столом.

Святославу такая непримиримость Олега не понравилась. Он разразился длинной тирадой по поводу того, что Христос советовал прощать вины своим ближним, дабы те становились лучше.

«Благородством поступков прощающих излечивается греховность душ человеческих», — завершил Святослав свою речь.

Олег продолжал стоять на своем, покуда Манефа не убедила его уступить.

— Тебе Святослав в будущем нужнее, чем Ярослав, — сказала княгиня на ухо Олегу. — Вот и уступи ему ныне, чтобы в будущем он на твою уступку своей ответил.

Олег сдался и послал гонца за Ярославом.

Тот словно ждал этого: живо примчался в Чернигов, не жалея коней.

— Я не с пустыми руками к тебе, брат. — Ярослав с многозначительным видом протянул Олегу увесистый кожаный кошель.

— Что это? — спросил Олег, беря кошель.

— Триста серебряных монет, — ответил Ярослав, — половина выкупа за родичей хана Осолука.

— Что же ты мало запросил у хана? — недовольно заметил Олег.

— Не давал хан больше, — пожал плечами Ярослав, — в противном случае, говорит, можешь убить моих родственников. У меня, говорит, их и так хоть отбавляй. Я подумал, лучше мало, чем ничего.

— Верно подумал, — усмехнулся Олег.

Четырнадцатилетняя невеста рядом с высоким и плечистым Всеволодом выглядела еще более хрупкой. Она застенчиво улыбалась похвалам, расточаемым ей Олегом и Агафьей. Манефе понравилась. Она сердито шипела на Всеволода: «Ну чего насупился как сыч! Улыбаться, что ли, разучился? Какую паву за тебя выдают!»

Во время свадебного застолья Игорь напился медов хмельных до беспамятства.

Очнулся он в тесной горенке с побеленными стенами и одним окном, утонувшем в нише толстой каменной стены. За окном было пасмурно и серо. По толстому стеклу барабанили крупные капли дождя. Игорь не мог понять, утро сейчас или вечер, с трудом вспомнив происходившее накануне.

Он с удивлением обнаружил, что лежит на постели поверх одеяла прямо в одежде и сапогах. Мысли в тяжелой голове ворочались с трудом. Во рту был привкус хмельного меда.

Ощутив жажду, Игорь поднялся с ложа и выбрался из комнатушки в темный узкий коридор. Шатаясь, он наугад направился туда, где, по его мнению, должен был находиться пиршественный зал. Наткнувшись на винтовую деревянную лестницу, Игорь сообразил, что перед ним дворцовая башня. Стало быть, он находится на втором ярусе, значит, пиршественный зал должен быть как раз под ним.

Судя по тому, что снизу не доносился гомон и смех, пир уже закончился.

Поразмыслив, Игорь решил сократить путь и пройти в гридницу через башню. Он знал, что вход в нее на первом этаже, расположен неподалеку. В кромешной тьме Игорь спустился по скрипучим ступеням вниз, нащупал дверь и с трудом открыл ее. Оказалось, за дверью вповалку спят пьяные Олеговы гридни, заняв все пространство караульной комнаты. Некоторые даже во сне продолжали сжимать в руках мечи.

В караулке было не так темно благодаря пламени свечей, падавшему из гридницы через другую приоткрытую дверь.

Перешагивая через тела храпевших гридней, Игорь выбрался наконец в пиршественный зал.

Там тоже спали на скамьях упившиеся гости, а какой-то боярин и вовсе был под столом, весь перемазанный морковной подливкой. У печи на брошенной на пол медвежьей шкуре любились двое: кто-то из старших Олеговых дружинников и одна из служанок Агафьи. Служанка была до такой степени пьяна, что совершенно безучастно относилась к тому, что вытворял с нею взобравшийся на нее рыжий детина.

По гриднице шло шумное пыхтение утоляющего похоть мужчины, нагая спина которого двигалась туда и назад в неверном ритме. Голая женщина с раскрасневшимся от обильных возлияний лицом и закрытыми глазами лежала под ним, бессильно раскинув в стороны руки и ноги. Ее скомканное платье валялось рядом вместе с одеждой рыжего дружинника.

Две другие служанки с пьяным хихиканьем угощались вином, сидя за столом в господских креслах. При виде Игоря обе примолкли. Затем та, что была посмелее, приблизилась к Игорю неверными шагами.

— Люба ли я тебе, князь? — развязно спросила молодая женщина и, стянув через голову цветастый сарафан, явила Игорю свою наготу.

Игорь оглядел прелести рабыни и остался доволен.

— Дай чем-нибудь горло промочить, тогда и займусь тобой, голубица, — промолвил он заплетающимся языком.

— Хмельного тебе, пожалуй, хватит, княже, — заметила служанка и налила в чашу яблочного квасу. — Вот, испей, сразу полегчает.

Игорь взял протянутую чашу и выпил ее до дна.

— Только не здесь, — прошептала девушка, когда Игорь притянул ее к себе.

— А где? — спросил он, глядя в ее хмельные страстные глаза с длинными ресницами.

— Идем со мной, — промолвила рабыня, набросив на себя сарафан.

Они покинули гридницу и, миновав два полутемных зала, где тоже спали вповалку гости, через боковой выход выбрались на двор.

Рассвет только занимался, моросил дождь, было промозгло и сыро.

Служанка тянула Игоря за собой, шлепая босыми ногами по намокшему дощатому настилу. Она привела его под навес и пошла дальше мимо конюшен и клетей с припасами. Глаза рабыни таинственно блестели, когда она оборачивалась.

Оказалось, что они шли к бане.

— Тут нам никто не помешает, — зашептала девушка, заводя Игоря в предбанник.

В предбаннике было тепло и пахло березовыми вениками.

— Здесь не замерзнем, — улыбнулась она, — печь еще полна вчерашним жаром. Я сама ее топила.

Рабыня хотела было отворить дверь в банное помещение, но вдруг замерла на месте.

Из-за двери явственно донесся негромкий женский стон. Затем послышалась возня и вновь блаженно простонала женщина.

— Похоже, опоздали мы, княже, — прошептала рабыня, глянув на Игоря. — Но ничего, я другое местечко знаю. Идем!

И она снова взяла Игоря за руку как несмышленого отрока.

Огибая баню вслед за служанкой, он не удержался и заглянул в окно.

От увиденного сразу улетучились остатки хмеля. Игорь узнал Ярослава, обнаженного, лежащего на полке с веником под головой. Его руки ласкали большие отвислые груди пышнотелой женщины с растрепанными косами, которая, сидя на Ярославе, делала плавные движения вверх-вниз. Нагое тело женщины казалось еще белее рядом с загорелым телом князя. Вот женщина повернула голову, откинув со вспотевшего лба прядь волос.

Игорь вздрогнул, узнав свою мать.

Его поразило и возмутило не то, чем она занимается тайком в бане, а то, с кем она этим занимается! Ярослав и раньше не пользовался особым уважением Игоря, а после похода на половцев и вовсе упал в его глазах. Мать же всегда восхищала Игоря умом и выдержкой. Ему казалось, что ей не присущи подобные слабости. И вот он получил доказательство низменной греховности обожаемой матери, которая опустилась до того, что отдалась такому ничтожеству, как Ярослав.

Первым желанием Игоря было ворваться в баню, чтобы пристыдить мать и избить Ярослава, посмевшего коснуться ее похотливыми руками. Однако выражение блаженства и безмятежности на материнском лице погасило в Игоре первый гневный порыв. Он впервые увидел ее такой, погруженной в сладостный экстаз. По сути, перед ним был совсем другой человек, она была одержима желанием близости, и это желание превращало ее в женщину, осуждать которую не имел права никто. В том числе и Игорь.

Служанка привела Игоря на сеновал. Там, среди душистых запахов летнего скошенного луга, она принялась возбуждать его поцелуями и смелыми прикосновениями рук. От увиденного в бане Игорь был сам не свой, поэтому его мужские способности сильно разочаровали любвеобильную девушку, которая расстроенно попеняла, что иной во хмелю как жеребец, а иной хуже мерина.

Вернувшись во дворец, Игорь столкнулся со Всеволодом.

— Как спалось с юной женой, брат? — Игорь шутливо толкнул Всеволода в бок.

— Лучше не спрашивай. — Голос Всеволода был невесел. — Жена моя дитя еще. Девства я ее, конечно, лишил, но сколько слез было пролито при этом, ты бы видел! В конце концов прибежали Ольгины няньки и увели мою зареванную женушку в ее опочивальню.

— Не расстраивайся, брат, — утешил Игорь. — Первый блин всегда так. Внешне-то Ольга тебе приглянулась?

— Ножки у нее ладные и попка кругленькая, — со смаком произнес Всеволод, — груди как яблочки спелые, ничего девица. Хоть и не в соку еще.

— Годика через два от твоей Ольги глаз будет не оторвать! — заверил Игорь брата.

В душе он позавидовал Всеволоду. Ольга была не из той ширококостной породы, что Ефросинья. При округлости бедер у нее была осиная талия, изящная головка красиво смотрелась на небольших, горделиво приподнятых плечах. А кисти маленьких рук были на удивление женственны, словно Природа особенно постаралась, создавая их.

Игорь поймал себя на том, что с удовольствием поменялся бы с Всеволодом женами, несмотря на то что Ефросинья уже родила ему троих сыновей…

Владимир же, брат Ольги, тоже приехавший на свадьбу, произвел впечатление человека заносчивого и самонадеянного. Игорю не понравилось, что он, будучи самым младшим из князей, собравшихся на торжество, бесцеремонно влезал в разговор старших со своими развязными и неуместными замечаниями. Вдобавок Владимир оказался необузданным во хмелю и чуть не затеял ссору прямо за столом. Пустившийся на хитрость Святослав Всеволодович предложил ему на спор выпить большой ковш греческого вина. Владимир клюнул на удочку и с трудом, но осушил поданный ковш. После этого он стал все больше клевать носом, покуда не свалился под стол.

По знаку Святослава слуги вынесли Владимира из зала…

Солнце было уже высоко, когда в гриднице опять началось оживление.

Протрезвевшие гости собирались за столами, с которых проворные челядинцы уже убрали объедки и поставили свежие блюда, принесли корчаги с квасом и вином. Так и не проспавшегося боярина завернули в медвежью шкуру и вынесли прочь.

«Чтобы вида не портил», — как выразился Олег.

Из князей в гриднице в этот момент находились лишь он да Игорь со Всеволодом.

Всеволод соблазнился наготой грудастой служанки, что полусонная бродила между столами в поисках своего платья. Мужчины, игриво похлопывающие ее по бедрам и ягодицам, видимо, не производили на рабыню никакого впечатления. Она даже не стала сопротивляться, когда Всеволод, завалив ее прямо на стол, пристроился к ней сзади, спустив с себя порты.

Олег и многие его бояре при виде этого захохотали.

— Не боишься, брат, что жена войдет?! — воскликнул Олег.

Внезапно в гриднице появилась Манефа в роскошном длинном платье темно-вишневого цвета, расшитом золотыми узорами на рукавах и по нижнему краю. На голове у нее было белое покрывало, скрепленное диадемой. Манефу сопровождала Агафья и несколько боярских жен, ночевавших в княжеском дворце.

— Прекратите непотребство! — властно промолвила княгиня.

Вся мужская братия враз остепенилась, смолкли скабрезные шуточки. Мужчины принялись рассаживаться за столами, пряча усмешки при виде того, как Всеволод торопливо натягивает порты и выталкивает нагую рабыню из пиршественного зала.

— Не ожидала я от тебя такого, сын мой, — брезгливо сказала Всеволоду Манефа и прошествовала на свое место.

Всеволод был смущен до крайности.

Вскоре пришли киевский князь и брат его Ярослав. Няньки привели заспанную Ольгу и усадили рядом со Всеволодом. Не было только брата Ольги, Владимира.

— Видать, Владимир Глебович со вчерашних вин и медов подняться не может, — с усмешкой заметил Олег. И, как хозяин застолья, повелел начинать пиршество без него. «Оклемается, подойдет».

Но прежнего веселья уже не было.

Князья и бояре завели разговор о событиях в Залесской Руси. Там недавно умер владимирский князь Михаил Юрьевич. Его место занял брат его Всеволод Юрьевич, до этого княживший в Переяславле-Залесском;

— Крутенько обходится Всеволод Юрьевич с боярами ростовскими да суздальскими, — промолвил кто-то из бояр. — С покойного Андрея Боголюбского пример берет.

— Ну так и кончит как тот, — пробурчал другой боярин.

— Князь Всеволод меньших людей к себе приближает, торгашей да посадских, — прозвучал чей-то презрительный голос, — а людьми богатыми да имовитыми брезгует. Нешто это по-княжески?!

— А может, это бояре им брезгуют? — спросил Олег. — Я слышал, знать тамошняя шурина Всеволодова на стол владимирский посадить хотела.

— Хотела, да не сумела, — усмехнулся Святослав Всеволодович, не скрывавший своих симпатий к молодому суздальскому князю.

— Всеволод Юрьевич хоть и молод, а не промах, — вставил Ярослав. — Смерть князя Андрея многому его научила. Уж он на те же грабли не наступит!

Бояре киевские и черниговские недовольно загалдели:

— Чего ты князя Андрея поминаешь, Ярослав? Иль забыл, как его дружины Киев разграбили?!

— Все князья южнорусские Андрею кланялись, покуда бояре Кучковичи не избавили от этого, убив Андрея. Теперь Кучковичей сажей мажут, а убиенного князя Андрея, злодея и святотатца, чуть ли не в святые возводят!

— Верно молвишь, Твердислав! Верно!

— До чего у людей память коротка, а у князей и подавно!

Игорь не встревал в спор. Он думал о Вышеславе. Где он теперь? По-прежнему в Переяславле-Залесском иль подался во Владимир?

Друг его нашел счастье с любимой женщиной, да еще с какой красавицей! И Всеволоду с женой повезло. И Олегу…

Игорь отыскал взглядом среди боярынь Агафью, потом взглянул на Ольгу, о чем-то шептавшуюся со Всеволодом. До чего она мила, а будет еще милее!

Игорь вышел из душного зала на двор и велел своим слугам готовить коней в дорогу.

Узнав, что брат собрался уезжать, да еще так внезапно, Олег пришел узнать, что случилось.

— Что за спешка?

— Жена у меня недомогает, — солгал Игорь. — Праздник на ум не идет, все мысли о ней. Извинись за меня перед Всеволодом.

— Ну, коли так… — сочувственно пробормотал Олег. И, обняв на прощание брата, вернулся во дворец.

Когда кони были оседланы, появилась Манефа.

— Что с Ефросиньей? — сразу спросила она, взяв Игоря за руку.

Участие матери невольно тронуло Игоря, но ему тут же вспомнилось увиденное в бане, поэтому он неприязненно ответил, отдернув руку:

— Не помирает, не беспокойся.

— Может, лекаря надо?

— Есть лекарь.

— Ты чего-то недоговариваешь, сын.

— Все мы чего-то недоговариваем друг другу.

При этих словах Игорь пристально посмотрел матери в глаза. Она не смутилась, выдержав его взгляд.

Видя, что сын собирается вскочить в седло, Манефа спросила:

— Ты не хочешь обнять меня на прощание?

Игорь почувствовал, что мать не понимает причину его отчуждения к ней и теряется в догадках. Он шагнул к матери, но объятия получились неискренние.

Не желая затягивать прощание, Игорь вскочил на коня.

— Может, мне поехать с тобой? — просящим голосом окликнула его княгиня.

Игорь, не ответив, стегнул коня плетью и птицей вылетел ворота. За ним следом с дробным топотом копыт устремилась свита.

Из плененных половчанок Игорь присмотрел одну девицу, которую решил определить в няньки для своих младших сыновей. Стараясь не выказывать своих симпатий к красивой половчанке, Игорь сказал о своем намерении супруге, приведя половчанку в терем, где ей отныне предстояло жить.

Перед этим местные священники окрестили половчанку, Дав ей православное имя — Елена.

Половчанка детям сразу понравилась, они стали называть ее на русский манер Аленой.

Приглянулась новая нянька и Ефросинье. Она старательно обучала ее русской речи, по нескольку раз повторяя одни и те же слова, велев и прочим слугам в присутствии половчанки не тараторить как сорокам, а говорить медленно и внятно. Вообще, в характере Ефросиньи определяющими были покровительство и доброта, причем покровительство ненавязчивое, а доброта самая бескорыстная.

Игорь же, наоборот, желая расположить к себе половчанку, принялся с ее помощью изучать половецкий язык. Он и без того знал много слов на половецком наречии от отца, который свободно изъяснялся на языке степняков благодаря своей первой жене-половчанке.

Знал половецкий язык и Олег, который по матери был наполовину половцем, хотя по его внешности это было незаметно. Очень походила на свою мать-половчанку родная сестра Олега, Премислава, — она была замужем за смоленским князем Романом Ростиславичем.

В середине осени стало ясно, что новый поход на половцев не состоится по вине воинственного полоцкого князя, который ополчился на князя киевского из-за каких-то спорных земель за рекой Припятью. Святослава Всеволодовича поддержали Ростиславичи и Владимир Глебович, который первый подоспел к нему с дружиной из Переяславля.

Святослав звал в поход на Полоцк и черниговских князей.

Если Ярослав стал отнекиваться, ссылаясь на мнимые хвори, то Олег и впрямь вдруг сильно занемог — даже с постели поднимался с трудом.

Он пожаловался навестившему его Игорю:

— Нутро у меня огнем горит, спасу нет. Не ем, не сплю, только маюсь денно и нощно. Лекари твердят, что это от хмельного питья, а духовник мой утверждает, что это кара за грехи мои. Кому верить, брат?

— Всеволод больше твоего грешит, а здоров как бык, — ответил Игорь. — Думаю, лучше лекарей слушать, брат. А духовнику своему вели за твое здоровье Богу молиться.

— Хочу в Елецкий монастырь податься, коль не полегчает, — признался Олег. — Может, схимники монастырские меня на ноги поставят.

— Делай, брат, — вздохнул Игорь, — как считаешь нужным.

Неожиданно в Чернигов нагрянул старший сын Ярослава Ростислав с отцовской дружиной. Оказалось, что Ярослав отправил сына на помощь Святославу.

— А чего же сам не пошел? — спросил Игорь.

— Приболел тятя мой, — ответил шестнадцатилетний Ростислав, румяный как девица.

В помощниках у Ростислава были седоусые Ярославовы бояре Клим Демьяныч и Прокл Фомич, по сути, они-то и руководили войском.

Вместе с сыном в Чернигов приехала супруга Ярослава, сестра Манефы, Марфа.

Она-то и поведала Олегу с Игорем, после того как новгород-северская дружина ушла из Чернигова, что муж ее жив-здоров, а только притворяется хворым.

— Он не к мечу, а к злату больше тянется, — с усмешкой добавила княгиня Марфа. — Ему бы не князем, а резоимцем быть.

Марфа была на шесть лет моложе Манефы и походила на сестру не только внешне, но и своим нравом. Глядя на нее, можно было смело утверждать, что эта женщина предпочитает главенствовать, нежели подчиняться.

Если у Манефы голос был властный, но тихий, то у Марфы властный и громкий. И смеялась Манефа гораздо реже, и смех у нее был не столь заразителен, как у Марфы.

В остальном же сестры были очень похожи: и светло-желтыми волосами, и серо-голубыми глазами, и властным росчерком губ, и даже изгибом бровей. У обеих по-восточному слегка выступали скулы и был заметен миндалевидный разрез глаз.

Зная норов своей супруги, Ярослав редко брал ее с собой, отправляясь на какое-нибудь торжество в Чернигов или Киев. Вот и на свадьбе Всеволода Ярослав присутствовал один, без жены. По-видимому, это огорчило Марфу: она только и расспрашивала Манефу о юной жене Всеволода и о каждом из гостей. То, что жена Ярослава не прочь попировать, Игорь знал и раньше, поэтому он не удивился ее поведению за столом, накрытым для гостей хлебосольной Агафьей.

Марфа чаще других прикладывалась к кубку с хмельным медом, и под конец застолья ее прибаутки сделались все более игривыми. Агафья не могла удержаться от смеха, слушая шутки Марфы и глядя на то, как она изображает в лицах спесивых бояр своего мужа.

Манефе поведение Марфы не нравилось, но она молчала и только недовольно хмурила свои изогнутые брови.

Игорь рано покинул застолье, не желая участвовать в пьяных бабских разговорах.

Он направился к больному Олегу, желая заранее проститься с ним: собирался завтра рано поутру выехать из Чернигова в обратный путь.

— Зря ты отговорил Всеволода от похода на полоцкого князя, — измученным от болезни голосом молвил брату Олег. — Святослав еще, чего доброго, разобидится на нас за это. Мол, мы Ольговичи, а его, Ольговича, не поддерживаем.

— Пустое, брат, — сказал Игорь. — Святослав и без нашего участия управится с полоцким князем. Князь смоленский с братом Рюриком к нему на подмогу выступили, да Владимир Глебович, да сын Ярослава… Одолеют они полочан и без нас. И не отговаривал я Всеволода в поход идти, только сказал ему, что сам не пойду.

— Вот Всеволод и не пошел к Святославу, на тебя глядючи, — вставил Олег. — Он ведь больше твоим умом пробавляется.

Игорь спрятал в усах усмешку. Он и сам знал эту слабость Всеволода, который не любил ввязываться в княжеские свары без него.

За окнами сгустились холодные сумерки, когда Игорь покинул больного брата, отправившись почивать. Неожиданно в полутемном переходе ему преградила путь статная женская фигура в длинном богатом одеянии.

Женщина обняла Игоря за шею обеими руками и прошептала, дохнув в лицо хмельным запахом:

— Истомилась я, тебя дожидаючись, соколик милый! Поцелуй свою тетку, племянничек!

Игорь узнал супругу Ярослава. Он попытался отстраниться, но Марфа еще крепче стиснула его в своих объятиях, бесстыдно шепча:

— Ну же, младень, смелее! Приласкай же меня!

Несмотря на сопротивление, Игорю все же пришлось ощутить на своих устах жадное лобзанье княгини Марфы. Ее напор и сила были таковы, что он почувствовал себя слабым отроком, которого возжелала крепкая взрослая женщина, обладающая страстным темпераментом.

Переполненный отвращением, Игорь сопротивлялся изо всех сил, но никак не мог избавиться от объятий. Руки Марфы были словно из железа. Повиснув на нем, она обслюнявила ему все лицо. Со стороны это походило на некий странный танец, вернее, на бессмысленные шараханья двух подвыпивших людей, мужчины и женщины, одолеваемых похотью.

Марфа позвала Игоря в свою светелку, обещая «насытить его животворящий жезл своим сочным чревом».

— Ты же не ведаешь, сколь горяча я на ложе! Сколь неутомима! Так чего же кобенишься! Почто отталкиваешь меня? — повторяла она, цепляясь за Игоря. Ее голос звучал все громче и раздражительнее.

Игорь уступил нетерпеливому желанию Марфы: ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь застал его в объятиях тетки в дворцовом коридоре.

Заведя племянника в свою опочивальню, Марфа заперла дверь на задвижку и принялась срывать с себя золотые украшения, стаскивать одежды, швыряя все под ноги. Наконец она осталась совершенно нагая, и только уложенные венцом волосы придавали княгине некое подобие благообразия. Светильник, стоявший на подставке, излучал ровный мягкий свет, озаряя угол просторной комнаты с кроватью, подле которой топталась на месте пьяная Марфа, нетерпеливыми движениями расплетавшая косы.

Игорь глядел на пышные ягодицы своей тетки с двумя ямочками у основания спины, на ее широкие бедра и округлые икры, в которых чувствовалась сила. Его взгляд погружался в теплую белизну слегка изогнутой женской спины с линией позвоночника, идущей от ягодиц к шее. Плечи и руки Марфы были крепки и округлы, а длинные распущенные волосы придавали ей женственное очарование, закрывая обвислые груди и большой живот.

Игорю вдруг вспомнилась нагота матери, подсмотренная им ненароком. Он невольно отметил мужским глазом, что женские прелести матери соблазнительнее, поскольку она, в отличие от Марфы, имеет более стройное тело. Потому-то Ярослав и соблазнился Манефой.

«Ну так я отплачу ему той же монетой!» — мстительно подумал Игорь, заваливая Марфу на кровать.

Воспоминание об увиденном в бане разозлило Игоря не на шутку. И он, скинув одежду, набросился на распростертую перед ним Марфу подобно ненасытному вурдалаку.

…На рассвете содеянное ночью показалось Игорю мерзостью. Он презирал себя за то, что позволил излиться своей мести Ярославу в такой форме.

Что изменилось после этого?

«Возжелал, дурень, попирать ногами Ярослава, а в результате переступил через самого себя», — сердито думал Игорь, садясь на коня.

Когда Кончак открыл брату свой замысел, тот был изумлен и не скрывал неодобрения.

— Все ли ты обдумал, брат мой? — спросил Елтук. — И понравится ли это нашей родне? Шутка ли, обратить ханского сына в христианскую веру!

— Разве до этого среди половцев не было христиан? — вопросом на вопрос ответил брату Кончак. — Даже среди ханов и беков?

— Были, конечно, — нехотя признал Елтук, — но разве это имеет отношение к роду Ясеня, брат? В нашем роду христиан не бывало! Предки наши издревле поклонялись душам умерших, небу и земле. Христиане — это русичи, а русичи — наши враги.

— Помимо Руси есть еще Европа, где полно христианских государств. Там русские князья находят себе знатных невест, оттуда же в случае надобности к ним приходит военная помощь, — неторопливо заговорил Кончак. — За морем лежит могучая греческая держава со столицей в Константинополе. Греческое высшее священство повелевает и Русью, и Болгарией, и Сербией, и Закавказскими странами. Вдумайся, Елтук, сколь велик христианский Бог, если его учение объединяет в одно целое совершенно разные страны и народы. Наши же орды разъединены и часто враждуют друг с другом, поскольку у нас нет объединяющего начала. Наш народ раскидан по степи. Мы деремся из-за табунов и пастбищ, в то время как другие народы давно перешли к оседлой жизни. Мы верим в души предков. Однако наши предки тоже враждовали друг с другом и передали эту вражду своим потомкам по наследству.

— Христианские короли и князья тоже часто воюют между собой, — вставил Елтук.

— И тем не менее любое христианское государство обладает некой внутренней силой, о которую может разбиться любая степная орда, — задумчиво продолжал Кончак. — Вспомни половецких ханов Боняка и Тугоркана, ходивших походами на Византию и Венгрию. Все их успехи были утрачены под стенами городов; А ведь это были великие ханы, возглавлявшие союзы орд, имевшие несметное количество конных воинов.

— Половцы, как и печенеги, всегда были слабы в осаде укрепленных городов, — пожал плечами Елтук. — Наша сила в стремительности и внезапности! Не тащить же за собой по степи тараны и осадные башни на колесах! С эдакой обузой можно растерять всякую добычу.

— Наши предки когда-то разбили печенегов, загнали их в Русские пределы, прогнали за Тиссу и Днестр. И что мы видим ныне? Печенеги, осевшие в русском порубежье, научились строить крепости, перешли к оседлой жизни. Теперь победить их гораздо труднее, — возразил Кончак.

— Дело не в крепостях, — проворчал Елтук, — черным клобукам помогают русские князья, они для них щит против нас.

— Пусть так, — кивнул Кончак. — Вспомни печенегов, переселившихся в Венгрию. За несколько поколении печенеги так перемешались с венграми, что сейчас трудно отличить, кто там угрин, а кто печенег. Вдобавок все угорские печенеги приняли христианство, а это дает им право чувствовать себя равными среди христиан. Им поручают управление землями, доверяют войско, выдают за них замуж знатных христианок. Половцы же для христиан есть грязные язычники. Русские князья берут в жены наших дочерей, но перед этим непременно обращают их в свою веру. Своих же княжон русичи не отдают в жены даже ханам, поскольку мы все для них «поганые».

Елтук усмехнулся:

— Тебя возмущает именно это, брат?

— Нет. — Кончак мотнул головой. — Я не хочу, чтобы половцев, как и печенегов, со временем поглотил другой народ. Половцам нужно самим образовать государство, а для этого нужно забыть прежние распри и обрести единую веру.

— Но почему христианство? — спросил Елтук. — Почему не ислам?

— Если бы нас окружали исламские государства, тогда я вел бы речь об исламе, — ответил Кончак. — Но нам противостоят русичи-христиане, поэтому у них мы должны научиться тому, что в будущем возвысит нас над ними.

— Ты думаешь, христианский Бог подскажет тебе, как брать русские города? — усмехнулся Елтук.

— Если половцы на равных с русичами войдут в христианские храмы, тем легче нам будет войти в русские города, — со значением произнес Кончак. — Горечь целебного снадобья поначалу неприятна больному, зато потом она приносит исцеление.

— Расскажи это нашим шаманам, — мрачно пошутил Елтук. И предостерег: — Ты вознамерился сдвинуть гору, брат. Подумай, под силу ли такое смертному человеку.

— Я понимаю, что мне не удастся обратить всех половцев в христианскую веру, не удастся сговорить на это даже своих родственников, — со вздохом сожаления сказал Кончак. — Я лишь начинаю долгий и трудный путь по созданию половецкого княжества. Завершителем моего начинания будет мой младший сын, которого я собираюсь окрестить и оставить на воспитание у одного из русских князей. Мой сын вырастет среди русичей, усвоит их язык и обычаи. Познакомится с христианами из других стран, познает тайны мудрых книг. Он станет воевать мечами врагов своих, торговать их товарами. Он станет поистине великим ханом, ибо величие не в табунах и богатстве, не в сильном войске, но в истинной предназначении человека в этой жизни.

Последние слова произвели на Елтука странное впечатление. Он взирал на старшего брата в молчании, почти с благоговением, словно тот мог увидеть своим внутренним оком такие дали, о коих Елтук и не помышлял никогда.

«Да, мой брат необыкновенный человек, — думал Елтук. — Если он и не сдвинет гору, то заберется на нее и будет оттуда виден всему свету. Кто знает, может, это духи предков внушают Кончаку такие мысли».

Противиться духам предков Елтук не мог и не смел…

Двоюродные братья Кончака возмутились, узнав, что он собирается передать своего младшего сына в обучение православным монахам. Они гурьбой заявились, желая отговорить от задуманного.

— Твой сын в будущем не сможет сражаться с русами, ведь он станет их единоверцем.

— Более того, твой сын не захочет жить в юрте, пожив в княжеских теремах.

— Русичи воспитают Сокала врагом своего народа! Твоим врагом, Кончак! — наперебой твердили браться, обступив Кончака.

Однако, видя его непреклонность, родичи предложили окрестить мальчика в степном становище, пригласив сюда православного священника. Такое было не в диковинку: среди небогатых половцев было немало христиан, которые ходили молиться в особую юрту с крестом наверху.

Но Кончак желал, чтобы его сын познал православную веру не от полуграмотного монаха, но от высших иерархов Церкви, своими глазами увидел великолепие христианских храмов, прочел толстые церковные книги.

— Тогда я смогу задать сыну те вопросы, с какими я не смею обращаться к христианским священникам, опасаясь их неискренности, — молвил Кончак. — Мой сын, постигнув суть чуждой нам веры, не станет меня обманывать и тем более унижать.

— Зачем тебе ответы чужого Бога, Кончак? — спросили братья.

— Я хочу сделать христианского Бога своим союзником, — искренне ответил тот.

Такой ответ еще больше возмутил родню:

— Ты хочешь изменить нашей вере?! Души предков не прощают такого!

— Христиане двуличны. Они и сына твоего сделают двуличным!

— Твоя дружба с русским Богом никому из ханов не понравится! — сыпались упреки и предостережения.

И только старшая жена Кончака была в восторге от замыслов супруга.

Он, по своему обыкновению, был более откровенен с Хозалчин, нежели с кем бы то ни было. Ее одобрение было для него особенно важно, как подтверждение правильности принятого решения. Именно с Хозалчин Кончак обсуждал, к кому из русских князей отправить на воспитание юного Сокала. Хану хотелось, чтобы его сын чувствовал себя не заложником, а равноправным членом княжеской семьи. Для этого был нужен князь, в роду которого были браки с половчанками.

Выбор Кончака пал на черниговского князя Олега Святославича, матерью которого была половчанка.

Для начала следовало договориться с половецкой родней Олеговой матери, происходившей из орды Бурчевичей, кочевавшей близ Днепра. Через дружбу с Бурчевичами Кончак рассчитывал войти в доверие к черниговскому князю. К Бурчевичам отправился старинный друг Кончака, Узур.

Узур почти месяц провел в гостях у хана Бурчевичей Осолука. Тот даже сговаривал Узура поселиться в его кочевье, так приглянулся ему остроумный разговорчивый Кончаков посланец. Покидать родной аил Узур отказался, зато дружбу хана Осолука принял охотно. Одновременно ловкий Узур сблизился с теми из ханских беков, которые бывали в Чернигове и неплохо знали тамошнего князя и всю его родню.

По весне отправился Узур в Чернигов, взяв в провожатые людей хана Осолука, не раз бывавших в стольном граде северских земель. Свита получилась пышная. Узур имел десяток батыров да несколько слуг, а трое Осолуковых беков имели каждый больше тридцати верных людей. Узур не знал, на что более падок князь Олег, поэтому вез ему самые разнообразные подарки: и ковры дорогие, и одежды богатые, и мечи булатные, и красивых рабынь…

Вельможи, сопровождавшие Узура по распоряжению хана Осолука, должны были умасливать русского князя лестью, дабы тот был посговорчивее.

Узур дал понять хану Осолуку, что Кончак вознамерился породниться с черниговским князем, у которого растет сын. А у Кончака подрастает красавица дочь.

По пути в Чернигов половецкое посольство ненадолго задержалось в Путивле.

Игорь впервые видел перед собой миролюбивых половцев, которые кланялись ему и объяснялись на хорошем русском языке: такое было для него в диковинку. Послы просили Игоря дать им провожатых до Чернигова, многозначительно намекая, что у них важное дело к его брату Олегу. А один из послов, стройный и подвижный как угорь, все выспрашивал Игоря об Олеге. Гостеприимен ли? Богобоязнен ли? Любит ли застолья? Помнит ли родню своей матери-половчанки?

Эти расспросы заинтриговали Игоря. Зачем понадобился Кончаку и Осолуку его брат? О чем ханы хотят договариваться с Олегом через голову великого киевского князя?

Отправляя вместе с половцами отряд своих дружинников, Игорь поставил во главе этого отряда боярина Вышату Георгиевича, наказав ему выведать истинные намерения степняков и непременно присутствовать на их переговорах с Олегом.

Вышата проводил половцев до Чернигова и вскорости вернулся обратно.

Игорь подступил к нему с расспросами. Но Вышата ничего толком не знал, поведав Игорю, что Олег зовет брата к себе. Игорь тотчас с небольшой свитой поскакал в Чернигов. Половецкие послы были еще там.

Олег уже оправился от болезни и выглядел бодрым, хотя лекари по-прежнему ходили за ним по пятам.

— Вот, брат, случай какой подвернулся, — с загадочной улыбкой промолвил Игорю Олег, оставшись с ним наедине. — Такого еще не бывало! Хан Кончак, коего ты под Коснятином бил, удумал сына своего меньшого в христианскую веру обратить. Но захотелось ему, чтобы сын не просто окрещен был нашими священниками, но также выучился грамоте русской и греческой. В общем, хочет Кончак дать сыну княжеское воспитание. Каково, а?

— К чему бы это? — поразился Игорь.

— Сам дивлюсь. — Олег пожал широкими плечами. — Кончак желает сына своего доверить мне на воспитание. Обещает щедрую плату и вечную дружбу.

— Почему тебе? — еще больше удивился Игорь.

— Кончак прознал, что мать моя была половчанка, — усмехнулся Олег. — Ну и, стало быть, я сам наполовину половец. Я к Кончаку вроде как ближе прочих князей. Не зря ведь его послом родичи моей матери приехали. Даров навезли!

— И что ты надумал, брат? — спросил Игорь.

— Хочу сперва с тобой посоветоваться, — задумчиво ответил Олег, — знаю, что ты до сечи с половцами охоч, хотя и в тебе есть толика половецкой крови. Твоя-то мать тоже наполовину половчанка.

Игорь молча смотрел на Олега, ожидая, что он еще скажет.

— Пращур наш Ярослав Мудрый не токмо мечом действовал, но также и выгодными союзами, — продолжил Олег. — Кончак среди донских половцев первый хан, дружба с ним оборонит нашу землю от набегов из степи. Ведь донские орды к северским землям ближе. И Манефа одобряет дружбу с Кончаком.

Игорь все понял и сказал без всякого осуждения:

— Твой стол выше моего стоит, брат. По родовому укладу ты мне вместо отца. Твое решение — мое решение.

Олег заметно повеселел, оживился.

— Вот и славно! — воскликнул он. — Это по-христиански, брат! Может, по этому примеру и другие ханы сынов своих в истинную веру обратят. И заметь, не в Киев, не в Переяславль направили своих послов Кончак и Особук, а к нам, в Чернигов. Быть примирителями Руси со Степью — это большая честь. И Ольговичи достойны этой чести!

Игорь не осуждал брата, ибо знал, что после болезни тот не мог сидеть в седле, поэтому Олегу сподручнее быть миротворцем, нежели воителем. Да и дары половцы привезли богатые: сразу бросались в глаза пригожие юные рабыни, а до женской красы Олег всегда был охоч. К тому же союз с Кончаком — это союз не со всей Степью, где кочует немало орд и кроме донских половцев. Так что забывать об угрозе из Степи все едино не приходится, просто эта угроза становится меньше.

Половцы гостили в Чернигове больше недели. Олег показывал послам конюшни, погреба с сокровищами, оружейные мастерские; каждый день задавал пиры, на которые непременно приглашал все новых бояр, желая показать послам многочисленность своей старшей дружины. Несколько раз устраивались состязания в стрельбе из лука, в метании копья и владении мечом. Половцы оказались любителями таких забав, да и оружием они владели отменно, а в стрельбе из лука и вовсе перещеголяли Олеговых дружинников.

Только Игорь стрелял из лука не хуже степняков, заслужив их уважение.

При расставании один из послов по имени Узур предложил Игорю поменяться конями. В Степи таким образом братаются воины из разных кочевий. Игорь согласился. Ему самому чем-то приглянулся этот ловкий половчин с глазами, желтыми как у рыси. Был он проворен и на коне, и в поединке на мечах, и за столом на мудреные здравицы был горазд. Пил вместе со всеми, а не пьянел. И на любой вопрос у него всегда был готов ответ.

Игорь не без сожаления отдал Узуру своего гнедого угорского скакуна. Однако у того жеребец был не хуже, если не лучше: серый в яблоках, арабских кровей.

— Теперь ты в степях можешь гулять как у себя дома, — сказал Олег, похлопав Игоря по плечу. — Побратим позаботится о твоей безопасности.

Они стояли на крепостной бревенчатой башне, с которой открывался широкий вид на черниговские посады и березовые рощи за речкой Стриженью. По склону холма уходила вдаль дорога, по которой удалялись половецкие всадники и сопровождавшие их Олеговы гридни…

То неизбежное, ради чего Игорь оставил в своем тереме половчанку Алену, наконец-то свершилось. Алена стала наложницей Игоря. Хотя они старались встречаться тайно, однако челядь живо проведала, чем занимаются князь и красивая рабыня, стоит им остаться наедине. Дошел этот слух и до Ефросиньи.

Улучив момент, Ефросинья явилась к супругу, когда рядом с ним не было ни слуг, ни ближних бояр. И повела такую речь:

— Не с упреками, не с ревностью пришла я к тебе, Игорь, но с повинной головой. Виновата я перед тобой и сознаю это.

— В чем же твоя вина, Фрося? — недоумевая, поинтересовался Игорь.

— В том, что ты глаз на холопку Алену положил и наложницей своей ее сделал, — спокойно ответила княгиня. — Презрела я за заботами о доме и детях ложе супружеское, прости меня, Игорь. Я думаю, позднее раскаяние лучше незнания и верное средство к сохранению семейных уз. Я люблю тебя, как и прежде любила, свет мой. Не требую изгнать Алену из терема, прошу лишь не забывать и меня своими ласками, мой милый. Ведь жена дарит венчанному мужу и тело и душу, а рабыня — только тело, и то поневоле.

Игорь был поражен услышанным. И в не меньшей степени его поразили ее спокойствие и рассудительность. Игорь горячо заверил жену, что супружеский долг для него всегда был и будет на первом месте, а забавы с рабыней на самом последнем.

— Не хотелось мне попрекать тебя твоею холодностью, Фрося, — молвил Игорь себе в оправдание, — вот и спутался я с половчанкой…

— Не оправдывайся, милый, — прервала его Ефросинья. — На тебе вины нет. Я сама во всем виновата.

Игорь подошел и обнял жену. Он еще раз убедился в том, что судьба даровала ему в спутницы жизни необыкновенную женщину.

Незадолго перед тем Игорь совершенно случайно узнал, что Ефросинья не только умеет писать и читать по-русски, но также неплохо знает греческий и латынь.

Монахи-переписчики, работавшие на княжеском подворье, принесли как-то показать Игорю книги, отобранные для переписки, и среди них «Историю» Геродота на греческом языке. Случайно оказавшаяся тут же Ефросинья заинтересовалась именно Геродотом и, открыв книгу, принялась читать по-гречески, изумив не только монахов, но и самого Игоря.

Монахи стали просить княгиню помочь им в переводе Геродота на русский язык. Она без колебаний согласилась.

С той поры Ефросинья стала наведываться туда, где жили и трудились монахи-переписчики.

Однажды Игорь застал жену спорящей с иноком Ефстафием, самым старшим из монахов. Перед ними был текст какой-то латинской книги, которую они вдвоем переводили на русский язык. Ефстафий стоял на том, что обращения древних римлян к языческим богам следует опускать в русском переводе как нечто греховное. Ефросинья, не соглашаясь с ним, утверждала, что боги и обряды древних народов есть один из столпов, на которых покоилась их мораль и культура. Отрицать это — значит что-то недосказать, утаить от людей нынешних свет истины и понимания той далекой эпохи.

Ефросинья говорила столь возвышенно и убедительно, что Игорь от невольного восхищения открыл рот.

«Спорить с твоей женой, княже, все равно что с библейским царем Соломоном, — сказал после Ефстафий Игорю, — Не иначе, супруга твоя пошла разумом в отца своего Ярослава Осмомысла».

Игорь был польщен такой похвалой.

Рассудительность Ефросиньи подметили и жены путивльских бояр, бывавшие у нее в гостях. Иным боярыням было много больше лет, чем молодой княгине, однако они не считали зазорным или унизительным советоваться с ней в своих делах, зная, что та умом своим не кичится.

…В середине лета в Чернигов пожаловало очередное посольство из Степи, вместе с которым прибыл тринадцатилетний сын Кончака.

Обряд крещения над ханским сыном свершил сам епископ Черниговский Арсений в главном храме города — Спасо-Прербраженском соборе. Вместе с сыном Кончака в православную веру были обращены еще трое сыновей именитых половцев, в числе коих был и сын Узура.

По такому случаю в Чернигов съехались почти все Ольговичи, не было только Святослава Всеволодовича. Игорь и Всеволод приехали с женами. Ярослав, как обычно, оставил свою властную супругу дома.

В центре внимания находился сын Кончака, получивший в крещении имя Юрий. Подросток чувствовал это, поэтому держался с подчеркнутым достоинством. Не зная ни слова по-русски, он тянулся к Манефе, знавшей половецкий язык, и к Олегу, говорившему по-половецки не хуже и ставшего для Сокала-Юрия крестным отцом.

Игорь стал крестным отцом сыну Узура, получившему православное имя Лавр. Крестником Всеволода стал сын хана Чилбука, а крестником Ярослава — сын Кончакова брата.

Олег, желая отпраздновать столь богоугодное дело, задал богатый пир, на котором половцы и русичи сидели за столами вперемежку.

Манефа и Агафья организовали отдельное застолье для черниговских боярынь, приглашенных па торжество вместе с мужьями.

Женское пиршество было не столь шумным, в отличие от мужского, и менее многочисленное. Если в княжеской гриднице гостей развлекали гусляры и скоморохи с ручными медведями, то собравшиеся за столом княгини и боярыни развлекали себя сами бойкими сплетнями и шутками по поводу похождений чьего-нибудь гуляки-мужа либо сердечных страданий какой-нибудь юной боярышни.

Ефросинья сидела за столом рядом с Агафьей и сетовала на то, что с некоторых пор ей приходится делить мужа с холопкой, крещеной половчанкой.

Агафья, желая утешить подругу, призналась, что ее супруг давным-давно не хранит ей верность, греша и со свободными женщинами, и с рабынями.

— Такова уж мужская порода, — сказала Агафья невесело. — Ежели иная свободная женщина грешит обычно с одним единственным человеком, и то из-за любви к нему, то мужчины часто прелюбодействуют со многими женщинами, любя тем не менее одну.

Для Ефросиньи это было слабое утешение.

— Я за детей боюсь, — призналась она. — Господь может наказать их в будущем за грехи отца.

— Ты говорила об этом Игорю? — спросила Агафья.

— Нет еще, — ответила Ефросинья, смутившись. — Не могу я упрекать Игоря за связь с рабыней и тем более обвинять, ибо знаю, насколько половчанка пригожее меня. Я-то после родов вон как располнела, а соперница моя стройна как ивушка. К тому же я всю себя детям отдавала, с мужем в постели редко сходилась. Вот он и приглядел себе зазнобу. В неверности Игоря больше я сама виновата.

Агафья посмотрела на Ефросинью с невольным уважением.

Ее изумляла и восхищала эта смесь ума и наивности. И было даже немного стыдно за свою связь с Игорем. Ефросинья считает Агафью своей лучшей подругой и не догадывается о том, что та была, и довольно долго, любовницей ее мужа.

«Впрочем, я ныне Игорю тоже неинтересна, — оправдывая себя, подумала Агафья, — у него теперь мысли о другой. Так вот почему он не смотрит в мою сторону. С крещеной половчанкой связался! Ну я ему это припомню!»

Манефа между тем всячески обхаживала Ольгу, свою младшую сноху.

Хотя Ольга не распространялась про свою семейную жизнь, однако до Манефы доходили слухи, что Всеволод живет с женой не очень дружно и не таясь путается с девками.

Ольга не жаловалась, но и не скрывала того, что не прочь уехать к брату в Переяславль.

Раздобревшие от вина боярыни принялись петь веселые песни.

Манефа охотно присоединилась к слаженному женскому хору, взглядом приглашая Агафью и Ефросинью подтягивать распевки, как они это умели. Агафья откликнулась на этот призыв и тоже запела чистым, звонким голосом.

Ефросинья, как и Ольга, медов хмельных не пила и в общем веселье не участвовала, одолеваемая невеселыми думами.

Игорь покинул душную шумную гридницу, чтобы подышать свежим воздухом на теремном дворе. За ним увязался Всеволод, уже крепко выпивший, но еще державшийся на ногах.

По двору сновали челядинцы, обслуживавшие пиршество. Кто-то нес кадь с медом. Кто-то звенел ключами, отпирая двери кладовых. Два холопа торопливо свежевали свиную тушу под навесом. С поварни доносились голоса служанок и хлопанье дверей.

День клонился к закату.

По сиреневому необъятному небу плыли величавые облака, подкрашенные лучами заходящего солнца в розоватый цвет. Было тепло и безветренно.

Игорь, шагая вдоль дворцовой стены по дорожке, выложенной каменными плитами, любовался облаками, расцвеченными яркими красками вечерней зари. В такие минуты хорошо мечтается…

— Послушай, брат, что хочу сказать тебе, — заговорил вдруг Всеволод, приотставший на полшага.

Игорь замедлил шаг и оглянулся.

— Недавно мой огнищанин побывал в Козельске по своим делам, — продолжил Всеволод. — И знаешь, кого он там встретил?

На лице Игоря отразился молчаливый вопрос: кого?

— Вышеслава Бренковича, — ответил Всеволод.

Брови Игоря удивленно подпрыгнули.

— Твой огнищанин не мог обознаться?

— Не мог. Он разговаривал с Вышеславом.

— И что же поведал ему Вышеслав?! Как он оказался в Козельске?

— Вышеслав был с ним не больно-то разговорчив, — хмыкнул Всеволод. — Однако проговорился, что служит ныне козельскому князю. Вот так, брат.

— Странно, — пробормотал Игорь, — очень странно. Неужто поссорился с князем суздальским? Я поеду в Козельск, — решительно добавил он.

Дорога до Козельска пролегала через Трубчевск, поэтому по окончании торжеств Игорь отправил жену и часть своей свиты в Путивль, а сам с несколькими слугами и дружинниками присоединился к Всеволоду, отправившемуся домой. Ефросинье Игорь сказал, что желает посмотреть харалужные мечи, приобретенные Всеволодом у фряжских купцов.

Ефросинья знала, как ценит Игорь хорошее оружие, и ничего не заподозрила.

Всеволодов огнищанин, по имени Звяга, согласился сопровождать Игоря в Козельск, дабы помочь разыскать там Вышеслава.

До Козельска добрались к вечеру в Финогеев день. Игорь сразу отправился на подворье к тамошнему князю Василию Ростиславичу. Челядь рассказала, что князь вместе с семьей пребывает в своем сельце неподалеку от Козельска.

Игорь стал расспрашивать про Вышеслава:

— Слышал я, что сей муж ныне вашему князю служит?

— Истинная правда, княже, — ответили слуги. — Князь наш пожаловал Вышеслава Бренковича тиунством.

— А где живет новый тиун вашего князя?

Кто-то из челядинцев вызвался показать дорогу.

Было уже довольно темно, когда Звяга постучал в ворота высокого дома, обнесенного крепким тыном, стоявшего в нескольких минутах ходьбы от княжеского терема.

На стук из-за ворот раздался голос дворового человека:

— Чего надо?

— Вышеслав Бренкович дома ли? — громко спросил Звяга.

— Кому он понадобился? — развязно поинтересовался дворовый.

— Гость к нему именитый.

— Сейчас доложу. Как звать гостя-то?

— Игорь Святославич.

Протопали по дощатому настилу удаляющиеся шаги, и все стихло. Прошло много времени, прежде чем где-то в отдалении скрипнула дверь, вновь зазвучали шаги, уже приближающиеся и торопливые. Стукнул засов, и в воротах открылась узкая дверца.

Тот же самый голос, но уже почтительный, произнес из темноты:

— Милости просим, гости дорогие.

В темных сенях Игоря встретила служанка со светильником в руке. Она поклонилась Игорю и повела за собой, отворяя перед ним низкие двери переходов и комнат.

Вот служанка отворила еще одну дверь и посторонилась, пропуская князя вперед.

Игорь перешагнул через порог и оказался в просторной горнице, освещенной пятью свечами в медном подсвечнике. Подсвечник стоял на столе, покрытом белой скатертью. За столом видел Вышеслав.

При виде Игоря он встал и властно сказал служанке:

— Домаша, собери-ка угощение для гостей.

Домаша молча поклонилась и скрылась за дверью.

Вышеслав приблизился к Игорю. Они крепко обнялись и несколько мгновений держали друг друга в объятиях.

Затем заговорили оба враз:

— Ты как здесь оказался?

— Долго рассказывать. А ты как?

— Прознал, что ты здесь обретаешься, вот и приехал.

— Понятно.

— Сколько же мы не виделись?

— Без малого три года.

— Иль не пожилось тебе у суздальского князя, что ты к козельскому служить нанялся?

— Не пожилось… — При этих словах лицо Вышеслава омрачилось.

Игорь понял, что Вышеслав чего-то недоговаривает, и постарался перевести разговор на другое:

— Изольда небось уже родила тебе сына или дочь?

— Может, и родила, да только не мне, — сквозь зубы процедил Вышеслав. — Отнял у меня Изольду Всеволод Юрьевич, чтоб ему пусто было!

— Как так отнял? — обомлел Игорь. — По какому праву?!

— По праву сильного, — жестко ответил Вышеслав. — По тому праву, по которому все князья живут. Приглянулась она Всеволоду Юрьевичу, вот он и сделал ее своей наложницей. А мне путь указал на все четыре стороны.

— М-да, — только и произнес Игорь, не зная, как утешить друга.

Храня мрачное молчание, Вышеслав уселся на скамью. Игорь опустился рядом.

Чувствуя, что гнетущая пауза затягивается, Игорь сказал, словно оправдываясь:

— Кто бы мог подумать, что Всеволод Юрьевич столь падок на женскую красу. Это я виноват, Вышеслав. Хотел как лучше, а получилось хуже некуда.

— Я тебя не виню. — Вышеслав печально вздохнул. — Верно сказано: чему быть, того не миновать.

— Отчего же ты в Козельск подался, а не ко мне? — спросил Игорь, обняв друга за плечи.

— Не хотел тебя с Олегом ссорить. Он, поди, до сих пор по Изольде вздыхает?

— У Олега теперь имеются наложницы не хуже Изольды, и не одна, а целых три. Видел я их — красавицы писаные! Все три басурманки.

— Падок твой брат на чужеземок, — усмехнулся Вышеслав. — Чем ему наши-то девицы не хороши?

— Кто его знает. — Игорь пожал плечами. — Может, кровь половецкая в нем играет: подавай темнооких да чернобровых. Ну что, поедешь ко мне в Путивль?

— Нет, не поеду. — Вышеслав отрицательно мотнул головой. — В Козельске я осел, здесь и жить буду. Уж не обессудь.

Горько было сознавать Игорю, что лучший друг не стремится к встрече с ним, но укорять этим Вышеслава он не стал. Может, тот лишь на словах не держит обиду на Игоря, а в душе наоборот. Да и от Олега всего можно ожидать, человек он злопамятный.

Невеселая получилась встреча у когда-то закадычных друзей, невеселым было и расставание.

Ранним утром собрался Игорь в обратный путь.

Вышеслав уговаривал его погостить несколько дней, но все напрасно. Иначе представлял Игорь свою встречу с другом, надеялся, что в Путивль вернутся они вместе. Разочарование породило в нем обиду, а обида за ночь превратилась в глухое раздражение. С таким чувством Игорь и покинул Козельск, холодно простившись с Вышеславом.

«Он уже не тот, — мрачно размышлял Игорь, покачиваясь в седле и глядя отрешенным взглядом на пустынную лесную дорогу. — Да и я другим стал. Изменили нас время и невзгоды. И, стало быть, отныне у каждого из нас своя дорога».

Но напрасно пытался Игорь себя успокаивать, на сердце у него лежал камень. Больше всего на свете ему хотелось повернуть коня обратно или услышать за спиной топот копыт догоняющего наездника и чтобы тем наездником был Вышеслав.

По окончании Успенского поста в Киеве состоялась свадьба старшего сына Святослава Всеволодовича и племянницы суздальского князя. Расчетливый Святослав, видя, что Всеволоду Юрьевичу удалось закрепиться в Залесской Руси и поприжать тамошних бояр, решил прежний их союз подкрепить родственным браком.

Суздальскому князю поддержка князя киевского была на руку, поэтому Всеволод Юрьевич охотно отдал дочь своего умершего брата Михаила за молодого Владимира Святославича. Благо не кто иной, как Владимир, водил рати из Киева на помощь Всеволоду Юрьевичу против его недругов. Суздальский князь даже просил Святослава отпустить к нему Владимира навсегда, обещая дать тому в удел богатый город. Святослав обещал подумать.

За свадебным столом во дворце Святослава собрались все Ольговичи и Ростиславичи. Был здесь суздальский князь со своими лепшими людьми. Был племянник Всеволода Юрьевича Владимир Глебович Переяславский. Давно не бывало в Киеве съезда именитых князей, настроенных столь дружелюбно друг к другу. Всегда враждебные гнезда Ольговичей и Мономашичей ныне являли пример согласия и единодушия.

Святослав, ставя это себе в заслугу, в речах делал пространные намеки на то, что пора бы вернуться к обычаю дедовскому, когда вся Русь была собрана вокруг Киева, а князь киевский имел власть над всеми остальными князьями.

Обласканный Святославом, Владимир Глебович во всем с ним соглашался. Из Ольговичей также никто не выступал против. Суздальский князь не возражал Святославу, но и не выказывал горячее одобрение, отговариваясь тем, что на свадьбе надо веселиться, а не терзаться думами о переустройстве Руси.

— Одно другому не помеха, — мягко возражал Святослав, который, собственно, и затеял эту свадьбу, чтобы упрочить свое главенствующее положение.

— Кабы здесь были Ярослав Осмомысл и полоцкие князья, кои во все времена главенства Киева не признавали, тогда и об единстве Руси можно было бы потолковать, — резонно заметил Всеволод Юрьевич.

В свои двадцать пять лет сей князь имел взгляды и суждения убеленного сединами мужа. В образе его мыслей явственно угадывались трезвый расчет и осмотрительность. Если Всеволод и выказывал почтение Святославу, то единственно из уважения к его летам, но никак не из признания безусловного главенства киевского князя. Святослав чувствовал это, но вида не подавал, делая все, чтобы Ростиславичи, строптивцы, думали как раз наоборот.

В лояльности старшего из Ростиславичей — Романа, на сестре которого был женат Олег, Святослав мог не сомневаться. Зато младшие братья Романа Давыд и особенно Рюрик не скрывали того, что Ольговичи взяли себе слишком много власти и что им, Ростиславичам, потомкам Владимира Мономаха, не пристало кланяться Ольговичам.

«Главенство на Руси давным-давно зависит не от стола, а от рода, — утверждал Рюрик. — Уж коль в Залесской Руси прочно утвердились Мономашичи, то и в Южной Руси должно быть то же самое».

Самый младший из Ростиславичей, Мстислав, и вовсе на Новгород засматривался, не желая ходить в воле ни своих старших братьев, ни великого киевского князя. Дерзостью и ратолюбием Мстислав Ростиславич необычайно походил на своего тестя рязанского князя Глеба, так и умершего в плену у суздальского князя за отказ покориться ему. За это Мстислав втайне ненавидел Всеволода Юрьевича, который, по его словам, «только-только бородку отрастил, а седоусых князей жизни лишает, гноя в порубе как беглых холопов!».

Не мог подавить в себе неприязнь к Всеволоду Юрьевичу и Игорь, зная про обиженного им Вышеслава.

Всеволод при встрече крепко, по-дружески обнял Игоря, показывая, что не забыл его и не изменил к нему доброго своего отношения.

После обычных приветствий и расспросов о здоровье близких Игорь не удержался и спросил:

— Как поживает красавица Изольда?

Всеволод слегка переменился в лице и ответил, что Изольда жива-здорова. При этом он прокашлялся и сразу перевел разговор на другое.

«Знает волк, чью овцу съел», — усмехнулся про себя Игорь.

Как ни сдерживал себя Игорь, но все же, улучив момент, высказал Всеволоду свое недовольство тем, что тот отнял жену у его лучшего друга.

Всеволод ответил:

— Что же ты не приютил своего лучшего друга у себя в Путивле, а ко мне спровадил?

— Чем это ты меня попрекаешь? — возмутился Игорь. — Хочешь свою вину на меня переложить?!

— Я Изольду силком у Вышеслава не отнимал, — сказал Всеволод, — она сама пожелала во дворце моем поселиться.

Не скрою, оказывал я ей знаки внимания, но разлучать с Вышеславом не хотел. Бог свидетель.

— Вышеслав иначе мне все обсказал, — смутился Игорь.

— В нем обида говорит и ревность, — продолжил Всеволод. — Я предлагал Вышеславу отступное за Изольду, так он отказался. Да еще вздумал обличать меня перед боярами моими! Вот я и прогнал его с глаз долой.

— Стало быть, ты чист и непорочен, брат, — язвительно промолвил Игорь, — а Вышеслав сам повинен в несчастье своем? Так?

— Повторяю, я Изольду за косы не тянул, — раздраженно повторил Всеволод, — своею волею она оставила Вышеслава, предпочтя мое богатство его бедности.

Больше об Изольде Игорь не заговаривал со Всеволодом. Оба после объяснения старались избегать друг друга.

Не обошлось на этой свадьбе и без скандала. Владимир Переяславский, некогда близко знакомый с невестой, доводившейся ему двоюродной сестрой, позволил себе с излишним пылом обнять и облобызать девушку. Это не понравилось жениху, молодцу сильному и горячему, который крепким ударом кулака опрокинул любвеобильного брата на пол. Завязалась потасовка, и гости кое-как растащили двух Владимиров, уже готовых схватиться за ножи.

Желая сгладить возникшее недоразумение, Святослав вдруг предложил брату Ярославу обручить его дочь с Владимиром Глебовичем.

— Тем самым мы привяжем Владимира к роду Ольговичей, — молвил киевский князь.

Ярослав, по своей привычке, не стал спорить со старшим братом.

После того как все князья разъехались по своим вотчинам, Ярослав повез Владимира Глебовича в Новгород-Северский на смотрины. Милослава, дочь Ярослава, понравилась Владимиру, и он дал согласие взять ее в жены. Поскольку Милославе лишь недавно исполнилось двенадцать лет, было решено повременить со свадьбой.

Едва Олег вернулся после свадьбы в Чернигов, как за него опять взялся старый недуг. Лекари упрекали Олега тем, что он дал себе волю на свадебном застолье и пил вина заморские сверх всякой меры да к тому же не отказывался и от хмельного меда. Олег, корчась от болей, обещал впредь пить только воду и квас. Лекари делали все, что могли, но больному день ото дня делалось все хуже.

На восьмой день своих мучений Олег повелел запрягать лошадей и везти его в Ильинский пещерный монастырь, уповая на чудодейственное искусство одного из тамошних монахов, лечившего наложением рук на больное место.

Княжеские конюхи живо исполнили приказание.

Невзирая на дождь и слякоть, чуть живого князя повезли в монастырь.

Агафья и Манефа поднялись на звонницу Спасо-Преображенского собора, чтобы поглядеть, как княжеский возок на перевозе преодолеет вздувшуюся от дождей речку Стрижень. Потом обе женщины спустились в храм и долго молились за избавление от хвори сына и мужа.

Олег не доехал до Ильинской обители. Он умер по дороге, успев, однако, причаститься и завещав похоронить себя в построенной им каменной церкви в Новгороде-Северском.

Был год 1179-й от Рождества Христова.

После похорон Олега Святослав Всеволодович собрал в Чернигове всех своих братьев, чтобы заново распределить княжеские столы. По родовому укладу, Чернигов отныне принадлежал Ярославу Всеволодовичу. Игорю достался Новгород-Северский. За ним же оставался Путивль и прочие города Посемья. Всеволоду, оставшемуся в Трубчевске, был прибавлен город Курск. Тринадцатилетнему сыну Олега Святослав не дал удела, посчитав отрока до поры до времени неспособным к управлению собственной вотчиной. Агафья пыталась возражать, но киевский князь был непреклонен.

Святослав хотел было оставить Агафью с сыном в Чернигове, но этому воспротивился Ярослав, который понимал, что в таком случае именно ему придется наделять племянника уделом, когда тот возмужает. Наделять в обход своих сыновей, старшему из которых уже пора подыскивать княжеский стол. Поэтому Ярослав впервые отважился перечить старшему брату.

В результате Агафью с сыном согласился взять к себе Игорь.

Манефа пожелала остаться в Чернигове. Ярослав, к удивлению Святослава, не стал возражать, заявив, что Манефу влечет в Чернигов память об ее отце и муже, погребенных здесь. И он, как истинный христианин, не смеет отказать бедной вдове в гостеприимстве.

Игорь, понимая истинную причину такой благосклонности Ярослава, лишь усилием воли сдержал себя, не бросив в лицо Ярославу в присутствии матери обвинение в греховной связи с нею.

Уладив дела в своей родовой вотчине, Святослав Всеволодович возвратился в Киев.

Красивы и привольны луга под городом Любечем.

На этих обширных лугах, обрамленных светлыми дубовыми рощами, ныне тесно стоят белые шатры, крытые рогожей возы с задранными оглоблями. Рядом пасутся разномастные кони: гнедые, каурые, белые, вороные. Здесь великий князь киевский и его союзники устроили место сбора конных и пеших полков, готовясь к походу на суздальского князя.

Был год 1180-й от Рождества Христова.

На холме над Днепром далеко виден красный шатер Святослава Всеволодовича. Вокруг шатра воткнуты стяги князей и городов. Много войска уже собрано, но умудренный жизненным опытом Святослав любил действовать наверняка, поэтому послал в Степь за половцами. Хан Осолук из орды Бурчевичей откликнулся на призыв киевского князя, помня свое родство с Ольговичами. Из донских половцев пожелали сражаться за Ольговичей ханы Кончак и Гза.

Покуда Святослав поджидал прихода половецких ратей, его дозорные сообщили, что на другом берегу Днепра, как раз напротив Любеча, Давыд Ростиславич охотится в лесах на оленей.

Святослав, может, и не придал бы этому значения, если бы не его думный боярин Кочкарь, который посоветовал:

— Момент удобный, княже. Переправимся через Днепр на лодьях и ближе к вечеру нападем на стан Давыда. Самого полоним, а дружину посечем. После этого Смоленск голыми руками взять можно. Рюрика изгоним, а в Смоленске своего князя посадим, из Ольговичей.

Если вчера такой поступок мог показаться Святославу подлым, то ныне его мысли были о другом. Он с братьями своими вознамерился помериться силами с сильнейшим князем на Руси, а от Ростиславичей всего можно ожидать. Вот если отнять у них Смоленск, а самих в полон взять, тогда можно без опасений выступать на суздальского князя.

И Святослав, не сказав ни слова никому из своих братьев, взял Кочкаря, три сотни верных гридней и махнул на ладьях на другую сторону Днепра. Соображал Святослав Всеволодович быстро, а действовал еще быстрее.

Когда Давыд, его ближние бояре и младшие дружинники возвратились, настреляв дичи, в свой охотничий стан, на них вдруг выскочили из кустов воины киевского князя. Всех смолян повязали. И только Давыд с двумя кметями сумел ускользнуть в общей кутерьме.

Святослав вернулся в лагерь под Любечем расстроенный. Теперь Давыд и Рюрик непременно ополчатся на Ольговичей, обвинив их в вероломстве. И будут правы, вот что обидно. Не было у Ростиславичей повода к вражде с Ольговичами, так Святослав по указке услужливого Кочкаря сам дал им этот повод.

Хан Осолук привел три тысячи всадников. Десять тысяч привели Кончак и Гза. Половцы широко раскинули вокруг Любеча свои становища.

Войска собраны, можно начинать войну с суздальцами. Однако в шатре великого киевского князя не о войне шли разговоры, но о неразумном поступке Святослава.

— Черт дернул тебя послушать Кочкаря, — укорял Ярослав старшего брата. — Вот Всеволод Юрьевич обрадуется, когда узнает, что Ростиславичи зуб на нас точат. Для него союз с ними как манна небесная! Что теперь делать будем? Уйдем мы с полками на север, а Ростиславичи волости наши разорят. Коль на Ростиславичей войной пойдем, тогда у суздальского князя будет время с Рязанью расправиться.

— Можно войско разделить и начать войну одновременно со Всеволодом Юрьевичем и Ростиславичами, — сказал Владимир Переяславский.

— А я бы натравил на Смоленск половцев, — высказался Всеволод. — К такой напасти Ростиславичи вряд ли готовы.

— Что скажешь ты, брат? — обратился к Игорю Святослав.

Игорь предложил замириться с Давыдом, вернув ему пленных дружинников.

— Потребует Давыд отступное серебром, дать ему отступное, — сказал в конце Игорь.

Святослав после долгого раздумья промолвил:

— Я старше Ярослава, а ты, Игорь, старше Всеволода. Так я теперь вам вместо отца и приказывают тебе, Игорь, оставаться здесь и оберегать Чернигов. Ярослав останется в Киеве. А я со Всеволодом и Владимиром пойду выручать рязанского князя и сына своего Глеба.

Святослав и половецкое войско разделил надвое: с Игорем оставил орду Кончака и его брата, с собой взял ханов Гзу и Осолука.

Плененную Давыдову дружину Святослав отправил в Киев. К Давыду умчался гонец с предупреждением, если вздумают Ростиславичи мечами греметь в отсутствие Святослава, все пленники будут умерщвлены.

В начале июня пешие рати киевского князя в насадах двинулись вверх по Днепру, конные полки шли берегом.

В ту же пору пришла весть о смерти от болезни младшего из Ростиславичей, Мстислава.

Ярослав, узнав об этом, возрадовался и не спешил ехать в Киев, полагая, что Давыду и Рюрику ныне не до мести.

Внезапно из Киева прибыл гонец, сообщивший, что Рюрик с дружиной ворвался рано поутру в Киев, побил людей Святославовых и освободил смолян из поруба.

— Теперь в порубе сидят те из киевлян, что сторону Ольговичей держали, — сообщил гонец. — Рюрик призвал на подмогу князей луцких, Всеволода и Ингваря. Да послал за помощью к Ярославу Осмомыслу.

— А где Давыд? — спросил Игорь.

— Ушел в Смоленск, собирает войско, чтобы ударить в спину Святославу, — ответил гонец.

Ярослав от услышанного чуть дара речи не лишился. Кто бы мог подумать, что у Ростиславичей достанет дерзости захватить Киев! И что будет, если Ярослав Осмомысл подобно луцким князьям окажет поддержку Ростиславичам?!

— Написал бы письмо своему тестю да растолковал бы, кто ему истинный друг, а кто враг, — подступил к Игорю Ярослав. — Поторопись, Игорь. Коль придут к Рюрику галичане, нам его не одолеть будет. И Святослав далече…

Но Игорь думал о другом.

— Надо немедля на Давыда идти, — сказал он, — не дать ему против Святослава выступить.

— Ополоумел ты, что ли, брат! — воскликнул Ярослав. — Уйдем мы из Чернигова, кто оборонит город от Рюрика, коль он сюда пожалует?

— Без галичан Рюрик из Киева и носа не покажет, — заметил Игорь, — а покуда подойдут галичане, мы к тому времени разобьем Давыда и вернемся назад.

— А ну как не успеем?

— Успеем, брат.

— Так, может, сначала на Киев двинем, покуда галичане не подоспели?

— С наскока нам Киев не взять, а на долгую осаду у нас времени нет, — возразил Игорь. — К тому же я не хочу, чтобы половцы киевскую волость пограбили, ведь это владение Святослава. Пускай лучше грабят волость Давыда.

Ярослав нехотя, но согласился с мнением Игоря. И хотя по возрасту старшинство было за Ярославом, он тем не менее уступил главенство над объединенным войском Игорю, зная его ратное умение.

Игорь полагал, что Давыд станет собирать войско близ Смоленска в своих коренных землях, поэтому хотел вести черниговские полки, половцев и свою дружину прямиком к Смоленску. Однако полоцкий князь Всеслав известил Игоря, что Давыд сговаривается с друцким князем Глебом против Ольговичей. Всеслав был готов вместе с братом Брячиславом заступить в стремя против Давыда и Глеба Друцкого, который являлся их злейшим врагом.

Игорь повел войско к реке Дручь, на которой стоял город Друцк.

Дремучие хвойные леса соседствовали с болотными топями, где кишели комары. Маленькие речушки терялись в лесных дебрях. Солнце каждое утро всходило на небосклон из-за дальнего леса, а вечером пряталось за верхушками вековых сосен.

Половцы чувствовали себя неуверенно на узких лесных дорогах. Во время стоянок их шаманы колотили в бубны и нараспев выкрикивали заклинания, отгоняя злых духов, которые мерещились суеверным степнякам в просветах между Деревьями.

Редкие селения по берегам рек и на лесных вырубках встречали идущее на северо-восток воинство пустотой и безмолвием. Лесные жители всегда отличались осторожностью, поэтому загодя прятались в лесу, сами уходили и угоняли скот.

К Друцку черниговские рати подступили в середине лета.

Город стоял на крутом берегу Дручи, его окружали высокие земляные валы. На них возвышались стены и башни из дубовых бревен, сверху укрытые тесовой кровлей. Перед валами пролегал глубокий ров, заполненный водой из Дручи. Город был как бы на острове.

— И невелик городок, а неприступен, — промолвил Игорь, озирая с холма укрепления Друцка.

Находившийся тут же Ярослав недовольно пробурчал:

— Ты сам пожелал забраться в эти дебри. Вот и думай теперь, как воевать станем.

В словах Ярослава явственно слышалось и другое: в случае неудачи вина будет не на нем.

Игорь расположил войско станом за ближним лесом, так, чтобы перекрыть обе дороги, ведущие от Друцка к Днепру и Смоленску. «Ежели и придет помощь к Давыду и друцкому князю, то непременно оттуда», — рассудил он.

Покуда черниговские дозоры обшаривали местность вокруг, а воины в стане готовились к штурму, из Друцка пожаловали послы.

Игорь встретил послов в своем шатре, где были Ярослав, половецкие ханы и военачальники черниговских ковуев. Пусть узнает друцкий князь, какая у них сила!

Глава посольства, рыжебородый осанистый боярин, гневно обратился к Игорю:

— Почто вы здесь? Мы вас сюда не звали и мира с вами не нарушали!

— Давыд Ростиславич зло замыслил против Ольговичей, потому мы здесь, — ответил Игорь, — ибо друзья Давыда — наши враги. Пусть князь твой выдаст нам Давыда с головой, тогда мы уйдем, не причинив вреда вашей волости. А нет — Бог нас рассудит!

— Давыда нет в Друцке, — нахмурившись, промолвил рыжебородый. — Вот уже шесть дней, как он ушел к себе в Смоленск, оставив нашему князю свою дружину.

— Готов ли ты крест целовать на этом? — спросил посла Ярослав.

— Говорю как на духу, — ответил рыжебородый, не пряча глаз. — Нету Давыда в Друцке.

Ярослав, переглянувшись с Игорем, послал дружинника за священником.

Священник в темной грубой рясе вступил в шатер, неся в руках большой серебряный крест с телом распятого Христа на нем. Был он немолод, в темной бороде виднелась седая прядь.

Монах степенно поклонился князьям.

— Отче, поднеси-ка святое распятие этому мужу, — сказал Ярослав, кивнув на посла.

Священник шагнул к главе посольства, держа крест так, чтобы к нему было удобно приложиться.

— Ну, боярин, готов ли ты подтвердить крестным целованием сказанное? — обратился к послу Ярослав.

Нимало не смутившись, рыжебородый обнажил голову и, вновь повторив, что Давыда нет в Друцке, перекрестился и поцеловал серебряное распятие.

— Зачем Давыд оставил в Друцке свою дружину? Не затем ли, что он намерен сюда вернуться? — спросил Игорь.

— Давыд знал, что за дружбу с ним Глеб Рогволодович может поплатиться, ибо князья полоцкие, соседи наши, враждуют с князьями смоленскими, — сказал рыжебородый и сердито добавил: — А тут еще Ольговичи всех и каждого под себя подмять норовят. Вот и получается: спи, а за меч держись.

Игорь усмехнулся:

— А ты скажи, мил человек, кто из князей ныне в ладу с соседями живет? Галицкий князь с венграми и берладниками приграничные земли делит с мечом в руке. Волынский князь с ляхами и князьями луцкими воюет. Смоленские Ростиславичи с полоцкими князьями издавна враждуют, а ныне и у нас, Ольговичей, Киев отняли. Суздальский князь Рязань подчинить старается, как подчинил себе Муром. Новгородцы со псковичами грызутся и с теми же суздальцами. Уж на что невелик городок Пинск, но князек тамошний из кожи вон лезет, не желая быть в воле соседнего туровского князя, который и сам-то от Киева зависим.

— Верно молвишь, княже, — кивнул рыжебородый, — нету устройства на Руси, как было при Владимире Красное Солнышко. Раздралась земля наша на уделы. Не стало над ней единого самовластца, но всякий удельный князь мнит себя выше остальных. Из раздоров наших, пожалуй, лишь вон они выгоду себе имеют. — Боярин кивнул на половецких ханов.

Игорь повелел передать Глебу Рогволодовичу, что если он хочет мира с Ольговичами, то пусть целует крест на верность Святославу Всеволодовичу, а Давыдовых дружинников прогонит прочь.

Глеб Рогволодович попросил время на раздумье.

После того как послы друцкого князя покинули стан черниговцев, Кончак обратился к Игорю:

— Что будет, коль христианин солжет, целуя крест?

— Душа его будет вечно гореть в аду, — ответил Игорь.

— Значит, для христиан это самое страшное наказание? — опять спросил хан.

— Страшнее не бывает, — кивнул Игорь.

— Стало быть, имея при себе крест с распятым Иисусом, можно любого христианина заставить говорить правду? — промолвил Кончак и обменялся взглядом со своим братом, который внимательно слушал их, поскольку Игорь и Кончак говорили по-половецки.

— Можно, — подтвердил Игорь, — но при этом распятие должно находиться в руках у священника.

Беседа происходила за столом — было время обеда.

Ярослав перестал жевать и поднял глаза на Игоря: степную речь он понимал плохо.

— О чем это они? — поинтересовался Ярослав.

Игорь кратко объяснил ему, что именно удивило и восхитило половцев.

Ярослав утер усы и приосанился:

— А ты скажи им, брат, что православная вера есть самая истинная вера на свете. И коль ханы желают души свои спасти, то пущай…

— Не могут они так запросто веру менять, — перебил Игорь Ярослава. — В степи сплошь и рядом язычники живут, и за ханом-христианином они не пойдут.

— Но сыновей-то своих… — опять начал Ярослав.

Игорь снова перебил:

— Сыновья — другое дело. Покуда они взрастут и сами ханами станут, многие годы пройдут. К тому времени, глядишь, вера Христова укоренится и среди половецкого народа.

— Тогда скажи хану Кончаку, что, окрестив сына своего, он поступил мудро, — не унимался Ярослав.

Он видел, что ханы оказывают больше почтения Игорю, чем ему, черниговскому князю, поэтому чувствовал себя немного уязвленным. А ведь ханские сыновья живут у него в Чернигове и одному из них Ярослав — крестный отец.

— Вот сам и скажи, — усмехнулся Игорь и шепнул на ухо Ярославу необходимые половецкие слова.

Ярослав, запинаясь, повторил сказанное Игорем, обращаясь к Кончаку и его брату. Те заулыбались и пожелали выпить с Ярославом заздравную чашу.

Слуга налил в большой серебряный кубок хмельного меда и подал Кончаку.

Кончак, сделав несколько глотков, вручил кубок брату. Тот, пригубив, передал дальше — Игорю. От Игоря кубок перешел к Ярославу, который, изрядно отпив, протянул остатки меда Вышеславу. Тот всюду присутствовал вместе с Игорем на правах его ближнего советника. Однако Вышеслав не пожелал пить круговую чашу вместе с половцами, которых всегда ненавидел. Он резко вскочил и вышел из шатра.

За столом водворилось неловкое молчание.

— Похоже, князь, твой боярин брезгует пить с нами, — сказал Игорю Кончак. — Это потому, что мы не крещенные, как он?

— Боярин мой в плену половецком побывал, — пояснил Игорь, — с той поры всех половцев врагами считает. Не держи на него обиды, хан.

— Долго ли боярин твой в неволе был? — поинтересовался Кончак. — И какая орда его пленила? Где это случилось?

— Случилось это под Переяславлем лет пять тому назад, — ответил Игорь, отрезая ножом кусок ветчины. — А пленила Вышеслава твоя орда, хан. Правда, недолго Вышеслав в неволе был. Отбили мы его со всем прочим полоном, я и брат мой Всеволод. Помнишь городок Коснятин, хан?

Тонкие изогнутые брови Кончака дрогнули и сомкнулись у переносья: разве может он забыть свое поражение?!

— Так это с тобой я сражался под Коснятином, княже? — изумленно проговорил брат Кончака. — А я-то полагал, что это переяславцы нас настигли. Как же не убоялся ты напасть на наше войско с малой дружиной?

— У нас на Руси так говорят: одним камнем много горшков перебить можно, — отшутился Игорь.

— Я рад, князь, что мы ныне друзья, — сказал Кончак. — Столь доблестный воин, как ты, достоин и стола высокого. Почему ты княжишь в Новгороде-Северском, а не в Чернигове?

— У нас принято распределять высокие столы скорее по-старшинству, нежели по доблести, — с гримасой недовольства промолвил Игорь. — Так повелось исстари. А в Степи не так?

— И у нас так было, — живо ответил Елтук, — но со временем многое поменялось. Вот и брат мой главенствует над донскими коленами половцев не по старшинству, а по праву сильного. И над лукоморскими половцами Кобяк правит единовластно из-за силы своей воинской.

— Ежели у тебя, князь, однажды возникнет желание попытаться мечом высокий стол себе добыть, дай знать, и я помогу тебе, — проговорил Кончак, глядя Игорю прямо в глаза.

Ярослав, видя, что его сотрапезники разговаривают лишь на половецком языке, нетерпеливо потянул Игоря за рукав:

— Чего они там талдычат, брат? Переведи же мне, чтоб я не сидел как немой на именинах. Что сказал тебе Кончак?

Но Игорь не пожелал делиться с Ярославом услышанным, полагая, что это касается только его одного.

С Вышеславом у Игоря произошел неприятный разговор.

Поздно вечером, когда Вышеслав, как обычно, пришел в шатер к Игорю, чтобы скрасить досуг беседой, Игорь сказал ему:

— Не следовало тебе столь явно выказывать ханам свое презрение. Ведь половцы наши союзники, пусть даже до поры.

— Тебе легко так рассуждать, ты не видел, как поганые терзают пленных, добивают раненых и немощных, бесчестят жен и дев, — огрызнулся Вышеслав.

— Вспомни, то же самое вытворяли суздальцы в захваченном Киеве, — напомнил другу Игорь.

— Андрея Боголюбского, напустившего свои рати на Киев, Господь покарал изменой ближних бояр, коим он доверял, — сказал Вышеслав раздраженно. — А для поганых должно быть лишь одно возмездие, по примеру Мономаха, — русские мечи и копья! Вы с Ярославом братаетесь с ханами, хотя ведаете, как много русичей томится в поганском плену. Небось как возьмете Друцк, так отдадите город на разграбление в оплату за союз с вами? Так?

— Что же ты мне предлагаешь? — рассердился Игорь. — Не с Ростиславичами воевать, а с Кончаком?!

Вышеслав угрюмо молчал. Он понимал, что это невозможно, но подавить в себе даже на время неприязнь к половцам не мог.

— С друцким князем я воевать не буду, ежели он примет наши условия, — как можно более миролюбиво сказал Игорь.

— А ежели не примет? — нарочито резко спросил Вышеслав.

— Тогда возьмем город на щит, — так же резко ответил Игорь.

— Отпусти меня домой, — глухо промолвил Вышеслав. — Не могу я смотреть на то, как русич русича — по башкам!

— Ты в моей дружине состоишь, — холодно произнес Игорь, — и должен быть там, где князь твой. На пиру иль в сече — все равно.

— Повинуюсь, княже, — поклонился Вышеслав. — Позволь хотя бы в шатер свой удалиться.

— Ступай!

Не получилась у друзей в тот вечер беседа.

На третий день к Друцку пришел полоцкий князь Всеслав Василькович с братом Рогволодом. Приведя кроме дружин еще толпы ливов.

Ярослав стал настаивать на немедленном штурме, но Игорь медлил, ожидая ответа от друцкого князя.

— Время тянет Глеб Рогволодович, — сердился Ярослав, — на помощь от Давыда уповает. А ну как Давыд подоспеет со смолянами, возьмем ли тогда Друцк?

— Нам Давыд и нужен, — отрезал Игорь.

Игорь видел, что половцы и впрямь ждут грабежей, иначе чего ради они пришли на Русскую землю. Хоть и сердился он на себя за такие мысли, но не хотелось ему чувствовать себя виноватым перед Вышеславом за разорение Друцка половцами, если таковое случится. Поэтому Игорь день за днем высыпал в сторону Смоленска дозорных в надежде, что смоленский князь не оставит своего союзника в беде.

Однажды вечером прискакали черниговские ковуи и сообщили, что к Друцку двигаются смоленские полки.

— Ну вот, дождались напасти! — вскипятился Ярослав. — Может, ударим, покуда смоляне далече?

Кончак с братом поддержали Ярослава.

Игорь же повелел готовиться к битве с Давыдом. Он сам выехал оглядеть пустошь, прилегающую к Друцку с востока. Его сопровождали полоцкие князья, которые тоже горели жаждой битвы со смолянами, полагая, что друцкий князь никуда не денется.

Глядя на то, как Всеслав и его брат косятся на половцев, Игорь напрямик спросил:

— Вижу, не доверяете вы ханам, братья?

— От этих союзников любой каверзы ждать можно, — ответил Всеслав. — Уж на что ливы подлый народ, но степняки еще хуже. Отец наш пробовал себе гридней набирать из половцев, думая, что, оторванные от степи, они преданно ему служить будут. Да какое там! — Всеслав с досадой махнул рукой. — Эти степняки, обласканные нашим отцом, обманывали его, а когда обман их открылся, и вовсе перебежали к врагам нашим.

— Подлое племя! — добавил Рогволод.

Войско у Давыда было огромно, помимо смоленских полков в нем было немало голядей, издавна проживавших в верховьях Волги. Вдобавок к Давыду перешла сильная дружина его умершего брата Мстислава, княжившего в Торопце. Именно Мстиславовым воеводам, ходившим во многие походы, доверил Давыд подготовить смоленскую рать к сече.

Черниговцы, полочане и их союзники ждали смолян в боевом строю, став спиной к лесу. Один фланг Игорева войска был прикрыт глубоким оврагом, другой — рекой Дручь.

Смоляне еще двигались по дороге, когда увидели врага. Их боевые трубы хрипло заревели. Повинуясь этим тревожным сигналам, огромная масса пеших и конных людей, сойдя с дороги в открытое поле, быстро и без суеты стала выстраиваться в боевые порядки.

Игорь с удивлением увидел, что конница Давыда заняла место в глубоком тылу, а перед ней густыми шеренгами выстроились пешцы, причем четыре пеших полка стояли в шахматном порядке. На левом фланге смолян появились толпы мужиков, которые принялись торопливо вбивать в землю заостроенные колья, образуя нечто вроде тройного частокола, за которым изготовились к стрельбе лучники. Правый фланг смолян упирался в лесную опушку. Там, за соснами, виднелись отряды голядей, вооруженных луками, топорами и короткими копьями.

— Давыд берет пример с покойного брата Мстислава, — усмехнулся Ярослав. — Тот тоже любил греческую тактику, начитавшись «Стратегмов» Фронтина.

— Что за «Сратегмы»? — Игорь повернулся к Ярославу.

— Книга такая, — ответил Ярослав, — про разные военные хитрости, кои когда-то использовали на войне древние полководцы.

— И что же теперь станет делать Давыд? — спросил Игорь.

Ярослав пожал плечами:

— Про то не ведаю, брат. Я ту книгу не читал.

— Думаю, нам следует напасть первыми, ведь конницы у нас больше, — предложил Всеслав. — Пусть поганые покажут, на что способны.

Игорь хоть и понимал, что полоцким князем движет неприязнь к степнякам, всё же отдал приказ ханам ударить на левое крыло смолян, а ковуям приказал атаковать лесную опушку, где засели голяди. Ему хотелось двинуть вперед и пешие полки, но какая-то непонятная осторожность удерживала от этого. Игорь впервые видел такое построение вражеского войска, и ему хотелось узнать, в чем его сила. Бросая в бой степную конницу, Игорь рассчитывал раззадорить врага, подтолкнуть Давыда к действиям, из которых можно было бы уразуметь весь тайный смысл сей ратной хитрости.

Половцы и ковуи с громким боевым кличем, нахлестывая коней и пуская тучи стрел, ударили на смолян. На опушке леса и возле частокола завязались беспорядочные стычки, более похожие на перестрелку лучников.

Продолжалось это недолго, так как по сигналу трубы смоленские пешие полки пришли в движение и, сомкнувшись, образовали один огромный, вытянутый по фронту полк, который скорым шагом двинулся на черниговцев и полочан. Конная дружина Давыда, разделившись, заняла место на флангах и стремительно ринулась на степняков.

Те стали откатываться под защиту тяжеловооруженных полоцких и черниговских полков, отстреливаясь из луков. Смоленские всадники преследовали половцев и ковуев и кого настигали, того закалывали — в плен не брали никого. Нестройные толпы голядей, размахивая топорами, тоже участвовали в преследовании.

Смоленские лучники, выбежав из-за частокола, поспешали за своей конницей, стреляя дружными залпами. Один такой залп из нескольких сотен стрел угодил в самую гущу удирающих половцев. На истоптанной траве вмиг образовался завал из лошадей и наездников, в беспорядке падавших друг на друга.

Получилась следующая картина.

По всему фронту стремительно надвигалась пешая рать смолян, сомкнув щиты и наклонив тяжелые копья-рогатины. С флангов еще более стремительно наступали голяди и смоленские лучники, поддержанные конными дружинниками. Вся равнина между двумя враждебными ратями была покрыта тысячами рассеявшихся степняков. Стиснутые на узком пространстве половецкие конники представляли прекрасную мишень для лучников Давыда и мешали лучникам черниговцев и полочан прицельно пускать стрелы в приближающихся смолян. Неразберихи добавляли лошади степняков, оставшиеся без седоков и носившиеся взад и вперед.

Потери половцев и ковуев становились все ощутимее по мере того, как уменьшалось расстояние между боевыми порядками смолян и их противниками.

Игоревы и Ярославовы дружинники расступились было, давая возможность половецким всадникам укрыться у них в тылу, но массы обезумевших степняков подобно бурному потоку увлекли за собой часть русских воинов. Строй черниговцев нарушился. В образовавшуюся брешь вслед за бегущими половцами ворвались конные сотни смолян.

Игорь, разлучившись с Ярославом, с горсткой своих гридней изо всех сил отбивался от врагов, которые были всюду. Щиты смолян так и мелькали у Игоря перед глазами, вражеские мечи со свистом рассекали воздух близ его головы…

Солнце стояло высоко.

Воины задыхались в своих кольчугах. Храпели усталые кони. От звона и лязга мечей гудело в голове.

По громоподобному реву тысяч глоток и треску ломающихся копий Игорь понял, что смоленская пешая рать сошлась наконец с пешими черниговцами и полочанами.

Заметив невдалеке стяг новгород-северской дружины, Игорь стал пробиваться туда. Это ему удалось, но из сопровождавших его гридней уцелело лишь двое. Подле стяга сражался воевода Бренк, вокруг которого сплотилось больше сотни Игоревых дружинников.

— Где Вышеслав? — крикнул Игорь Бренку.

— Сражается! — прокричал в ответ Бренк, кивнув куда-то в сторону.

Игорь огляделся, но не заметил вокруг ни шлема, ни щита Вышеслава.

Сеча, растекаясь подобно бурлящему морю, подкатывалась к черниговскому стану и к реке, через которую вброд и вплавь перебирались половецкие конники. На другом берегу стояли половецкие шатры и повозки. Немногие из степняков сражались рядом со своими ханами, не пожелавшими спасаться бегством.

— Где Ярослав? — опять окликнул Бренка Игорь.

— Утек! — крикнул в ответ Бренк, зажимая ладонью разорванную стрелой щеку. — Ушел за реку!

Игорь выругался и, подняв меч, устремился в сечу.

Увидев, что полочане сдержали натиск смоленского большого полка, что ливы, не уступавшие в проворстве голядам, ударили смолянам в спину, Давыд дал сигнал к отступлению. Смоляне отошли к своему обозу, стоящему на дороге.

Игорь, сидя в седле, оглядел поле битвы.

Повсюду в примятой траве и на притоптанном жнивье лежали неподвижные тела. С первого взгляда было видно, как много полегло половцев и ковуев. И как мало было убитых смолян. Хотя смоленский князь и отступил, было очевидно, что в этой битве — он победитель.

Спешившись у своего шатра, Игорь увидел Вышеслава, кольчуга которого была залита кровью.

Он бросился к другу:

— Ты ранен? Почему ты здесь? Ступай немедленно к лекарю!

Вышеслав устало отстранил Игоря, промолвив:

— Это не моя кровь.

— Так ты невредим? — Игорь заглянул Вышеславу в глаза.

— Целехонек! А вот отец мой… — Вышеслав печально вздохнул.

— Знаю. Видел, — сочувственно промолвил Игорь. — Стрелой его ранило.

В наступивших сумерках заполыхали погребальные костры, русичи жгли своих убитых, чтобы потом кости и пепел захоронить в общей могиле. Такой же обряд совершали ливы и голяди.

Половцы глядели на это с возмущенным негодованием. По их обычаю мертвеца нужно опустить в яму, положив вместе с ним все необходимое для потусторонней жизни. Степняки верили, что смерть — это всего лишь переход в страну предков, умерших ранее, где расстилаются бескрайние степи и гуляет над просторами вольный ветер. Там также кочуют курени и орды, возглавляемые беками и ханами. Там нет врагов и царит вечный мир.

Так объяснил Игорю брат Кончака, Елтук.

— Вы сжигаете своих мертвецов и не ведаете, что вместе с телом сгорает и душа человека, — возмущался он. — Так нельзя! Если душа погибнет, человек не сможет попасть к праотцам. Став бесплотным духом, такой мертвец будет вечно скитаться среди живых, насылая на них безумие и болезни.

Игорь хотел было порассуждать с ханом о душе, исходя из христианского вероучения, но в этот момент перед ним предстал Ярослав в окружении своих бояр, которые не скрывали неприязни к черниговскому князю за его трусливое бегство.

Ярослав, видимо, не хотел идти сам, бояре держали его за руки и подталкивали в спину.

— Вот твой недостойный брат, княже, — пробасил один из бояр, обращаясь к Игорю. — Суди его своим судом. И будь что будет.

— Что значит — суди своим судом? — меняясь в лице, воскликнул Ярослав. — Чего вы удумали? Я ведь князь ваш, бояре!

— Нам такой князь не нужен, — отвечали бояре, толпясь позади Ярослава. — В сече тебя не видать, зато на пиру ты первый. В шею тебя гнать из Чернигова!

— Угомонитесь, бояре! — резко повысил голос Игорь. — Растерялся Ярослав, с кем не бывает? Зато впредь брат мой на это ума себе купит. Не хочу я раздоров перед лицом врагов наших.

Бояре поворчали и разошлись.

Ярослав схватил Игоря за руку:

— Благодарю, брат! Вовек не забуду твоего великодушия!

К ним подошел Вышеслав.

— Ступайте поглядите, как Кончак поступает с трусами, — мрачно сказал он.

Подле шатра Кончака стояли на коленях связанные половецкие сотники и беки, всего восемь человек. Вокруг толпились воины. Среди них можно было видеть и русичей, пришедших поглядеть на невиданное зрелище.

Кончак что-то гневно выговаривал связанным военачальникам на своем наречии, нервно ударяя плетью по голенищу сапога. Увидев Игоря и Ярослава, хан дал знак палачу, обнаженному по пояс мускулистому детине с бритой головой и кривым мечом в руках.

Палач шагнул к обреченным на смерть и взмахнул ятаганом.

Свистнула в воздухе голубоватая сталь, и склоненная голова крайнего из беков покатилась по земле прямо под ноги Кончаку.

Хан толкнул мертвую голову носком сапога и скрылся в шатре.

Оттуда донеслась протяжная мелодия степных свирелей и нежный женский голос запел грустную половецкую песню.

Бритоголовый палач между тем отсек голову второму несчастному. И опять занес окровавленный меч…

Игорь повернулся и зашагал прочь.

Ночью в Игоревом шатре состоялся военный совет.

Обращаясь к присутствующим, Игорь спросил:

— Что решать будем, други? Давать ли завтра новую битву?

Кончак с братом, желая смыть сегодняшний позор, изъявили желание сражаться со смолянами, едва встанет солнце. Предводители ковуев молчали, обиженные на то, что воины полоцкого князя оттеснили их к оврагу, в котором немало лошадей поломали себе ноги.

Всеслав и брат его Рогволод высказались за битву.

Игоревы воеводы тоже горели желанием сражаться.

— Где Ярослав? — нахмурился Игорь. — Почто его нет?

Черниговские воеводы подавленно молчали, иные криво усмехались, переглядываясь друг с другом.

— С наложницами брат твой уединился, княже, — ответили Игорю. — Беспокоить Ярослава не велено.

— Ах, вот как! — Игорь стремительно вскочил. — Все же я побеспокою брата своего!

Распустив совет и взяв с собой Вышеслава, Игорь ворвался в шатер черниговского князя.

Стража не посмела его задержать.

Ярослав, развалившийся на ложе с двумя обнаженными рабынями, был смущен, почти испуган, когда перед ним возник Игорь с яростным блеском в глазах.

Двух этих хазаринок привезли в подарок Олегу послы Кончака. Ярослав самовольно взял красивых рабынь себе, став черниговским князем. Игорь по совету матери не стал предъявлять претензий Ярославу, дабы не обострять отношений с киевским князем. К тому же он втайне надеялся, что юная красота хазаринок отвратит Ярослава от греховного влечения к Манефе. Однако Игорь и не предполагал, что Ярослав столь сильно привяжется к этим рабыням и станет возить их за собой в походы.

— Я не помешал тебе, брат? — зловеще произнес Игорь.

Ярослав уселся на ложе, свесив вниз ноги в исподних портах, больше из одежды на нем ничего не было. Обе рабыни испуганно забрались под одеяло.

Светильник, подвешенный к столбу, освещал ту часть шатра, где стояли Игорь с Вышеславом, а край ложа с сидящим Ярославом находился в полумраке.

— Что-нибудь случилось, Игорь? — спросил Ярослав, потирая волосатую грудь. — Уж больно ты грозен.

— Я звал тебя на совет, брат, — сухо промолвил Игорь. — Ты не пришел, хотя не ранен и не болен.

— Я же признал главенство за тобой, Игорь, и доверяю твоим решениям как своим, — сказал Ярослав, стараясь быть спокойным. — Разве тебе этого мало? Ты хочешь, чтобы я сидел на советах и поддакивал тебе?

— А тебе не по душе мое главенство?

— По душе, брат, — я же сам уступил тебе первенство над войском. К чему эти упреки?

— За моими упреками, Ярослав, стоит правда. Я вот думаю, не много ли для тебя чести сидеть на столе черниговском, ведь ты трус и ничтожество!

Ярослав вскочил как ужаленный и замахнулся на Игоря.

Но Игорь легко перехватил его руку и толкнул Ярослава в грудь, так что он вновь сел на ложе.

— Неправедны речи твои, брат, — сердито забормотал Ярослав, комкая в руках край одеяла. — По укладу родовому держу я стол черниговский, по старшинству…

— По старшинству, говоришь. — Игорь прищурился, что-то соображая. — Ну, так завтра и в сече стоять будешь по старшинству в передовом полку. А коль побежишь…

— Не побегу, брат, — торопливо вымолвил Ярослав. — Богом клянусь!

Новый день знаменовал собой новую битву.

На этот раз на помощь Давыду вышел из Друцка Глеб Рогволодович со всем своим воинством.

Много ратников пало с обеих сторон. Ранен был Ярослав. Всеслава чуть живого вынесли из сечи. Игорь получил удар копьем в бедро.

Разошлись войска без явного перевеса, но смолян опять полегло меньше.

За ночь Игорь переправил войско на другой берег реки и с рассветом повелел ставить засеки в тех местах, где была хоть какая-то возможность преодолеть реку вброд.

От Святослава, уже оповещенного о начавшейся войне с Ростиславичами, прибыл гонец, известивший Игоря о том, что рати киевского князя идут к ним на подмогу.

Больше недели стояли полки черниговцев, полочан и их союзников на топком берегу Дручи в ожидании Святославовой рати, перестреливаясь со смолянами через реку.

Едва полки Святослава появились под Друцком, Давыд оставил Глеба Рогволодовича на произвол судьбы, а сам ушел в Смоленск.

Святослав приказал Ярославу возвращаться в Чернигов. Игорю и Кончаку было велено идти к Вышгороду, чтобы не дать Рюрику захватить этот выгодно расположенный город. Сам Святослав приступил к осаде Друцка.

Не удалось честолюбивому Святославу победить в битве гордого суздальского князя, поэтому он решил сгладить свою неудачу взятием Друцка.

Стоял август.

Рюрик, так и не дождавшись подмоги из Галича, пребывал в беспокойстве, узнав, что Святослав Всеволодович возвращается из Залесья в Южную Русь.

Князья луцкие, видя, что галичане к Рюрику не пришли, а брат его Давыд засел в Смоленске, подняли свои дружины и ушли в Луцк.

— Не обессудь, брат, но супротив силы одной храбрости мало, — сказали они Рюрику.

Рюрик слал в Смоленск гонцов, требуя, чтобы Давыд помог ему оборонить Киев от Святослава.

Давыд послал к Рюрику воеводу Бориса Захарьича с дружиной покойного брата Мстислава, а сам остался в Смоленске.

«Ты искал стола киевского, вот и обороняй его сам, — написал Рюрику в письме Давыд, — а мне смоленский стол дороже, ведь это отчина наша. Здесь отец наш княжил и старший брат».

Рюрик лихорадочно искал союзников, посылал даже к ляхам, но те в своих сварах увязли, поэтому им было не до русичей.

После щедрых посулов Рюрику удалось склонить на свою сторону черных клобуков и дорогобужского князя Мстислава Владимировича.

Не теряя времени даром, Рюрик двинул свое объединенное воинство к Вышгороду. Город этот до недавнего времени принадлежал Ростиславичам, покуда Святослав Всеволодович не отнял его у них. Ныне в Вышгороде сидел Святославов посадник.

Под Вышгородом Рюрик неожиданно столкнулся с новгород-северской дружиной и ордой хана Кончака. Решив, что это передовой отряд Святославовых ратей, он бросился обратно к Киеву.

В Киеве Рюрику сообщили о новой напасти. Хан Кобяк с бесчисленным войском вышел из степей, обошел стороной Поросье и стал станом у Василева, в одном переходе от Киева. Половцы жгли деревни, хватали в полон смердов.

— На Киев нацелился хан Кобяк, — сказали думные бояре. — Меж двух огней мы оказались, княже. Ежели с Кобяком затеем сечу, то на Святослава сил не останется. Коль пойдем со всем войском на Ольговича, тогда безбожный Кобяк беспрепятственно к Киеву выйдет.

— Хоть разорвись, — невесело подытожил воевода Лазарь.

— Что делать будем, брат? — обратился к Рюрику Мстислав Владимирович.

Все находившиеся в думной палате с ожиданием глядели на князя, который в мучительном раздумье барабанил пальцами по подлокотнику трона. Дерзостью завладел он Киевом, так хватит ли ему ныне доблести, чтобы удержать высокий стол?

Рюрик поднял голову и произнес:

— С Кобяком можно договориться, отступное ему дать, чтоб не зорил земель наших. От Святослава же дарами не откупишься, ему Киев подавай! Стало быть, Святослав наш главный враг, против него и пойдем.

Тревожась за Киев, Рюрик решил остаться в городе с малой дружиной, чтобы киевляне не подумали, будто он бросает их, страшась Кобяковых полчищ. Все прочие полки и черноклобутская конница двинулись к Вышгороду. Рюрик и его воеводы были уверены, что Святослав там.

Главенство над войском Рюрик доверил Мстиславу Владимировичу.

…Игорь и Кончак, после того как Рюриковы полки дружно показали спины при виде их стягов, преисполнились беспечной самонадеянности. Они и не думали преследовать отступивших без боя врагов, отошли от Вышгорода к речке Чернорый, что впадает в Долобское озеро, и расположились станом в обширной долине. Игорь решил дожидаться Святослава, который, по слухам, уже пожег Друцк и теперь находился с войском в Рогачеве, откуда собирался на ладьях плыть по Днепру до Вышгорода.

Вместе с Игорем был и Всеволод, отпущенный Святославом из-под Друцка. Братья жили в одном шатре. Дружины их тоже устроились на отдых одним общим лагерем.

Всеволод на досуге делился с Игорем впечатлениями от похода в Залесскую Русь. Приходил послушать Всеволода и Вышеслав.

Заглядывал в Игорев шатер и воевода Бренк, больше всех сожалевший, что поход Святослава на суздальского князя окончился неудачей.

Всеволод не соглашался с воеводой:

— Мы от суздальцев не прятались. Городок Зубцов приступом взяли, многие села в верховьях Волги пожгли. Всего-то сорок верст не дошли до Переяславля-Залесского, на реке Влене застряли.

— А почему застряли? — с намеком спросил Бренк.

— Так рати суздальские за речкой этой треклятой засеками огородились, не подступишься, — горячился Всеволод. — Мы-то их и выманивали, и по чести на битву вызывали, а те ни в какую. И не сражаются, и не уходят.

— Вот и получается, что Всеволод Юрьевич стоянием да терпением одолел Святослава Всеволодовича, — со значением произнес Бренк. — Хоть и молод князь суздальский, да сед разумом, ибо без крови врага победил.

— Победил, говоришь? — рассердился Всеволод, — Чего же он тогда, победитель, Святослава о мире просил? Пленников вернул, а?

— Я думаю, нужен Святослав Всеволоду Юрьевичу, ведь он союзник могучий, — в раздумье промолвил Бренк. — Поэтому Всеволод Юрьевич и решил умаслить Святослава, ведь тот ему вместо отца. К тому же племянница суздальского князя замужем на сыном Святослава. Вражда враждой, а родня родней.

— А мне думается, испугался суздальский князь, что Святослав Новгород против него подымет, где сын его княжит, — стоял на своем Всеволод. — Вот и поспешил урядиться со Святославом до зимних холодов, потому как зимой любая река не преграда ни конному, ни пешему. Уж зимой-то Святослав доберется при желании и до Переяславля-Залесского, и до Ростова, и до Суздаля.

— Я так тебе скажу, — не сдавался Бренк, — ежели Святослав пошел на мировую со Всеволодом Юрьевичем, значит, чувствует свою слабину. Нету у него уверенности, что сей князь ему по зубам.

— Святославу нужно у Рюрика Киев отбить, вот почему он урядился о мире с суздальским князем, — раздраженно возразил Всеволод. — Как ему воевать на севере, когда на юге Ростиславичи его владения захватывают!

Во время одного из таких споров в шатер вбежал дружинник:

— Из леса, что за половецким станом, чужая конница показалась. Идет наметом прямо на вежи половецкие! Кончак своих людей на коней сажает!

— Что за конница? Откуда? — встрепенулся Игорь. — Почто дозоры проглядели?

— С нашей стороны дозорные никакой опасности не заприметили, — смутился дружинник, — а как половцы врага не углядели, не ведаю.

— Небось ханы и дозоров-то не выставили, — проворчал Бренк. — Поди, на силу свою понадеялись нехристи косматые!

— К оружию! Живо! — крикнул Игорь.

В русском стане тревожно загудела труба.

В половецком становище между возами и среди шатров вовсю шла сеча, когда Игорь и Всеволод во главе своих дружин подоспели половцам на помощь.

Оказалось, что степняков смяли внезапным дерзким налетом их злейшие недруги — черные клобуки.

Черных клобуков было не так много, вдобавок они рассеялись по огромному стану и занялись грабежом. Половецкие воины, разбежавшиеся к своим пасущимся поблизости табунам, мчались обратно верхом на конях и вступали в битву, которая кипела повсюду множеством мелких стычек. От топота копыт гудела земля. Неподвижный утренний воздух дрожал от звона сабель и гортанных криков сражающихся.

Северские дружины стали отсекать черных клобуков от леса, из которого те появились и куда теперь пытались прорваться.

Постепенно битва превратилась в преследование.

Конники в черных островерхих шапках, забросив за спину щиты и нещадно нахлестывая лошадей, удирали, будто зайцы от борзых собак. За ними по пятам с дикими воплями скакали половцы. Самые ловкие из степняков арканили врагов крепкими волосяными веревками.

Русичи настигли черных клобуков на краю дубравы, тянувшейся по склону холма. Завязалось сражение, заглушившее все шорохи леса и ранний щебет птиц.

Игорь остановил своих дружинников, которые рвались преследовать черных клобуков и в чаще леса, и подозвал к себе Бренка:

— Что думаешь, воевода? Откель взялись черные клобуки?

— Неспроста это, — ответил Бренк. — Сами по себе порошане в набеги не ходят, значит, где-то поблизости Рюриковы дружины.

Правоту воеводы подтвердили последующие события.

Черные клобуки, вылетев из леса, смешали дружину дорогобужского князя, стоявшую у дороги, что вела через лес.

Чуть в стороне на берегу ручья воины из Рюрикова полка и дружинники Бориса Захарьича разбивали стан. Там уже дымили костры и белели верхушки шатров.

Поток бегущей конницы ворвался в стан, произведя в нем переполох. Обозные мужики бросились врассыпную. Ратники хватали оружие, ожидая, что следом за черными клобуками на них вот-вот обрушатся рассвирепевшие половцы. Некоторые из ратников перебрались вброд через широкий ручей в надежде на то, что эта преграда задержит половецкую конницу.

Мстислав Владимирович осадил коня подле шатра тысяцкого Лазаря.

Лазарь со своим конюхом в это время устанавливали стяг, поваленный несущимися прочь черными клобуками.

— Бросай стяг, воевода, и спасайся! — крикнул князь, удерживая на месте плясавшего под ним жеребца. — Ольговичи валом валят на нас, и с ними поганых видимо-невидимо!

— Окстись, княже, — спокойно отвечал Лазарь, — не пристало нам от поганых бегать. Станем крепко!

— Дружина моя разбежалась, с кем я против поганых встану? — не унимался Мстислав.

— Пеший полк бери, — сказал Лазарь.

— Да разве соберешь пеший полк в такой сумятице! — крикнул Мстислав и, взмахнув плетью, умчался.

Лазарь, прищурив глаза от слепящих лучей солнца, поглядел вслед Мстиславу. Красный плащ князя, развеваясь, несколько раз мелькнул среди черноклобутских всадников и пропал в потоке бегущей конницы.

В следующий миг Лазарь увидел воеводу Бориса Захарьича, который подъехал на рыжем коне.

— Что, сбежал верховод наш? — с усмешкой промолвил Борис Захарьич, по-молодецки спрыгнув с седла. — Ну и леший с ним! Сами управимся.

— Ладно бы только Мстислав, а то с ним вместе и дружина его в бега ударилась, — с сожалением произнес Лазарь. — У нас конницы и так не шибко много было, а стало еще меньше.

— Пешцы в бою надежней, — успокоил тысяцкого Борис Захарьич. — Вона, гляди, Сдеслав Жирославич, воевода дорогобужский, свой пеший полк к сече выстраивает.

Борис Захарьич указал рукой за дорогу, где и впрямь топорщился поднятыми кверху копьями большой пеший отряд, полыхавший на солнце червлеными щитами. Над островерхими шлемами ратников покачивался багрово-желтый стяг Мстислава Владимировича с вызолоченным ликом Вседержителя.

— А он отчего не побежал за князем своим? — удивился Лазарь. — Иль кольчужные перчатки ему руки не жмут?

От вида готового к бою полка настроение тысяцкого сразу улучшилось.

— Не привык Сдеслав пятками сверкать, потому и не побег, — сказал Борис Захарьич. — Ну что, пощиплем поганых, друг Лазарь?

— Размажем нехристей, как кашу по столу, друже, — решительно промолвил тысяцкий и потряс кулаком.

Без возгласов и криков, без трубных сигналов конные и пешие полки Рюриковых воевод прошли через лес и ударили на половцев, занятых грабежом убитых в бегстве порошан. Дружинники Ольговичей хоть и заприметили врага раньше степняков, но смогли отвлечь на себя лишь конный полк Бориса Захарьича.

Ошибка получилась яростная, поскольку Игорю и Всеволоду надо было задержать вражескую конницу, а ратники Бориса Захарьича, наоборот, стремились поскорее опрокинуть дружины северских князей, чтобы поддержать наступление своих пешцев.

Кончак, размахивая плетью, собирал батыров под своим знаменем. Его брат Елтук действовал столь же бесцеремонно, раздавая тумаки даже беям, если те были не слишком расторопны либо не спешили бросить награбленное.

Ханы повели в бой сплоченные конные сотни, но напоролись на опущенные копья Рюриковых пешцев, которые надвигались как стена. Стараясь прорвать эту стену, половцы бесстрашно кидались раз за разом на плотные шеренги русичей и гибли во множестве, пронзенные рогатинами и изрубленные топорами.

Вот уже в половецком стане кипит сражение.

Кончак видел, как один за другим падают замертво его лучшие батыры. Беки и беи, не слушая гневных окриков, спасались бегством. Еще пытался сражаться Елтук, еще размахивал саблей племянник Кончака, Алтунопа. Но вот обезглавленного Алтунопу понесла из сечи раненая лошадь. Подняли на копья бесстрашного Елтука…

Подле Кончака оказался Узур.

— Спасайся, повелитель!

— Я должен отомстить за смерть брата.

— Повелитель, не делай этот черный день еще чернее. Твоя смерть лишь добавит чести русичам и печали твоим сыновьям. Спасайся!

И Кончак повернул коня.

Половцы толпами бежали на берег реки мимо сельца под странным названием Россошь. Туда же откатывались северские дружины, не выдержав боя с закаленными в сечах воинами Бориса Захарьича.

Под Игорем убили коня. И он спасся бегством на одном коне с Вышеславом.

Поток бегущих увлекал их к деревенской околице, а затем к низкому речному берегу, поросшему камышом.

Возле лодок завязалась драка.

Игоревы дружинники сцепились с Кончаковыми чауширами, облюбовавшими самую большую лодку. При виде Игоря дружинники усилили натиск и отогнали половцев, кого-то даже посекли мечами.

— Садись, княже, — сказал Игорю бородач в сбитом набок шлеме. — Лодка добрая. Вмиг перевезем тебя на тот берег!

— Где Всеволод? Бренк где? — озираясь по сторонам, спрашивал Игорь: что, если они сражаются где-то, в то время как он о жизни своей трусливо помышляет!

Вдруг из лодки, которая уже отчалила, Игоря окликнул знакомый голос:

— Поспешай, брат! Не время хоробрствовать!

Игорь обернулся и увидел Всеволода, сидевшего на корме и прикрывавшего щитом гребцов, работающих веслами.

Рядом то и дело пролетали шальные стрелы.

— Живее, Игорь! — крикнул Вышеслав, уже забравшийся в лодку, которую сталкивали на воду дружинники, облепивши ее. крутые борта.

Игорь последовал за Вышеславом и в изнеможении плюхнулся на широкое сиденье рядом с ним.

Река вокруг кипела от барахтающихся тел. Кто-то плыл сам, кто-то вместе с конем. Хватались за борта лодок, и без того переполненных. На одну так нависли, что лодка черпнула бортом и медленно пошла ко дну. Плюхнулись в разные стороны сидевшие в ней половцы в богатых одеждах. И среди них Кончак.

Игорь протянул руку:

— Эй, держись! Давай сюда!

Он принялся втаскивать хана в лодку.

— Оставь его! Брось! — брезгливо бросил Вышеслав.

— Пособи лучше, — прикрикнул Игорь. — Иль христианские заповеди забыл?!

Вышеслав набычился, но все же помог хану перебраться через борт.

Видя, что вслед за Кончаком в лодку лезет другой половец, сердито обронил:

— Что, и этого спасать?

— Это же Узур, побратим мой! — воскликнул Игорь, узнав Узура. — Давай тащи его, Вышеслав!

Спасенные Кончак и Узур обессиленные лежали на дне лодки.

Узур никак не мог прокашляться, нахлебавшись речной воды.

— Ну что, побратим, вкусна ль водица в Чернорые-реке? — с лукавой усмешкой обратился к Узуру Игорь. И, прыснув, громко расхохотался: — Ну и вид у тебя, будто ты со свиньями в луже барахтался!

Вышеслав недовольно отвернулся. Не зря зовут Игоря легкодумным. Такая напасть, а ему весело!

…Разбив Игоревы и половецкие войска, Рюрик поспешил замириться со Святославом Всеволодовичем. Он уступил Ольговичу великое княжение и город Киев, зато себе выторговал половину киевских земель. И стало с тех пор в Киеве два правителя — один звался великим, а другой владел всеми богатствами.

Соединив свои рати, Рюрик и Святослав напали на орду Кобяка и прогнали половцев в степь.

Еще не наступил первый месяц осени, когда Игорь добрался наконец до Чернигова. Вместе с ним были Всеволод и Кончак.

После злополучной битвы на реке Чернорые Игорь с остатками своей дружины ушел в Вышгород. Туда же Кончак привел свою поредевшую орду. Оба жаждали отомстить Рюрику.

Когда стало известно, что Святослав урядился о мире с Рюриком, Игорь в гневе отказался сражаться с Кобяком, против которого звал его Святослав.

Примеру Игоря последовали Всеволод и Кончак.

Перебравшись в Городец-Остерский, они день и ночь думали, как и где отплатить Рюрику за свой позор.

Святослав сам приехал к ним, разбив Кобяка, чтобы остудить их гнев. Не хотелось ему продолжения войны с Ростиславичами и еще больше не хотелось раскола среди Ольговичей. Многие слова, и вразумительные и льстивые, были сказаны Святославом на той встрече. И уломал он таки горячего Игоря не обнажать меч на Рюрика. Дал Святослав отступное серебром ему и Кончаку за воинов павших. Не обошел и Всеволода, зная, что тот Игоревым разумом живет.

Игорь не послушал бы Святослава и отступного бы не взял, кабы тот не обронил, будто невзначай, что, по его разумению, не место Ярославу в Чернигове. Лучше бы Игорю там сидеть.

Такой многозначительный намек сломил упорство Игоря к неудовольствию Кончака, который горел местью за убитого брата…

Когда Игорь, припадая на левую ногу, поднимался на дворцовое крыльцо, навстречу выбежала мать. Манефа схватила сына за руки, забыв про все на свете.

— Неужто ранили тебя, Игорь! Обопрись на меня, сынок, — молвила Манефа с состраданием в голосе.

Игорь грубо отстранился.

— Слава Богу, — со вздохом повторила княгиня.

Ярослав, еще толком не оправившийся от раны, полученной в сече под Друцком, хоть и передвигался без посторонней помощи, но выглядел бледным и изможденным. Лекари постоянно поили его какими-то снадобьями. На шее у Ярослава рядом с православным крестиком висели ладанки-обереги.

Жалкий вид убил в Игоре желание позлорадствовать, мол, не долго тебе на столе черниговском сидеть по воле князя киевского. «Может статься, Ярослав скоро отдаст Богу душу», — подумалось Игорю. И в нем вдруг проснулась доселе неведомая жалость.

— He иначе, заговоренное было то копье, что грудь мне пропороло, — жаловался Игорю Ярослав. — Рана затянулась, а силы в теле нету.

Ярослав был удивлен холодностью к нему Кончака, который заявил, что забирает с собой в кочевье своего сына и прочих отроков половецких, принявших христианскую веру. Объяснять свой поступок Кончак не стал, поэтому Ярослав приставал с расспросами к Игорю, но тот только отмахивался. На месте Кончака и он поступил бы так же.

В Чернигове разошлись пути-дороги Игоря и Кончака.

Игорь отправился в свой удельный град — Новгород-Северский. Кончак направился в родные привольные степи.

Но расстались они друзьями.

— За смерть брата я буду мстить Рюрику и Святославу. Однако тебя, Игорь, врагом не считаю, — сказал на прощание Кончак. — Верю, когда-нибудь соединим мы вновь наши дружины, ибо недруги у нас общие. Ежели ныне у тебя, князь, вызывают сомнение мои слова, то время развеет эти сомнения и откроет тебе правоту мою.

— Кривить душой не стану, Кончак Отрокович, жаль мне с тобой расставаться, — ответил на это Игорь. — Наперед знай, днем иль ночью мой дом всегда открыт для тебя и сынов твоих. Дай срок, и я посчитаюсь с Рюриком, против него мой меч всегда остер.

Кончак бросил на Игоря внимательный взгляд.

— У Рюрика союзник сильный — Святослав Всеволодович.

— А у меня — хан половецкий. Неужто сокол с кречетом против двух ворон не договорятся?

Кончак понимающе улыбнулся и протянул руку Игорю. Честолюбец всегда поймет честолюбца. Спаянные одной местью, ожесточенные одной неудачей, такие люди способны и малую цель сделать великой, совершить великие деяния, обладая малыми силами.

Томительное ожидание перемен сделало Игоря раздражительным, любой пустяк выводил его из себя. Узнав, что Святослав Всеволодович пожаловал в Чернигов, Игорь и вовсе лишился покоя.

Однажды при встрече со своим огнищанином Игорь в сердцах произнес:

— Что мне твои беглые смерды и нераспаханные пустоши, ежели не сегодня-завтра я черниговским князем стану. Ступай к княгине моей, ей до всего есть дело.

Когда прибыл гонец от Святослава, Игорь преобразился.

— Думаешь, на стол черниговский зовет тебя Святослав? — с сомнением молвил Вышеслав, собираясь в дорогу вместе с Игорем.

— А то как же! — Игорь широко улыбнулся. — Иль забыл ты, о чем я рядился со Святославом в Городце? Пришел мой черед садиться наперед.

Агафья, узнав, что Игорь едет на встречу со Святославом, бросилась к нему:

— Возьми и меня с собой. Хочу просить Святослава дать сыну моему удел княжеский.

— Не суетись, Агафья, — ответил Игорь. — Вот стану черниговским князем, тотчас сына твоего уделом наделю. Не обижу родного племянника.

— Отнимет ли Святослав стол черниговский у родного брата в пользу двоюродного? — засомневалась Агафья.

— Уговор у меня со Святославом. — Игорь хитро подмигнул Агафье. — А уговор дороже денег.

По мерзлой осенней дороге резвые кони быстро домчали Игоря до Чернигова.

В жарко натопленной светлице на мужской половине дворца его встречали Ярослав со Святославом, их ближние думные бояре. Был тут и Всеволод, Игорев брат.

Игорь поглядывал на веселого, румяного Ярослава и не мог понять, то ли тот не ведает, что скоро Чернигова лишится, то ли вместо Чернигова ему более высокий стол обещан Святославом. Уж не Новгород ли?

Князья расселись по лавкам. Расторопные слуги обнесли всех чарами с медом.

Разговор начал Святослав:

— Собрал я вас, братья, чтоб вместе порешить, какой ответ дать суздальскому князю. От него послы намедни были с предложением выдать свояченицу Всеволода Юрьевича за сына моего Мстислава. Хочет Всеволод Юрьевич забыть зло и через новый брак скрепить свой союз с Ольговичами.

— Пущай князь суздальский от Рязани отступится, тогда и о крепком мире помыслить можно, — недовольно заметил Всеволод.

— С Романом Глебовичем Рязанским сузадльский князь замирился, оба крест целовали на мир и дружбу, — сказал Святослав. — Взятую приступом Коломну Всеволод Юрьевич вернул рязанцам.

— Ты сам-то как мыслишь, брат? — осторожно поинтересовался Ярослав. — С тобой ведь породниться желает Всеволод Юрьевич.

Святослав в молчании погладил темно-русую бороду и взглянул на хмурого Игоря.

— А ты что скажешь, брат?

— По мне, худой мир лучше доброй ссоры, — безразлично ответил Игорь.

Он ожидал иного разговора, и мысли его были заняты другим.

— Верное слово, брат! — воскликнул Святослав. — Много ли мы добились враждой? Так лучше без меча споры решать. Все мы братья во Христе; так протянем с улыбкой друг другу руки. Русь от этого лишь вздохнет спокойнее.

— И улыбка оскомину набить может, — пробурчал Всеволод.

Но Святослав сделал вид, что не расслышал.

— Решено, — произнес он, хлопнув ладонью по колену, — засылаю сватов во Владимир. А на Покров сыграем свадьбу!

После совета Ярослав пригласил гостей в трапезную, где столы ломились от снеди.

Игорь задержал Святослава в дверях.

— Переговорить бы надо с глазу на глаз, великий князь, — негромко вымолвил он.

Ярослав изумленно воззрился на Игоря. Но Святослав махнул ему рукой, мол, начинайте без нас, а мы после подойдем.

Ярослав скрылся за дверью, за ним следом вышли бояре. Всеволод, уходя, ободряюще кивнул Игорю.

Святослав уселся на лавку и в ожидании поднял взор на Игоря, который не пожелал садиться и стал перед ним, скрестив руки на груди.

— Красиво гудел тут большой колокол, — помедлив, сказал Игорь, — токмо вместо заутрени благовест, обещанный мне, звучать должен был.

Святослав понял намек.

— Торопишь события, Игорь, — промолвил со вздохом великий князь. — Не терпится тебе самому в Чернигове сесть. И не уразумеешь того, брат мой, что время к тому еще не приспело.

— Ты сам говорил, брат… — напомнил было Игорь.

Но Святослав прервал его:

— Говорил. И от слов своих не отказываюсь! Токмо Ярослав мне ныне нужнее в Чернигове, а ты — в Новгороде-Северском.

Игорь криво усмехнулся:

— Хитришь, великий князь. За недоумка меня держишь!

— Не хочу я, брат, чтоб промеж нас собака пробежала, — сказал Святослав, — а потому прошу тебя, наберись терпения. Всему свое время.

— Хочешь сказать, обещанного три года ждут, так?

— Я тебе ничего не обещал, Игорь.

— Верно, не обещал. Однако ж обнадежил меня Черниговом, причем в присутствии Всеволода. Может, его позвать?

— Не стоит. — Святослав нахмурился. — Я тебе и Всеволоду вместо отца, а потому вам надлежит меня слушаться. Гордыней вы оба объяты, а о благости не помышляете. Не терпится вам выше головы прыгнуть!

— На словах-то ты, брат, как на гуслях, — съязвил Игорь.

— Любое дело толком красно, посему Ярослав останется покуда в Чернигове, — раздраженно сказал Святослав. — Не вижу я толку в том, чтобы родовую лестницу ломать в нашем-то шатком положении. Ну, сцепитесь вы с Ярославом из-за Чернигова, так это на радость тем же Ростиславичам будет.

— Стало быть, таково твое слово, великий князь? — с вызовом просил Игорь.

— Не слово, а решение, — поправил Святослав.

— В таком случае — прощай, — бросил Игорь и вышел, хлопнув дверью.

Не оставшись даже на ночь, он собрался в путь и покинул Чернигов.

Всеволод, узнав от Игоря о решении Святослава, не раздумывая, велел седлать коней и тоже ускакал в свой Трубчевск.

Свадьба сына Святослава и свояченицы Всеволода Юрьевича состоялась в Чернигове в середине октября. Но ни Игорь, ни Всеволод на нее не приехали.

В конце осени Игорь написал матери письмо, в котором укорял ее тем, что она живет под крышей его недруга.

«Ярослав, как и старший брат его, двуличен и спесив, — писал Игорь. — Оба Всеволодовича не по достоинству чести высокой добились, но волею удачливой судьбы, которая слепа на оба глаза. Всеволод Ольгович, отец Святослава и Ярослава, обманом жил и коварством пробавлялся, сие всем ведомо. А мой отец Святослав Ольгович отважен был в любую пору своей жизни и столом черниговским владел по чести. Почему же вдова его презрела сынов его, не пожелав жить ни у Всеволода в Трубчевске, ни у меня в Новгороде-Северском? Неужто меды у Ярослава слаще наших? Иль постель во дворце его мягче кажется?..»

Подобных намеков было несколько в послании Игоря.

Он явно хотел дать понять матери, что ему кое-что известно об ее греховной связи с Ярославом.

Манефа, не долго думая, собрала свои пожитки, взяла двух преданных служанок и заявила Ярославу, что перебирается жить в Новгород-Северский. Тот попытался было отговорить ее, но безуспешно. Пришлось Ярославу дать Манефе двадцать конных дружинников, чтобы они сопровождали княгиню до Игорева града.

Декабрь уже наступил.

Всюду лежал снег, холода установились сразу после Введения. Однако последние несколько дней стояла ростепель. Потемнели и осели ноздреватые сугробы, местами обнажив кочки с пожелтевшей травой. Припекало полуденное солнце…

Проезжая по льду Десны, возок Манефы внезапно провалился под лед и мигом исчез под водой вместе с лошадьми и всеми сидевшими в нем. Возница успел спрыгнуть с облучка. Дружинники вытащили его насмерть перепуганного из огромной черной полыньи.

Манефа и обе ее служанки утонули.

Под вечер дружинники вернулись обратно в Чернигов с печальной вестью.

Узнав о случившемся, потрясенный Игорь сначала не мог вымолвить ни слова. Получалось, что это он погубил свою мать. Если бы не гневное послание, она не поехала бы к нему столь поспешно.

На отпевании «потонувшей в водах княгини» Игорь еле сдерживал слезы. В приделе каменной Михайловской церкви рядом с могилой Олега была установлена плита из белого камня с православным крестом в навершии. На плите сделали надпись: «В год 6689-й покинула безвременно сей грешный мир княгиня Манефа Изяславна. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».

Навалилась на Игоря тоска-кручина. Ночами глаз не мог сомкнуть, при свете дня никого не хотел видеть. Приходил ли Вышеслав со словами утешения иль заглядывала Ефросинья, зовя обедать, или Агафья пыталась занять его беседой, Игорь всех гнал прочь.

Он стонал от отчаяния, проклинал себя, ни в чем не находя ни утешения, ни оправдания.

Прошло больше месяца.

Как-то, после Рождества в гости к Игорю приехал Всеволод вместе с супругой.

На траурном застолье по случаю сорока дней Всеволод повел с Игорем такую речь:

— Матушку нашу не воскресить, а жить дальше надо, Игорь. Святослав и Рюрик собираются по весне затевать войну с Ярославом Осмомыслом, тестем твоим. С той поры, когда бояре галицкие сожгли на костре любовницу Ярослава Осмомысла и восстановили в правах его законную супругу, в Галиче было спокойно. Но недавно умерла жена Ярослава, и поговаривают, будто тесть твой извел ее ядом, мстя за любимую наложницу.

Законного сына своего Ярослав изгнал, а приблизил к себе сына от наложницы, погибшей на костре. По слухам, хочет галицкий князь наследником его своим сделать. Бояре галицкие возмутились было, но Ярослав живо их утихомирил, укоротив на голову самых дерзких. Вот Святослав и вознамерился заступиться за Владимира Ярославича, ведь он женат на дочери Святославовой. Что-то будет, Игорь? Владимир Ярославич зять Святославу Всеволодовичу, а ты зять Ярославу Осмомыслу. Смекаешь?

Игорь угрюмо взглянул на Всеволода:

— Не пойму, к чему клонишь.

— С таким союзником, как Ярослав Осмомысл, ты живо Черниговом завладеешь, брат, — уже определеннее намекнул Всеволод.

— Думаю, Ярослав Осмомысл в подмоге моей не нуждается, — отмахнулся Игорь, — у него войска не перечесть.

— Тебе важно показать Ярославу, на чьей ты стороне, — с убеждением заговорил Всеволод. — Пущай он поймет, что ты от Киева независим. Вот увидишь, твой тесть обрадуется этому!

Бренк не согласился со Всеволодом.

— Игорю, наоборот, Святослава держаться надо, — сказал воевода, — ибо Святослав Всеволодович в роду Ольговичей старший князь. Ежели галицкому князю Игорь зять, то Святославу — брат двоюродный. Зятьям дочерей отдают, а двоюродным братьям — уделы княжеские. Есть разница? — Бренк сделал многозначительную паузу. — Вот ради этой разницы не стоит менять хлеб на квас.

— У Святослава сыновья подрастают. Чаю, он о них больше печется, нежели о братьях двоюродных, — возразил Всеволод. — От него милостей не дождешься!

— И от Бога милости не дождем сыплются, — заметил Бренк. — Зато Святослав оком видит далеко, а умом еще дальше.

— Много видит, да мало смыслит, — проворчал Всеволод. Игорь слушал эти препирательства и удивлялся своему безразличию: не было в нем прежнего желания сесть князем в Чернигове. Не хотелось ему встревать и в распри княжеские.

Заметив, что Вышеслав тоже внимает разговору за столом, Игорь обратился к нему:

— А ты что присоветуешь мне?

— Боюсь, совет мой после всего сказанного будет как пресный хлеб после солонины, — промолвил Вышеслав, бросив на Игоря пристальный взгляд. — Творить добро другим во благо; быть милосердным не корысти ради, но по примеру Сына Божия. Вот о чем надлежит думать всякому правителю, ибо сказано: кому много дадено, с того много спросится. — Вышеслав указал пальцем на небо. — Там спросится.

— От моего сына что-либо иное услышать мудрено, — усмехнулся Бренк. — Так монастырем и повеяло.

— Вышеслав, у монахов своя правда, у князей — своя, — сказал Всеволод. — Все птицы в небесах живут, только жаворонок ловит мух, а коршун — жаворонка. Кто до конца в этом мире знает, что есть зло и что есть добро?

— Всевышний сказал так…

Но Игорь прервал Вышеслава:

— Стало быть, ты не хочешь видеть меня князем черниговским. Так, получается?

— Мне важнее, Игорь, видеть тебя князем справедливым, а на каком столе ты будешь сидеть, для меня не важно, — ответил Вышеслав. — Скажу еще, что обнажать меч на брата есть худшее из зол. Коль написано тебе на роду стать черниговским князем, то заберись хоть в Тмутаракань, а не избежишь предначертанного свыше.

— Иными словами, предначертанного Господом? — с язвительной иронией вставил Всеволод. — Тебе бы проповеди с амвона читать.

Игорю ответ Вышеслава понравился.

Действительно, силой и богатством ему не тягаться с галицким иль суздальским князем, так не лучше ли попытаться превзойти великих князей добродетелью поступков?

— Хорошо, Вышеслав, я последую твоему совету, — после краткого раздумья произнес Игорь, — и постараюсь возвести храм в душе своей, как учат нас проповедники.

Всеволод и Бренк изумленно уставились на Игоря…

Весной от киевского князя в Новгород-Северский прибыли послы. Святослав звал Игоря в поход на Галич, дабы восстановить в правах Игорева шурина Владимира Ярославича.

Во главе посольства стоял боярин Кочкарь, любимец Святослава.

— А Рюрик исполчается ли на тестя моего? — спросил его Игорь.

— И Рюрик, и Давыд, и Ярослав Всеволодович — все готовы заступиться за несправедливо обиженного Владимира Ярославича, — молвил в ответ Кочкарь.

— Где ныне обретается шурин мой? — вновь спросил Игорь.

— У волынского князя Романа Мстиславича, — ответил глава посольства.

Игорь задумался.

Помалкивали и его думные бояре, не привыкшие слово наперед князя молвить.

— Так что мне передать Святославу Всеволодовичу, княже? — нарушил молчание нетерпеливый Кочкарь.

Игорь взглянул на него и промолвил, так чтобы слышали все в зале:

— Передай Святославу Всеволодовичу, что я не видел от него такого добра, а от своего тестя — такого зла, чтобы обнажать меч на одного по воле другого. Ступай!

Кочкарь удивленно хлопал глазами, по его круглому бородатому лицу расползлось недовольство.

Он сказал, не сдержавшись:

— Такой ответ не понравится Святославу. Поостерегся бы ты, княже, ссориться с великим киевским князем.

— Ступай! — повторил Игорь, сдвинув брови.

Кочкарь и вся его свита удалились.

Придя в покои супруги, Игорь не скрывал горделивого самодовольства. Вместе с ним был Вышеслав, который тут же поведал Ефросинье о том, какой ответ дал ее муж киевскому князю.

— Ответ, достойный древних римлян, — добавил Вышеслав, зная пристрастие Игоревой супруги к античным временам и героям.

Ефросинья бросилась обнимать Игоря.

— А я-то боялась, что Святослав Всеволодович принудит тебя воевать с моим отцом, — призналась она.

— Я не холоп, чтоб меня принуждать, — свысока обронил Игорь. — Пусть киевский князь впредь знает об этом!

Всеволод, как и Игорь, отказался участвовать в походе на Галич.

Видя, что среди Ольговичей нет единства, Давыд Ростиславич тоже не пожелал воевать с Ярославом Осмомыслом. Свой отказ смоленский князь обосновал тем, что не может оставить без защиты свою волость.

«Ежели Игорь и Всеволод идут поперек киевскому князю, который им вместо отца, то что им стоит опустошить мои владения в мое отсутствие, мстя мне за поражение под Друцком», — заявил Давыд своему брату Рюрику.

Вслед за Давыдом отказался ополчаться на галицкого князя и Ярослав Всеволодович.

— Уйду я к Галичу с дружиной, а Игорь в Чернигове сядет. Он давно на Чернигов облизывается, — сказал Ярослав старшему брату. — Либо призовет половцев и все мои села на разор пустит, ведь Кончак ему друг.

Нечего было Святославу возразить, а потому не смог он разубедить Ярослава.

Кончилось тем, что и Рюрик не захотел без брата Давыда начинать войну с сильным галицким князем.

Поход на Галич провалился.

Ефросинья написала отцу письмо, в котором извещала его о благородном поступке своего мужа. Другое письмо Ефросинья отправила с гонцом к брату во Владимир-Волынский, предлагая ему в случае крайней нужды искать прибежище в Новгороде-Северском.

Если про первое письмо жены Игорь знал и даже читал его, то второе послание Ефросинья послала к брату тайком от мужа, по совету Вышеслава.

В беседе с княгиней Вышеслав сказал, что отказ Игоря пойти войной на своего тестя — это одно. А принять у себя нелюбимого сына Ярослава Осмомысла — совсем другое. Ведь в последнем случае на Игоря может обрушиться гнев галицкого князя. Понимая это, Игорь может и не осмелиться приютить своего шурина, так как его благородные порывы пока только порывы, но не склад характера. Вот когда Игорь обретет душевную стойкость, подобно библейскому Давиду, тогда его поступки станут образцом христианской добродетели.

«С нашей помощью Игорь обретет стойкость духа и станет поистине выдающимся князем на Руси», — заверил Ефросинью Вышеслав.

Однажды Игорь застал жену за чтением какого-то пергамента, причем Ефросинья была так увлечена, что оставила на время вязание на пяльцах. Ее лицо, озаренное мыслью, светилось радостью, глаза сияли. Склоненный профиль лица Ефросиньи в этот миг поразил Игоря своей красотой.

— О чем читаешь, лада моя? — ласково спросил Игорь, приблизившись к жене и мягко коснувшись ее плеча.

— О тебе, мой любый. — Ефросинья взглянула на Игоря снизу вверх и улыбнулась, заметив недоумение у него на лице. — Прочти. — Она протянула ему пергаментный лист.

Держа пергамент в руках, Игорь пробежал глазами начало текста. Написано было по-славянски.

Текст гласил, что в такой-то год началась смута в Галиче. Бояре галицкие поднялись на князя своего Ярослава Осмомысла, виня того в умерщвлении ядом законной супруги. Желали бояре сместить с трона Ярослава и посадить князем его старшего сына Владимира.

Игорь посмотрел на Ефросинью.

— Дальше читай, — сказала Ефросинья.

Дальнейший текст обрисовывал ситуацию, когда южнорусские князья во главе с киевским князем Святославом Всеволодовичем вознамерились было силой утвердить изгнанного отцом Владимира в Галиче. Но поход сорвался по вине христолюбивого новгород-северского князя Игоря Святославича, «который не пожелал проливать кровь христианскую, не видя в том для себя ни чести, ни славы». Отказ новгород-северского князя и его брата Всеволода от войны с Ярославом Осмомыслом разрушил союз князей, ополчившихся на Галич. Кто-то из князей устыдился этой затеи, кто-то убоялся прослыть зачинщиком раздоров. Иные и готовы были воевать с галицким князем, но не смели, ибо не могли тягаться с ним силою, оставшись в меньшинстве.

«Доброе слово утешит страждующего, добрый поступок способен вразумить заблудшего и отвратить от зла зачерствевшего сердцем», — было написано в конце.

— Это что — летопись галицкая? — спросил Игорь, сворачивая пергамент в трубку и возвращая жене. — Откуда она у тебя?

— Нет, это не галицкий летописный свод, — промолвила Ефросинья, любовно поглаживая своими белыми пальцами свернутый пергамент, — это наша местная летопись.

Игорь подсел к жене:

— И кто же ее пишет?

— Монахи, что на книжном дворе трудятся, — ответила Ефросинья. — Ты не рад этому?

— А Вышеслав к сему делу не причастен? — Игорь хитро прищурился. — Уж больно слог знакомый.

— Что в том плохого? — Ефросинья обвила шею мужа руками. — У Александра Македонского в войске был философ Каллисфен, который прославлял на бумаге все победы царя. У императора ромеев Юстиниана был придворный летописец Прокопий из Кесарии, благодаря которому мы ныне знаем о войнах ромеев с вандалами и арабами. Был свой летописец и у твоего пращура Ярослава Мудрого…

После беседы с Ефросиньей Игорь позвал к себе Вышеслава.

Когда тот пришел, Игорь положил перед ним на столе взятый у Ефросиньи пергамент и спросил:

— Твоя задумка?

Вышеслав не стал отпираться:

— Моя.

— К чему все это? Растолкуй.

— На Руси издревле летописи составляют не только в Киеве иль Новгороде Великом, но и в прочих городах.

— Понимаю. Всякий князь о своей славе звонит. Но мне покуда звонить не о чем.

— Слава славе — рознь, — заметил Вышеслав. — Иной князь гоняется за славой с мечом в руке, а иной и без войны славным слывет. Жил добродетельно — вот верная дорога к самой громкой славе. Поверь мне, Игорь.

— Стало быть, мне теперь ни чихнуть, ни ругнуться нельзя, ты про все в летописи своей изложишь, — усмехнулся Игорь. — А может, мне по любому поводу теперь совета у тебя спрашивать, дабы все деяния мои праведными были?

— Благо не по совету делается, а из доброго побуждения, — сказал Вышеслав.

— Мне теперь и меч-то вынимать нельзя, раз уж ты изображаешь меня христолюбивым князем, — с беззлобной иронией продолжал Игорь. — Только в этом мире, Вышеслав, распри неизбежны. Коль ты не нападешь, то на тебя нападут.

— Я хочу верить, Игорь, что и в мире и на войне ты будешь придерживаться справедливости. Ведь это самое ценное нравственное качество для князя. Храбрых уважают, мудрыми восхищаются, а справедливых любят и доверяют им. Вспомни Плутарха. — Вышеслав положил ладонь на пергамент. — А летопись пускай станет для тебя зеркалом, чтобы ты мог взглянуть на себя со стороны. Эта летопись останется в наследство твоим детям, чтобы они могли гордиться тем, какой у них был отец.

Игорь взъерошил Вышеславу волосы.

— Ну как мне быть плохим, когда рядом со мной такой друг! — с улыбкой промолвил он.

— И такая чудесная жена, — добавил Вышеслав. — Я лишь хочу верить, Игорь, что ты станешь выдающимся князем на Руси, а Ефросинья убеждена, что ты необыкновенный человек.

— В устах ее это звучит как истина, — заметил Игорь. И про себя подумал: «Достоин ли я такой жены?»

С некоторых пор Игорь стал чаще наведываться в ту светелку терема, где Вышеслав и Ефросинья обычно занимались переводом греческих книг на русский язык. Там же Вышеслав трудился над летописью, названной им «Северский летописный свод».

Он хотел описать жизнь и деятельность новгород-северских князей, начав с отца Игоря, Святослава Ольговича. Для этого Вышеслав изучал киевские и черниговские летописи, копии которых делались на здешнем книжном дворе.

Вышеслав излагал события не с точки зрения пристрастного очевидца, целью которого было возвеличить род одного князя и очернить всех прочих князей, враждебных ему, но как сторонний наблюдатель, отдающий на суд потомков деяния и поступки владетелей Русской земли.

Читая жизнеописание своего отца, Игорь поражался превратностям судьбы, которые преследовали того всю жизнь. Часто лишь воля случая спасала Святослава Ольговича от неминуемой гибели, поскольку недруги, с которыми ему доводилось сражаться, зачастую были гораздо сильнее. В дальнейшем только покровительство Юрия Долгорукого способствовало закреплению за Святославом Ольговичем Новгорода-Северского и всего Посемья.

Окруженный враждой двоюродных дядей и братьев, гонимый племянниками и сватовьями, Святослав Ольгович тем не менее почитал своих старших братьев Всеволода и Игоря, хотя первый постоянно гнал его от себя, а другой, не выделяясь ни умом, ни храбростью, всегда заносился перед ним. Даже своим сыновьям от второго брака Святослав Ольгович дал имена своих старших братьев.

После прочитанного Игорь делился своими мыслями с Вышеславом:

— Мой отец был славным воителем и землей управлял мудро. Ему бы, а не братьям его бездарным сидеть на столе киевском. Выходило, что они творили беззакония, вызывая у народа ненависть к Ольговичам, а мой отец опосля расхлебывал кашу, заваренную братьями его. Что оставил после своей смерти Всеволод Ольгович кроме награбленных сокровищ и толпы наложниц? Чем прославился Игорь Ольгович, как не своей бессмысленной жестокостью?

Не понимаю, неужели в окружении моего отца не нашлось человека, который внушил бы ему мысль не терпеть своеволия братьев, но взять первенство над ними? Теперь бы я не в Новгороде-Северском княжил, а где-нибудь в Киеве иль Вышгороде!

— Так и гложет тебя червь честолюбия, — улыбнулся Вышеслав, слушая Игоря.

— Уж коли женщины подвержены честолюбию, то мужчинам грех его стесняться, — сказал Игорь. — Сам знаешь, сколь честолюбива была моя мать. И сестра ее такая же. И жена Святослава Всеволодовича не менее честолюбива. А сколь была честолюбива мать Ефросиньи, Ольга Юрьевна!

— Можешь не продолжать, — сказал Вышеслав. — Жены князей столь же испорчены властью, сколь и мужья их.

— Не власть портит, а богатство, — не согласился Игорь.

— Где богатство, там и власть, — возразил Вышеслав, — одного без другого не бывает.

— Отец мой покойный, по-твоему, был испорчен властью и богатством? — спросил Игорь.

— Не думаю, — покачал головой Вышеслав. — Из всех Ольговичей он, пожалуй, единственный, кто ни разу не поступился честью ради корысти. Уже только то, что он отверг все личные выгоды ради спасения из плена брата Игоря, говорит о многом. Душа у него была не с хлебный кус.

— Причем отец старался вырвать из плена брата, который однажды предал его! — воскликнул Игорь.

— Святослав Ольгович был истинный христианин, — с уважением произнес Вышеслав.

— Я вижу, именно это качество ты и стараешься выделить, Когда пишешь в летописи об моем отце, — заметил Игорь. — Почему бы тебе не отметить и то, какой он был искусный полководец?

— Воителей славных немало было на Руси, но не все они следовали христианским заповедям в той мере, как твой отец, — ответил Вышеслав. — Мне хочется, чтобы те, кто будет читать эту летопись, узрели за чередой кровавых битв и неурядиц, что твой отец, обнажая меч, не забывал и о своем нательном кресте.

С уважением отзывалась о Святославе Ольговиче и Ефросинья.

Она знала, что отец Игоря был дружен с ее отцом, и была благодарна умершему свекру за то, что он когда-то наметил ее, еще несмышленую девочку, в жены своему сыну. Ефросинья полюбила Игоря с самой первой встречи с ним и продолжала любить его даже теперь, когда ее муж открыто сожительствовал с половчанкой Аленой, приставленной к их младшим сыновьям.

Догадывался об этом и Вышеслав, который частенько встречался в княжеском тереме с Аленой и по ее поведению мог определить, что она пользуется особым расположением Игоря. Сочувствуя Ефросинье, Вышеслав пытался вразумить Игоря, говоря ему, что не по-христиански при живой жене любовницу заводить.

Но Игорь был глух к увещеваниям друга на эту тему…

Однако вскоре произошли события, невольно сблизившие Игоря и Ефросинью.

Миновал год с той поры, как Святослав Всеволодович собирал князей идти ратью на галицкого князя. И вот изгой, из-за которого едва не вспыхнула кровавая распря, неожиданно объявился в Новгороде-Северском.

Игорь встретил своего шурина, сидя на троне в окружении бояр. Здесь же находились Игоревы ближние дружинники и воеводы. Только что уехали послы черниговского князя, которые предупредили Игоря, чтоб не шел он супротив старших братьев и не принимал у себя сына Ярослава Осмомысла, коему отказали в приюте волынский и суздальский князья.

Отъехали послы в свою вотчину, а Владимир Ярославич тут как тут, едва в воротах городских не столкнулся с черниговцами.

— Рад видеть тебя, брат, — обратился Игорь к незваному гостю. — По нужде ты здесь иль по доброй воле?

— Челом тебе бью, Игорь Святославич, — с поклоном произнес Владимир. — Гоним я ныне отовсюду, коль еще и ты меня прогонишь, то хоть к половцам беги. К милосердию твоему взываю и заклинаю тебя любовью сестры моей, с коей ты в супружестве живешь.

Владимир опять поклонился. То же самое сделала его немногочисленная свита.

— Откуда путь держишь, друг мой? — спросил Игорь.

— Из Киева, — ответил Владимир, — от тестя своего многобоязненного.

От Игоря не укрылась неприязнь в голосе Владимира.

— Что же не приютил тебя Святослав Всеволодович?

— Для жены моей и сына нашлось место во дворце у Святослава, а мне было велено убираться на все четыре стороны. Опасается Святослав гнева отца моего, который и ляхов, и князя волынского, и князя суздальского застращал, чтоб меня на порог не пускали. — Владимир горько усмехнулся. — Иной в изгойство попадает, поскольку братьев много имеет, а уделов на всех не хватает. Иной отца рано потеряет, а дядья его все себе растащат. У меня же братьев нет, лишь сестра. Отец жив-здоров, а я вот — в изгоях.

— Не печалься, брат, — промолвил Игорь, — я тебя не прогоню. Живи у меня сколь душе угодно. Я родство наше помню, и Ефросинья тебе будет рада.

У несчастного Владимира после этих слов на глазах навернулись слезы. Он, запинаясь от волнения, стал благодарить.

Игорь покинул трон и, шагнув к Владимиру, прижал его к себе…

Благородный поступок Игоря одобрили далеко не все его приближенные. Среди бояр были такие, которые страшились гнева галицкого князя.

— Войско у Осмомысла несметное, что делать станем, ежели он войной на нас пойдет? — выговаривали они Игорю. — Не будил бы ты лихо, князь. Не пускал бы к себе Владимира. Пущай он едет в Смоленск иль в Полоцк либо куда подальше!

Высказал свои опасения Игорю и воевода Бренк:

— С огнем играешь, княже. Великим князьям вызов бросаешь! Сие не понравится Святославу Всеволодовичу. Из-за тебя Ярослав Осмомысл на всех Ольговичей ополчиться может. Тесть твой ныне в такой силе, что, если пожелает, не бывать Святославу на столе киевском.

— Между двух жерновов руку суешь, княже, — вторил Бренку гридничий Вышата. — Не выстоять нам ни против Галича, ни против Киева!

Но Игорь не изменил своего решения: он был уверен, что отец на его месте поступил бы так же.

Только два человека восхищались поступком Игоря: Вышеслав и Ефросинья.

И месяца не прожил в Новгороде-Северском изгнанник Владимир, как из Киева прибыл боярин Кочкарь — гонец своего князя.

Для разговора с Кочкарем Игорь пригласил лишь Вышеслава и тех бояр, что не желали подчиняться Киеву. Таких было всего трое.

Кочкарь в сопровождении двух знатных мужей вступил в княжеский покой и недовольно повел бровями, увидев при Игоре всего четверых советников. Без полного почтения встречают здесь послов киевского князя!

С этого и начал Кочкарь, обращаясь к Игорю:

— Не по чину встречаешь ты, княже, послов великого князя киевского, который тебе вместо отца. Забываешь, что Киев — славнейший град на Руси, соперник Константинополя! А князь киевский среди всех князей русских старший, к его слову сам митрополит прислушивается. Мы же не последние люди при князе киевском…

— Полно тебе, боярин, — прервал Кочкаря Игорь, — как бы высоко ни задирал ты голову, ноги твои все равно земли касаются. Говори, с чем пожаловал.

Кочкарь еще больше нахмурился.

— Господин мой Святослав Всеволодович молвит тебе так, Игорь Святославич, — с угрозой в голосе произнес он. — Укажи путь от себя Владимиру Ярославичу, а нет, так Святослав с братом Ярославом научат тебя покорности.

Кочкарь хотел было что-то добавить, но Игорь хлопнул ладонью по подлокотнику и резко вымолвил:

— Нам Киев не указ! В своих уделах правим, своим разумом живы.

Бояре Игоревы заерзали на скамье, угрозы посла задели их за живое:

— Не стращай нас, боярин!

— Иль князь наш не волен поступать по справедливости?!

— Передай Святославу, посол, что ловит волк, но ловят и волка! — прозвучали их недовольные голоса.

Понял Кочкарь, что угрожать бесполезно, поэтому сменил тон на более миролюбивый.

— Святослав Всеволодович о твоем же благе печется, княже, — заговорил он, глядя Игорю прямо в глаза. — Иль не ведомо тебе, сколь бывает страшен в гневе Ярослав Осмомысл? Может ведь так случиться, что ныне ты — князь, а завтра в грязь. Вот от чего желает уберечь тебя, княже, старший брат твой.

— С тестем своим я сумею договориться, — уверенно промолвил Игорь. — Пусть князь киевский не сует нос в мои дела!

— Ой, гляди, княже, как бы твои дела не стали головной болью для всех Ольговичей, — предупредил Кочкарь.

Не скрывая своего недовольства, покидали Новгород-Северский посланцы Святослава Всеволодовича.

«На высокой горе засел Игорь, небось думает, что галицкий князь там до него не доберется!» — зло усмехался про себя Кочкарь, оглянувшись на княжеский детинец, будто парящий над тесными городскими улочками, крепостными валами и стенами, над всей округой, пестреющей соломенными кровлями деревенек, затерянных среди полей и дубрав.

Ефросинья на правах сестры допытывалась у брата, за что озлобился на него отец.

— Почто батюшка гонит тебя отовсюду? — спрашивала она. — Правду сказывай, Владимир.

Присутствовал при этом и Игорь.

Собственно, это по его просьбе Ефросинья учинила брату такой допрос. Игорю хотелось понять, откуда возникла такая ненависть отца к сыну.

— Ты же знаешь, Фрося, что у отца была наложница Настасья, — Настасью бояре сожгли на костре как ведьму, но остался ее сын Олег. Отец в нем души не чает, хочет княжество ему завещать, а обо мне и речи не ведет. Покуда была жива наша матушка, у меня оставалась хоть какая-то надежда удел получить, ибо бояре за нее горой стояли. Но вот ее не стало, и все мои надежды пошли прахом…

— И ты осмелился за спиной у отца с боярами в сговор вступить? — произнесла Ефросинья в возникшей паузе.

Владимир еще больше смутился, но отпираться не стал:

— Что мне оставалось делать, Фрося? Не ждать же, как волу обуха!

— Отец проведал про заговор и принялся боярам головы рубить, а ты с женой и сыном в бега ударился, так? — продолжала допытываться Ефросинья.

Игорь удивлялся ее невозмутимости.

— Так, Фрося, — уныло выдохнул Владимир, — еле ноги унесли от отцовых кметей. Но дружинников моих почти всех перебили. Прибыл я к Роману Мстиславичу всего с восемью воями.

— Почто Роман Мстиславич не вступился за тебя? — не удержавшись, спросил Игорь.

— Хотел вступиться, да не успел, — ответил Владимир. — Отец мой куда как хитер! Нанял отряд поляков, и те принялись опустошать земли волынские. Роман Мстиславич начал воевать с поляками и увяз в этой войне, не до меня ему стало. Я между тем перебрался в Луцк, а оттуда в Дорогобуж, но всюду князья меня гнали прочь, трепеща перед отцом моим.

— И ты решил ехать в Киев? — опять спросила Ефросинья.

— Жена моя на том настояла, — кивнул Владимир. — Святослав Всеволодович поначалу был приветлив со мной, обещал посодействовать. Он вел переговоры с Рюриком Ростиславичем и братом его Давыдом, чтобы вместе выступить ратью на Галич. Звал Святослав и черниговского князя. Посылал гонца и в Новгород-Северский…

Владимир запнулся.

Игорь и Ефросинья, переглянулись.

— Не знаю, что разрушило союз князей, козни ли отца моего иль твой отказ, Игорь, воевать с ним, но остался тесть мой один на один с задумкой своей, — печально продолжил Владимир. — Когда наведались к нему послы и Галича, он мигом меня за порог выставил. К тому времени пришел ответ от суздальского князя, к которому я обращался за помощью. Не пожелал Всеволод Юрьевич видеть меня в своем тереме.

Я поехал в Чернигов, но Ярослав Всеволодович закрыл передо мной ворота. Тогда я повернул коня к Новгороду-Северскому…

Владимир умолк.

Ефросинья глядела на брата, еле сдерживая слезы.

Игорь теребил перстень на пальце, не зная, что сказать. Он вдруг ясно почувствовал, что и от него могут вот так же отвернуться все князья, оставив его одного за стеной отчуждения. И он, хоть и сидит на столе княжеском, тоже может стать изгоем, как его шурин.

В этот миг Игорь пожалел, что приютил Владимира.

«Захотел в летописи красиво смотреться, недоумок! — мысленно обругал он себя. — С древними царями захотел благородством сравниться, мать твою! Выйдет тебе твое благородство боком, видит Бог!»

С опасениями своими Игорь пришел к Вышеславу.

— А ты примири тестя своего с сыном и тем самым докажешь, что не только справедлив, но и мудр, — посоветовал тот.

— Легко сказать, — проворчал Игорь. — Владимир на жизнь отца покушался, такое не прощают.

— Ежели за дело взяться умеючи, можно и праведника с сатаной примирить, — сказал Вышеслав уверенно.

— Вот ты и возьмись за это. — Игорь взял Вышеслава за плечо. — Тесть мой умен, недаром его Осмомыслом прозвали, и ты неглуп. Умный всегда поймет умного. А я для этого дела серебра не пожалею.

Вышеслав согласился. Не теряя времени даром, он отправился в Галич.

С тревожным сердцем проводил Вышеслава в дорогу Игорь, будто тот к его заклятому врагу поехал. Прошло несколько дней, и уже пожалел он, что отпустил друга в Галич. Ведь Осмомысл может просто-напросто взять Вышеслава в заложники я потребовать в обмен на него своего беглого сына. Игорь хоть и пообещал шурину не выдавать его никому, но жертвовать ради него Вышеславом даже помыслить не мог. Ради своего друга Игорь был готов принять на себя любой грех.

Терзаясь опасениями, Игорь не находил себе места, перестал навещать любимую наложницу, и та скучала в одиночестве в своей светелке. С Владимиром Игорь был сух и неразговорчив. Тот, чувствуя неладное, старался не попадаться Игорю на глаза.

Однажды Игорь повелел Владимиру отправляться в Ольжичи, княжеское сельцо, и все лето жить там.

Видя, под какой надежной охраной его провожают в сельскую глубинку, Владимир понял, что он теперь скорее пленник, чем гость. Тоскливо стало у него на душе, но выбора не было.

Как-то под вечер Игорь заглянул в спальню к жене и застал ее в исподней белой сорочице стоящей на коленях перед образами, освещенными тусклым огоньком лампадки.

Ефросинья молилась вслух, поэтому не услышала, как вошел Игорь. Она молила Бога о ниспослании удачи Вышеславу и желала ему счастливого возвращения домой.

Игорь замер на месте.

«Уж не влюблена ли моя жена в моего друга?» — мелькнула у него ревнивая мысль.

Игорю вспомнилось, как, прощаясь с Вышеславом перед его отъездом в Галич, Ефросинья с какой-то волнительной трепетностью поцеловала Вышеслава в губы. Вышеслав собирался вскочить в седло, и гридни, отправлявшиеся вместе с ним, тоже садились на лошадей, поэтому в суматохе никто не заметил этого торопливого поцелуя. Однако Игорь, находившийся на высоком крыльце, все видел.

Тогда он не придал этому значения, но сейчас его одолевали смутные подозрения.

Смущенный и расстроенный этими подозрениями, Игорь так же незаметно покинул опочивальню.

На другое утро Ефросинья заявила Игорю, что ей тоже надлежит ехать в Галич.

— Коль попадет Вышеслав в беду, выручить его смогу только я, — сказала княгиня, не пряча от мужа встревоженных глаз.

Игорь, терзаемый теми же страхами, не стал противиться.

— Возьми с собой кого хочешь из бояр, — сказал он.

Ефросинья тут же назвала несколько имен, словно заранее знала ответ.

— И еще я возьму нашего младшего сына, — добавила княгиня. — Не возражай, свет мой. Так надо.

Игорь не стал возражать, полностью полагаясь на женское чутье Ефросиньи. Он лишь помог ей выбрать дары для своего тестя, не поскупившись и на книги, которыми очень дорожил.

Ефросинья уехала столь поспешно, что даже не простилась с братом.

Агафья, которую последнее время было не видать, не слыхать, теперь старалась привлечь к себе внимание Игоря. Ее призывные взгляды и смелые прикосновения явственно говорили, чего она ждет от него. Однако Игорь не проявлял желания лечь с Агафьей на ложе, хотя охотно проводил с ней время.

Часто они засиживались допоздна, теша душу воспоминаниями прошлых лет, сидя за столом подле оплывших свечей.

— Не тот ты ныне, каким в молодые годы был, — сетовала Агафья, глядя на Игоря блестящими после выпитого вина глазами. — Раньше, бывало, коснешься тебя рукой где надо, и можно смело сарафан задирать. Ныне не так. Чего ты смурной такой? О Вышеславе печалишься? Зряшное это дело. Ефросинья не даст его в обиду.

Игорю тоже хотелось верить в это.

Устав от холодности Игоря, Агафья сказала ему однажды:

— Отпусти меня в Ольжичи ко Владимиру. Он-то, чаю, мною не побрезгует, без жены ведь кукует молодец. Помнится, любил он пощупать меня за мягкие места украдкой.

— А ты и рада, — нахмурился Игорь. — Стыда в тебе нет!

— Ой, кто бы говорил! — поморщилась Агафья.

Игоря это вывело из себя.

— Ну-ка, раздевайся! — рявкнул он, толкнув Агафью к постели. — Чего глаза вытаращила? Тебе же этого хочется, потаскуха! Ублажу я тебя, мало не покажется!

Видя, что Игорь яростно срывает с себя одежды, Агафья тоже принялась раздеваться.

— Дверь хоть запри, скаженный! — промолвила она, уже лежа в постели и останавливая Игоря, устремившегося к ней, жестом руки.

Игорь, ругнувшись под нос, задвинул засов.

Далее он действовал более машинально, чем подчиняясь страсти.

Нагота Агафьи в ее тридцать шесть лет была уже не столь соблазнительна. Округлые бедра под платьем, лишенные покрова, выглядели рыхлыми, на животе выделялись жировые складки, обвислые груди утратили былую упругость и привлекательность. Впрочем, руки были по-прежнему красивы.

И волосы, распущенные по плечам, оставались столь же густыми и длинными.

Видимо, Агафья прочитала что-то по лицу Игоря, так как попросила его задуть свечи.

Но и в полной темноте Игорю не хватало того пыла, от которого Агафья приходила в экстаз лет десять тому назад. Чувствуя, что желание гаснет в нем с каждым движением, Игорь кое-как довершил столь бурно начатое. Изобразив усталость, он лег рядом с Агафьей, чувствуя, что она ждет от него продолжения.

Словно извиняясь, Игорь заговорил о племяннике, сыне Агафьи:

— Отроку шестнадцатый год пошел ныне, пора ему стол княжеский давать. Как думаешь, Агаша?

— Пора, — негромко отозвалась Агафья.

— Дам-ка я сыну твоему город Рыльск, что на Сейме-реке, — сказал Игорь.

Агафья в знак благодарности прильнула к щеке Игоря.

Кроме поцелуя, Игорь ощутил на своем лице женские слезы, но ничего не сказал, догадываясь, чем они вызваны.

Вышеслав вернулся из Галича в середине лета. Ефросиньи с ним не было.

— Захотелось твоей жене погостевать в отчем доме, разве мог я ей запретить это? — делился пережитым с Игорем Вышеслав. — Тесть твой дары принял и согласился с тем, чтобы сын его до поры, до времени обретался в Новгороде-Северском. Поначалу, правда, требовал выдать Владимира ему на суд, кабы не Ефросинья, не удалось бы мне отстоять шурина твоего.

— Как думаешь, удастся ей вымолить у отца прощение Владимиру? — спросил Игорь у Вышеслава.

— Бог ведает, — Вышеслав пожал плечами, — ибо сильно озлоблен на сына своего Ярослав Осмомысл. Однако ж дочь свою он любит и ни в чем ей не отказывает. При известной изворотливости Ефросинья может добиться многого.

— Видел ли ты незаконного сына Ярослава? — поинтересовался Игорь. — Каков он?

— Конечно, видел, — усмехнулся Вышеслав. — Тамошние бояре втихомолку называют его Олег Настасьич. Молодец хоть куда! У Владимира перед ним лишь одно превосходство — он в законном браке рожден.

— Кому же Ярослав трон свой прочит?

— Олегу. И не скрывает этого.

— Вот видишь! — воскликнул Игорь. — Как я смогу примирить Владимира с отцом, коль меж ними Олег Настасьич стоит.

— Надо внушить Ярославу Осмомыслу, что один сын — одна опора его трону, два сына — две опоры, — сказал Вышеслав и подмигнул Игорю.

— Как же внушить ему такое?

— Время подскажет как, — твердо произнес Вышеслав. — Помни: время — самый надежный советчик и самый беспристрастный судья.

Игорь с восхищением посмотрел на друга: ему бы его уверенность и знание жизни.

Поздней осенью в Новгород-Северский вернулась Ефросинья с сыном Святославом, привезя от отца множество богатых даров.

Она сообщила брату, не скрывая своей радости, что он может возвратиться в Галич.

— Отец прощает тебя и дает тебе в удел город Свиноград, — сказала Ефросинья, едва обнявшись с Владимиром, который выглядел ошеломленным.

Игорь в восторге от такого успеха подхватил Ефросинью на руки и закружился с нею по гриднице, восклицая:

— Ай да Фрося! Ай да умница! Ай да светлая головушка!

Едва он опустил жену на пол, к ней подскочил Вышеслав и расцеловал в обе щеки.

— Я говорил тебе, что жена у тебя — чистое золото!

Находившийся тут же Бренк только крякал от удовольствия, не зная, как выразить свою радость от случившегося.

— Чего смурной такой? — Бренк хлопнул по плечу Владимира, так что тот вздрогнул от неожиданности. — Радуйся! Закончились твои скитания, скоро сядешь князем в Свинограде! Кланяйся сестре за это.

Владимир натянуто улыбнулся.

Боялся он возвращаться в Галич и не знал, как скрыть это. Уже и жену с сыном перевез из Киева в Новгород-Северский, прижился тут. Но делать было нечего.

По первопутку в канун Рождественского поста двинулся бывший изгой в Галич.

Игорь дал в сопровождение шурину отряд дружинников. И вручил послание для тестя, в котором превозносил до небес его великодушие и мудрость.

Зиму Игорь провел счастливо.

На Рождество приезжал к нему Ярослав Всеволодович с заверениями в дружбе. Попутно сетовал на то, что, мол, князь киевский им помыкает, торговых гостей переманивает.

— Уж коль Суздаль вровень с Киевом стоит, то чем Чернигов хуже?! — возмущался Ярослав.

Игорь сказал на это, что Святослав привык к покорности Ярослава, потому и не считается с ним.

— К примеру, Рюрик Ростиславич не сгибается перед Святославом, так тот и обращается с ним как с равным, хотя Рюрик намного моложе. Иль возьмем суздальского князя, он и вовсе в сыновья Святославу годится, а держится с ним на равной ноге.

— Я тоже решил полновластным князем стать, — признался Ярослав, — надоела мне опека. Вот ты, брат, на Киев не оглядываешься, и Святослав тебя уважает. Рюрик тебя побаивается, а Ярослав Осмомысл с тобой дружбу водит.

Игорь позволил себе самодовольную усмешку.

— Я знаю, брат, что ты искал подо мной Чернигова, но я тебя не осуждаю за это, — продолжил Ярослав. — Тебе с твоим ретивым сердцем, конечно, тесно в Новгорде-Северском. Меня зло берет, что Святослав стол киевский не мне завещать хочет, как по родовому уставу следует, а сыновьям своим.

— Святославу ведомо, что за тяжкое бремя власть великокняжеская, может, потому он и хочет оградить тебя от нее в будущем, — заметил Игорь.

— Да какое, к черту, бремя! — презрительно воскликнул Ярослав. — Сиживали на столе киевском князья и старые и малые и вовсе безмозглые, однако ж тем бременем не тяготились.

— Святослав низко тебя ценит, брат, — откровенно сказал Игорь. — По его разумению, не годишься ты в великие князья. — И про себя добавил: «По моему разумению, тоже».

— В том-то и дело, — насупился Ярослав. — Гордыней обуян брат мой. За недоумка меня держит. А вот не стану я в его воле ходить, как тогда запоет? Только ты поддержи меня, брат, ежели что… — опасливо добавил он, взяв Игоря за руку.

Игорь пообещал стоять за Ярослава.

На Пасху Игорь с братом Всеволодом пожаловали в Чернигов.

Игорь взял с собой племянника Святослава, дабы тот привыкал к съездам княжеским. Да и Ярослав пусть видит, что у него за спиной не только брат стоит, но и племянник.

Среди торжественных церковных служб и пышных застолий сговорились князья быть едиными в делах и помыслах. Урядились они так: если вдруг занеможет Святослав Всеволодович либо в битве голову сложит, то стол киевский достанется Ярославу Всеволодовичу. В Чернигове сядет Игорь. В Новгороде-Северском — Всеволод. Юный Святослав Ольгович из Рыльска перейдет в Трубчевск.

— Что делать станете, ежели сыновья Святослава станут оспаривать у вас стол киевский? — обратился к Игорю Вышеслав.

Он присутствовал на всех тайных княжеских встречах и недоволен этим сговором.

— Как что? За мечи возьмемся, — бодро ответил Игорь.

— Брат на брата — не по-христиански это.

— А слова не держать — это по-христиански? Святослав мне Чернигов обещал. Пусть намеком, но обещал!

— Этот грех на нем, а не на тебе.

— Мне от этого не легче.

— Нехорошее дело вы задумали, князья. Несправедливое.

— Вот стану черниговским князем — и буду справедлив, как Соломон, — отмахнулся Игорь.

— А что мне в летописи написать? — спросил Вышеслав.

— Напиши, что Ольговичи вместе справляли Пасху в Чернигове, но не было среди них Святослава Всеволодовича, который в мыслях ставил себя выше всех, — не задумываясь, ответил Игорь. — Добавь также, что не нравилось это братьям его и сговорились они стоять друг за друга по родовому уставу.

Вышеслав не стал перечить Игорю и изложил в летописи все, как было велено. Хотелось ему верить, что не дойдет у Ольговичей до кровавой распри.

Так и сказал он Ефросинье, от которой не держал тайн:

— Дай-то Бог, чтобы Святослав Всеволодович прозорливее оказался либо исчезло доверие Игоря к Ярославу. Не будет на Руси спасения от половцев, коль Ярослав Всеволодович станет киевским князем.

— А кабы Игорю сесть на столе киевском? — осторожно поинтересовалась Ефросинья. — Годится ли он в великие князья?

— Да уж лучше бы Игорю владеть Киевом, чем Ярославу, — чистосердечно признался Вышеслав. — Игорь хоть ратным духом полон.

Последнее время Вышеслав стал замечать, что Ефросинья как-то странно на него поглядывает. И в поведении ее появились перемены: то будто ненароком задержит свою ладонь на его руке, то приклонит голову ему на плечо, сидя рядом за какой-нибудь книгой. Порой во время беседы Ефросинья замолкала на полуслове, глядя Вышеславу прямо в глаза. При этом в ее глазах зажигались огоньки, таинственные и зовущие. В такие минуты Вышеслав не мог побороть в себе какое-то смутное волнение, в груди вдруг разливалось приятное тепло.

Однажды, переводя вместе с Ефросиньей трудный греческий текст, Вышеслав похвалил княгиню за отменное знание грамматики.

— Не будь тебя рядом, Фрося, я в этом месте неверно поставил бы ударение, — признался Вышеслав.

— Так поцелуй меня за это, — с лукавой улыбкой промолвила Ефросинья.

Вышеслав смутился и хотел было отшутиться, но не успел.

Ефросинья крепко стиснула ему руку и призывно прошептала:

— Ну же, смелее! Мы ведь одни.

Большие светло-карие глаза под густыми бровями отражали все ее чувства. Страстное желание поцелуя угадывалось и у нее в губах, чуть приоткрытых и подрагивающих. Она тянулась к Вышеславу, видя его колебания.

— Неужто не люба я тебе совсем? — почти в отчаянии прошептала княгиня.

— Люба, — выдохнул Вышеслав и стиснул Ефросинью в объятиях.

Долгий поцелуй, соединивший их уста, явился тем откровением, какое эти двое таили в себе, подавляя подспудно все проявления личной симпатии.

Если цветок любви уже пышно расцвел в романтической душе Ефросиньи, то в душе Вышеслава только-только показался маленький росток — привычка бороться со всем греховным была слишком сильной.

Наступил год 1183-й от Рождества Христова.

Хан Кобяк собрал лукоморских ханов и повел их к Днепру, желая отомстить русским князьям за недавнее поражение. Засев у днепровских порогов, ханы стали грабить купцов на переволоках, отнимая товар и сжигая корабли, которые из-за непроходимости порогов приходилось перетаскивать волоком по берегу.

Самих купцов половцы в плен не брали из расчета, чтобы те своими жалобами вынудили русских князей идти в дальнюю степь, оборонять переволочный путь.

Так и случилось.

Сначала обобранные до нитки торговцы, в основном греки, появились в Переяславле.

Переяславский князь помог пострадавшим купцам добраться до Киева, где уже скопились торговые караваны из Новгорода, Смоленска и Залесской Руси, идущие привычным путем по Днепру к теплому Греческому морю. Слух о бесчинствах половцев удерживал караваны судов близ Киева. Среди торгового люда были не только русичи, но и арабы, и булгары, и варяги, и немцы…

Стояла летняя пора, наиболее пригодная для речной торговли.

Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич решили собирать объединенное войско, чтобы сражаться с половцами. Им было известно, что Кобяк привел за собой все орды лукоморские. И если к нему еще присоединились днепровские половцы, значит, собрались поганые у порогов в несметной силе.

— На силу сила нужна, — сказал Святослав, убеждая князей выступить всем вместе на поганых.

Первыми изъявили желание биться с ханами Владимир Глебович Переяславский и Давыд Ростиславич Смоленский. Последний поддался на уговоры брата Рюрика. Не остался в стороне и черниговский князь, видя, что Игорь с братом Всеволодом исполчили свои дружины. Пришел и туровский князь Святополк со своим полком. Пришли луцкие князья, Всеволод и Ингварь Ярославичи.

Посадив пеших ратников на ладьи, князья с конными дружинами двигались берегом Днепра. У Торческа к ним присоединились отряды черных клобуков.

Углубившись в степь, Святослав Всеволодович, признанный главным военачальником, выслал вперед черниговскую и переяславскую дружины, а также конные сотни северских князей. Во главе авангарда был поставлен Игорь. Ему было велено завязать сражение с половцами, как бы много их ни было.

— Пущай ханы думают, что ваш отряд и есть все русское войско, — изложил Игорю свою задумку Святослав, — а наши основные полки тем временем навалятся на поганых со всех сторон.

Пешие рати русичей, не доходя до порогов, выгрузились на берег и теперь двигались в степь вместе с конными дружинами, собранными под стягами Рюрика и Святослава. Черные клобуки рассыпались по степи, чтобы перехватывать половецкие дозоры на дальних подступах.

Святослав опасался, как бы ханы, прознав о многочисленности русичей, не ушли к дальним кочевьям. Потому в качестве приманки им был выслан далеко вперед конный полк достаточно сильный, чтобы выдержать длительный бой. Рассыпавшиеся всюду берендеи живо известят Святослава, если его авангард завязнет в битве. А уж Святослав сумеет взять врага в двойные клещи!

Игорь, став во главе объединенных дружин, горел честолюбивым желанием показать себя в сече. Он вел дружины скорыми переходами, далеко рассылая дозорных.

— Коль внезапно нападем на поганых, то порубим их и без посторонней помощи, ведь у нас четыре тыщи конников, — молвил Игорь на первой же стоянке в степи. — Тогда вся добыча нам достанется.

Всеволод и Владимир одобрительно закивали.

Оба были дерзки и отважны. Даже возрастом они были примерно одинаковы: Всеволоду было двадцать восемь лет, Владимиру — двадцать шесть.

И только Ярослав опасливо заметил:

— По слухам, воинов у Кобяка не перечесть. Не рисковать бы головами зазря. Святослав велел нам лишь потревожить поганых и за собой увлечь, а не бить их наголову.

— Я вижу, ты раньше страха испугался, брат, — засмеялся Игорь.

Засмеялись и Владимир со Всеволодом.

Ярослав обиженно отвернулся.

Два дня полки двигались степью, переходя вброд мелкие речушки.

На третий день наткнулись на дозор черных клобуков, галопом уходивший от половецкой погони.

Половцев было не меньше трех сотен, поэтому они смело бросились на русскую дружину, внезапно преградившую им путь. Это были переяславцы.

После жаркой схватки степняки отступили.

Подоспевшим Игоревым дружинникам осталось только ловить разбежавшихся вокруг половецких лошадей, чьи наездники лежали убитыми.

Владимир Глебович раздулся от гордости, показывая Игорю пленных половцев. Их было всего четверо, но все четверо люди знатные.

Игорь с плохо скрытой завистью похвалил молодого переяславского князя.

— За этих степняков можно неплохой выкуп взять, — сказал он. — Сейчас я узнаю, кто это такие.

Игорь приблизился к пленникам и изумленно уставился на крайнего из них. Он узнал Узура, хотя у того был выбит глаз.

Игорь заговорил с ним по-половецки:

— Как ты здесь оказался, побратим?

— В набег отправился, — ответил Узур.

— Плохое ты время для набега выбрал, — негромко сказал Игорь, хотя знал, что сопровождавший его Владимир не понимает половецкого языка.

— Не зимой же в набег ходить, — усмехнулся Узур.

— Я тебя выручу, — сказал Игорь, вынимая нож из-за голенища сапога и разрезая путы на руках Узура. — Собери своих воинов и уходи на Дон. В это лето не будет вам удачи в приднепровских степях, поверь мне.

— Благодарю, друг, — промолвил Узур, растирая кисти рук. — Я тоже хочу упредить тебя. Уговори князей вернуться к своим рубежам, ибо войска у вас немного. Кобяк собрал двадцать тысяч всадников. К нему присоединились ханы Осолук, Тарх и Изай Билюкович. Сюда же идет Кончак. Не сможешь убедить князей, спасайся сам, побратим.

— Далеко ли отсюда Кобяк и вся его орда? — спросил Игорь.

— Недалеко, — помедлив, ответил Узур. — Стан его на Волчьей реке.

— Разве Кобяк не у порогов стоит? — удивился Игорь.

— Он приготовил ловушку для русских полков, — ответил Узур, — это все, что я могу сказать.

— И я не могу сказать тебе всего, побратим, — сказал Игорь. — Передай от меня Кончаку, пусть поворачивает обратно к Дону. Не будет ему удачи, Богом клянусь.

Узур пристально посмотрел на Игоря своим единственным глазом и молча кивнул.

Долгая беседа Игоря с одноглазым половцем насторожила Владимира. А когда Игорь освободил пленника и дал ему коня, Владимир и вовсе возмутился:

— Чего это ты распоряжаешься моей добычей, как своей!

— Этот половчин гостил у меня однажды, — сказал Игорь. — Я зла ему не желаю.

— Нельзя его отпускать, — возразил Владимир. — Он же, собака, своих упредит! Убить его надо, и остальных тоже!

Игорь попытался убедить Владимира пощадить хотя бы Узура, но тот оттолкнул Игоря и крикнул своим воинам, чтобы те закололи пленников копьями.

Игорь, рассердившись, кликнул своих гридней и велел оберегать пленных степняков, которые не могли взять в толк, чего не поделили два русских князя.

— Не зли меня, Владимир, — с угрозой в голосе произнес Игорь. — Лучше уступи мне этих половцев добром.

— Кажется, я уразумел, в чем тут дело! — гневно выкрикнул Владимир, обращаясь к обступившим его переяславцам. — Князь Игорь заодно с погаными! Он подкуплен ими!

Ярослав с трудом разнял сцепившихся в драке Игоря и Владимира. Северцы и переяславцы готовы были сойтись стенка на стенку. Черниговцы, став между ними, предотвратили побоище.

Владимир, стирая кровь с лица, вскочил на коня.

— Ты куда? — окликнул его Ярослав.

— Я должен упредить великого князя об измене Игоря, — прокричал в ответ Владимир и дал шпоры коню.

Переяславская дружина поскакала за своим князем.

— Что случилось, брат? О какой измене сказал Владимир?

— Полоумный у тебя зятек, — сердито ответил Игорь. — Пусть убирается ко всем чертям!

Немного успокоившись, Игорь подвел Ярослава туда, где на траве сидели пленные степняки. Он указал Ярославу на Узура:

— Узнаешь?

— Как не узнать, это же твой побратим.

— Я пытался растолковать это Владимиру, но без толку. Ему, видишь ли, крови надо!

Узур поднялся на ноги и обнялся с Ярославом.

— Боюсь, Владимир наломает дров, — сказал Ярослав, — догнать бы его.

— Давайте плюнем на половцев и будем гоняться за своенравным юнцом! — вспылил Игорь. — Кобяк и прочие ханы подождут, покуда я помирюсь с твоим зятем, Ярослав. Ангелы небесные небось хохочут, глядя на нас!

Ярослав не стал спорить, но тайком послал вслед за Владимиром несколько ковуев на быстроногих лошадях.

— Постарайтесь раньше оказаться у Святослава, — повелел ковуям черниговский князь.

Отпустив пленных половцев, Игорь повел дружины к Волчьей реке.

На Волчьей реке половцев не оказалось, но повсюду были видны следы их становищ.

— Разошлись степняки в трех направлениях, — сообщили следопыты, изучив все вокруг.

— Куда двинулась самая большая орда? — спросил Игорь.

— К Днепру, — ответили ему.

— Значит, и нам туда путь держать, — сказал Игорь.

Через два дня дружины вышли на днепровский берег и двинулись вдоль него против течения реки, пока не наткнулись на черные кострища брошенного стана. Это было место ночевки Рюриковых и Святославовых полков.

— Ушли наши к порогам, — доложили разведчики, — еще позавчера ушли.

Игорь задумался.

Куда теперь ему идти? Догонять ли Святослава иль пытаться самому отыскать орду Кобяка?

Благоразумие подсказывало Игорю, что лучше предупредить Святослава о том, что Кобяк готовит русичам ловушку, но честолюбие подталкивало его к действию. Половцы разделились, и, значит, ему будет по силам разбить любую из трех орд, главное — найти врага.

Не слушая советов Вышеслава и не внемля предостережениям Ярослава, Игорь снова углубился в степи, оставив Днепр за спиной. Он решил двигаться по местам вероятных водопоев степняков, издревле кочующих у самых границ Руси.

Беспредельная равнина поглотила Игорево войско.

После двух ночевок русичи вышли к степному шляху, что тянется от Переяславля до засушливой Тавриды.

Еще день двигались по шляху на юг, в надежде что какая-нибудь орда подстерегает здесь торговые караваны. Когда стемнело, дружины расположились на отдых. Тут на русичей наткнулся отряд торков, как оказалось, посланный Святославом на поиски Игоря.

Кондувдей, военачальник торков, был сильно встревожен.

— Недалеко отсюда стоит большая половецкая орда, — сообщил он, — много кибиток, множество коней пасется вокруг. Судя по знаменам, это ставка днепровских ханов. Они миновали шлях и идут к Днепру.

— На рассвете мы нападем на поганых, — сказал Игорь. — Поможешь нам, Кондувдей?

Но Кондувдей помотал головой в островерхом шлеме с перьями:

— Нападать нельзя, князь. В одном переходе от днепровских половцев стоит лагерем лукоморский хан Тоглый с братом Бокмишем. А еще чуть дальше сам Кобяк расположился станом версты в три в окружности. С ним ханы Акуш, Бегубарс, Тарсук и Колдечи. Растопчут нас как щенят!

— А может, ночью на поганых ударить! — предложил Всеволод.

— С ума ты спрыгнул, брат! — ужаснулся Ярослав. — Как различим в темноте, где свои, где чужие?

— Но степняки-то пешие будут, а мы на конях, — горячился Всеволод. — Пусть Кондувдей отгонит их табуны подальше в степь. Пеший степняк — никудышный войн!

— За Святославом посылать надо, — сдвинув брови, сказал Ярослав. — Хотите сами добычу заглотить, а ну как подавитесь!

— Покуда подоспеет Святослав, поганые и сами на нас нападут, — сказал Игорь. — У них тоже сторожи имеются. Сейчас у нас союзник — внезапность. А коль промедлим, тогда ханы нас числом задавят.

Кондувдей, поразмыслив, согласился отогнать половецкие табуны, но в сече участвовать отказался.

— Мне Святослав повелел разыскать тебя, князь, и сразу к ему воротиться, — сказал он Игорю.

— Что велел передать мне Святослав? — спросил Игорь.

— Велено без него в битву не вступать. Святослав и Рюрик будут ждать тебя, князь, у Орели-реки: решено все полки купно держать.

— То он так решил, то эдак, а в результате — никак, — презрительно бросил Игорь. — Эх, горе-воитель! Ищет поганых у порогов, а они аж вон где собрались! Ханам теперь отрезать войско Святослава от рубежей наших да к Днепру прижать проще простого. Нет, надо бить поганых с тем, что есть. Святослав потом благодарить меня будет за расторопность.

Договорился Игорь с Кодувдеем так: торки отгонят половецких лошадей и сразу поскачут за подмогой, а Игоревы дружины обрушатся одновременно на днепровских ханов и на стан Хана Тоглыя.

— Пущай Кобяк думает, что это Святослав нагрянул, — усмехнулся Игорь.

Рано утром вдруг примчался со стороны Переяславля ковуй на взмыленном коне, ведя на поводу запасного скакуна.

— Беда, князь! — бросился гонец к Игорю. — Князь переяславский прямиком в твою волость пошел, жжет села твои по реке Сейму.

У Игоря от гнева потемнело в глазах.

Сжав кулаки, он шагнул к Ярославу, тот даже попятился.

— Нож в спину мне вогнал зятек твой! — проговорил Игорь. — Ухожу я, брат. Всю добычу и славу тебе оставляю. Сразу говорю, коль столкнусь с Владимиром Глебовичем, своей рукой порешу злыдня.

— И я с тобой, брат, — сказал Всеволод.

Игорь молча кивнул.

Глядя на то, как северские дружины на рысях уходят к холмистому горизонту, Ярослав как потерянный стоял среди своих воевод. Его черниговцы, сидя в седлах, ждали приказа. С ожиданием смотрел на Ярослава и предводитель торков.

В мозгу у Ярослава вертелась одна-единственная мысль: «Бежать!»

Он потребовал коня и заявил своим воеводам, что идет на соединение с киевским князем…

Игорь шел вперед днем и ночью, позволяя своим воинам лишь краткий отдых. Когда достигли пределов Новгорода-Северского княжества, измотаны были и люди и лошади.

В пограничном городке Вырь, стоявшем на одноименной речушке, впадающей в Сейм, дружины остановились на ночь.

Местный воевода, которого звали Нечаем, был изумлен и обрадован внезапному появлению своего князя. Городок Вырь входил во владения Игоря.

— Ко времени ты подоспел, княже, — доложил Нечай, — лишь вчера ушли отсюда переяславцы. Князь их безбожный земли твои разоряет! Городок наш переяславцы взять не смогли, но все деревни в округе выжгли. Смердов и скот угоняют за собой, как добычу.

— Куда они ушли? — спросил Игорь.

— К Путивлю.

На другой день дружины вышли к реке Сейму. Близ устья речки Выри лежал городок Зартый, от которого осталось обгоревшее пепелище с полуразрушенными стенами. Уцелевшие жители поведали Игорю, как они отбивались от переяславцев, но тем все же удалось ворваться в город.

— Много их было, княже, — сетовал какой-то согбенный годами старик, — намного больше, чем у тебя дружинников.

У Игоря похолодело в груди: что, если и Путивль лежит в развалинах?! Этот город был ему особенно дорог, ведь в нем он начинал княжить.

К счастью, Путивль не стал добычей переяславского князя.

Однако многие деревни вокруг Путивля были опустошены, из смердов лишь немногие успели спрятаться в лесах. Никто не ожидал нападения, да еще со стороны Переяславля. Беда всегда из Степи приходила, а тут русский князь бесчинствует хуже половца!

Сторожи, рассыпавшиеся повсюду, извещали Игоря, что переяславцы гонят пленных и везут награбленное к городу Глебову, что на реке Стырь, разделяющей черниговские земли и владения переяславского князя.

На этой реке разбил стан Владимир Глебович.

Игорь стал спешно набирать ратников в Путивле и ближних к нему городках, послал за племянником Святославом в Рыльск.

Не дожидаясь прихода курян, к которым Всеволод отправил гонца, Игорь выступил к Глебову. Он торопился, опасаясь, что Владимир уйдет в Переяславль вместе со всей добычей.

Стояли короткие июньские ночи и жаркие дни. Еще цвели степные травы. Дружно колосились озимые на полях, напитанные недавними дождями.

Между Сеймом и Стырью не было городов и сел. Здесь расстилались степные угодья, принадлежащие ковуям, которые, подобно торкам и берендеям, охраняли от половецких набегов окраинные черниговские города Бахмач, Всеволож и Белавежу.

Ярослав забрал с собой в поход конницу ковуев, но переяславский князь тем не менее не тронул становища ковуев, не желая причинять вреда своему тестю.

Игорь переправил войско через Стырь южнее Глебова и вышел к стану Владимира со стороны Переяславля.

Едва рассвело, северские дружины с двух сторон напали на беспечных переяславцев, не имевших охранения. Игорь повелел не щадить никого. Его воины, озлобленные вероломством Владимира, охотно исполняли этот приказ. Многие переяславские воеводы были заколоты в своих шатрах, где они спали беспробудным хмельным сном, отпраздновав накануне свою победу. Переяславцы метались по стану, не слыша приказов и не понимая, откуда свалились на них враги.

Крики и стоны умирающих подняли на ноги князя Владимира, который накануне допоздна развлекался с двумя молодыми пленницами. Обе девушки, прижавшись друг к другу, дрожали крупной дрожью, слыша звон мечей и топот копыт. Сеча шла совсем рядом от княжеского шатра.

Владимир едва успел накинуть плащ и надеть сапоги, как в шатер вбежал его конюх и рухнул, не успев произнести ни слова. Из его рассеченной головы сочилась темная кровь.

Пленницы в страхе завизжали.

Владимир вспорол кинжалом полотняную стенку шатра и выскочил наружу.

Победа Игоря была полная.

Стан Владимира со всем награбленным добром достался ему. Почти восемьсот переяславцев было убито.

Обходя разложенные длинными рядами на земле тела мертвых врагов, Игорь искал князя. Искал, но не находил.

Он собрался осмотреть мертвецов вторично, когда Всеволод остановил его.

— Не трудись понапрасну, брат, — хмуро сказал он. — Утек Владимир в Переяславль. Я сам три стрелы послал ему вдогонку, да промахнулся. Конь у князя оказался добрый, а то не ушел бы он от меня.

— Сколько раз я тебе говорил, что лук в твоих руках как коромысло! — набросился на брата Игорь. — Не умеешь как следует стрелять и не учишься! Как я теперь доберусь до него?

Игорь злобно выругался.

Часть переяславцев бежала вместе со своим князем, но многие укрылись за стенами Глебова. Желая задобрить Игоря, глебовяне выдали ему весь полон, пригнанный к ним дружинниками Владимира Глебовича.

Вышеслав пожелал узнать, что Игорь намерен делать дальше.

— Дождусь курян и возьму Глебов приступом.

— Не делай этого, — запротестовал Вышеслав, — разве повинны глебовяне в злодеяниях князя своего? За что ты их-то наказать хочешь?

— Оставь меня, Вышеслав. — Игорь поморщился как от зубной боли. — Не до милосердия мне ныне, я мести хочу! Кровь за кровь, смерть за смерть!

Вышеслав заглянул в жестокие глаза друга и, не сказав больше ни слова, удалился.

С приходом курян пеший полк Игоря увеличился вдвое.

Город Глебов был построен отцом Владимира, Глебом Юрьевичем. Юрий Долгорукий, стараясь утвердиться в Южной Руси, раздавал своим сыновьям города в Приднепровье. Воинственному Глебу достался Переяславль. Желая оградить свое княжество от не всегда дружественных Ольговичей, Глеб Юрьевич возвел на реке Стырь укрепленный град, назвав своим именем.

Северским князьям пришлось в полной мере оценить прочность бревенчатых стен Глебова, высоту валов и глубину рвов, наполненных водой из Стыри. Глебовяне и запертые вместе с ними переяславцы, поняв, что пощады им не будет, сражались отчаянно.

Во время одной из вылазок осажденные опрокинули Игоревых ратников и гнали их до реки. Был тяжко ранен Бренк. Храбрые куряне во главе с Всеволодом с трудом загнали неприятелей обратно в город.

Игорь свирепел, видя, как погибают его лучшие гридни. От него доставалось и Всеволоду, и Вышеславу, и Вышате Георгиевичу. Игорю казалось, что воеводы действуют нерасторопно, воины бьются вяло и неохотно. Он был недоволен всеми штурмами, поскольку то и дело приходилось хоронить своих убитых, а город стоял.

Как-то наблюдая со стороны за очередным приступом, Игорь не выдержал и тоже схватил лестницу. Последовавшие за ним дружинники помогли Игорю приставить лестницу к стене.

Вышеслав схватил Игоря за руку, видя, что он намерен лезть наверх.

— Опомнись, княжеское ли это дело!

Игорь вырвал руку и сверкнул злой усмешкой:

— Кровью боишься запачкаться, боярин? А я не боюсь!

И стал карабкаться по лестнице, прикрываясь щитом. Вышеслав негромко выругался и последовал за Игорем. Этот штурм стал последним.

Куряне, путивляне, трубчевцы и новгородцы, увидев Игоря на стене, валом повалили за ним. Ломались лестницы, люди срывались вниз с семисаженной высоты. Однако яростный порыв, по примеру князя, был так силен, что стена была преодолена. Битва перекинулась в город. В узких улицах и переулках завязывались ожесточенные схватки. Горожане всеми силами старались остановить врагов, погибая в неравной сече.

На место павших мужчин становились женщины и подростки. Их тоже рубили без милости рассвирепевшие от крови победители. Опустился вечер.

Глебов стоял с распахнутыми настежь воротами. Улицы были завалены трупами. Тяжелый запах крови висел над городом.

Игоря вынесли из Глебова на щите.

Удар топора пришелся по шлему, рассадив ему лоб над левой бровью. Игорь долго был в беспамятстве, а когда очнулся, то потребовал священника, чтобы исповедаться. Он был совсем плох и с трудом мог говорить.

Священник пришел, и они остались в шатре вдвоем.

Всеволод приказал предать обезлюдевший Глебов огню.

В ночи разгорелся гигантский кострище, зловещие сполохи от которого вздымались выше самых высоких сосен. Ветер раздувал пламя. Город сгорел дотла.

Утром северские рати потянулись по равнинному бездорожью обратно к Сейму.

Чуть живого Игоря везли на возу.

Вышеслав, ехавший верхом рядом с повозкой, с грустью и состраданием смотрел на мертвенно-бледное лицо друга, обмотанное окровавленными тряпками.

До Новгорода-Северского добирались долго. Игоревы гридни не торопили лошадей по плохим дорогам, чтобы не растрясти раненого князя.

Ефросинья бледная и испуганная встретила мужа, которого на руках внесли в терем и уложили в опочивальне.

Игорь был в сознании и сразу попросил пареной моркови.

Служанки мигом принесли своему господину его любимое лакомство. Принесли и очищенных от скорлупы орехов, чтобы рана лучше заживала, и клюквенного киселя для аппетита, и сладкого изюма для поддержания сил.

Лекари, как хозяева, расположились в соседнем покое. Всё, что они требовали, немедленно исполнялось слугами.

Всеволод успокаивал Ефросинью:

— Брат у меня как дуб крепок, оклемается!

Он задержался в Новгороде-Северском, отправив домой свою дружину.

Через несколько дней Игорю стало значительно лучше.

Ефросинья пришла к нему вместе с Вышеславом. Они принесли показать книгу Фронтина «Стратегии», переведенную на русский язык.

Игорь давно охотился за этой книгой и сумел-таки раздобыть ее. Перевод текста затянулся по разным причинам. Монахи-переписчики почти год создавали русский текст, обильно снабжая его красочными вставками и миниатюрами, кое-где были помещены даже карты сражений.

Игорь схватил книгу как ребенок, наконец получивший долгожданный подарок.

Его лицо с отросшей бородой посветлело, когда он бережно перелистывал страницы из толстой бухарской бумаги. Отыскав раздел о взятии городов, Игорь вслух прочитал о хитрости Александра Македонского, захватившего персидский город Кирополь. Македонский отряд проник в город по руслу обмелевшей реки, протекающей за городской стеной, в то время как основное войско Александра отвлекало защитников Кирополя обманным штурмом.

— А вот я взял Глебов без всяких хитростей, — вдруг сказал Игорь, закрыв книгу. — Был Глебов — и нет Глебова. Игорь поднял глаза на Вышеслава и Ефросинью и расхохотался безумным смехом.

Ефросинья с беспокойством посмотрела на мужа, затем ее встревоженный взгляд метнулся к Вышеславу. Вышеслав выразительно взглянул на княгиню, стараясь успокоить: мол, такое с раненными в голову случается.

И все же Ефросинья стала побаиваться Игоря. Он иногда мог так посмотреть на собеседника, что мороз по коже продирал.

Неизвестно, что помогло Игорю быстро встать на ноги: умение ли врачевателей иль блестящая победа Святослава Всеволодовича над половецкими ханами у Орели-реки. Такого разгрома степняки не испытывали со времен Владимира Мономаха! В битве пало девять ханов, двенадцать ханов были взяты в полон. И среди них злейший враг Руси — Кобяк. Тысячи половцев остались лежать на равнине близ устья Орели. Слава этой победы гремела по всей Руси!

В Новгород-Северский весть о победе Святослава принесли местные купцы, ездившие в Киев и купившие там за бесценок множество половецких рабов.

— Лошадей половецких князья пригнали видимо-невидимо! — восторгались купцы, приглашенные в княжескую гридницу. — Прочего скота крупного и мелкого тоже не перечесть! А пленных везде продают гуртами как овец. Раб-мужчина идет по ногате за голову, молодая невольница — за одну резану. Купцов в Киев наехало полным-полно. Торговля идет вовсю!

Проводив купцов, Игорь принялся расхаживать по гриднице, изливая Вышате и Вышеславу свое уязвленное самолюбие:

— Обскакал меня старик Святослав! Ведь дурень дурнем, а поймал-таки свою удачу! Это по вине треклятого Владимира я остался ни с чем. Ну, я ему еще отплачу за это сторицей!

— Мало тебе развалин Глебова? — мрачно спросил Вышеслав.

Игорь взглянул на него:

— Что? Это только начало моей мести, друже. Дай срок, на Переяславль пойду!

— В Переяславле знатную добычу взять можно, — угодливо вставил Вышата.

Вышеслав сверкнул глазами:

— Разума ты лишился, боярин, коль слова такие молвишь! Смерть русских людей выгодой измеряешь. Так не лучше ли сразу на Киев пойти! Стыдись и ты, князь…

— Замолчи! — вскричал Игорь, и глаза его, как ножи, впились в Вышеслава. — Я вижу, ты воли себе много взял. Князей поучаешь! Так поучи-ка сначала Владимира русских людей любить, а уж опосля меня стыди.

Вышеслав покорно склонил голову.

— Позволь удалиться, княже.

— Ступай.

Видя такую непримиримость старого друга к межкняжеским распрям, Игорь стал приближать к себе людей менее щепетильных и более охочих до богатств и почестей, взятых не важно где: в Степи иль в соседнем княжестве.

Не ладил Игорь и с Ефросиньей, которая неизменно становилась на сторону Вышеслава, разделяя его взгляды о единстве русских князей против угрозы из Степи. Ефросинья понимала, что, несмотря на все разногласия с Вышеславом, Игорю нелегко будет обойтись без друга, преданность которого измеряется отнюдь не тем серебром, что получает он за свою службу. Поэтому Ефросинья, используя весь свой такт и умение охлаждать вспыльчивого мужа, старалась, чтобы дело не доходило до открытого разрыва между старыми друзьями.

Однако вскоре произошло событие, окончательно разрушившее то хрупкое согласие в отношениях Игоря и Вышеслава, которое с таким старанием оберегала добросердечная Ефросинья.

Игорю попался на глаза отрывок из летописи, которую составлял Вышеслав. Он пришел в бешенство от того, с какими подробностями там было изложено разрушение Глебова и истребление всех его жителей. Перед этим Вышеслав не пожалел черных красок для характеристики переяславского князя, осуждая его набег на северские земли. Но, описывая месть Игоря, по мнению последнего, Вышеслав превзошел себя. Игорь был изображен человеком храбрым, но вместе с тем злопамятным и жестоким. Причем в ослеплении гнева все добрые качества Игорева нрава подавлялись худшими проявлениями его характера.

— Ты что тут накорябал, летописец хренов! — набросился Игорь на Вышеслава. — Опозорить меня хочешь перед сыновьями и внуками!

— Я правду писал, княже, — спокойно ответил Вышеслав. — А правда как сажа, по ней хоть гладь, хоть бей — все едино рука черной будет.

— Я в такой правде не нуждаюсь. — Игорь разорвал пергамент.

— Особой княжеской правды в природе нет, — возразил Вышеслав. — Истина для всех едина, как свет в окошке темной ночью.

— Напишешь так, как я велю, — властно произнес Игорь.

— Не стану, — отказался Вышеслав. — Я тебе не холоп.

— Тогда прочь с глаз моих, строптивец! Отныне быть тебе в Путивле при тамошнем воеводе Ясновите.

В тот же день Вышеслав отправился в Путивль. Ефросинья не смогла сдержать слез, расставаясь с ним. «Северский летописный свод» Игорь решил не продолжать, сочтя за лучшее не утруждать себя лишним беспокойством, облагораживая свои поступки. Игорю хотелось жить настоящим, будущие времена его пока не волновали.

Кровавая распря Игоря с Владимиром не на шутку встревожила Святослава Всеволодовича, который замыслил новый, более дальний поход на половцев. Для этого необходимо было единство всех князей, чьи владения граничат со Степью.

Киевский князь приехал в Чернигов и призвал к себе Игоря, желая рассудить его с переяславским князем.

Игорь не внял зову великого князя, вместо него прибыл Всеволод.

Ярослав, как гостеприимный хозяин, пригласил гостей в гридницу для долгой и обстоятельной беседы.

Всеволод обнялся со Святославом и промолвил со свойственной ему прямотой:

— Хорошо, что нет здесь Владимира Глебовича, великий князь, а то бы я его на твоих глазах жизни лишил.

Ярослав обменялся со Святославом тревожным взглядом.

— Присядем, брат, — сказал Святослав. — Нам есть что обсудить.

Всеволод уселся на стул и, по своей привычке уперев кулак правой руки себе в бок, с ожиданием уставился на великого князя, который степенно опустился на скамью, разглаживая свою русую бороду.

Ярослав выразительными жестами выпроводил за дверь челядинцев и сел в кресло как раз между Святославом и Всеволодом, образовав вершину этого своеобразного треугольника.

В раскрытые окна княжьей гридницы с теремного двора долетали зычные голоса дружинников из свиты Святослава, которые балагурили с телохранителями черниговского князя. Веселые мужские голоса то и дело перекрывали дружные взрывы хохота.

Радостный летний день глядел в окна, по полу прыгали солнечные зайчики.

Но смутно и невесело было на душе у киевского князя.

Знает он повадки необузданного Владимира, и горячий норов Игоря ему тоже известен. Мирить двух таких буянов — дело непростое. Но мирить надо, иначе…

Святослав даже думать боялся, что будет, если продолжится вражда двух князей, поскольку оба в гневе способны пойти на крайности.

— В печали я ныне пребываю, Всеволод Святославич, — заговорил наконец киевский князь. — Игорь мне как старший сын, а Владимир как младший. Ненависть их друг против друга жжет мне сердце. Я осуждаю Владимира за содеянное им, но и Игоря не оправдываю. Игорь старше и, значит, должен быть мудрее.

— Владимир поступил подло, и мы наказали его за эту подлость, — сказал Всеволод. — Даст Бог, еще накажем! — Поганые волками рыщут у границ наших, а вы как дети малые ссоры заводите! — рассердился Святослав, пристукнув посохом по полу. — Обид прощать не умеете, урядиться мирно не можете. Сразу за мечи хватаетесь! И ладно бы зимой свару затеяли, а то ведь выбрали времечко, когда для степняков воевать раздолье!

— На нас с Игорем вины нет, великий князь, — смело возразил Всеволод. — Мы с братом по твоей же воле в степях за погаными гонялись, Ярослав подтвердит. Свару Владимир затеял, с него и спрос.

— Почто Игорь сюда не приехал, ведь я его звал? — спросил Святослав.

— Брат мой полки собирает, чтобы опять с Владимиром считаться, — ответил Всеволод.

— Владимира я накажу сам, — строго произнес Святослав. — Игорь отнял у переяславцев все захваченное ими, что ему еще надобно?

— Брат мой собирается повоевать волость переяславскую не корысти ради, а справедливости для, — сказал Всеволод. — И я в том ему помогу. Мы отобьем у Владимира охоту к нам без зова ходить.

— Не дело это, Всеволод Святославич, — заерзал в кресле Ярослав, — эдак крамолам конца не будет.

— За зятя беспокоишься, брат? — усмехнулся Всеволод. — А ты посади его в поруб на хлеб и воду, тогда у нас с Игорем не будет сомнений в том, что есть справедливость на белом свете.

Ярослав не успел ответить.

За дверью гридницы послышалась возня, словно кому-то преграждали дорогу. Дверь резко распахнулась, и в помещение ввалился Владимир Глебович, которого за руки удерживали Ярославовы гридни.

— Я что, не могу пойти, куда хочу? — заговорил Владимир, обращаясь к Ярославу. — Урезонь своих молодцов, батюшка. Иль пленник я в твоем тереме?

Ярослав приказал гридням удалиться.

— Здрав будь, Всеволод Святославич, — с вызывающей улыбкой промолвил Владимир, делая шаг вперед. — А Игорь что же, побоялся приехать?

Всеволод поднялся со стула, большой и грозный. Его лицо приняло хищное выражение.

— На ловца и зверь бежит, — сказал он, отходя к стене, на которой было развешано оружие, быстро сорвал со стены боевой топор и повернулся к Владимиру.

Тот перестал улыбаться.

Всеволод, взяв топор на изготовку, двинулся вперед.

— Не достал я тебя стрелой, так достану топориком! — весело проговорил он.

Ярослав загородил собой Владимира:

— Всеволод, умоляю!

— Прочь с дороги! — рявкнул Всеволод, оттолкнул Ярослава и метнул топор.

Владимир сумел увернуться и тоже кинулся к стене с оружием. В его руке сверкнул франкский меч.

— Ого! — усмехнулся Всеволод. — Сколь ты грозен, брат!

Швырнув во Владимира стулом, Всеволод воспользовался моментом и вооружился кривой половецкой саблей.

— Это тебе за Глебов! — воскликнул Владимир, делая выпад за выпадом.

Всеволод умело отбивался, сабля в его руке сверкала как молния.

Ярослав закричал, сзывая своих гридней. Святослав подбежал к распахнутому окну и тоже позвал своих дружинников.

Два князя, не замечая ничего вокруг, бились на мечах, как заклятые враги. Оба ловкие и быстрые, сильные и неутомимые, безжалостные в своем намерении сразить соперника.

Прибежавшие на зов дружинники кое-как обезоружили буянов и растащили их в стороны.

— Я еще доберусь до тебя, злыдень! — грозил Всеволод, стараясь стряхнуть нависших на него гридней.

— Доберешься, так без головы останешься! — отвечал Владимир, извиваясь в державших его руках.

— Успокой же своего зятя, брат, — раздраженно сказал Святослав Ярославу. — Да не здесь! Тащи его куда подалее!

Ярослав выскочил из гридницы. Его приближенные следом за ним уволокли и Владимира.

Святослав поставил опрокинутую лавку и сел.

По его знаку Всеволода отпустили.

Но дружинники не уходили, поглядывая настороженно на здоровяка Всеволода. Их было пятеро, а они с трудом удержали его одного.

— Садись, брат, — устало промолвил Святослав, кивнув Всеволоду на скамью.

Всеволод оправил на себе разорванную свитку из дорогой объяри и повиновался.

— Не умно ты поступаешь, Всеволод Святославич, — после долгой паузы сказал киевский князь. — Я хочу, чтоб промеж вас мир был, а ты зубы показываешь. Не по-людски это.

— Хочет ли мира Владимир? — хмуро проговорил Всеволод.

— Захочет, — твердо произнес Святослав.

— Может, и захочет замириться с нами, но захочет ли повиниться? — с сомнением промолвил Всеволод. — Игорь обид так просто не прощает. Владимир его в измене обвинил, но не вынес это на твой суд, великий князь, а сам принялся мстить. Ныне ты здесь, чтобы рассудить нас, так рассуди по совести и накажи его.

— Почто одного Владимира? — спросил Святослав.

— Ибо на нем вина большая, — ответил Всеволод. — Владимир эту распрю затеял. На зачинающего и Бог ополчается.

— Не могу я сейчас судить Владимира и тем боле наказывать его, — почти с отчаянием вымолвил Святослав. — Рюрик с Давыдом его сторону держат, не понравится им такое решение. А враждовать с Ростиславичами, когда я урядился с ними вместе на половцев идти, никак не годится. Возьми ты это в толк, Всеволод. И брату своему растолкуй. Неужто благо Руси для него не важнее?

— Я передам Игорю твои слова, великий князь, — сказал Всеволод, поднимаясь со скамьи. — Прощай покуда…

Игорь, выслушав Всеволода, помрачнел.

— Выходит, князь киевский не смеет поперек воли Ростиславичей и шагу ступить, — сказал он. И добавил с кривой усмешкой: — А еще великим величается!

— Ныне тот из князей велик, кто войском силен, — заметил Всеволод.

Замирения Игоря с Владимиром Переяславским не получилось, несмотря на все попытки Святослава Всеволодовича.

И тогда решил киевский князь обойтись в походе на половцев без северских князей.

…В начале августа объединенное русское войско двинулось в степи. Кроме киевских и черниговских полков в нем были дружины Рюрика и Давыда. Впереди с дозорным полком шел Владимир Глебович.

Переяславский князь сам потребовал этого, и Святослав уступил, тем самым выказывая тому свое расположение.

Хан Кончак, узнав, что князья казнили Кобяка, хотя за прочих пленных ханов согласились взять выкуп, проявил бурную деятельность, стараясь ополчить на русичей всю Степь от Днепра до Дона. Это было трудно, ибо лукоморские половцы обвиняли Кончака в коварстве, утверждая, будто он нарочно промешкал и не успел к битве на Орель-реке.

«Кончак желал избавиться от Кобяка, ведь он сам не раз говорил, что двум великим ханам в Степи тесно, — поговаривали в кочевьях. — Теперь Кобяк мертв и Кончак призывает ханов мстить русичам за его смерть. Себе отводит роль предводителя».

Лукоморцы после страшного разгрома на Орели не откликнулись на призыв Кончака: многие их ханы и беки томились в плену у русских.

Некоторые ханы приднепровских орд присоединились к Кончаку, так как понимали, что русские дружины пройдут сначала по их кочевьям. Хотя были и такие, кто предпочел уйти за Южный Буг. Из донских ханов Кончака поддержали его старые соратники Гза и Чилбук.

Русские рати шли по следам половецкого войска, уходившего в глубь степей.

Кончак рассудил так: если в сражении одолеют половцы, то немногие русичи смогут вернуться назад из самого сердца Великой равнины. В случае победы русских князей ханам будет легче спастись, ведь они у себя дома.

На Руси с тревогой ожидали известий от ушедшего войска.

Не смог оставаться в бездействии и Игорь.

— А мы чем хуже, брат, — заявил он Всеволоду. — И мы ратной славы поищем в Поле половецком!

Всеволод с охотой встретил призыв брата.

Игорь вызвал из Рыльска племянника Святослава, посадил на боевого коня старшего сына Владимира.

Семнадцатилетний Святослав Ольгович отменно проявил себя при штурме Глебова, за спинами своих дружинников не прятался. Игорь, желая оказать честь племяннику, отдал ему в дружину многих бывалых дружинников его покойного отца, и в том числе воеводу Бренка. Теперь дружина Святослава была ничуть не слабее Всеволодовой дружины.

Под начало сына Владимира Игорь передал дружину сверстных, составленную из боярских отроков примерно одного возраста с княжичем. Было в этой дружине полсотни юных воинов.

Ефросинья пыталась возражать.

— Владимиру всего-то тринадцать лет, куда ему воевать! — говорила она с возмущением. — Мало тебе, что ли, твоих бородачей, что несмышленых отроков в поход гонишь! Думаешь, большой прок от них будет в битве?

— Молчи, жена! — отвечал Игорь. — Вон у Всеволода молодцы в дружине почти все безусые, а с бывалыми воинами в сече потягаться могут. А почему? Потому что с ранних лет с коня не слазят, с копья вскормлены и под стягами взлелеяны. Моему сыну такие же гридни надобны!

Ушел Игорь в поход и даже священника с собой не взял, чтоб инок в рясе, еле верхом сидящий, не замедлял движения его небольшого стремительного войска. Повозки он тоже не взял, сказав, что этого добра и у степняков добыть можно.

Оставив Сейм за спиной, Игорь за три дня довел войско до реки Псёл, за которой простиралось Дикое Поле.

Перейдя Псёл, он дал войску передышку. Тем временем сторожи рассыпались по степи, отыскивая половецкие становища либо следы передвижения крупных орд и куреней. Но дозоры уходили и возвращались ни с чем. Степь вокруг была Пуста на многие десятки верст.

Игорь собрал военный совет. Он хотел решить, куда повернуть коней: к Северскому Донцу, где находились летние пастбища донских половцев, либо продвигаться к югу наудачу.

Всеволод резонно заметил, что степняки наверняка ушли с Северского Донца ввиду начавшейся войны с русичами. Поэтому вернее идти на юг, где кочуют днепровские половцы, ибо деваться им все равно некуда. Святослав и Владимир, для которых это был первый поход в дальнюю степь, по неопытности своей посоветовать ничего не могли. Зато оба согласились с тем, что идти нужно туда, где большая вероятность встретить половцев.

Игорь повел войско на юг.

На шестой день пути дозорные сообщили, что за рекой Мерлом стоят шатры степняков, поблизости пасутся их стада.

Покуда Игоревы дружины искали броды на Мерле, половцы заметили опасность. Четыре сотни всадников преградили путь русичам.

Игорь развернул свое конное войско тремя полками. В центре встал сам со своими новгородцами и сыновней дружиной; на флангах расположил дружины Всеволода и Святослава.

В таком порядке русичи двинулись на степняков.

Половцы сражались яростно, давая возможность своим семьям уйти подальше. Битва после первой решительной сшибки распалась на множество мелких поединков, где все решало умение каждого воина владеть мечом и копьем. Поскольку русичей было больше, они всюду одерживали верх. Степняки, когда пали их лучшие воины, стали спасаться бегством. Русичи долго преследовали разбитого врага, взяв много пленных.

Половецкие юрты были пусты. Однако дружинники Всеволода захватили в близлежащей лесистой лощине около полусотни женщин и детей. Были взяты также несколько сот овец и большое стадо степных коров.

Пленные половцы рассказали Игорю, что разграбленный им курень принадлежал беку Обовлы Костуковичу, родственнику хана Тарсука, павшего в битве у Орели-реки. Храбро сражавшийся бек погиб в числе первых от меча Всеволода. Игорь повелел похоронить знатного половца с почестями.

На обратную дорогу Игорь потратил больше двух недель.

Гордый своим успехом, вступал он во главе дружины в Новгород-Северский.

Щедро поделившись добычей со Всеволодом и Святославом, Игорь расстался с обоими еще в Путивле, где задержался на два дня.

Встреча с Вышеславом не доставила Игорю радости. Вышеслав хоть и поздравил друга с победой, но вернуться к нему в дружину отказался.

В октябре стало известно о поражении Кончака от объединенных русских дружин. Семь тысяч степняков было взято в плен, в том числе четыре хана. Самому Кончаку удалось спастись.

Степь затихла.

Половецкие орды теперь не решались зимовать вблизи русских рубежей, уходя на Дон и к Лукоморью.

Святослав Всеволодович вынашивал замысел на следующее лето добраться до самых дальних кочевий степняков, дерзая сравниться славой с Владимиром Мономахом. Об этом киевский князь заводил речь всякий раз, встречаясь с другими князьями.

Из всех своих советников князь черниговский больше всего ценил боярина Ольстина Олексича.

Годами боярин Ольстин был ровесник Ярославу. Был так же дороден телом и падок на сладострастные утехи. Эти двое любили порой откровенно посудачить наедине о прелестях жен, сестер и дочерей лепших черниговских мужей.

Окончательно охладев к супруге, располневшей сверх всякой меры, и пресытившийся ласками рабынь, Ярослав через Ольстина пытался тайком соблазнять черниговских боярынь и их дочерей. Не брезговал князь и купеческими женами, если замечал среди них красавицу.

Ольстин, как и Ярослав, был от природы трусоват и поэтому во всяких делах проявлял величайшую осторожность. На войне никогда не лез на рожон, не подставлял грудь под стрелы, безоглядной храбрости и напору предпочитал численный перевес либо удар из засады. Кони у Ольстина всегда были самые лучшие, телохранители самые умелые. Ольстин желал жить долго и не скрывал этого. Он верил в рай, но не верил, что попадет туда из-за грехов своих.

Занимаясь сводничеством, Ольстин проявлял большую осторожность, поскольку ему надо было и честь князя не замарать, и самому остаться в тени, и иную гордячку не задеть нескромным предложением. Впрочем, изворотливый ум и льстивая манера общения помогали Ольстину в этом деле. К тому же он неплохо знал женщин, вернее, их слабости.

После того как Ярославу с помощью Ольстина удалось заполучить в свою постель одну неприступную, но очень привлекательную монахиню, тот стал пользоваться безусловным доверием князя.

В боярской думе Ольстин обычно помалкивал, выслушивая других. И только оставшись с глазу на глаз с Ярославом, начинал давать тому свои советы. Как правило, мнение Ольстина совпадало с намерением самого Ярослава, который не желал дразнить судьбу излишней дерзостью и во всем предпочитал золотую середину.

Со стороны могло показаться, что Ярослав живет в согласии со своей боярской думой, на деле же он доверял только Ольстину, связанному с ним дружбой, основанной на плотских утехах. Часто, переспав с очередной облюбованной им женщиной, Ярослав затем уступал ее Ольстину, то была плата ему за старания.

У боярина было одно по-настоящему ценное качество. Он никогда не бывал пьяным, хотя всегда присутствовал на пирах в княжеской гриднице. Опасение, что во хмелю он может наговорить лишнего, удерживало Ольстина от частого прикладывания к медовухе. Со временем это перешло в привычку.

В окружении Ярослава даже сложилась поговорка: трезв, как Ольстин.

Зная о намерении брата Святослава и Ростиславичей будущим летом идти походом на лукоморских половцев, Ярослав всю зиму готовил войско к грядущим сражениям. Он верил в удачу Святослава после двух блистательных побед над огромными полчищами поганых.

В начале марта в Чернигов неожиданно пожаловали послы от хана Кончака.

Кончак просил Ярослава стать посредником в мире между ним и киевским князем. Кончак называл Ярослава чуть ли не своим крестным отцом и благодетелем его младшего сына.

«Я знаю, что князю черниговскому более других князей присущи мудрость и миролюбие, — говорил Кончак устами своих послов. — Если Святослав Всеволодович доказал силу русичей на поле брани, то пускай его родной брат станет образчиком христианской добродетели, главным в которой всегда было милосердие к заблудшим язычникам».

Такое самоуничижение Кончака растрогало Ярослава. К тому же Ольстин сказал ему, что появилась возможность возвыситься над киевским князем.

— Иной мир ценится выше любых побед ратных, ибо лучше всего избавляет от опасности без пролития крови. Ханы половецкие ныне сильно ослаблены и готовы любую цену заплатить за мир с Русью. Заплатить тебе, княже. Это ли не возможность обогатиться без риска для жизни?

Алчный Ярослав ухватился за эту возможность. Но и он был осторожен, поэтому отправил Ольстина к Кончаку, дабы обговорить условия встречи с киевским князем:

— Гни к тому, что безопаснее всего устроить эту встречу в Чернигове, а не где-то в ином месте.

Проводив боярина, Ярослав без промедления послал гонца в Киев, чтобы поставить в известность Святослава о желании Кончака замириться с ним.

Ответ Святослава огорчил и раздосадовал Ярослава. Святослав в своем послании укорял брата недомыслием.

«Кобыла с волком помирилась, да домой не воротилась, — писал киевский князь. — Легок же ты, брат, на веру степным нехристям! Ханам не мир нужен, а передышка, так не видать же им eel Как снег сойдет, пойду с полками в дальнюю степь. И тебе, брат мой, велю со мной идти».

Не понравилось Ярославу ни письмо брата, ни тон его. Он-то считал себя правой рукой киевского князя, а выходит, Святослав его в подручных держит, чуть ли не помыкает им!

Ярослав в сердцах швырнул письмо в горящую печь и нервно заходил по скрипучим половицам обширной горницы.

«Не зря Игорь Святославич обиду держит на Святослава, — думал Ярослав. — Игорь еще раньше распознал в Святославе эту привычку поучать и распоряжаться братьями своими как слугами. Ростиславичи вон на равных держатся со Святославом, и ничего. А Владимир Глебович, даром что молод, даже на своем настоять может».

«А я что же, воли своей не имею? — спросил самого себя Ярослав. И сам же ответил: — Имею! Отныне мне старший брат не указчик!»

Едва стало пригревать мартовское солнце, русские рати стали собираться под Василевым, близ Киева. Пришли турово-пинские князья с дружинами, пришли оба Ростиславича. Святослав ждал Ярослава, но черниговцы так и не подошли к назначенному сроку.

Святослав послал гонца в Чернигов.

Ярослав ответил старшему брату письмом, в котором заявил, что не может воевать с Кончаком, ибо его боярин отправлен к нему послом.

Святослав стал звать в поход на половцев северских князей, а Ярославу отправил грамоту, в которой обвинил того чуть ли не в измене:

«Не я буду судить тебя, но Господь, за то что ты восхотел мира с погаными, когда прочие князья ополчились на них».

Однако Ярослав не изменил своего решения.

Игорь сразу спросил у Святославова посланца, участвует ли в том походе переяславский князь. И, услышав в ответ, что участвует, наотрез отказался поддержать Святослава.

Как и в прошлом году, Игорь замыслил отдельный поход.

Он уже исполчил свою дружину и поджидал брата Всеволода. С племянником Святославом Ольговичем Игорь намеревался соединиться близ Путивля.

Игорь собирался следовать в том же направлении, что и объединенное войско Святослава Всеволодовича, но с таким расчетом, чтобы быть от него в стороне. Когда сойдутся ханы в сече с русскими князьями, Игорево войско тем временем зайдет в тыл к половцам и захватит их становища, лишенные защиты.

— Таким образом Святославу достанется слава, а нам богатство, — хитро усмехаясь, сказал Игорь Всеволоду. — По-моему, это справедливо.

Всеволод пришел в восторг от затеи брата.

— Где твой стяг, Игорь, там и мой! — воскликнул он.

За вечерней трапезой Игорь разглагольствовал, поучая сына Владимира, которому тоже предстояло идти с отцом в поход:

— Без хитрости в этой жизни не прожить, сынок. Смелым простаком всякий хитрец помыкает, ища в том выгоду для себя. Но коль ты смел и хитер, сочетая в себе льва и лисицу, то меч твой будет непобедим, так как вступит в дело лишь там, где разум твой разъединит врагов твоих, тем самым ослабив их. Богатство же само потечет к тебе, ибо иных ты ограбишь, пользуясь их слабостью, а иные будут рады откупиться от тебя, зная, твою силу.

Затем Игорь заговорил о Святославе Всеволодовиче, о том, что он своими несправедливыми поступками унижает братьев своих в угоду Мономашичам.

Всеволод молча кивал головой, соглашаясь с Игорем, одновременно успевая набивать рот: до еды он был охоч.

Ефросинья, тоже находившаяся за столом, выразила свое недовольство гневными словами:

— В твоих поучениях, Игорь, больше зла, чем добра. Не настраивай Владимира против Мономашичей, ибо они всегдашние враги половцев. И ныне Мономашичи вместе со Святославом Всеволодовичем готовы сразиться с погаными лицом к лицу, в то время как ты, словно тать, намереваешься заняться грабежом половецких веж.

— Уж не винишь ли ты меня в трусости, жена? — приподнялся за столом Игорь.

— Не в трусости, а в низменности твоих побуждений, — ответила Ефросинья, раскрасневшаяся от собственной смелости. — Не желая прощать обиду, ты готов не поддержать своих братьев в час, когда любые обиды должны быть забыты. Зачем ты восторгаешься благородными поступками древних полководцев, ежели эти поступки не вызывают отклика в твоей душе?! Опускаясь до низменности Иуды, ты желаешь и сына обрядить в столь же гнусные одежды!

Всеволод от изумления открыл рот, забыв про копченый окорок в своей руке. Смела же у Игоря супруга — смела и умна! — попробовала бы его Ольга заговорить с ним в таком тоне, давно была бы бита.

Владимир переводил растерянный взгляд с отца на мать. Он был почти в отчаянии, ибо сильно любил мать и искренне уважал отца. Их разногласия были не редкость для него. Однако мать впервые позволила себе так заговорить с отцом при постороннем человеке.

Сравнение с Иудой вывело Игоря из себя.

— Убирайся в Путивль к своему обожаемому Вышеславу! — закричал он прямо в лицо жене. — Восхищайтесь там на пару мудростью Моисея и Соломона, благородством Цезаря и величием Юстиниана! Куда мне, грешному, до столь достойных мужей. Обо мне книг слагать не будут, и, стало быть, живу я не в пример потомкам, а себе в удовольствие.

Ефросинья поднялась из-за стола с дрожащими губами, слезы вот-вот были готовы брызнуть у нее из глаз, и удалилась с высоко поднятой головой.

Игорь залпом осушил чашу с хмельным медом и облокотился на стол.

— Все настроение изгадила, безмозглая гусыня! — угрюмо промолвил он.

Недаром потратил Кончак осень и зиму, собирая новое войско для похода на Русь. Несмотря на то что донские колена половцев возвели в великие ханы Елдечука, у Кончака осталось немало сторонников среди ханов и беков, готовых мстить русичам за смерть Кобяка.

Из лукоморских ханов с Кончаком особенно сблизился Глеб Тирпеевич, принявший христианство.

В орде хана-христианина было много бедных, безлошадных степняков, стекавшихся к нему отовсюду. Здесь были и незаконнорожденные сыновья беков и беев, лишенные наследства, и беглые рабы, и должники, и просто разбойники. Глеб Тирпеевич принимал всех, зачисляя их в свое войско, наполовину состоявшее из пеших воинов, что было необычно для половцев.

Своих пешцев Глеб Тирпеевич вооружил длинными копьями и большими щитами, обучив сражаться строем. Немало среди пешцев было и лучников.

Но самое удивительное, что увидел Кончак в войске Глеба Тирпеевича, это были осадные машины, стрелявшие большими стрелами и огромными камнями на пятьсот шагов и дальше. Обслуживали эти диковинные машины бывшие рабы-христиане, получившие свободу. В основном это были греки.

— Христиане повсюду воюют не так, как половцы, — говорил Кончаку Глеб Тирпеевич. — Если у нашего народа основная военная премудрость — это стремительный удар конницы, то у русичей, грузин, фрягов, греков и прочих христиан суть военной организации — это крепость. Не обязательно из камня или дерева. Христиане и в поле выстраиваются так, что наши нестройные орды часто бессильны перед их сомкнутым пешим строем.

Глеб Тирпеевич жил не в юрте из войлока, а в просторном каменном доме на берегу мелководного Хазарского моря.

Многие половцы в его становище жили в хижинах из жердей, врытых камышом, либо в глинобитных домиках.

И войско свое Глеб Тирпеевич организовал на христианский лад. У него даже на знаменах помимо рогообразного двузубца, эмблемы половецких племен, красовался еще и православный крест.

— Стрела из обычного лука может пробить щит или кольчугу со ста шагов. Стрела из катапульты пробивает насквозь воина в панцире и с пятисот шагов, и с семисот, — рассказывал Глеб Тирпеевич Кончаку о преимуществах боевых машин. — Небольшой камень из баллисты может убить коня иль человека с шестисот шагов. Большой камень, ежели попадет в гущу вражеских воинов, может убить несколько человек. Камнями легко разрушать стены городов. Баллистами можно забрасывать в осаждаемый город горшки с зажигательной смесью, вызывая пожары.

Глеб Тирпеевич как-то признался Кончаку, что у него есть человек, когда-то служивший в византийском флоте и знающий секрет изготовления негасимого греческого огня.

— Его зовут Фархат, — молвил Глеб Тирпеевич. — Он перс.

— Я хочу поговорить с ним, — сказал Кончак.

— Ничего не получится, — усмехнулся Глеб Тирпеевич, — у Фархата нет языка. Все умельцы в войске византийцев, изготовляющие эту страшную смесь, безъязыкие. Благодаря негасимому огню византийцы господствуют на море и могут взять любой город.

У Кончака зародилась дерзкая мысль — пойти войной на Русь и спалить греческим огнем Киев. Вся Русь содрогнется от такого возмездия!

Глеб Тирпеевич согласился участвовать в походе на Киев, поскольку понимал не хуже Кончака, что, разбив половцев в ближней степи, русские князья постараются добраться и до дальних кочевий, как уже бывало не раз. Вдохновителем этого является как раз киевский князь.

Примеру Глеба Тирпеевича последовали еще пять лукоморских ханов, трое из которых недавно выкупились из русского плена и горели желанием отомстить.

Половецкое войско уже приближалось к русским рубежам, когда Кончак отправил в Чернигов послов с единственным намерением ввести в заблуждение Ярослава Всеволодовича и его брата тем, что он будто бы идет к ним для заключения мира. С посланцем черниговского князя Кончак намеренно не встретился. С Ольстином вели переговоры другие ханы, которые сказали боярину, что орда Кончака на подходе и скоро будет здесь, на реке Хорол.

На самом деле ставка Кончака находилась совсем рядом, в поросшей лесом низине, на другом берегу покрытой льдом реки.

Кончак решил, что русские князья попались на его уловку и заняты подготовкой к переговорам, а не к войне. Можно было идти прямиком на Киев. Однако Глеб Тирпеевич настаивал на том, чтобы прежде взять штурмом Переяславль, стоящий на пути. Им двигал двойной расчет: в атом городе можно было взять богатую добычу и падение Переяславля, несомненно, произведет на русских князей ошеломляющее впечатление.

— Напугать врага — значит наполовину победить его, — говорил Глеб Тирпеевич.

Кончак не соглашался:

— Не нужно недооценивать Святослава Всеволодовича. Осада нашим войском Переяславля даст ему время, чтобы собрать полки. Даже если мы выжжем все переяславское княжество, это не устрашит киевского князя. Нужно спешно идти на Киев, дабы застать врасплох Святослава.

За спором ханы не заметили, как наступил вечер.

Потемневшие подтаявшие снега на опушке леса порозовели под лучами заходящего солнца.

Глеб Тирпеевич покинул шатер Кончака, чтобы совершить обязательную вечернюю молитву.

С Кончаком остались его старшие сыновья Иштуган, Тотур и Бякуб.

Подобно орлятам, они взросли, к радости отца, средь жестоких стычек и кровавых битв. Все трое были умелыми наездниками и меткими стрелками из лука.

— Так идем на Переяславль, отец? — спросил крепыш Иштуган, не скрывая разочарования.

Кончак взглянул на него:

— Наша цель — Киев. На Киев и пойдем.

— Но ты ведь не убедил в этом Глеба Тирпеевича, отец. Кончак снял с себя пояс и опустился на мягкую лежанку. Заметив, что сыновья с нетерпеливым ожиданием взирают на него, он сказал:

— Я не убедил Глеба Тирпеевича. Я хочу поручить это мудрому и хитрому Есычану. Позовите его.

Иштуган улыбнулся и понимающе кивнул головой. Повеселели лица Тотура и Бякуба. Юноши знали, что старый шаман способен читать в мыслях людей, уж он-то может убедить кого угодно в чем угодно.

Отвесив отцу положенный поклон, три юных батыра удалились.

Вскоре пожаловал хромоногий сгорбленный шаман.

Кончак предложил гостю кумыс, пригласил сесть на самое почетное место.

Молодая рабыня помогла шаману снять подбитую волчьим мехом шубу и островерхий колпак, увешанный костяными амулетами.

Кончак заговорил с Есычаном о Глебе Тирпеевиче, мол, упрям он и недальновиден, мешает осуществлению его замысла…

Шаман слушал Кончака вполуха. Он бродил по шатру, принюхиваясь как собака, и ворчал вполголоса:

— Волков не слыхать, это плохой знак. Я разговаривал с духами предков, они предрекают беду… И сегодняшний закат предрекает беду сынам Степи. Надо поскорее уходить отсюда!

Кончак с изумлением взирал на шамана. А тот между тем продолжал ворчать себе под нос, топчась вокруг очага с раскаленными углями:

— Слышу далекий топот копыт… Тяжелая конница идет сюда. Скоро покатятся по снегу наши головы, хан.

— Пустые твои страхи, старик, — сказал Кончак. — Русские князья не смогут так быстро собрать свои полки. И неведомо им о нашем расположении. Ступай к Глебу Тирпеевичу, убеди его в моей правоте, как ты умеешь.

— Зачем мертвецу Переяславль и земные богатства? — скрипучим голосом промолвил Есычан. — Глебу Тирпеевичу следует подумать о своей душе, ведь ей нет места в долине предков, поскольку на ней дыхание чужого Бога. Его войско скоро станет войском призраков. Ветер принес мне запах смерти, хан.

Кончак прогнал шамана прочь.

«И духи предков могут ошибаться, — думал Кончак, прислушиваясь к звукам засыпающего стана. — А может, Есычана подкупили мои недруги?»

Разнеженный ласками юной рабыни, Кончак погрузился в сон, вдруг ставший отражением его мечты.

Ему снилось, что он, сидя верхом на коне, в окружении своих сыновей и телохранителей, взирает на то, как из разоренного Киева, из почерневших от пожара Золотых ворот выходят вереницы русских пленников: мужчин, женщин, детей… Едут повозки, нагруженные доверху всевозможным добром.

А князь Святослав Всеволодович, стоя на коленях у копыт Кончакова коня, покорно ожидает своей участи.

Эта картина столь явственно стояла перед взором Кончака, что внезапное пробуждение повергло его в уныние.

Рабыня, сидевшая рядом с ним на ложе, гладила хана по волосатой груди нежной ладонью. Она всегда будила так своего господина.

— Чего тебе не спится? — раздраженно бросил Кончак своей любимице.

— Сюда конница скачет, повелитель, — встревоженно прошептала рабыня. — Слышишь?

Кончак прислушался, но ничего не услышал.

«Проказнице захотелось моих объятий», — ухмыльнулся про себя хан.

Кончак завалил рабыню под себя и принялся гладить ее округлые груди, мягкие плечи и широкие бедра, чувствуя, как наливается вожделением его мужское естество. В полумраке блестели большие девичьи глаза, а белое тело, казалось, излучает свет.

Это была мадьярка, подаренная Кончаку Кобяком после его последнего набега на Венгрию.

Поставленная на четвереньки мадьярка тихонько застонала, когда Кончак уверенно вогнал свой разбухший жезл в ее чрево. Двигая задом в такт движениям хана, рабыня заводила его и себя, как умела только она. Соития с этой наложницей нравились хану именно потому, что она понимала его без слов и с готовностью выполняла любые прихоти на ложе.

Вот и теперь, почувствовав, что хан остановился, мадьярка. по привычке ускорила свои телодвижения.

Однако Кончаком двигало не утомление, но усилившееся беспокойство. Он вдруг явственно расслышал топот множества копыт. Причем это скакали не половецкие табуны, но чья-то чужая конница! Опытный слух Кончака не мог подвести его.

Хан отстранил мадьярку и вскочил на ноги. Конница приближалась! От грозного топота дрожала земля.

Кончак стал торопливо одеваться.

А в голове стучала одна мысль: «Неужели это русские дружины?! Откуда? Как успели князья собраться так быстро?»

Последние сомнения развеяли военачальники, прибежавшие с криками:

— Повелитель, русская конница напала на стан Глеба Тирпеевича!

— В стане Бокмиша сеча идет!

— За рекой показались пешие полки русичей. Скоро здесь будут!

Кончак мигом сообразил, что русские дружины проскочили его стан, не заметив в свете зарождающегося дня в лесистой речной пойме половецкие шатры. Он решил воспользоваться этим и ударить русичам в спину.

Собрав чауширов, беков и беев, Кончак вывел свое конное воинство из леса на равнину.

Из стана Глеба Тирпеевича в разные стороны разбегались, полуодетые половецкие воины. Русские дружинники топтали беглецов конями, появляясь отовсюду как из-под земли.

В полете стрелы Кондак увидел черный стяг киевского князя.

Конные сотни киевлян, заметив вынырнувших из леса степняков, оставили избиение людей Глеба Тирпеевича и повернули на Кончака.

В сердце Кончака взыграла жестокая радость: киевский князь сам идет к нему в руки!

— Князя Святослава в плен не брать! — крикнул хан своим воинам и пришпорил коня.

Битва завязалась между кромкой леса и станом Глеба Тирпеевича. Русские конники уже скакали по направлению к становищам Бокмиша, Акуша и Бегубарса. Вдалеке у половецких юрт, широко разбросанных вдоль застывшего русла Хорола, звенели клинки и слышались крики сражающихся.

Кончак во главе своих воинов прорубился сквозь киевскую дружину и попытался соединиться с ханом Бокмишем. Но путь ему преградила переяславская дружина. Сзади напирали киевляне. Воины Кончака оказались меж двух огней.

Переяславский князь ловким ударом меча обезглавил Иштугана, голова которого покатилась по ноздреватому подтаявшему снегу, взрытому копытами лошадей.

Сердце Кончака чуть не разорвалось от горя, когда другой его сын — Бякуб — вылетел из седла от удара тяжелой палицы.

Пробиться к стану Бокмиша не удалось, и Кончак повернул обратно к лесу: пришла пора думать о спасении.

Русичи преследовали степняков по пятам, и сеча вновь вспыхнула среди деревьев и кустов. Верные чауширы изо всех сил старались задержать врага, чтобы хан смог уйти подальше.

Кончак ненадолго задержался возле своего шатра, наполнив колчан стрелами и посадив мадьярку на запасного коня. С ним был его сын Тотур, два бека и около десятка батыров.

Хая решил уходить по льду реки, прячась за высокими отвесными берегами.

Солнце было уже высоко, когда небольшой конный отряд, продравшись сквозь заросли ольхи, спустился по крутому откосу на лед. У самого берега ледяная кромка так истончала, что конь под мадьяркой провалился задними ногами. Рабыня испуганно вскрикнула и едва не свалилась с седла, но Тотур вовремя поддержал ее.

На середине реки лед был толще, но все же от ударов копыт по его гладкой поверхности с холодящим сердце звуком расходились тонкие трещины. Коней пришлось перевести на шаг и растянуться вереницей, дабы лед не проломился от тяжести стольких всадников.

Скоро берега понизились: стали видны пешие рати русичей, уже перебравшиеся через реку и грабившие половецкие становища.

На холме подле стана Глеба Тирпеевича реял на ветру стяг киевского князя.

Слева низменная равнина упиралась в сосновый лес. Справа расстилался холмистый простор, по которому скакали разрозненные группы всадников, теряясь у белесого горизонта. Это русские дружинники преследовали разбитую половецкую конницу.

Оказавшись за поворотом реки, Кончак уже подумал, что опасность миновала, как вдруг на береговом откосе возникли русские всадники. Сверху в половцев полетели стрелы.

Кончак и его спутники ударили коней.

Русские стрелы щелкали по льду, одна угодила в шлем Кончаку, другая сразила одного из беков. Лед трещал и прогибался под идущими на грунах лошадьми. Мадьярка с побелевшим от страха лицом вцепилась в гриву обеими руками, так что Тотуру приходилось управляться и с ее конем.

Наконец стрелы русичей перестали долетать — отряд опять перешел на шаг.

Внезапно впереди показались конные русичи, которые гнали по льду реки пленных. Кончак повернул к берегу, чтобы укрыться в прибрежных зарослях. Однако русичи заметили половцев и с громкими криками стали преследовать, сразу распознав в одном из наездников хана.

Половцам пришлось спешиться, дабы скорее преодолеть крутизну берегового склона.

На какой-то миг Кончаку показалось, что спасения нет, когда он увидел, что к ним с трех сторон скачут русские дружинники. Но, поняв, что дружинников немного, он выхватил из ножен саблю.

Сначала половцы столкнулись с восемью русами и в короткой сшибке разметали их. Уходя галопом вниз по склону холма, Кончак оглянулся на своих людей. Мадьярка мчалась, не сильно отставая от него. Подле нее держался рыжебородый бек. Чуть приотстав, скакали еще четверо воинов.

— Где Тотур? — крикнул Кончак, обращаясь к беку.

Рыжебородый жестом показал — попал в плен.

Кончак стиснул зубы, чтобы не застонать от бессильной злобы.

Пятеро русов, вылетев из-за гребня холма, продолжали преследовать половцев.

Лошади степняков, ослабленные после зимней бескормицы, не могли соперничать в резвости с сильными конями русичей, поэтому погоня уверенно и неумолимо настигала беглецов.

И снова Кончак решил попытать счастья в схватке.

Половцы разом повернули коней на русов, подняв сабли. Все воины хана погибли в схватке, но сам Кончак, зарубив одного русича, пересел на его коня и умчался.

Ускакала и мадьярка, воспользовавшись заминкой, покуда преследователи сражались с ханскими батырами.

Бурное таяние снегов и вскрывшиеся от ледяного плена реки вынудили Игоря повернуть войско к дому.

Близ верховьев реки Хорол северские дружины угодили в густой туман, державшийся всю первую половину дня, так что продвигаться приходилось почти на ощупь.

Случайно дозорные наткнулись в тумане на остатки костерка, подле которого на расстеленных попонах и плащах беспробудным сном спали трое мужчин и девушка, одетые в половецкие одежды. Неподалеку паслись изможденные долгой скачкой кони.

Половцев привели к Игорю.

Игорь сразу узнал среди пленников Кончака и дружески обнял его.

Нервы хана, измученного превратностями судьбы, не выдержали, и он разрыдался прямо на плече у Игоря, не веря своему спасению.

Успокоившись, Кончак поведал Игорю обо всем, что произошло на берегах Хорола два дня тому назад.

— Я чудом вырвался из лап смерти. Со мной вместе спаслась моя наложница. И уже позднее к нам прибились еще два воина из орды хана Акуша.

Игорь заверил Кончака, что теперь он в безопасности.

— Будь моим гостем, — сказал князь.

Но Кончак попросил отпустить его.

— Я должен как можно скорее вернуться в свое кочевье, иначе недруги, решив, что меня нет в живых, захватят мои юрты, рабов и табуны.

Игорь дал хану свежих лошадей, еды на дорогу и простился с ним.

Кончак в знак благодарности подарил Игорю мадьярку, которая была так измучена скачкой, что вряд ли выдержала бы долгий и трудный путь по степи, залитой талыми водами. Мадьярку звали Жужа. Она очень скоро освоилась в княжеском тереме и не выражала ни малейшего сожаления, что сменила одного господина на другого.

Спровадив супругу в Путивль, Игорь почувствовал себя гораздо вольнее и завел себе кроме половчанки Алены еще нескольких наложниц.

Темноокая страстная мадьярка своим умением разнежить Игоря в постели настолько расположила к себе князя, что он постоянно держал ее подле себя. Благодаря этому она довольно быстро освоила русскую речь, благо в степном кочевье ей приходилось встречаться с русскими пленницами и она успела выучить некоторое количество русских слов.

Первое время Игорь общался с Жужей на половецком наречии, на котором она свободно говорила. Он узнал у нее кое-что о битве на реке Хороле, о планах Кончака, который иногда беседовал с Глебом Тирпеевичем, не таясь от рабыни.

Так Игорь узнал про безъязыкого басурманина, изготовившего ханам негасимый греческий огонь.

— Что же стало с тем персом? — спросил Игорь у мадьярки, видевшей его в войске Кончака.

Однако Жужа не могла ответить на этот вопрос: она не знала.

Наведавшись в Чернигов, Игорь встретился там с боярином Ольстином, который с возмущением рассказывал, как его чуть не лишили жизни свои же русичи.

— Гридни Давыда Ростиславича схватили меня в стане половецком, ногами пинали, оскорбляли словесно, — жаловался Ольстин, — готовы были мечами изрубить. Хорошо Святослав Всеволодович выручил.

Далее стал жаловаться Игорю Ярослав Всеволодович:

— В измене обвиняют меня Ростиславичи и зять мой иже с ними. Говорят, мол, мы жизней своих не щадим, сражаясь с погаными, а ты, подлец, за нашими спинами с Кончаком о мире договариваешься. Кабы не Святослав, дошло бы у меня дело до войны с Ростиславичами. Вот какие дела, брат.

Но Игоря это мало занимало. Он стал расспрашивать Ольстина про греческий огонь и про басурманина, знавшего секрет его изготовления.

Ольстин поведал, что того басурманина пленили вместе с Глебом Тирпеевичем и другими знатными половцами.

— И горшки, в коих то огненное зелье хранилось, тоже захвачены воинами киевского князя, — молвил Ольстин. — Взяли киевляне и машины огнеметные, кои поганые на быках да на полозьях по слегу до рубежей наших дотащили. Диковинные те машины, но Святослав повелел сжечь их.

«Вот бы мне заполучить этого басурманина либо зелье огненное, — размышлял Игорь, — навел бы я страху на соседних князей. И с Киева и с Суздаля спала бы нынешняя спесь».

Младшие сыновья Игоря, навестившие мать, первым делом рассказали ей про мадьярку, что живет ныне у них в тереме на правах хозяйки.

Ефросинья подступила с расспросами к Алене, которая сама недавно родила сына от Игоря и вроде бы как вступила в княжескую семью.

— Я-то думала, что ты в моей спальне хозяйничаешь, а это, оказывается, не так. Что за мадьярка? Откуда взялась?

— Князь из похода привез, — ответила Алена. — По слухам, ему ее Кончак подарил. Жужой кличут.

Ефросинья усмехнулась:

— Чудное имя! Как будто пчелиное.

— Она и смахивает на пчелку, мадьярка эта, — сказала Алена. — Весь день порхает по терему, не присядет ни разу. Жужа князю нашему и служанка, и наложница, и кухарка, и знахарка. Скоро, чаю, главной советчицей станет.

— Ты-то ладишь с ней? — поинтересовалась Ефросинья.

— Я при детях состою и воли не меньше мадьярки имею, — горделиво ответила служанка. — Князь к сыновьям Жужу не подпускает, ибо по-русски она плохо разумеет.

— Муж мой все так же с холопками путается?

— Жужой он увлечен, на шаг от себя ее не отпускает. Вот как мадьярка его приворожила!

— Она красивая?

— К сожалению, — вздохнула Алена.

— Неужто красивее тебя?

— Лицом вроде бы не красивее, — пожала плечами половчанка, — но очи у нее колдовские. Как взглянет, так у князя руки к ней и тянутся.

Ефросинья задумалась: значит, не тоскует без нее Игорь.

— У тебя-то с Вышеславом как? — осторожно спросила Алена, знавшая о сердечных порывах княгини от нее самой.

— Да никак, — отмахнулась Ефросинья.

— Ну и зря, — осуждающе произнесла половчанка. — Не теряла бы ты время даром. Неужто тело своего не просит?

Ефросинья опустила глаза, боясь, что Алена по ним все прочтет.

— Не теряйся, милая моя! — твердо сказала Алена, взяв Ефросинью за руку. — Счастье женщины не только в детях, поверь.

— Боюсь я кары Господней, — призналась Ефросинья.

— Рождение ребенка тоже грех, госпожа. Тем не менее никто из жен рожать не отказывается, — с лукавым выражением лица заметила Алена. Она подтолкнула Ефросинью локтем: — Вышеслав-то поглядывает на тебя?

— По глазам его вижу, что желанна я ему, — прошептала та в ответ и обняла Алену. — Мочи нету терпеть эту муку!

Странное двойственное чувство владело Ефросиньей с той поры, как она поселилась в Путивле. Здесь все ей было знакомо. Старый терем с покосившимся крыльцом и просевшими полами в некоторых светлицах второго яруса напомнил княгине пору юности, когда она приехала сюда с мужем, переполненная счастьем первых брачных ночей.

Здесь она родила троих сыновей. Отсюда провожала Игоря в первый поход…

Терем был все тот же: со скрипучими дверями, с мышиной возней в темных углах, с грубыми росписями на стенах и толстых дубовых колоннах, поддерживающих своды.

Но Ефросинья была уже другая.

Если разум еще пока удерживал княгиню от греховного увлечения, то сердце шептало ей о другом. Благо тот, кто занимал ее помыслы, находился тут же.

До приезда Вышеслава в тереме никто не жил, кроме княжеского огнищанина, его жены и дочерей. Прибывший сюда Вышеслав лишь немного потеснил их.

У воеводы Ясновита был свой дом в Путивле, поэтому в княжеском тереме он появлялся не часто. Бразды правления городом были у него в руках, а Вышеслав был скорее изгоем, нежели советником. Местные бояре не жаловали Вышеслава за его привычку запросто общаться с простонародьем, приглашать в гости странствующих монахов и купцов, видавших разные страны.

«О чем с ними толковать? — с презрением говорили бояре. — О том, как в Царьграде иль в Колобжеге живут? Так нам до того дела нет!»

Ефросинья с первого дня завела в тереме свои порядки, ясно дав понять, что отныне хозяйка здесь она.

Огнищанин Радим и Вышеслав княгине не перечили, уступая ей во всем. Ефимия, жена огнищанина, и обе их дочки настолько привязались к Ефросинье, что жили ее заботами, грустили ее печалями. Ефимия помнила княгиню еще отроковицей, ибо сама в ту пору поселилась в Путивле, выйдя замуж за Радима.

И вот уже сколько лет пролетело!

Неласково разговаривал с сыном воевода Бренк:

— Пищу слухам да кривотолкам даешь ты, Вышеслав, живя тут под одной крышей с женой княжеской. Иль сам не разумеешь этого? Поглупел, что ли, от книг своих?

— Не токмо я в тереме с княгиней живу, но и огнищанин Радим со своей семьей, — возразил Вышеслав, стараясь подавить смущение под строгим взглядом отца.

— Радим прежде всего с женой живет, — сердито сказал воевода, — ты же не женат… А Ефросинья к тебе милостива, это всем заметно. Люди не слепы и злы на язык, сын мой. Коль дойдет до Игоря такой слушок, он супругу свою простит, известное дело, а тебя спровадит куда подальше. Смекаешь?

— Нет, не смекаю, — раздраженно ответил Вышеслав и отвернулся. — Зачем ты приехал, отец? Иль тебя Игорь подослал?

— Игорь не ведает, что я здесь. Хочу позвать тебя в дружину к Святославу Ольговичу, все при деле будешь. Племянник Игорев хоть и млад годами, но достоинством в отца пошел. И умен, да будет тебе известно.

— Мне это известно, — отозвался Вышеслав.

— Святослав Ольгович, покуда жил в Чернигове, в учении книжном не меньше твоего преуспел. Он греческий и латынь знает, книг у него в тереме много. С самим епископом черниговским переписывается. Ты хотел смысленому князю послужить, вот и послужи Святославу Ольговичу.

— Отпустит ли меня Игорь? — усомнился Вышеслав.

— Потолкуешь с ним по душам — отпустит, — уверенно произнес Бренк. — Язык у тебя подвешен, я знаю.

— Мне нужно подумать, отец, — сказал Вышеслав, пряча глаза.

— Неужто ты уже снюхался с княгиней? — Бренк погрозил сыну кулаком. — Признавайся, дошло ли у тебя с ней до греха?

— Окстись, отец! — Вышеслав бесстрашно поднял глаза. — Как ты можешь молвить такое?!

— Ой, не лги! Не лги мне, Вышеслав! — грозил воевода. — С огнем играешь!

Вышеслав не пожелал продолжать разговор, сославшись на дела.

— Ты мне зубы не заговаривай, стервец! — проворчал Бренк. — Подождут дела твои. Не часто мы с тобой встречаемся. Сколь времени тебе на раздумье надобно?

— Месяц, — буркнул Вышеслав и, подумав, добавил: — А может, два.

Бренк скорбно покачал седой головой:

— Как есть, спелся ты с княгиней, Вышеслав. Не иначе, пригрела она тебя возле сердца своего. Вот напасть-то…

Раздраженные голоса встревожили Ефросинью, которая из женского любопытства находилась поблизости. Она сразу догадалась, что Бренк неспроста пожаловал из Рыльска.

Дождавшись, когда воевода уехал, Ефросинья поспешила к Вышеславу.

Тот не стал таиться и поведал княгине, в чем подозревает его отец и куда переманить хочет.

— Так и должно было случиться, — печально заключил Вышеслав. — Ни стены, ни версты не спасут нас, Фрося, от людской молвы, которой до всего есть дело.

Ефросинья обвила руками шею Вышеслава, с любовью заглядывая ему в глаза:

— Я людской молвы не страшусь.

— И напрасно — ведь у тебя супруг есть, который властен и над тобой и надо мной.

— Если мы гнева Господнего не испугались, любимый, то что нам гнев человеческий.

Вышеслав улыбнулся наивному бесстрашию Ефросиньи, провел рукой по ее волосам, освобождая голову от платка. Да, они зашли слишком далеко. Уже и Ефимия знает, что ночи они проводят вместе. Наверно, и Радим догадывается.

— Во лжи мы живем, а счастливы. Странно это. Ты так не думаешь, Фрося?

Но Ефросинья ждала других слов.

— Любишь ли ты меня, ненаглядный? — спросила она.

— Больше жизни, — без колебаний ответил Вышеслав.

— Неужели, обладая такими крылами, не улетим мы от людской молвы! — Ефросинья процитировала по-гречески строфы древней поэтессы Сапфо:

Ефросинья намеренно сделала паузу в этом месте, призывно глядя в глаза Вышеславу; они стояли, держа друг друга в объятиях.

Вышеслав продолжил тоже по-гречески:

— Как у нас с тобой, — уже по-русски прошептал он, целуя Ефросинью.

От дверей светлицы, где стояли любовники, стараясь не скрипнуть половицей, удалялась Ефимия. Лишь на миг заглянула она в дверную щель, чтобы сразу сообразить, как ей поступить в данном случае: госпоже теперь не до овечьей шерсти, что привезли пастухи с дальних выпасов.

После вечерней трапезы Ефимия, столкнувшись с княгиней в одном из полутемных теремных переходов, негромко сказала:

— Я постелила вам у себя в опочивальне. Радим все равно на ловища уехал, а я у дочерей лягу. Заодно постерегу, чтоб вас никто не побеспокоил.

Свеча дрогнула в руке Ефросиньи, от растерянности она не могла вымолвить ни слова.

— Я тебе не враг, княгиня, — поспешно добавила Ефимия. — Верь мне.

Растроганная Ефросинья заключила Ефимию в объятия.

На Кузьминки наехал в Путивль князь Игорь с небольшой свитой из молодших дружинников. Был с ним и гридничий Вышата.

— Ого! Мы, кажется, ко времени! — радостно воскликнул Игорь, появившись на пороге трапезной в заиндевелой от мороза шубе и шапке с собольей опушкой.

Кузьминки были последним праздником перед Рождественским постом, когда можно было вдоволь наесться скоромной пищи.

По этому случаю в трапезной был накрыт длинный стол.

За столом кроме Вышеслава и Ефросиньи восседали воевода Ясновит с женой и старшим сыном, местный архиерей Стефан, огнищанин Радим, Ефимия и обе их дочери-отроковицы. Был тут и княжеский подъездной Онисим, не пропускавший званые пиры. Был и еще один гость, судя по одеждке чужеземец.

Игорь снял шапку и размашисто перекрестился на образа.

Ефросинья по русскому обычаю с поклоном поднесла супругу чашу хмельного меда.

— За Кузьму и Демьяна, чтоб быть сыту и пьяну! — провозгласил Игорь положенную для нынешнего торжества здравицу и залпом осушил чашу.

Усевшись на почетное место, Игорь развязно бросил Вышате, который замешкался, не зная, куда сесть:

— Да садись хоть подле вон тех девиц остроглазых. И им почетно, и тебе приятно. — Он кивнул на Радимовых дочерей, которые покраснели и опустили глаза.

Вышата втиснулся в Радимово семейство, потеснив на скамье Ефимию и самого огнищанина.

— С чем пожаловал, князь-батюшка? — обратился к Игорю архиерей. — Все ли ладно в Новегороде?

— Захотелось поглядеть, как тут моя княгиня поживает, — ответил Игорь и обнял за плечи Ефросинью, по лицу которой промелькнула тень недовольства такой бесцеремонностью. — Корят меня бояре новгородские, мол, почтения я не выказываю к дочери Ярослава Осмомысла. Вот и надумал я обратно в Новгород ее звать.

— Иль наскучила тебе твоя мадьярка? — сердито проронила Ефросинья, сбросив с плеча руку мужа.

Гости за столом смущенно потупили глаза.

Игорь же нимало не смутился, сказав с усмешкой:

— И вкусным отравиться можно. Ежели без меры потчуют.

Воевода Ясновит провозгласил здравицу за здоровье князя и княгини, чтобы хоть как-то скрасить возникшую неловкость. Все выпили. И только Ефросинья пить не стала.

Чужеземец, сидевший за столом, привлек внимание Игоря.

Он заговорил с ним:

— Кто ты, друг? Я вижу тебя впервые.

— Эджислав, купец из города Гнёзно.

— Откуда и куда путь держишь, друже?

— Был в Муроме и Рязани. Теперь до Киева подвигаюсь, пресветлый князь.

— Какова торговля в Рязани? Как поживает князь рязанский? — расспрашивал Игорь.

— Торговля в Рязани ныне никудышная, — признался поляк. — Князь суздальский заступил дорогу караванам из Новгорода Великого. Раздоры у него с новгородцами. Князь рязанский все лето от половцев отбивался, коих великое множество к его порубежью подкочевало. Рязанцы молвят, давно не бывало такого бедствия от степняков.

— А чему удивляться? — Игорь со значением приподнял бровь. — Как говорили древние мудрецы, в существовании государств и племен, как и в природе, полной пустоты не бывает. Ежели где-то убыло, то прибудет в другом месте. Закон сей нерушим. Ныне князья наши отогнали поганых от Днепра, так они к Волге перекочевали, там теперь разбойничают.

Купец уважительно покивал головой, внимая князю.

Разговор перешел на летний поход к Лукоморью киевского воеводы Романа Нездиловича, который пограбил вежи половецкие и с полоном воротился обратно. Хоть и долог был путь киевлян и берендейской конницы, однако никто из половецких ханов даже не попытался отбить у русичей добычу.

— Иссякла сила половецкая, — проговорил Игорь уже после застолья, оставшись наедине с Вышеславом. — Иные ханы в битвах полегли, иные в плену томятся, иные к Волге подались. Лишь на Дону Кончак и Гэа еще собирают степняков под свои знамена, не хотят без боя с Дона уходить. На них-то Святослав и Рюрик намереваются будущим летом рати вести. Мне о том Ярослав поведал, который намедни ездил в Киев. Собираются князья крепкой силою, чтобы одним ударом покончить с донскими ордами.

— Ты-то в походе этом примешь участие? — спросил Вышеслав.

— С Кончаком меня дружба связывает, — сказал Игорь, не глядя на Вышеслава. — Однако ж не думай, в стороне не останусь. Незачем всю славу Рюрику и Святославу отдавать.

Вышеслав пытливо заглянул в лицо Игорю, стараясь понять, куда он клонит.

— Неужто к Волге пойдешь?

— Пущай с волжскими степняками рязанские князья воюют. — Игорь хитро прищурился. — Замыслил я дальний поход на поганых, до самого Лукоморья — земли дедовой.

— Безрассудство это, Игорь, — покачал головой Вышеслав. — Для такого похода большое войско нужно.

— Роман Нездилович с одним пешим полком и тремя тыщами берендеев насквозь прошел все земли половецкие, еще и ополонился, и табуны пригнал, — возразил Игорь. — Я со Всеволодом и племянником Святославом не меньше войска соберу. Ярослав обещал ковуев дать. Лукоморских степняков мы одолеем!

— От того беды и раздоры, что всяк за себя стоим, — угрюмо произнес Вышеслав. — На поганых единой ратью выступать надо.

— Опять старую песню запел: вместе да вместе. Велика гора — Русь-матушка, и не нам ее с места сдвинуть, — досадливо отмахнулся Игорь.

Он подошел к Вышеславу, тронул его за плечо:

— Чего насупился? Иль робеешь со мной в поход идти? А Бренк мне сказывал, будто ты засиделся в Путивле, хочешь пойти в дружину к Святославу Ольговичу. Я хотел было отпустить тебя в дружинники к племяннику своему, но вспомнил, что он такой же книжник, как и ты. Нет, думаю, раздерутся они из-за книг, коих у Святослава полны сундуки. Либо начнут подначивать один другого греческими афоризмами и вовсе глаза друг другу выцарапают от большого-то ума.

Вышеслав взглянул на Игоря, не понимая, шутит он или говорит всерьез.

Видя, что Игорь насмехается над ним, Вышеслав отвернулся.

Друг его был все тот же. Даже в серьезном разговоре не мог обойтись без насмешки. Говорят, таким людям легко живется. И будто бы удача им сопутствует.

«Кто знает, может, и осуществит Игорь свой дерзкий замысел. Тогда слава о нем по всей Руси пойдет!» — подумал Вышеслав.

На следующий день Игорь покинул Путивль, взяв с собой Вышеслава.

Ефросинья не поехала с мужем. Впрочем, Игорь особенно ее и не уговаривал.

Вышеслав и Ефросинья успели обняться украдкой, вместе спускаясь из сеней на теремной двор.

Всю дорогу до Новгорода-Северского перед мысленным взором Вышеслава стояли печальные глаза, с укором взиравшие на него. Мол, потешился с нею молодец и бросил.

«Прости, Фрося, — мысленно шептал Вышеслав. — Не воин судьбу выбирает, а судьба его».

В Игоревой дружине Вышеслав встретил помимо старых знакомцев много новых людей, причем вовсе не знатного сословия.

Был тут сын кузнеца Омеля, здоровенный как медведь, с которым Игорь по молодости дрался на кулачках. Затесался в дружину сын торгаша Ельша, балагур и заводила. Сын протодиакона Пятницкого храма, что на торгу, тоже оказался в дружинниках. Это особенно удивило Вышеслава, поскольку он и раньше знал Никодима, юношу тихого и скромного.

Гридничий Вышата на удивленные вопросы Вышеслава ответил:

— Хочется князю нашему, чтоб в его конном полку прибыло. Вот он и заманивает к себе всех охочих людей, невзирая на кафтан и низкое родство.

К походу Игорь готовился истово, со всем тщанием вооружая и обучая вновь прибывших гридней ратному умению. Изо дня в день дружинники с раннего утра, разогревая лошадей, учились ходить в конном строю, перестраиваться на скаку, разворачиваться в линию атаки. Всю вторую половину дня стреляли из луков в цель и до изнеможения рубились на тяжелых деревянных мечах, которые были увесистей боевых.

Игорь часто и сам показывал меткость в стрельбе из лука, умение держаться в седле и точность удара копьем. Не гнушался он и тяжкого труда, обучая иного неумеху хитрому приему мечом. Дружинники за это уважали своего князя и почитали за честь выполнить даже пустяковое его поручение.

С Игорем часто появлялась на людях мадьярка Жужа.

К удивлению Вышеслава, Игорь и ее обучал скакать верхом, владеть мечам и луком. Для мадьярки княжеские оружейники изготовили шлем и кольчугу.

Вышеслав не удержался и спросил Игоря, зачем он из девицы воина делает.

— Жужа со мной в поход пойдет, — ответил Игорь, чем сразил друга наповал.

— Не станет ли нам обузой твоя красавица, княже? Война — не забава.

— Потому и натаскиваю девицу наравне с дружинниками, — весело ответил Игорь.

Вышеслав не стал спорить, видя, что это бесполезно: Жужа целиком завладела сердцем князя.

На Рождество к Игорю приехал брат Всеволод с женой. Откликнулся на приглашение дяди Святослав Ольгович. Вместе с сыном приехала Агафья. Пожаловал и черниговский князь, но без супруги, которая лежала в горячке. Ярослава сопровождал боярин Ольстин.

Игорь загодя отправил в Путивль Вышеслава, наказав ему вернуться с княгиней.

— Поехал бы сам, — нахмурился Вышеслав.

— Не послушается меня Ефросинья, — произнес Игорь с досадой, — только ты сможешь уговорить ее.

Ефросинья действительно уступила Вышеславу и приехала в Новгород-Северский, но только на праздник.

Игорь выказывал супруге почтение, старался, чтобы Жужа не попадалась ей на глаза. Когда съехались гости, Ефросинья все время проводила с Ольгой и Агафьей.

Три княгини, столь разные по возрасту и непохожие по нраву, после долгой разлуки не могли наговориться. У каждой в жизни произошли важные перемены, благодаря которым им более хотелось делиться радостным, нежели жаловаться на несчастливую судьбу.

Агафья призналась подругам, что дарит свои ласки воеводе Бренку, который служит в дружине у ее сына.

— Бренк вдовец, и я вдовица, — улыбалась Агафья. — Его седина меня не смущает, ибо жеребец он норовистый. Замуж бы за него пошла, да не могу наперед сына под венец идти — примета плохая.

— Чудные дела у нас творятся, — заметила Ефросинья. — Ты, Агаша, Бренка окрутила, а я — Вышеслава. Порой от любви себя не помню! Наверно, понесу от него.

— С ума-то не сходи, — испугалась Агафья. — Пусть Вышеслав не женат, но ты-то замужем!

— Все так сделаю, что муж будет думать, будто это его ребенок, — заявила Ефросинья голосом, полным коварства.

Ольга взирала на нее большими от изумления глазами.

— Ушам не верю, Фрося! Ты ли молвишь такое? Вспомни, как на свадьбе Владимира и дочери Ярослава Всеволодовича укоряла ты меня моим желанием быть неверной мужу. Господней карой пугала. Сама-то ныне не боишься кары небесной?

Ефросинья, видимо, сама задумывалась над этим, поскольку ответила, не раздумывая:

— Иисус сказал, чтобы избежать искушения, надо ему поддаться. Пусть я грешна, зато счастлива.

— У тебя-то как со Всеволодом? — спросила у Ольги Агафья.

— Жду ребенка от него, — смущенно ответила Ольга. — Согрешила и я.

— Как это? — удивилась Агафья. — От мужа забеременела и согрешила?

— Надоело мне смотреть, как Всеволод в сельце своем с рабынями развлекается. Вот я и заявилась туда однажды, — призналась Ольга. — Захотелось самой посмотреть, каких ласк хочется моему суженому. Тошно мне стало от увиденного, но себя пересилила и присоединилась к его подружкам, благо нагие-то мы все равны. Вижу, Всеволоду понравились мои старания в распутстве, не гонит он меня прочь.

С той поры и повелось: муж к наложницам — и я с ним. Поначалу противно было, потом привыкла, теперь самой нравится.

После такого признания Ольга слегка покраснела.

Ее собеседницы одобрительно рассмеялись.

— Мне тридцать девять ныне исполнилось, но до сих пор к мужику тянет, — сказала Агафья. — А тебе, лада моя, всего-то двадцать два годочка. Сам Бог тебе велел этим заниматься!

— Этот грех и грехом-то назвать нельзя, — высказалась Ефросинья, — ведь супруг женщину в тебе распознал, а это главное, Оля.

Между тем мужчины вели свои разговоры.

Договаривались, в какую пору лучше в поход выступить, чтобы с войском Рюрика и Святослава в ближних степях не столкнуться и половцев не потревожить раньше времени. Главенство князья безоговорочно уступали Игорю. В том числе и Ярослав, который после долгих колебаний тоже надумал идти к Лукоморью.

— Коль двинем в начале лета, поганые могут уйти с зимних стоянок, тогда ищи ветра в поле, — молвил Игорь. — В марте пойдём — в распутицу попадем. Думаю, самое лучшее — исполчиться сразу по окончании Великого поста. В апреле и степь подсохнет, и реки после половодья в русло войдут. Опять же и князь киевский раньше мая вряд ли рати соберет.

Всеволод и Ярослав сочли доводы Игоря разумными. Согласился с дядей и юный Святослав Ольгович.

— Что, ежели князь киевский ненароком проведает о нашем ратном умысле? — опасливо спросил Ольстин. — Полки не рукавицы, их за пазуху не спрячешь. Постарается Святослав Всеволодович опередить нас и переполошит поганых до срока.

— Чтобы этого не случилось, выступим порознь разными дорогами и соберемся вместе лишь на степной границе, — сказал Игорь, который был готов ко всему. — Сначала пусть пешие полки выступают, а конные дружины спустя день-два идут вслед за ними.

И опять такая предосторожность Игоря устроила всех.

Попировав на славу, князья подались каждый в свою вотчину.

Ефросинья, как ни уговаривал ее Игорь, тоже вернулась в Путивль.

…Наступил год 1185-й от Рождества Христова.

Отшумели звонкие ручьи в оврагах вокруг Новгорода-Северского. Оделись свежей зеленью липы и тополя. В садах за высоким частоколом наливались первоцветом яблони и груши. Дружно шли в рост озимые на полях. В безоблачных небесах заливались жаворонки, приветствуя весну.

Игорь собрал в гриднице своих бояр.

— Нынче ударим в вечевой колокол, — сказал князь, — призовем всех, кто пожелает счастья в походе попытать. Кто оружный придет — хорошо. Кто безоружный — того вооружить. Завтра бирючей разошлем по городам и весям. Смерды вот-вот отсеются, чаю, найдутся в деревнях охотники до половецкого добра. Тысяцким ставлю боярина Рагуила.

— Рагуил поднялся со скамьи и поклонился князю.

Сына Рагуила, Яна, Игорь сделал своим оруженосцем. В оруженосцах оказалась и Жужа.

Однако никто из старших дружинников не улыбнулся, ибо все знали, что мадьярка и на коне сидит как влитая, и с мечом управляется не хуже иного гридня.

Гридничим остался Вышата Георгиевич. В помощники ему Игорь определил Вышеслава и своего спальничего Ядрея.

Свой стяг княжеский Игорь доверил Никодиму, поповскому сыну.

Омеля, сын кузнеца, стал сотником в дружине. Рыжего Ельшу Игорь сделал трубачом, оставив тоже при себе.

Долго гудел над городом старый вечевой колокол.

Люди спешили на площадь, оставляя дела. Многие из горожан догадывались, зачем этот сполох.

Игорь сам говорил с народом, став спиной к белокаменному храму, возведенному его старшим братом.

Речь была недолгой. Припомнил князь обиды, чинимые половцами Руси. Вспомнил про недавние победоносные походы в Степь Рюрика и Святослава Всеволодовича. Не забыл про набег Романа Нездиловича упомянуть.

— Пришла пора отплатить поганым за их бесчинства, нет у ханов прежнего единства, и силы прежней тоже нет. Седлать коней зову вас, торговые и работные люди! — Голос Игоря звучал уверенней, громче. — У кого коня нет — пускай пешим идет! Честь великая и добыча знатная ждет вас, храбрые русичи!

Колыхнулся народ, зашумел. Желающие вступить в войско потянулись к княжеским писарям.

В Путивле ратников собирал воевода.

Несколько дней в конце апреля город жил суетой поспешных сборов. Жены, матери и сестры прощались с дорогими сердцу людьми. Кузнецам и оружейникам в те дни прибавилось работы. Кому коня надо подковать, кому щит изготовить как раз по росту. Один наконечник для копья закажет, другому нужен крепкий топор.

Сорвался в поход и огнищанин Радим, к неудовольствию своей супруги.

— Не сидится тебе дома! — выговаривала мужу Ефимия. — Ведь не молодой уже!

— Пора о приданом для дочерей подумать, — отвечал Радим. — Помнишь, когда я в Олеговом войске ходил, с пустыми руками никогда не возвращался.

Ефросинья на месте не могла усидеть, все ждала весточку от Вышеслава либо его самого.

Вместо него в Путивле объявился Владимир, старший сын Ефросиньи.

За последний год младень сильно вытянулся и в свои пятнадцать лет выглядел как семнадцатилетний.

Ефросинья, не сдерживая слез, обняла сына и покрыла поцелуями его безусое лицо с розоватым румянцем на нежных щеках.

«И куда такому чаду воевать?!» — негодуя на мужа, думала княгиня.

Но вслух ничего не сказала, ведь сын оскорбится!

— Будь смелым, сынок, — утирая слезы, сказала Ефросинья, — но и на рожон не лезь. Старших слушайся. Стой там, где тебя поставят. А я буду Бога за тебя молить!

Хотела княгиня спросить сына про Вышеслава, чем он там занят, да постеснялась. Владимир не маленький уже, догадаться обо всем может.

Проводила Ефросинья Владимира в обратный путь и долго стояла на воротной башне, покуда не затерялся вдалеке белый конь княжича.

На другое утро спозаранку поднял Ясновит местное ополчение и повел к переправе через Сейм. Воевода один знал, где ему надлежит соединиться с войском князя Игоря.

Игорь выступил из Новгорода-Северского после полудня двадцать третьего апреля с конной дружиной. Тысяцкий Рагуил с пешим полком и обозом вышел в путь днем раньше.

Двадцать шестого апреля за рекой Сеймом путивляне соединились с полком Рагуила.

Днем позднее близ реки Псёл полки наткнулись на рыльское воинство Святослава Ольговича. Войска расположились одним станом.

Сюда же двадцать восьмого апреля подошла Игорева дружина.

Целый день и всю ночь Игорь ждал черниговского князя. Вместо Ярослава пришел Ольстин с полком конных ковуев и тремя десятками своих дружинников.

— Жена померла у Ярослава, — сообщил Игорю Ольстин. — В трауре он, посему не может в поход идти. Уж не обессудь, княже.

— Ладно, хоть ковуев прислал, — проворчал Игорь, — и за то поклон от меня Ярославу.

Тридцатого апреля войско перешло реку Ворсклу и углубилось в бескрайние степи. Игорь двигался к речке Оскол, где должен был соединиться с братом Всеволодом.

На подходе к Северскому Донцу, когда полки сделали остановку на отдых после долгого перехода, вдруг тень упала на степь. Она ползла от холмов, расплываясь, застилая солнечный свет. Помрачнело как перед грозой, хотя на небе не было ни облачка!

Замерли ратники, с испугом глядя на происходящее. Князь и воеводы оставили беседу, вскочили на ноги. Никто не может понять, что творится.

Солнце будто бы и светит, да не так — тускло, нерадостно. Мрачней и темней становится вокруг. Будто из травы и кустов поднимается ночь, и только по краям разливается белое сияние.

— Конец света! — истошно завопил кто-то.

Дружинников, испытанных в ратях, страх обуял. Сбились в кучу, часто крестятся. Кони зафыркали, запрядали ушами.

Воины, побросав оружие, тесней сбиваются к холмику, на котором стоят князья, задрав голову.

Игорь занес было руку, чтобы перекреститься, но так и не донес пальцев до лба.

Тень медленно перекатилась через солнце и растаяла.

— Дьявол солнце хотел украсть, — прозвучал чей-то голос.

— То знамение небесное! Неугоден наш поход Господу!

— Не к добру знамение!

— Поляжем все зазря! — послышались со всех сторон встревоженные голоса.

Игорь встрепенулся, оглянулся на князей и воевод:

— Что скажете, мужи?

— Ворочаться надобно, — заторопился Ольстин. — Бедой нам грозит сие знамение.

Игорь взглянул на Вышеслава:

— Ты что скажешь?

— Скажу, что и прежде случались такие знамения во многих частях света, — ответил Вышеслав. — О том в книгах написано. Священники говорят, что это предупреждение о каре Господней. Астрологи утверждают, что сие явление неизбежно в движении небесных светил, когда луна и солнце оказываются в одной точке небесной сферы.

Ответ Вышеслава немного успокоил воевод.

И только Ольстин стоял на своем:

— Не простит Господь нашей дерзости. Лучше коней обратно повернуть, князь.

Собравшиеся вокруг дружинники и пешцы с вниманием слушали речи князей и воевод.

— Братья мои и дружина! Тайны Божии неисповедимы, и никто не может знать Его определения. Что хочет провидение, то творит — добро иль зло. Коль захочет Господь, то накажет и без знамения. И кто ведает — для нас сие знамение иль для кого еще, ведь видно затмение во всех землях и народах.

Видя, что солнце светит как и прежде и день снова полон ярких красок, войско приободрилось. Страх понемногу рассеялся.

Игорь велел дать сигнал к выступлению.

Затмение случилось первого мая, а пятого мая полки разбили стан у реки Оскола, что впадает в Северский Донец.

Всеволод, который вел свою дружину из Курска более длинной дорогой, подошел спустя два дня.

Восьмого мая объединенное воинство северских князей двинулось вдоль Оскола на юг.

Игорь был доволен. Одной конницы было две тысячи всадников да в пеших полках около шести тысяч ратников. Сила!

Ранней весной ханы донских орд собрались на реке Тор, чтобы сообща решить нелегкую задачу: отстаивать ли свои зимние пастбища от русичей с оружием в руках или уходить без боя за Дон.

Несмотря на то что верховным ханом донских половцев опять был избран Кончак, ярый сторонник войны с Русью, среди ханов не было полного единодушия. Далеко не все хотели сражаться с русскими князьями, памятуя недавние разгромы лукоморских и днепровских половцев.

Ханы знали, что киевский князь собирает князей для похода к реке Тор. Именно это обстоятельство и собрало ханов вместе.

— Глупо думать, что русские князья оставят нас в покое и за Доном, — говорил Кончак. — По примеру Владимира Мономаха русичи пойдут за нами и к Лукоморью, и к предгорьям Кавказа, ведь ими движет слава недавних побед. Русские князья хотят оставить нас без стад и табунов, лишить возможности кочевать и ходить в набеги. Если бы мы были объединены в единое государство, как волжские булгары или мадьяры, перешедшие к оседлой жизни, то нам было бы легче отражать нашествия русичей, опираясь на крепости и города. Выставив объединенное войско, мы были бы неодолимой силой, как некогда авары и хазары.

— Именно города погубили тех и других, — заметил хан Елдечук, не скрывая своего неудовольствия. — Русичи добрались до хазарских городов и взяли их приступом, истребив всю хазарскую знать. Если из хазар кое-кто смог спастись, загодя покинув города, то из аваров не уцелел никто. Авары тоже полагали, что, держась все вместе, они смогут одолеть любого врага. На деле вышло иначе. Славяне и франки взяли штурмом их гигантский лагерь, окруженный несколькими кольцами из земляных валов. Собственная крепость стала для аваров ловушкой.

Ханы Тайдула и Копти закивали головами, соглашаясь с Елдечуком.

— Города несут гибель любому кочевому народу, — сказал Тайдула. — Елдечук прав.

— Степные просторы защитят нас лучше всяких стен, — заговорил Копти. — Булгары поселились в городах, поскольку переняли от арабов их веру — ислам. Известно, чтобы молиться Аллаху, нужно построить мечеть. А мечеть нельзя перевозить из кочевья в кочевье. Ислам сделал некогда храбрых булгар трусливыми и ленивыми. Куда им теперь кочевать в бедных кибитках, если они живут в домах с фонтанами и каждый день моются в бане.

— Я не призываю вас строить города, — сказал Кончак. — Нам нужно объединиться, чтобы дать отпор русичам. Лукоморские и днепровские орды разбиты, теперь наш черед.

Ханы согласились с каганом, что нужно объединить свои силы.

Однако Елдечук и Тайдула настаивали на том, что лучше всего уйти за Дон и ждать русское войско там.

— Чем дальше от Руси мы заманим русских князей с их дружинами, тем больше вероятность, что никто из них не вернется обратно, — твердил Елдечук.

Воинственный Гза решительно возражал против этого.

— Не нужно ждать похода русичей, нужно самим идти на Русь, — говорил он. — Пусть мы не одержим полной победы, зато не дадим русским князьям выступить к нашим кочевьям.

Гзу поддержал хан Чилбук. Этого же мнения был и Кончак.

По сути дела, эти трое убеждали остальных ханов и беков проявить решимость не бегать от опасности, а идти ей навстречу.

— Я послал гонцов к лукоморским ханам, — сказал Кончак. — Уверен, кто-нибудь из них нас поддержит.

— Глеб Тирпеевич уже поддержал тебя однажды, — язвительно промолвил Елдечук, — теперь он томится в плену у русичей.

Кончак с трудом сдержался, чтобы не ответить грубостью.

Тулунбай, настроенный дружелюбнее всех, предложил, чтобы окончательно не перессориться друг с другом, собрать воедино конников и лучников от всех орд и куреней и встретить русских князей близ Северского Донца.

— Если, конечно, киевский князь соберет рати в это лето, — добавил Тулунбай. — Может статься, что этого не произойдет, а мы всполошились раньше времени. Дразнить же русичей набегами не стоит, ныне их единство сильнее нашего.

Тулунбай бросил осуждающий взгляд в сторону Елдечука.

Елдечук, дабы не выглядеть самым несговорчивым, согласился с мнением Тулунбая. Глядя на него, это же сделали Копти и Тайдула.

— Самое верное — это держать войско наготове, — заявил Копти. — Но и русичей дразнить не следует. Кто знает, может, киевский князь соберет полков больше, чем у нас. А ответа от лукоморских ханов мы пока не дождались.

Прошло несколько дней.

Возвратились гонцы Кончака, привезя радостную весть. Хан Тоглый с братом Бокмишем готовы воевать с русскими князьями.

Еще через неделю с дальних пастбищ примчались на взмыленных конях дозорные, сообщив, что у реки Оскол стоит станом русская рать!

Куда направляются русские дружины, на Дон или к Лукоморью?

Этот вопрос встревожил всех в донских кочевьях — от кагана до самого бедного пастуха.

— Не важно, куда идет враг, важно, что он в наших степях, — сказал Гза. — Надо сесть на коней и напасть на русских!

Елдечук и Копти, не желая рисковать, предлагали дождаться лукоморских ханов.

— Без численного перевеса с русичами сражаться опасно, — молвил Елдечук.

Трусоватый хан Кунячук и вовсе отказался сражаться.

— Коль русские князья уже здесь, значит, войско у них огромно. Нам их не одолеть, даже если все лукоморские ханы придут сюда. Я велю немедленно разбирать юрты, навьючивать верблюдов и собирать стада. Моя орда уходит за Дон!

Кончаку и Гзе немалого труда стоило уговорить Тайдулу не следовать примеру Кунячука.

— Ты уже несчастен, если страшишься несчастья, — говорил Гза.

— Общий котел и на льду закипит, — вторил ему Кончак. — В единстве наше спасение!

Но, пожалуй, решающим для Тайдулы и других ханов стало слово главного шамана, который предрекал половцам победу над русичами, ссылаясь на недавнее затмение солнца.

«Светило русов — солнце, светило половцев — луна, — сказал шаман. — Луна закрыла солнце, это добрый знак. Степные воины сметут русские дружины!»

Ханы стали вооружаться…

У Кончака накануне умерла старшая жена, поэтому его юрта была в трауре.

Хозалчин не смогла пережить смерть любимого сына. Последнее время Иштуган часто являлся ей во сне, мерещился по вечерам в неверном свете масляных светильников. Однажды Хозалчин легла спать и не проснулась.

Рабы рыли могилу скончавшейся ханше, когда пришла весть о том, что русское войско стоит на реке Оскол.

Кончак, постаревший от горя, сидел подле тела супруги, обряженной в последний путь. Гнев и скорбь владели ханом. Его брат и старший сын пали в сечах с русичами, два других сына находятся в плену у киевского князя. Теперь вот умерла старшая из жен, не вынеся горечи утраты.

Около тела ханши суетились два мастера-каменотеса. Они лепили из глины лицо умершей, чтобы затем воспроизвести его в камне живым и радостным. Над могилами знатных половчанок тоже ставили каменное изваяние, передающее черты умершей. Так повелось издавна. Этот обычай половцы переняли от кимаков, своих гонителей из приалтайских степей…

Оставаясь невидимыми, лазутчики Кончака вели постоянное наблюдение за войском русичей.

Вскоре стали приходить ободряющие известия. Русская рать направляется на юг, к Лукоморью. Оказывается, это не киевский князь со своими союзниками, а полки северских князей.

Кончак и представить не мог, что черниговский князь и его двоюродный брат Игорь Святославич могут отважиться без ведома киевского князя на столь далекий поход. Поэтому он уверил ханов, что войско северских князей — это лишь передовой отряд общерусского войска.

— За этим отрядом идут дружины Рюрика и Святослава Всеволодовича, — говорил каган.

Замысел Кончака был прост: заманить в ловушку передовой отряд русичей и уничтожить до подхода главных сил.

Кончак выбрал из своих телохранителей смышленого воина, знавшего русский язык, и приказал ему сделать так, чтобы попасть в руки дозора русичей.

— Наведешь их на след орды Кунячука, — сказал воину Кончак в присутствии Гзы. — Если сделаешь все, как я хочу, получишь хорошего коня и саадак, набитый золотом.

— Два коня получишь, — вставил Гза, подняв кверху два ’пальца, — и два саадака с золотом.

Воин с поклоном удалился.

Гза понимающе усмехнулся, глядя на Кончака:

— Зверь непременно захочет сожрать такую приманку. Бедняга Кунячук и не ведает, что скоро станет дичью.

— Хоть какая-то польза будет от этого ничтожества, — ответил Кончак. — Сражаться Кунячук не умеет, так пусть хотя бы своим бегством заманит русских в расставленные сети.

Невелика речка Сюурлий. Зарождаясь в болотистой низине, она несет свои воды по неприветливой равнине среди каменистых гряд и солончаковых пустошей, прежде чем слиться с широкой рекой Самарой.

Возле этой речки на песчаных дюнах, поросших ломким тростником, расположил на отдых свои курени хан Кунячук.

Хорошей травы поблизости не было, и пастухи перегнали стада коров и отары овец к дальним холмам, где был неплохой травостой, расцвеченный степными цветами в это время года.

Позади были трудные переходы и переправа через Северский Донец.

Хан Кунячук впервые за последние несколько дней снял с себя пояс и прилег отдохнуть на мягкое ложе, сбросив яловые сапоги. Ему казалось, что он вовремя откочевал к югу. Русские дружины, наверно, уже бьются с донскими ханами у реки Тор.

Если бы половцев возглавлял хан поудачливее Кончака, то Кунячук, пожалуй, остался бы попытать счастья в битве.

Но над Кончаком довлел злой рок. Кончак не спас от поражения своего друга хана Кобяка в позапрошлом году, хотя находился неподалеку. А в прошлом году сам Кончак еле ноги унес от русских князей, разбивших его наголову у реки Хорола. В том сражении он потерял троих сыновей, много храбрых воинов и шамана Есычана, давно и преданно ему служившего.

Кунячук задремал, смежив веки.

Где-то рядом тихонько напевала кормилица, укачивающая младенца. Пофыркивали кони за войлочной стенкой шатра.

Солнце перевалило за полдень. Это было время, когда хорошо спится после сытного обеда.

Внезапно топот копыт у самого шатра и встревоженные голоса батыров разбудили Кунячука. Он, как сурок, чувствовал опасность, поэтому был уже на ногах, когда в юрту вбежал воин, примчавшийся из дозора. Он известил хана о приближении русских дружин.

У Кунячука от страха перехватило дыхание. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что он вдруг окажется один против русских. Что, если это наступает сам киевский князь!

— Коня! — взвизгнул Кунячук, переполошив слуг и жен.

Во главе своих батыров хан поскакал через растревоженный стан к берегу реки.

За мелководьем, по которому ветер гнал мелкую рябь, за шелестящими зарослями тростника, на том берегу явственно виднелись густые частоколы поднятых кверху копий, реяли на ветру знамена с ликом Христа и архангелов. То были русичи, сомнений не было. Их конные полки — числом пять — двигались впереди, держа строй. Перед ними разворачивались широкой цепью лучники.

Вдалеке надвигалась темной массой пешая рать.

В ярких лучах солнца далеко были видны червленые щиты русичей, их красные плащи.

То, что враг многочислен, стало ясно Кунячуку с первого взгляда.

Хан быстро собрал своих беев, приказав им ставить повозки в круг и расположить воинов вдоль берега реки, хоть слабой, но преграды на пути русского войска.

Половцы, привыкшие к подобным действиям, быстро и слаженно огородили свой стан заслоном из сцепленных кибиток.

Около восьмисот конников длинной шеренгой вытянулись на узком пространстве между рекой и станом.

Беи ожидали, что Кунячук сам возглавит оборону.

И хан действительно отважно гарцевал у самой воды на виду у русских дружин. Но когда старший сын Кунячука подлетел к нему на коне и передал отцу саблю и лук со стрелами, намерение хана стало всем очевидно.

Кунячук и его сын, подняв луки, выпустили по стреле в сторону русской конницы, спускавшейся к речному броду. И поскакали прочь мимо своих воинов, мимо стана, где женщины и подростки готовились к обороне. Два всадника на резвых скакунах неслись вдаль, словно желали скрыться за кромкой далекого горизонта раньше клонившегося к закату солнца.

Никто из беев не взял начальство на себя. Половецкие всадники сделали дружный залп из луков по врагу и столь же резво обратились в бегство, нахлестывая коней. Ханское знамя было брошено под лошадиные копыта.

Такой пример малодушия мужчин вызвал панику в половецком стане.

Половчанки хватали маленьких детей, вскакивали на неоседланных лошадей и мулов, неслись вдогонку за своими мужьями, отцами и братьями. Плач и жалобные крики заставили многих степняков повернуть к лагерю, чтобы принять к себе на седло ту из женщин, которая первая протянет руки, либо взять с собой ребенка, а то и двух.

Все происходило в спешке и смятении, страхом были объяты не только люди, но и животные. Ревели ослы, жалобно ржали жеребята, фыркали верблюды, недовольные грубостью, с какой их поднимали на ноги и заставляли мчаться куда-то.

Те из женщин, которым не хватило ни лошадей, ни верблюдов, со всех ног устремились туда, где паслись табуны. Их обгоняли резвые подростки и девушки.

Лишь старики никуда не спешили. Сидя возле шатров, они без страха смотрели на русских дружинников, которые ворвались с обнаженными мечами в почти опустевший половецкий стан.

Столь легкая победа не столько обрадовала, сколько встревожила Игоря.

В половецком стане была взять богатая добыча. Черниговские ковуи, вернувшиеся из преследования, пригнали множество женщин и детей. Пригнали и большую отару овец.

Дружины молодших князей настигли и посекли около полусотни половцев, не потеряв при этом ни одного человека. Юные князья, разгоряченные схваткой, продолжали погоню за убегающими, не послушавшись осторожного Ольстина, повернувшего назад.

Тревожно на сердце у Игоря было еще и потому, что степняк, захваченный ранее, во всей этой суматохе сумел сбежать. Игорю сразу показалась подозрительной разговорчивость пленника и то, с какой охотой он показал русичам кратчайшую дорогу до этой орды, двигавшейся к югу.

«Половчин утверждал, что хан Кунячук издавна враждует с его родом, — размышлял Игорь, осматривая захваченный половецкий стан. — Нет, тут что-то иное. Никогда еще половцы не приглашали русских князей быть мстителями в своих межродовых склоках».

Увидев Ольстина, слезающего с коня, Игорь спросил про своего сына и племянника, где они.

— Что же ты, боярин, оставил их одних? — вознегодовал Игорь. — Не ровен час, степняки хитрость какую-нибудь замыслили.

— Не мог же я силком тащить Святослава и Владимира за собой, чай, не дети они, — оправдывался Ольстин, сняв шлем и утирая потный лоб тыльной стороной ладони. — Охота молодцам самого хана пленить, вот они и помчались за погаными сломя голову. Я вот бея пленил и успокоился. А сыну твоему, княже, видать, познатнее пленника взять хочется. Радоваться такому рвению надо.

Игорь жестом руки прервал словоизлияния боярина:

— Где этот бей? Тащи его сюда.

Ольстин окликнул своих дружинников, которые немедленно привели к Игорю знатного пленника.

Игорь сам допрашивал половца.

Пленник отвечал на вопросы, уверяя грозного русского князя, что он напал на мирную орду.

«Мой хан не собирался воевать с русичами, потому-то наша орда и двигалась на юг, подальше от Северского Донца, где собрались все воинственные ханы», — повторял бей.

Тревога Игоря возросла еще больше. Он сказал Ольстину и Всеволоду:

— Ханы донских орд проведали о нашем походе и собрались со всей своей силой. Они думают, что за нами следом едет киевский князь со многими полками, потому призвали на подмогу еще и лукоморских ханов. Пленник говорит, что лукоморские ханы вот-вот должны выйти к этой самой речке, где мы теперь стоим.

Всеволод изумленно присвистнул.

— Большую честь нам ханы оказывают, ополчая на нас всю Степь. Вот радости-то будет Кончаку и Гзе, когда узнают, что нет за нами полков великокняжеских.

— Думать нечего, — коротко бросил Ольстин, — уходить надо.

— Надо, — согласился Игорь. — Вот дождемся наших сорвиголов и двинем обратно, к Северскому Донцу.

Вдогонку за дружинами Владимира и Святослава умчались несколько Игоревых гридней на быстрых лошадях.

Незаметно подкралась ночь.

Русичи разожгли костры, варили на ужин баранину, делились впечатлениями о бескровной победе.

Вышеслав бродил среди костров, проверял караулы. Отовсюду слышались шутки и смех.

Особенно весело было возле костра, где балагурил Ельша, княжеский трубач. Послушать рыжего весельчака собрались многие дружинники из Вышеславовой сотни и из сотни Омели.

Вышеслав запросто общался со своими воинами, поэтому те не замолкали при его приближении, а, наоборот, всячески выказывали сотнику свое расположение. Вот и сейчас, едва Вышеслав появился у костра, ему сразу уступили место рядом с Омелей, подали жирный кусок мяса на ноже.

У Вышеслава от вида и запаха баранины аж слюнки потекли. Обжигаясь, он принялся жадно есть, не обращая внимания на стекающий по пальцам жир.

Между тем кто-то из молодых дружинников, видимо подзадоривая Ельшу, обратился к нему:

— Скажи, друг Ельша, правда, что какой-то заморский звездочет хотел тебя в свои помощники взять, да передумал из-за твоего длинного языка?

— Не столь длинного, сколь скабрезного, — с ухмылкой вставил Омеля, знавший Ельшу с детских лет.

Ельша с невозмутимым видом швырнул в костер обглоданную кость. И, вытирая жирные пальцы о порты, промолвил с лукавой улыбкой:

— Лучше послушайте, други, присказку одну, тогда поймете, коль не дурни набитые, почто разошлись мы с тем звездочетом.

Дружинники теснее обступили Ельшу, сидевшего на скатанном войлоке с видом султана. Все приготовились слушать, не забывая и про мясо, которое воины вылавливали кто ножом, кто прутом из стоявшего на треноге большого котла с кипящей водой.

Ельша пригладил свои рыжие непослушные вихры и тоном сказителя начал:

— Жили-были Задница и Рот…

У костра прыснули. Ельша продолжил как ни в чем не бывало:

— Причем жили они рядышком, можно сказать, соседствовали, даже дружили. Поэтому частенько на пару сиживали у ворот на лавочке.

Рот по своей природе был вельми болтлив, а Задница, наоборот, часто бывала молчалива и задумчива. Рот всюду бывал, ибо всюду его приглашали из-за веселости его. Задницу же никто в гости не звал, все ее избегали… по некоторым причинам.

В паузе и интонации Ельша проскользнул тот полунамек, благодаря которому непристойность облагалась в приличную для уха фразу. Вместе с тем был верно обозначен нужный акцент, что и подтвердил смех слушателей.

— Задница была горда, поэтому никогда не жаловалась соседу на всеобщее к ней пренебрежение. Она даже пыталась убедить его в том, что, мол, ее все избегают, не в силах сравниться с ее умом, нежели из-за запаха и вида.

У костра опять грянул смех, поэтому рассказчик ненадолго умолк.

— Однажды теплым вечером Задница и Рот, как обычно, сидели на скамейке и слушали соловья, — вновь заговорил Ельшы. — Вообще чаще говорит Рот, поскольку все про всех знал, а Задница обычно с умным видом помалкивала. Но в тот вечер Рот вдруг стал подражать щебету соловья, и так его это раззадорило, что он воспроизвел уханье филина, посвист ястреба и кваканье лягушки — все у него получалось.

А в конце Рот возьми да и изобрази те звуки, кои присущи только Заднице, причем тоже с большим умением.

Так Рот-забавник хотел подшутить над соседкой. Но Заднице эта шутка не понравилась. С недовольным видом она заявила соседу, что Господь наделил его даром не просто говорить и петь, но также умением воспроизводить множество других звуков, приятных для слуха. Рот же, словно в насмешку над своим даром, изображает то, что никак не выставляет его с хорошей стороны…

Задница еще долго распространялась в таком духе.

Когда она наконец умолкла, Рот ей в ответ молвил следующее: «Тебе ли, Задница, нравоучать меня и попрекать некрасивостью тех звуков, коими ты сама знаменита и окромя которых ты ничем больше не можешь порадовать слух?! С какою легкостью я передразниваю тебя, с такою же и подражаю, соловью, оттачивая свой Божий дар и на дурном и на хорошем. Тебе же, соседка, при всей твоей щепетильности и брезгливости до конца дней уготована участь отравлять слух и воздух».

И Задница стыдливо покраснела, ибо лучше всех говорит о пристойности тот, кто знает толк и в дурном и в хорошем. И как бы ни старалась выглядеть пристойной Задница, вид ее и тем более речь всегда говорят об обратном.

Такими словами закончил Ельша свою необычную присказку.

— Что же, друг Ельша, тот звездочет и слова по-русски вымолвить не мог, а только…

Слово, прозвучавшее в конце фразы, вызвало у костра такой взрыв хохота, что сюда устремились ратники от ближних и дальних костров, желая узнать причину столь бурного веселья.

У Вышеслава от смеха закололо в боку. Он чуть не подавился мясом, которое жевал.

Ему захотелось рассмешить Игоря услышанной присказкой, но у входа в Игорев шатер Вышеслава остановила стража. Тут же был гридничий Вышата.

— Не ходи к нему сейчас, — негромко сказал Вышата, взяв за руку Вышеслава. — Князь не один.

— Кто у него? — так же тихо спросил Вышеслав. — Жужа?

Вышата молча кивнул.

…Медный светильник в виде диковинной птицы, стоявший на подставке, озарял своим пламенем убранство обширного ханского шатра.

Под ногами были рассыпаны серебряные монеты и женские украшения. Из открытых сундуков торчали полы и рукава богатых одежд. Из опрокинутого узкогорлового сосуда вытекла лужица вина, обозначив на красном ворсистом ковре темное пятно, похожее на кровь. То были следы поспешного бегства.

Нагая Жужа кружилась перед Игорем, завлекая его бесстыдными движениями плеч и бедер, бросая на князя откровенно-призывные взгляды из-под изогнутых ресниц. Видя, что Игорь никак не отзывается на ее вожделенный призыв, мадьярка схватила его за руку и потянула к широкому ложу в глубине шатра.

— Ну же, свет мой, давай отпразднуем победу на ложе врага, — зашептала Жужа, сверкая очаровательной белозубой улыбкой. — Не понятна мне твоя печаль-кручина, Игорь. Не-ужель не рад ты своей победе? Неужель я не желанна тебе?

Уступая неистовой воле женских рук, Игорь приблизился к ханскому ложу и опустился на его край. Жужа ластилась к нему, стараясь снять с Игоря то сапоги, то рубаху.

— Ах, оставь. — Игорь силой усадил мадьярку рядом с собой.

— Здоров ли ты, князь? — спросила Жужа и приложила ладонь ко лбу Игоря. — Не узнаю я тебя. — Мадьярка грустно вздохнула. — А я к реке сбегала, тело свое омыла, чтобы возлечь рядом с тобой чистой и благоухающей, как Ева.

Игорь с нежностью взглянул на свою наложницу и провел рукой по ее длинным распущенным волосам, от которых исходил ни с чем не сравнимый теплый аромат.

— Не до веселья мне ныне, ни до чего другого, лада моя, ибо слышу я, как земля гудит. То половцы идут на нас от Дона и от моря.

Жужа притихла, прислушалась. За войлочной стенкой шатра шумел лагерь, русичи праздновали победу. Слышались песни, веселые голоса, смех…

Мадьярка опять посмотрела на князя: странный он сегодня!

Дружины Владимира и Святослава Ольговича вернулись из погони лишь к полуночи. Задержка произошла из-за пленников, часть из которых была вынуждена идти пешком, поскольку верхом на конях ехали прежде всего женщины и дети.

При виде полона веселья в стане прибавилось.

Владимир вбежал в шатер к отцу, желая похвастаться ратным успехом. Он в смущении застыл на месте, узрев нагую Жужу, распростертую на ложе. Мадьярка и раньше позволяла себе вольности в отношениях с Владимиром, красота которого уже притягивала женские взгляды.

Игорь сам укрыл молодую женщину одеялом, видя, что она не собирается прятать от юноши свои прелести.

— Взял ли ты хана, сын мой? — спросил Игорь.

— Дружинники Святослава почти настигли хана, отец, — ответил Владимир, не скрывая досады. — Но конь оступился, и хан при падении на землю сломал себе шею. Зато я захватил двух беев и всех ханских жен.

— Ты уже выбрал себе на ночь половчанку, мой мальчик? — промурлыкала Жужа.

Игорь бросил на мадьярку недовольный взгляд и положил руку сыну на плечо.

— Я понимаю, ты устал, Владимир. Но отдохнуть тебе не придется. Зову тебя на совет в шатер Всеволода Святославича.

На совете Игорь и Ольстин настаивали на немедленном выступлении.

Всеволод возражал:

— Лошади в дружинах Владимира и Святослава заморились совсем после долгой скачки. Коль немедленно выступим, на первых же верстах падеж начнется. Да и куда нам идти в ночь-полночь! Все небо тучами заволокло: ни звезд, ни луны не видать. Заплутаем и войско вымотаем без толку. Предлагаю выступить на рассвете. И кони отдохнут, и с пути не собьемся.

— А ну как поганые с рассветом нагрянут! — сердито сказал Ольстин.

Всеволод пожал широкими плечами:

— Нагрянут — биться будем. Мы за тем и шли сюда.

— Утро вечера мудренее, — вставил Святослав Ольгович. — Может, лгал половчин, чтобы нас с толку сбить. На самом-то деле, может, ханы по своим кочевьям рассеяны. Когда они еще вместе соберутся.

— Кого нам страшиться, отец?! — воскликнул Владимир. — Иль в малом числе пришли мы на землю Половецкую?

Игорь уступил, согласившись дождаться рассвета, до которого и так оставалось не больше трех часов.

Вышеслав прикорнул возле потухшего костра, подложив под голову седло и завернувшись в плащ. Рядом вповалку спали дружинники.

Едва первые лучи солнца брызнули из-за кромки далекого горизонта, воинов подняли на ноги чистые и звонкие звуки боевой трубы.

Ратники торопливо подкреплялись, разбирали оружие, седлали коней.

Князья, посовещавшись, решили оставить в половецком стане плененных старцев и женщин с малыми детьми. Из половецких кибиток русичи взяли с собой лишь двухколесные, нагрузив их захваченным добром.

Войско выступило. Впереди шла дружина Игоря. За нею куряне Всеволода. Потом, растянувшись длинной змеей, двигался пеший полк. Чуть приотстав от пешцев, шли дружины молодших князей. За ними тянулся обоз и пленные. Замыкали колонну черниговские ковуи во главе с Ольстином.

В таком порядке войско двигалось полдня. Во время полуденной передышки прискакали дозорные, сообщив Игорю, что в нескольких верстах к востоку отдыхает после трудного перехода большая половецкая орда.

— По всему видать, держат путь поганые к речке Сюурлий, — сказал старший дозорный. — Идут нехристи без обозов, со множеством запасных коней.

Всеволод предложил напасть на половцев и, пользуясь внезапностью, разметать все их воинство.

Игорь решил иначе.

— Пускай поспешают ханы к речке Сюурлий, — сказал он, — мы уклонимся в сторону и пропустим их. Слава Богу, степь широка. Сражаться тут с донскими половцами, когда нам в спину могут ударить лукоморские орды, опасно.

Спешно снявшись с лагеря, русичи повернули на запад.

Игорь гнал войско вперед, не давая передышки. Он знал, что, не найдя русские полки на реке Сюурлий, ханы бросятся в погоню по следам. Имея заводных лошадей, половцы очень скоро могут настичь уставшую пешую рать Игоря, к тому же отягощенную обозом.

Вскоре опять примчались дозорные с известием, что от реки Самары двигаются навстречу русичам несметные половецкие рати.

«Скорее всего это идут лукоморские ханы. Обходя речку Сюурлий с запада, они хотят одновременно с донскими ханами, идущими с востока, окружить нас», — сообразил Игорь.

Он повернул войско к северу, намереваясь к ночи выйти из расставленной ловушки. На пути стали все чаще попадаться солончаки и топкие болота, где вязли лошади, намертво застревали повозки и пешие ратники продвигались с трудом.

Смеркалось.

Люди валились с ног от усталости, но Игорь и слышать не хотел об отдыхе. Нужно непременно до ночи выбраться из этого гиблого места! Нужно проскочить в ту лазейку, какая еще оставалась, покуда половцы не разгадали маневр!

Сначала Игорь велел бросить повозки, а их содержимое — серебряные блюда и сосуды, чеканные золотые чаши и подносы, дорогие паволоки и плащи из аксамита, шелковые покрывала и шаровары, бухарские ковры и шкатулки из слоновой кости, полные монет, — швырять в вязкую болотную грязь, наводя гать для идущего войска.

У Ольстина при виде этого выпучились глаза. Он бормотал как помешанный, шагая по скаткам ценнейших тканей, по золоту и парче, втоптанной в болотную жижу:

— Господи, по злату-серебру на смерть идем! С бою богатство взяли и за просто так в грязь втоптали!.. Что творится, Господи!.. Что творится!..

Когда совсем стемнело, а болоту все не было конца, Игорь приказал убивать пленных степняков и их телами мостить дорогу. Стоны и вопли несчастных, которых закалывали копьями и рубили топорами на глазах у жен, сестер и дочерей, находившихся тут же, далеко разносились в ночной тишине.

Наконец, преодолев заросли камыша, измученное войско выбралось на берег полувысохшего озера, воды которого таинственно серебрились в голубоватом свете ущербной луны.

Ратники в изнеможении падали на потрескавшуюся от зноя землю, от которой исходил запах тухлой рыбы и сухих водорослей. Под копытами коней хрустели россыпи засохших ракушек.

Игорь немедленно выслал вперед дозорных, желая знать, свободен ли путь.

Опытные сторожи, воротившись, поведали:

— За озером в лесочке половцы на ночлег устраиваются. Видать, только подошли. К востоку за холмистой грядой — другой стан половецкий. Воинов там, судя по всему, немного. Зато полным-полно кибиток с семьями поганых. К Северскому Донцу путь перекрыт, княже. Но можно идти на север к Малому Донцу, туда дорога свободна. Только надо выступать немедля.

Игорь, усталый, забрызганный грязью, собрал князей и воевод на совет.

Сидя прямо на земле чуть в стороне от лежавшего вповалку войска, князья и воеводы слушали речь Игоря:

— Не ведают степняки, что мы через топи прошли и к речке Каяле вышли. Это нам на руку. Ежели без промедления пойдем дальше, сможем добраться до Малого Донца. И будут тогда Кончак и Гза локти себе кусать!

— Пешие ратники вконец обессилели, не под силу им дальше идти, — сказал Бренк. — Передохнуть надо хоть самую малость, княже.

— Нельзя медлить, воевода, — жестко проронил Игорь. — Заря вот-вот взойдет. Придется уходить с конными полками.

— За ночь далеко утечь можем, — торопливо вставил Ольстин.

— А пешцев что же, бросим? — помрачнел Бренк.

Игорь промолчал, не решившись произнести страшные слова. Но по его лицу было видно, что он готов сказать это.

— Что скажешь, Владимир? — обратился Игорь к сыну.

— Твое решение — мое решение, отец, — негромко отозвался Владимир.

Игорь взглянул на Святослава.

Тот вскочил на ноги.

— Не добро замыслили, братья. Сами на конях утечем, а смерды и черные люди в добычу поганым достанутся! Бесчестьем покрыть себя хотите!

Ольстин не согласился:

— Черных людей оставим — дружины сохраним. А кому с того польза, коль все зазря полягут?

— Не знать мне прощения от земли родимой, — тихо проговорил Игорь. — Путь один вижу — уходить. А что черных людей на смерть и полон обречем, за то грех на себя беру.

— Здесь стоять буду! — упрямо сказал Святослав. — Все равно кони мои притомились, не выдержать им большого пути.

— Я с тобой останусь, племяш, — сказал Всеволод. И добавил, обращаясь к Игорю: — Мы отвлечем поганых на себя. Так что ты, брат, без помех доберешься до Малого Донца.

Игорь нахмурился.

Задели его слова Всеволода за живое. Не был он трусом и не будет. Битва так битва!

— Пусть будет, как Господь приведет, — решительно сказал Игорь. — Вместе мы сюда пришли, вместе и выбираться будем. Лучше с честью голову сложить, чем с позором влачить дни свои.

Бренк, Вышата и Вышеслав поддержали Игоря.

И только Ольстин недовольно пробурчал себе под нос:

— Бесчестье — не жернова, к земле не тянет. Эх, князь!..

Коротка майская ночь.

Игорю показалось, что он только погрузился в тяжелое забытье, а его уже будят.

Утро русичи встретили голодными, поскольку оставили в топях весь съестной припас вместе с захваченными богатствами.

— Ничего, други, натощак и шагается легче, и сражается злее, — приговаривал Омеля, подбадривая воинов.

Игорь повелел дружинникам спешиться, чтобы в сече и смерды, и горожане, и бояре стояли плечом к плечу. Князь хотел, чтобы ни у кого из гридней не возникло желания спасаться бегством. Пусть все знают, что путь к спасению можно проложить лишь мечом.

Еще не рассеялся в низинах утренний туман, а русское войско уже оставило негостеприимный берег озера и выступило на север, сохраняя боевой порядок.

С ближних и дальних холмов за идущими полками наблюдали половецкие всадники. Но попыток преградить путь русичам не было: степняки не располагали достаточной силой.

Сначала Игорь вел войско вдоль речки Каялы. Затем, видя, что река теряется в болотах, он повернул на северо-восток, держа направление на синеющую впереди гряду.

В одном месте пришлось обходить овраг, в другом — поросший колючими зарослями холм.

Когда полки вышли на охваченную солнцем равнину, далеко впереди замаячили конные отряды половцев с треугольными красными знаменами. Ветер доносил воинственный клич.

Игорь выстроил войско длинными шеренгами, укрыв лучников за щитоносцами. Позади стали охранением конные ковуи, которые одновременно стерегли лошадей и пленных половчанок.

Половецкая конница стремительно накатывалась. Тяжелые стрелы дождем застучали по червленым щитам.

Когда передовые сотни половецких конников были уже совсем рядом от русских ратников, вдали словно из-под земли выросли новые конные дружины степняков, набиравших разгон для атаки. За этим валом, катившимся с топотом и храпом, уже скапливался другой конный вал, сверкая наконечниками копий и изогнутыми клинками сабель.

Князья тревожно переглянулись.

Куда ни глянь — всюду конные степняки. Хоть и пришли сюда русичи не малым числом, но как совладать с такой несметной силой?

Всеволод негромко чертыхался, озираясь вокруг. Игорь был бледен, то и дело поглаживал шрам над бровью.

— Вся земля Половецкая тут, — с горечью молвил он. — Коль на каждого степняка по стреле — стрел не хватит!

Навалилась первая конница на русский строй, но отхлынула, на копья напоровшись. Подлетели на всем скаку новые отряды, сотрясая воздух воем и визгом, сыпля стрелами. И опять откатились, оставив в траве неподвижные тела.

Видя, что в лоб русичей не взять, ханы стали окружать Игорево войско, норовя рассечь его с флангов.

Рвутся половцы к княжескому стягу. Хватаются руками за русские копья, нацеленные на них, топчут конями своих же раненых.

У русичей перед глазами мелькают скуластые лица, плоские половецкие шлемы, островерхие аварские и хазарские с перьями…

Упадет с коня один степняк, а на его месте уже два других размахивают саблями либо мечут стрелы. Бьются на земле раненые лошади. Грудами лежат убитые. Иной половец руку в сече потеряет, но продолжает сражаться, истекая кровью. Иному русичу стрелой глаз выбьет, а он не покидает строй, лишь крикнет стоящему сзади, чтоб выдернул стрелу из кровоточащей глазницы.

Весь день бились без роздыху. Половцев, как комаров на болоте, не убывало. Хоть и немало посекли их русичи, но толпы степняков надвигались и надвигались со всех сторон.

Игорю рассекли саблей правую руку до кости. Жужа разорвала на ленты чью-то исподнюю рубаху, перевязала рану. Мадьярка ни на шаг не отходила от Игоря, прикрывая его своим щитом.

Князя оберегала, а сама не убереглась. Прилетела каленая стрела и пробила навылет нежную женскую шею. Упала молодица на траву рядом с другими воинами, поверженными в битве.

Свечерело, но сеча продолжалась.

Половцы давили на русичей всей массой. Ханы надеялись, что изнемогут русичи от усталости, жажды и ран, начнут в плен сдаваться. Однако продолжали греметь мечи о шеломы, с треском ломались копья о щиты, со свистом пролетали стрелы…

Таяли половецкие сотни. Все больше убитых в русских полках. Тяжелый запах крови витал над полем сражения.

К утру не осталось сил у степняков. Отступили ханы к своим становищам, ужасаясь понесенным потерям.

Русским ратникам отступать было некуда. Тут же, где бились, среди тел порубленных, падали мертвым сном засыпая. Страшное было зрелище. Живые лежали вперемежку с мертвыми: и те и другие в крови. И только стоны раненых и умирающих нарушали вдруг наступившую чуткую рассветную тишину.

Вышеслав, шатаясь, брел среди окровавленных тел, искал, где бы прилечь, и не мог найти ни клочка свободной степной травы. Не имея сил продолжать поиски, он рухнул на мертвого коня и провалился в сон как в черный глубокий колодец.

Спящего Игоря растолкал Всеволод.

Игорь взглянул на брата ничего не выражающим взглядом и хотел снова заснуть рядом с мертвой мадьяркой, но Всеволод опять встряхнул его:

— Слышь, брат, поганые зашевелились. Похоже, опять к сече изготовляются. Надо полки поднимать.

Игорь с трудом поднялся на одеревеневшие ноги и охнул от боли, схватившись за раненую руку. Всеволод заботливо поддержал брата.

Перешагивая через тела спящих вповалку дружинников, Игорь отыскал среди них рыжего Ельшу, спавшего в обнимку с медной трубой, изогнутой на манер турьего рога. Однако как ни старался Игорь разбудить трубача, тот никак не просыпался.

Тогда Всеволод, взяв у спящего Ельши трубу, поднес ее к губам — и над полем прокатился звонкий трубный глас.

С другого конца усеянной телами равнины откликнулась другая труба, за нею третья… Подъем!.. Внимание!.. К оружию!.. Гудят сигналы один за другим.

Ратники стали просыпаться; зашевелились живые среди мертвых.

Тут и там поднялись полотнища знамен, подле которых выстраивались шеренгами русичи, уцелевшие после сечи.

Глядя на отряды своих воинов, Игорь приободрился. Потребовал коня, желая объехать полки, похвалить ратников за стойкость.

Ему подвели чалого жеребца с длинной гривой.

Игорь нахмурился:

— Это не мой конь! Где мой?

Конюх растерянно хлопал глазами. Как сказать князю, что лошади, истомленные жаждой, еще вчера вечером вырвались из кольца охранявших их ковуев и умчались к реке. По всей видимости, и княжеский арабский скакун ускакал вместе со всем табуном.

Конюха выручил гридничий Вышата, который донес Игорю, что сбежал Ольстин со своими дружинниками, захватив лучших лошадей.

Игорь сверкнул глазами:

— Коль ты это видел, почто не задержал изменника?

— Ольстин со своими ковуями погнал поганых, которые норовили отбить своих пленных, — ответил Вышата. — Было это уже ночью. Половцев прогнали. Ковуи вернулись обратно, но Ольстина с ними не было. Начальник ковуев сказал, что Ольстин и его люди потому отстали, что стали ловить наших разбежавшихся лошадей. Дозорные видели вдалеке Ольстиновых конников вскоре после того, только направлялись они не к войску, а к реке.

— Хитер Ольстин, — усмехнулся Всеволод. — Знал, в какую сторону податься. Не на север пошел и не к востоку, а за реку — на юг. За рекой-то поганых нет, ибо не думают ханы, что мы можем обратно двинуть. За рекой сделай петлю по оврагам да увалам, так, чтобы половецкие дозоры миновать, и смело двигай к русским рубежам. Хитрый лис Ольстин!

— Тогда и мы к реке будем пробиваться, — заявил Игорь, почувствовав, что изнемогает от жажды, — но не на юг, а на юго-восток. Там степь посуше и топей нет.

Речка Каяла, извиваясь на бугристой солончаковой равнине, несет свои воды к реке Самаре. В верховьях Каяла течет прямиком на северо-запад, затем резко поворачивает к югу, пробив русло в пластах известняка. За известняковым ложем реки, после ее поворота на запад, находились броды, через которые Игорь проходил несколько дней тому назад, двигаясь к реке Сюурлий.

Поняв, что путь к Малому Донцу закрыт, Игорь решил повернуть к Северскому Донцу, до которого было гораздо ближе. Часть пути можно было пройти, прикрывая один из флангов рекой Каялой.

Половцы были изумлены тем напором и решимостью, с какими русские полки ударили на стан хана Тоглыя и его брата Бокмиша. Из-за множества раненых и из-за того, что накануне были израсходованы почти все стрелы, степняки не смогли оказать должного сопротивления. Русичи прошли через их стан, устроив страшную резню.

Затем Игорева рать углубилась в степь, покрытую норами сусликов и желтыми цветами весеннего горицвета.

По совету Вышеслава, Игорь отпустил пленных женщин и детей, дабы те не замедляли движения войска. Половчанки, измученные и испуганные, какое-то время стояли на месте, сбившись в кучу, прижимая к себе детей-подростков. Мимо них проходили русские ратники. Когда замыкающий отряд конных ковуев на рысях прошел стороной вслед за пешими полками пленницы, наконец уверовали в то, что им подарили жизнь и свободу. Плача от радости и от перенесенных страданий, они поспешили к видневшимся невдалеке половецким шатрам.

Донские ханы поздно спохватились и не успели вовремя прийти на помощь своим лукоморским собратьям.

Тоглый, желтолицый, горбоносый, с жидкой рыжей бородкой, встретил Кончака и Гзу, идущих к нему во главе конных дружин, упреками и бранью.

Кончак, пытаясь успокоить разбушевавшегося Тоглыя, кивал на идущие вдогонку за русичами конные отряды донских половцев.

Вот пролетел мимо, нахлестывая белого коня, удалец Чилбук. За ним скачут его чауширы: сотни и сотни наездников в чешуйчатых панцирях и шлемах с плоским навершием. Пронесся, что-то прокричав, хан Копти в черном плаще. Его телохранители мчатся за ним в таких же черных плащах, похожие на демонов смерти. Вот показался стяг хана Тайдулы. Неподалеку от знаменосца скачет на рыжей лошади с белыми бабками сам Тайдула, аварский шлем с личиной скрывает его лицо. Не отстает от супруга храбрая Каскулдуз. Одетая по-мужски, спрятав под шлемом свои длинные косы, ханша неотличима от беев и беков, окружающих ее мужа. Узнать Каскулдуз можно только по длинногривой буланой лошадке, которая любит взбрыкивать задом.

Широко растекаясь по степи, несутся конные сотни Тулунбая и Елдечука. Реют на ветру бунчуки из конских хвостов. Скачут орды Токсобичей, Колбичей, Етебичей и Улашевичей…

Русичи еще издали увидели облака пыли и блестевшие в буро-серых клубах острия копий и сабель. От гула половецкой конницы дрожала земля.

До реки было уже рукой подать, но пришлось изготовляться к битве, чтобы не быть сметенными конной лавой.

Восходящее солнце слепило половцам глаза, поэтому ханы норовили ударить с восточной и северной сторон. Орды шли в атаку чередуясь, одна за другой, давая лошадям передышку и пополняя колчаны стрелами.

Русский строй, обрамленный склоненными копьями и заостренными книзу червлеными щитами, где-то вдавливался под натиском степной конницы, где-то, наоборот, выгибался дугой. Особенно жаркая сеча была там, где сражался Всеволод, посадивший своих курян на оставшихся лошадей. Он бесстрашно врывался с неполной сотней своих гридней в самую гущу врагов. Там, где он рубился, степь была густо усеяна мертвыми телами и покалеченными лошадьми.

Многие половецкие храбрецы, пытавшиеся обезоружить Всеволода и взять его в плен, нашли свою смерть от его меча. Один раз Всеволод бился сразу против троих врагов и зарубил всех. Пораженные силой и отвагой русского князя, степняки уже не рвались к нему, но старались поразить его издали из лука либо заарканить петлей.

Солнце поднялось к зениту. Половцы ослабили натиск.

Пользуясь затишьем, русские полки выбрались наконец к реке.

Ратники вместе с конями гурьбой ринулись к воде, не обращая внимания на стрелы, которые выпускали державшиеся в отдалении степняки.

Видя, что порядок в русских полках нарушен, половцы, конные и пешие, устремились на русичей с ближнего холма и со стороны равнины, решив одним мощным ударом сбросить Игорево войско в реку.

Всеволод, Игорь и Бренк пинками и тумаками принуждали ратников становиться в строй.

Перемешавшиеся дружины были похожи на стадо испуганных овец. Навалившиеся всей массой половцы в первые минуты рассекли Игореву рать на несколько больших отрядов. Однако русичи сумели вновь сплотиться все вместе, стиснув в своих порядках несколько десятков наиболее зарвавшихся степняков.

Перелома в битве не наступило.

Наоборот, русичам стало легче сражаться, ибо спину им прикрывала река. Теперь уже Игоревы воины бились попеременно, имея возможность налиться воды и перевязать раны.

Ханы, посовещавшись, решили оттеснить Игоревы полки от реки на равнины с тем, чтобы вновь взять их в кольцо.

У могучего Омели сломался меч. Он схватил топор на длинной рукоятке и принялся орудовать им с такой яростью, что вскоре навалил перед собой целую груду из порубленных степняков, убив сгоряча и пару лошадей. В Омелиной сотне уцелело не более сорока человек, и те почти все были изранены стрелами.

На Вышеславе вся кольчуга была изодрана, на теле было множество ран, но ни одной серьезной. Он сражался поблизости от Омели и слышал у себя за спиной изумленно-восхищенные возгласы воинов:

— Сотник-то наш весь в кровище, а дерется как зверь!

— Живого места на нем нету. И откель силы берутся?

— Да, такого храбра поискать!

После полудня половцам удалось-таки оттеснить Игорево войско от реки.

Но русичи, нащупав слабину в половецких отрядах, с неожиданным проворством двинулись вперед, гоня врага перед собой. Кончак и Гза, сообразив, что те хотят закрепиться на холме, двинули к его подножию лучших своих батыров.

Сошлись половецкие батыры с отважными курянами, коих возглавлял Всеволод Святославич.

Нашла коса на камень! Так и гремят о шлемы аварские харалужные мечи русичей, кладут куряне степных витязей одного за другим. А позолоченный шлем Всеволода сияет, будто звезда, впереди русской дружины. Двух коней под ним убили, а на самом князе ни единой раны нет, так крепка сарацинская бронь, так умела рука и остер меч.

Шаг за шагом, ведомые Всеволодом, взобрались куряне на вершину холма и установили там желто-черный стяг своего храброго князя.

Русичи, видя знакомое знамя, воспрянули духом.

— Вот как сражаться надо, вот как! — кричит Кончак на ханов.

Гза слез с седла, когда к нему принесли на скрещенных копьях его самого храброго бея. По степному обычаю Гза сорвал несколько сухих травинок и положил убитому на лицо, прошептав короткую молитву для духов-предков. Став на одно колено подле мертвеца, Гза опустил голову на грудь, чтобы скрыть набежавшие слезы. Он потерял уже половину войска. И какого войска…

Изнемогают ратники с той и с другой стороны. Медленней становятся удары, тают силы. Кони от жары языки высунули, клонят морды к земле. Дрожит от зноя воздух.

Из русичей многие посбрасывали тяжелые кольчуги, поснимали рубахи, лоснятся от пота голые спины воинов.

У степняков стрел почти не осталось. Кончак последние сотни в битву бросил — лучших своих чауширов. Вел их Кончаков зять, Баксу.

Ударили ханские чауширы на черниговских ковуев. Дрогнули ковуи.

Увидел Игорь с холма — гонят их половцы. Помчался перенять бегущих, но конь, измученный жаждой, не мог скакать быстро. Понял Игорь, что не успеть и, повернул назад. Не было с ним никого из гридней.

Наперерез Игорю устремились несколько половецких всадников, среди них один на белом коне.

До русских дружин оставался всего один перестрел, когда захлестнул Игоря волосяной аркан. Выхватило его из седла и грянуло оземь так, что боль молнией прошла по всему телу. Сверху навалились два степняка, опутали ремнями. От сильной боли в раненой руке Игорь потерял сознание. А когда очнулся, то увидел себя лежащим на траве в окружении половецких воинов. И стоящего Кончака рядом.

На лице хана не было торжества или злорадства, скорее сожаление.

Кончак снял с головы шлем и промолвил, будто прося прощения:

— Не серчай, князь. Не я тебя звал, сам пришел.

Бегство ковуев и пленение Игоря угнетающе подействовало на русское войско.

А тут еще убили Бренка. Рыльская дружина совсем упала духом.

Половцы, надвинувшись со всех сторон, обступили русичей на холме.

— Не посрамим земли Русской! — кричал Всеволод, ободряя воинов. — Мы еще не прах и стяги наши стоят! Пусть дети бесовы не радуются, ибо еще многие из них найдут погибель от мечей наших! Станем крепко, братья, и потягнем!

Но словно что-то надломилось в сердцах ратников, не было в них прежней удали и отваги. Согнулась воля бойцов, и враз не стало сил сдерживать вражеский напор. Лишь куряне были все так же несгибаемы.

От половцев то и дело подъезжали глашатаи, призывая русичей сдаваться. Выкликали поименно князей и воевод, утверждая, что, мол, сам Игорь просит их сдаться.

Первым не выдержал Владимир.

— Сложу оружие, коль отец велит, — сказал он.

Всеволод не стал его удерживать, видя, что младень от усталости еле на ногах держится. Вместе с Владимиром добровольно ушли в полон многие раненые и вся дружина сверстных.

Святослав Ольгович изнемогал от раны, но сдаваться не хотел.

Но Всеволод убедил и его отдаться на милость врагов.

— Сражаться ты все равно не можешь. А будешь нам обузой. Я поведу полки на прорыв к реке, а там как Бог приведет: кому жить, кому гнить.

Обратился Всеволод к воинам, чтобы те, кто совсем обессилел, шли в полон вместе со Святославом.

Половцы не нападали, видя, что с холма группами и в одиночку спускаются русичи, бросая в степной ковыль мечи, щиты и копья. Иные с трудом шли сами, иных поддерживали под руки.

Всех раненых половцы сажали на лошадей и везли в свой стан. Остальных сдавшихся пересчитывали и вязали одной веревкой сразу по десять человек. Затем каждый десяток под присмотром одного всадника тоже следовал в становище.

На холме оставалось еще около трех тысяч человек.

Намерение русичей стало понятно, когда они, закрывшись щитами, спустились с холма и двинулись к речному берегу, поросшему камышом и ивой.

Враз загудели половецкие трубы. С диким воем степняки двинулись на русичей. Со стороны реки наступали пешие половцы, со стороны степи — конные.

Вышеслав просто оглох от шума, видя вокруг себя кромешный ад из сверкающих сабель, лязгающих мечей, щитов и шлемов, по которым громыхали удары палиц и топоров. Сотни и сотни половецких воинов бесстрашно лезли прямо на русские копья, а за их спинами теснились тысячи других.

Не прошло и часа отчаянной сечи, а русский строй уже рассекли на два отряда, взяв оба в плотное кольцо.

Куряне и остатки Игорева полка, вдохновляемые мужеством Вышаты и Всеволода, которые бились впереди, медленно, но продвигались к реке.

Вот наехала на Вышату половецкая богатырша без шлема, с разметавшимися желтыми косами и сразила гридничего коротким копьем. Затем, вздыбив своего буланого коня, с торжествующим кличем поскакала прочь.

Место Вышаты заступил Омеля со своим страшным топором в руках. Как орехи лопаются половецкие шлемы от его крепких ударов, летят в разные стороны окровавленные клочья человеческой плоти, отрубленные головы и руки.

Уже совсем близко река.

Дотянулся какой-то степняк копьем до знаменосца Никодима, прямо в сердце угодил тяжелый наконечник. Охнул дружинник и упал наземь, вместе с ним повалился и стяг Игорев.

К мертвому Никодиму подскочил Ельша-трубач и вновь поднял знамя.

Суровый лик Всевышнего в обрамлении золотого нимба, колыхаясь на ветру, с печалью взирал на жестокую сечу.

Одолевает бесово племя христианское воинство. Уже пали стяги Владимира и Святослава. Тысяцкий Рагуил, видя, что отряд его тает на глазах, а к курянам не пробиться, повелел своим ратникам сдаваться в плен.

Вот и речной берег.

Русичи и половцы, сойдясь врукопашную, топчут и мнут заросли ломкого ольшаника.

В Путивле вот уже третий месяц все жили ожиданием известий от Игорева войска.

В конце июня как-то утром в ворота города вошли двое усталых путников, ведя в поводу столь же усталых коней.

Воротный страж узнал обоих.

— Да это, никак, ты, Вышеслав! И сын Ясновита с тобой! Откель это вы? И где войско наше?

Вышеслав снял шапку и устало перекрестился на кресты деревянного собора, видневшиеся над тесовыми крышами домов.

Он тоже узнал стражника, поэтому обратился к нему по имени:

— Здрав будь, Бермята. Тяжкую весть принесли мы с Борисом. Рать Игорева полегла костьми в поле половецком, кто не погиб, тот в полон угодил. Нам вот пособил Господь ноги унести.

Хромоногий Бермята, вместо одной ноги у него была деревяшка, заохал:

— Ох горе горькое! Вот беда-то! Как же теперь быть-то, а?

Вышеслав ободряюще похлопал стражника по плечу:

— И в Новгороде, и в Рыльске, и в Курске та же печаль, друг Бермята. Но жить надо и землю свою стеречь от поганых, кои не замедлят к нам из Степи нагрянуть.

— Как же мы одолеем нехристей, боярин?! — воскликнул Бермята. — В Путивле остались, почитай, старики, юнцы да я, хромоногий. Возьмут нас поганые голыми руками!

— Не возьмут, — сердито вымолвил спутник Вышеслава. Он хоть и был безус, но держался независимо. — Смердов и холопов вооружим, но не сдадим Путивля!

— Эй, боярин, смердов теперь и силком в город не затянешь, они скорее в лесах схоронятся, — промолвил Бермята, глядя вслед двум дружинникам, направлявшимся к княжескому терему.

Ефросинья и Ефимия обе залились слезами, узнав от Вышеслава о печальной участи Игорева войска. Причём Ефросинья больше скорбела о сыне, нежели о муже.

Выплакав первые, самые горькие слезы, Ефимия принялась утешать княгиню, которая была беременна:

— Тебе о дитяти своем думать надо, милая моя. Твоя печаль и на нем отразиться может. Князь твой жив, и слава Богу! И Владимир живой. Плен — не смерть, беда поправимая. Знать бы мне, что мой Радим в плену, и на сердце было бы легче.

О судьбе огнищанина Вышеслав ничего не знал, поэтому ничем не мог порадовать Ефимию.

Вскоре по всему Путивлю послышались плач и стенания женщин.

Город наполнился вдовьим горем. Люди на торгу не куплю-продажу вели, а тревогами делились. Мол, сгинули князья с дружинами в степях и оставили города свои без защиты.

Церковные колокола поминали павших воинов скорбным звоном.

Вышеслав собрал в тереме старцев градских, имовитых купцов, весь местный церковный причт. Повелел старостам концов городских собирать всех мужчин от четырнадцати до шестидесяти пяти лет в общегородской полк. Купцам было велено поставить продовольствие для войска и дать денег на оружие. Священникам Вышеслав наказал служить молебен во всех храмах Путивля по убиенным воинам христовым, а также призывать народ вооружаться на поганых. В окрестные села Вышеслав разослал бирючей, зовя смердов в войско.

Самые худшие предчувствия Вышеслава вскоре подтвердились.

Многие купцы просто-напросто покинули Путивль вместе в семьями, благо им было куда податься.

Хромоногий Бермята хоть и ругал беглецов, спасающих свою казну, но был бессилен помешать этому бегству.

Следом за купцами поспешили убраться из Путивля и некоторые боярские семьи: кто-то поехал в Новгород-Северский, кто-то в Чернигов. Все от Степи подальше.

Сбежал даже местный архиерей, молебна не отслужив. Старосты градские собрали в городской полк чуть больше сотни ратников: старых и младых, хромых и одноруких.

Вышеслав с горькой улыбкой оглядел войско, которое половцы, пожалуй, одолеют одним криком.

Из деревень пришло всего два десятка мужиков с дубинами и топорами. Больше никто не отважился прийти в город, обреченный на разорение.

— Не послать ли в Новгород-Северский за подмогой иль в Чернигов? — спросил у Вышеслава юный Борис, облеченный им властью тысяцкого.

Они сидели вдвоем поздно ночью, держа совет.

— В Новгороде дела обстоят не лучше, ты сам видел, — ответил Вышеслав. — Омеля лишь на валы да на стены уповает. Села и города обезлюдели. Валы путивльские высоки, но стены обветшали, башня угловая, того и гляди, завалится. Без войска нам никак не выстоять, друг Борис. — Вышеслав тяжело вздохнул и добавил: — В Чернигов гонца пошлю. Коль не поможет Ярослав Всеволодович, сожгут Путивль поганые.

— Может, не осмелятся ханы этим летом в набег идти? — с надеждой в голосе промолвил юный тысяцкий. — Как-никак с большим уроном одолели они полки Игоревы. Долго, чай, будут раны зализывать.

— Придут, — уверенно проговорил Вышеслав. — И в немалом числе придут! Вот помяни мое слово.

— Давай хоть холопов вооружим, что ли, — предложил Борис.

— А нам другого и не остается, — сказал Вышеслав с обреченностью в голосе.

Несмотря на грозящую Путивлю опасность, имовитые боярыни неохотно давали вольную своим холопам, иных приходилось выкупать. Для этой цели Ефросинья дала Вышеславу немного серебра — все, что у нее было.

Из холопов, получивших свободу, был составлен отряд в тридцать человек. Прибавив к ним двадцать деревенских мужиков, Вышеслав сам принялся обучать новоиспеченных воинов умению владеть оружием.

Тысяцкий Борис занимался с городской пешей сотней, благо оружия хватило на всех.

Однажды на Теремной двор, где Вышеслав наставлял смердов и бывших холопов, как держать строй против конницы, заявились несколько девиц в ярких сарафанах. Вместе с ними пришел и Борис.

— Где воевода Вышеслав? — звонким голосом спросила самая пригожая из девиц, очень похожая на Бориса.

— Ну, я воевода, — выступил вперед Вышеслав, с любопытством глядя на румяные девичьи лица.

Красавица отбросила с груди длинную косу и сказала с вызовом:

— В дружину мы хотим вступить, воевода. Дай нам оружие!

Из толпы ратников за спиной Вышеслава раздался смех. Кто-то удивленно присвистнул.

— Как звать тебя, молодица? — спросил Вышеслав.

Он был серьезен, почти угрюм.

— Горислава, — ответила девица, слегка смутившись.

— Чья же ты дочь?

— Не важно, — отрезала девица.

— Сестра это моя, Вышеслав Бренкович, — подал голос Борис. — Отчаянная, не серчай на нее. Говорил я ей, что не бабье это дело…

— Почему же не бабье! — перебила брата Горислава. — Иль руки у нас не из того места растут? Иль все мы на сносях?

— Вот именно, — ворчливо поддакнул Вышеслав, — чем они хуже нас? Беру всех в дружину! Вот тебе меч, держи. А тебе топор, на-ко, милая.

Вышеслав с грубоватой бесцеремонностью вложил в ладони Гориславы меч, который был у него в руке. А стоящей рядом с ней чернобровой молодице сунул топор в руки, взяв его у кого-то из ратников.

Горислава с трудом удержала на весу тяжелый меч двумя руками, а ее подруга неумело взяла топор, за самый конец топорища.

— Теперь, милая, рубани-ка топориком вон по тому чурбаку. да так, чтобы половинки в стороны разлетелись, — приказал чернобровой Вышеслав. — Представь, что это степняк в шлеме.

Ратники посторонились, давая место девице с топором.

Та неуверенно приблизилась к чурбаку, взмахнула топором и… нанесла удар не по чурбаку, а по кряжистой дубовой колоде, на которой он стоял.

Вокруг засмеялись.

Чернобровая покраснела и, с трудом выдернув топор из колоды, замахнулась снова. На этот раз лезвие топора вонзилось в чурбак как раз посередине. Однако удар был слабый, и деревяшка не раскололась.

— Не рассекла ты голову поганому, милая, — сказал Вышеслав, подходя к чернобровой. — А это означает, что следующий замах этот поганый не даст тебе сделать, но пронзит тебя копьем иль саблей зарубит. Впрочем, я думаю, басурманин живо распознает, что перед ним девица, а не воин, и с радостью полонит тебя, милая.

С этими словами Вышеслав с легкостью подхватил на руки девушку, издавшую испуганный вскрик, и перекинул через седло стоявшего у коновязи коня.

Ратники загоготали пуще прежнего, глядя, как девица беспомощно болтает ногами в воздухе, и слыша ее визг, вызванный испуганными шараханьями коня.

— Довольно потешаться, воевода, — подступила к Вышеславу Горислава. — Мы не за тем сюда пришли. Ныне из нас плохие воины, но, дай срок, и в наших руках сила появится.

Вышеслав успокоил коня и снял с седла молодицу. Чернобровая едва не плакала от стыда и обиды.

— Обучать вас ратному мастерству у меня времени нет, — сурово сказал Вышеслав и кивнул в сторону ратников: — Мне бы этих успеть хоть чему-то научить.

— Мы и сами до всего дойдем, — не отступала Горислава, — ты только покажи, что и как, воевода.

— Сарафан придется снять, боярышня, — заметил Вышеслав, забирая меч у Гориславы. — Вместо него кольчуга на тело да шлем на голову.

— Знаем, знаем, — хором отозвались девушки. — Не пугай, воевода.

— Да вы и щитов-то в руках не держали, — раздражаясь, сказал Вышеслав. — Не сладите вы ни с копьями, ни с луками тугими. Это вам не веретена крутить!

— Сладим, воевода, — сказала Горислава. — Ты нам только не мешай.

Вышеслав махнул рукой:

— Ладно, ступайте в сотню к Борису. Он вас всему обучит, а я вооружение дам. С Богом, горлицы!

Вскоре весь город говорил о том, что в пешей городской сотне обучаются ратному делу дочери имовитых бояр и лучших мастеровых, чьи отцы сгинули в поле половецком. Поговаривали, что есть среди тех девиц отчаянных даже несколько молодых монахинь из местного женского монастыря. Кто-то говорил, что всего семь девушек в сотне у тысяцкого Бориса, кто-то утверждал, что уже пятнадцать.

Заинтересовалась девицами-воинами и Ефросинья.

Как-то за обедом княгиня стала расспрашивать о них Вышеслава. Сколько лет молодицам? Пригожи ли они? И каких родителей чада?

Вышеслав, уловив ревнивые нотки в голосе Ефросиньи, с усмешкой промолвил:

— Дивлюсь я тебе, Фрося. Как будто у меня есть досуг, чтобы за девками бесшабашными поглядывать. Не в моей дружине они, а в Борисовой сотне: намается он с ними!

— Может, девицы те и в Борисовой сотне, но оружие ты им давал, — холодно произнесла Ефросинья. — Служанки мои видели некоторых на теремном дворе. Сказывают, девки прямо кровь с молоком! А я-то, глупая, думаю, с кем это мой милый пропадает с рассвета до полуночи.

— Ратников я обучаю, Фрося, — нахмурился Вышеслав, отодвигая тарелку с кашей.

— Ясно, каких ратников! — усмехнулась княгиня. — Тех, что косы носят и мочатся сидя!

Вышеслав с молчаливым удивлением воззрился на Ефросинью: такой он видел ее впервые.

— Ты думаешь, чьего ребенка я ношу под сердцем? — продолжила княгиня, не пряча слез. — Твоего, Вышеслав. Не об Игоре, а о тебе да о Владимире думала я ночами, проводив вас в поход. О тебе молила Бога денно и нощно, чтоб Всевышний уберег от стрел и копий поганских. И ты уцелел, Вышеслав, выжил моими молитвами. Ты теперь мой, только мой! Так почему же я провожу ночи одна? Почему ты избегаешь меня? Неужели я так подурнела? Неужели ты разлюбил меня?

Вышеслав прижал Ефросинью к себе, чувствуя, что ее трясет в нервном припадке. Он шептал ей слова утешения, гладил по волосам. И не знал, как сказать, что не может он делить с нею ложе именно теперь, когда Игорь томится в плену…

Ефимия, улучив момент, наставляла Вышеслава:

— Коль зашло у вас дальше некуда, молодец, то лучше бы тебе не печалить княгиню понапрасну, ведь, ей рожать скоро. Она по тебе с ума сходит, а ты словно не видишь! Да еще молодиц в войско набрал, тоже удумал!

— Я?! — возмутился Вышеслав. — Молодицы те сами пришли в дружину проситься.

— Ну и гнал бы их в шею! — прошипела Ефимия. — Княгиня видишь как подурнела перед родами: их красота и младость ей как нож в сердце!

Днем позже в покои к Вышеславу неожиданно пришла боярыня Епифания, муж которой ушел в поход вместе с Игоревым полком. Пришла и сказала язвительно:

— Ежели ты, воевода, дочь мою семнадцатилетнюю в дружину взял, то, может, и меня возьмешь заодно? У меня и силы побольше, и ростом я повыше, издали за мужчину сойду.

— Я твою дочь, боярыня, за косу в войско не тянул, сама она пришла, — разозлился Вышеслав.

— Сначала сын мой старший пал в сече на Чернорые-реке, потом брат голову сложил под Глебовом, а ныне муж в степях сгинул, — горестно перечислила Епифания. — Осталась дочь-красавица, и на ту уже кольчугу примерили. Без внуков хочешь меня оставить, воевода!

Епифания сделала стремительный шаг к Вышеславу, заметив, что он хочет отвернуться к окну, и повернула его к себе. В руках у нее и впрямь чувствовалась сила.

— В очи мне смотри, боярин. Ты один из Степи вернулся. Знаю, в сече ты стоял храбро и не на тебе вина за смерть мужей наших. Но ты княжий старший дружинник и был советником Игоря, потому и обращаюсь к тебе. Ответь, как мне дальше жить на белом свете, коль погибнет моя Василисушка? Кроме нее у меня никого нет. Мужа другого я, может, и найду, но детей у меня уже не будет, ибо годы мои ушли.

— Нелегко мне ответить на твой вопрос, — печально промолвил Вышеслав. — Был бы я Бог, то воскресил бы сына твоего, и брата, и мужа. Но я сам смертен есть. И еще более несчастен, чем ты, боярыня, поскольку ты тревожишься за дочь единственную, а у меня тревога за целый город. Стены есть, да защищать их некому…

Из глаз Епифании заструились слезы, она уронила голову Вышеславу на плечо.

«Печаль обильно растекается по земле Русской, — думал Вышеслав, обнимая вздрагивающие от рыданий плечи женщины, — князья сами на себя крамолу куют и стрелы по земле сеют, сокращая жизни людские. В усобицах погибает Русь на радость половцам. Жены русские сыновей рожают на погибель, оплакивают мужей и братьев, сгинувших в походах. Иные из жен и сами влачат рабскую долю в половецких кочевьях. Будет ли конец этому? Божьим ли провидением, человеческим ли хотением, прозвучит ли в ушах у всех князей то СЛОВО, что напитает их мудростью, и вспомнят князья, что все они друг другу братья».

Когда заколосились хлеба, а на яблонях и вишнях налились соком плоды нового урожая, примчался в Путивль мальчонка лет двенадцати. Лошадь под ним без седла, вместо узды веревка.

Малец сообщил, что орда половецкая обступила пограничный городок Вырь. Воевода тамошний взывает о помощи.

— Шибко подмоги просит дядька Нечай, — размазывая слезы по грязному лицу, причитал отрок. — Не продержаться ему долго, ибо степняков тьма-тьмущая!

— Ты-то, братец, как вырваться сумел? — спросил Вышеслав юного гонца.

— Ночью речку Вырь переплыл вместе с конем и был таков, — ответил отрок. — Ночью-то степняки не шастают, боятся.

Отпустив гонца, Вышеслав велел Ефимии накормить его, а сам в тяжком раздумье опустился на скамью. Находившийся тут же тысяцкий Борис глядел на воеводу с ожиданием.

— Нечай у нас подмоги просит, ибо от Выри до Путивля ближе, чем до Рыльска и Новгорода-Северского, — в раздумье молвил Вышеслав. — Но не ведает Нечай, что мы сами на помощь из Чернигова уповаем. У нас и конников-то всего полсотни.

Вышеслав взглянул на Бориса:

— Ты на свой пеший полк положиться можешь?

Понял Борис, что нужен откровенный ответ, так и ответил:

— В полку моем хоть и прибавилось ратников, но не выдержать им ближнего боя с половцами. Я-то теперь знаю, как степняки сражаются.

Выйдя живым из страшной сечи на Каяле-реке, сын Ясновита в свои девятнадцать лет уже видел лик смерти и мог понимать разницу между желанием воевать и умением сражаться.

— Девицы-то твои как? — поинтересовался Вышеслав. — Слышал, немало их уже у тебя.

— Два десятка наберется, — усмехнулся Борис. — С оружием управляются неплохо, но, оставшись без меча, теряются. Я им твержу, что настоящий воин и без меча драться должен уметь. Показываю, как ножом засапожным владеть, подножки разные. Однако скажу, что непригодны девицы для рукопашной. Не могут они кости ломать и ножом живого человека резать. Им впору только из лука стрелять, стоя на стене.

— Этому-то хоть научил? — строго спросил Вышеслав.

— С полсотни шагов ни одна не промахнется, — честно признался Борис, — но со ста шагов в цель попадут немногие.

— А сестра твоя попадет?

— Горислава и с двухсот шагов не промахнется, — уверенно ответил Борис. — Лук и стрелы для нее любимое оружие.

— Хорошо хоть один стоящий лучник у нас есть, — вздохнул Вышеслав.

— А я? — обиделся Борис.

— Ты мне как мечник нужен, друг мой, — сказал Вышеслав, — а луки оставим для девиц наших.

Хотя разум подсказывал Вышеславу, что лучше было бы остаться в Путивле, он все же решил вести свою малочисленную, плохо обученную дружину на помощь осажденным в Выри русичам. Совесть его не слушалась разума.

— Хоть кого-то из наших, но спасем, — сказал Вышеслав своим дружинникам перед выступлением, — хоть десяток поганых, но порубим. За это Господь воздаст нам сторицей на том свете!

Уже у самых ворот воинов догнала Горислава верхом на коне. И с нею еще две девицы, как и Горислава, в кольчугах, шлемах и при полном вооружении.

— Нас брат мой послал к вам на подмогу, — выпалила Горислава, осадив коня.

— Будя врать-то! — усмехнулся Вышеслав. — Я, наоборот, запретил Борису вас на вылазки брать, не мог он послать вас. Ох пострелицы!

Девушки смущенно опустили глаза.

— Кони у нас есть, из луков стрелять мы умеем, чего ж нам в городских стенах сидеть? — просительно заговорила Горислава. — Возьми нас с собой, Вышеслав Бренкович. Кто, как не мы, отомстит поганым за отцов наших?

Именно последний довод вдруг подействовал на Вышеслава.

— Ладно, беру тебя и Светлану, — ворчливо сказал он, — а Василису нет.

— Почему это? — встрепенулась та, привстав на стременах. — Я не хуже Гориславы из лука стреляю, а верхом езжу даже лучше!

Вышеслав глядел в широко распахнутые светло-серые девичьи очи под дивным изгибом бровей, на нежные щеки, на красиво очерченные уста и вспоминал плачущую Епифанию. Дочь удивительно походила на нее!

— Потому и останешься в Путивле, — повысил голос Вышеслав. — Борису скоро еще один гонец понадобится. Коль откажет нам черниговский князь в помощи, в Киев поскачешь, и чтобы за четыре дня обернулась.

Вышеслав погрозил Василисе пальцем.

Дружина двигалась скорыми переходами к городку Зартыю, от которого до Выри было полдня пути.

Перебравшись через реку Сейм, дружинники почувствовали запах гари. С лесной опушки взорам открылся объятый пламенем Зартый. Недавно заново отстроенный после набега переяславцев, городок погибал в огне. Вокруг среди жнивья и сельских изб мелькали быстрыми тенями половецкие всадники в островерхих шапках.

— Кажись, опоздали мы, — проговорил с досадой десятник Савва, белобрысый детина с выбитым передним зубом. — Ежели поганые уже Зартый жгут, значит, от Выри давно головешки остались.

— Что ж, посчитаемся за погубленные души христианские. — Вышеслав пришпорил коня. — Коль я паду, старшинство Савва примет, — выкрикнул он так, чтобы слышали все.

Словно ястребы на диких уток налетели русичи на семерых степняков, которые хозяйничали на выселке в три двора. Возле колодца-журавля лежал окровавленный старик с вилами в руках. Неподалеку валялась собака с отрубленной головой. Половцы вязали веревками молодую женщину и двух подростков, выгоняли из хлева упирающихся коров, когда увидели над собой сверкание русских мечей. Двое степняков, сидевших в седлах, сразу лишились голов, даже не успев за сабли схватиться. Остальные кинулись к лошадям, но было поздно: русичи окружил врагов со всех сторон.

Половцы отчаянно защищались и ранили троих дружинников, но один за другим нашли свою смерть под ударами мечей и копий.

Освобожденная женщина и два ее сына погнали коров к лесу, а Вышеслав повел свою дружину дальше.

За холмом среди, цветущих подсолнухов дружинники наткнулись на нескольких конных степняков, которые гнали по пыльной дороге с десяток полуголых русских женщин. По их внешнему виду было видно, что несчастных подвергали позору. Одну из женщин, привязав за руки, волокли за конем, ее спина была исполосована плетью.

Половцы, не успев оказать никакого сопротивления, были выбиты из седел и заколоты копьями.

Женщины со слезами радости бросились к своим спасителям.

Одна показывала рукой вдоль дороги и диким голосом выкрикивала:

— Там нехристи! Туда скачите! Убейте их всех! Всех убейте!..

Дружинники поскакали по дороге, взбивая пыль. Вышеслав и Горислава оказались впереди всех.

Вскоре они увидели крестьянскую повозку, из которой широкоплечий половчин в кольчуге и шлеме выпрягал лошадь. Другой же, бритоголовый, с обнаженным торсом, в это время утолял свою похоть, прижав к земле рядом с повозкой совсем юную девушку с растрепанными русыми косами. Беспомощное нагое тело девушки и двигающийся голый зад степняка меж раскинутых в стороны белых девичьих ног вызвали в Гориславе такое бешенство, что она с ходу пустила стрелу в бритоголового насильника.

Вышеслав спрыгнул с коня и догнал широкоплечего половца в жестких дебрях желтоголовых подсолнухов, где тот искал спасения. Умирая, половчин издал душераздирающий вопль, вспугнув целую стаю галок.

Выбравшись на дорогу, Вышеслав увидел Гориславу, стоявшую в слезах над полуголым степняком. Подойдя ближе, Вышеслав понял, в чем дело. Оказывается, меткая стрела умертвила не только половца, но и его несчастную жертву.

— Расстояние невелико было, — промолвил Вышеслав, стараясь хоть как-то утешить Гориславу. — С такого расстояния каленая стрела незащищенное тело легко пробивает, как нож масло. Кабы ты знала…

— Я знала, знала! — плача, воскликнула девушка. — В шею мне надо было целить, а не в спину.

Вышеслав чуть ли не силой заставил Гориславу вновь сесть на коня.

За поворотом дороги близ покосившейся мельницы были слышны гортанные выкрики и звон мечей. Похоже, на этот раз дружинники наткнулись на большой отряд половцев, судя по шуму завязавшегося сражения.

Сеча была в самом разгаре, когда Вышеслав и Горислава присоединились к своим дружинникам.

Половцев было не меньше тридцати. Видимо, они гнали большое стадо коров и телят, когда на них вылетела Вышеславова полусотня. Коровы и молодые бычки разбегались в разные стороны, метались среди сражающихся, добавляя смятения и неразберихи.

Вышеслав заметил двух убитых своих воинов. Половцы быстро оправились от неожиданности и яростно отбивались от русичей, хоть и были в меньшинстве.

На Гориславу бросились сразу двое. Девушка не растерялась и всадила одному из нападавших стрелу между глаз. Другого оглушила, ударив второпях плашмя мечом по лицу. Подоспевший Вышеслав взмахом меча снес степняку голову.

Потеряв своего военачальника, убитого Саввой, половцы бросились наутек через луг и по дороге к видневшемуся за деревьями селу.

Горислава, криком осадив своего скакуна, вскинула лук и выпустила стрелу.

Стрела ударила в спину последнего из степняков, несущихся галопом по дороге, но он лишь сильнее припал к шее лошади, стремительно удаляясь в клубах пыли.

Горислава выдернула из колчана другую стрелу и вновь подняла лук.

— Не бей по нему, — окликнул ее Вышеслав, — панцирь у него сарацинский, такой панцирь никакая стрела не пробьет.

Горислава со злым лицом спустила тетиву.

Степняк на рыжей лошади уже почти скрылся за кустами рябины, когда прилетевшая стрела пробила ему затылок.

Дружинники радостно закричали, увидев, как половец слетел с лошади в дорожную пыль.

— Не спасут нехристей панцири сарацинские! — процедила сквозь зубы Горислава.

— От такого стрелка, пожалуй, не спасут, — улыбнулся Вышеслав и, не удержавшись, потрепал девушку по щеке: — Косы хоть бы спрятала, Гориславушка.

— Не помещаются они под шлемом, а обрезать жаль, — смутилась дружинница…

Заметив, что на околице села собралась большая толпа конных половцев и к ним, оставив грабежи, отовсюду стекались их соплеменники, Вышеслав повел свой отряд обратно к лесу. Пересчитывая на ходу своих ратников, воевода обнаружил отсутствие четверых. Не было и Светланы.

— Светланка где? — привстав на стременах, крикнул Вышеслав. — Кто ее видел?

Дружинники вертели головами, переговаривались.

— Рядом она все время крутилась, — подал голос Савва. — Не пойму, куда подевалась?

Тела погибших русичей Вышеслав велел взять с собой, чтобы похоронить в лесу.

— Ищите девицу, шарьте вокруг, — сердился Вышеслав. — Не дай Бог, пленили ее поганые!

На Светлану наткнулись случайно.

Под ней убили коня, и она, падая наземь, потеряла сознание. Девушку живо привели в чувство и посадили на низкорослую лошадку, отбитую у степняков.

Уставшие кони русичей не могли скакать резво, поэтому дружинникам пришлось дважды отбиваться от наседающих половцев. В этих стычках было убито еще двое дружинников и семеро ранено. Получила рану и Горислава. Копье угодило ей в бок, задев ребро.

Густой лес и опустившиеся сумерки заставили половцев отстать.

Расположившись на лесной поляне, русичи принялись перевязывать раны.

Светлана как привалилась к дереву, так и уснула беспробудным сном, поэтому над раненой Гориславой хлопотал сам Вышеслав. Сняв с нее кольчугу и длинную рубаху из домотканого льняного сукна, Вышеслав осторожными касаниями пальцев обследовал кровоточащий разрез на нежном девичьем теле. Горислава стойко переносила боль, закусив губы. Прежде всего нужно было остановить кровь. У Вышеслава на этот случай были припасены необходимые травы и длинные лоскутки молодой коры дуба. Приложив снадобье к ране, Вышеслав сверху наложил повязку из разорванного рушника.

Вытирая пучком травы руки, перемазанные в крови, Вышеслав вдруг задержал взгляд на обнаженной девичьей груди, такой белой, что несколько капель крови, упавших возле розового соска, показались ему темными, как деготь. Дивные белые плечи, гибкая шея с ямочкой между едва заметных ключиц, беспомощно раскинутые руки тоже были в пятнах крови. Женская красота и жестокость войны вызвали в душе Вышеслава чувство какой-то тоски, словно он один был повинен в том, что эта юная девушка взялась за оружие, заменяя павших мужчин.

Горислава прочитала по глазам Вышеслава помимо сострадания к ней и нечто другое, понятное без слов всякой женщине.

— Хороша ли я, боярин? — не стыдясь своей прекрасной наготы, тихо спросила она.

Вышеслав смущенно отвел взгляд и укрыл Гориславу своим плащом.

— Постарайся заснуть, — сказал он, — тебе надо набраться сил. Путь впереди не близкий.

— Где меч мой? Положи его рядом со мной, — слабым голосом попросила Горислава.

— Я Светлану к тебе пришлю, она согреет тебя ночью, — промолвил Вышеслав, кладя в изголовье раненой ее меч.

Дружинники укладывались спать прямо на земле плотнее друг к другу, некоторые подстилали под себя попону или плащ. Костров не разводили из осторожности.

Вышеслав дремал урывками, вставал, обходил караулы и опять ложился на подстилку из прошлогодней листвы. Ему чудилось, будто половы крадутся в темноте между деревьями.

На рассвете Вышеслава разбудила плачущая Светлана. Ее трясло как в ознобе.

— Горислава… Горислава… — повторяла она.

— Что Горислава? — схватил ее за плечи Вышеслав. Пить просит? Болью мучается?

— Я проснулась, а она холодная, — ответила Светлана и разрыдалась.

Вышеслав, расталкивая проснувшихся дружинников, бросился к раненой. Услышанное не укладывалось у него в голове: этого не может быть! Только не это.

Горислава лежала на попоне, укрытая плащом, из-под которого виднелись носки ее красных сапожек. Синее корзно плотно облегало все изгибы красивого тела. Бледное лицо девушки было спокойно, глаза закрыты. Рядом валялся плащ Светланы и ее колчан со стрелами.

Вышеслав упал на колени и коснулся руки Гориславы. Рука была холодная. Не желая верить в очевидное, он дотронулся до ее щеки, окликнул по имени, встряхнул за плечи. Ни звука и ни движения.

«Мертва!» Эта мысль поразила Вышеслава прямо в сердце.

Не сдерживая рыданий, Вышеслав ринулся в чащу леса и, выхватив меч, принялся сечь направо и налево сухой кустарник и молодые деревца.

Гориславу похоронили отдельно от остальных ратников.

Видя горе Вышеслава, дружинники с особой тщательностью устлали дно могилы травой и листьями.

Вышеслав снял с Гориславы ее нательный крестик и надел на нее свой. Он долго стоял в одиночестве возле могильного холмика, не в силах уйти от последнего пристанища той, что так поразила его не женской смелостью. Со смертью Гориславы в Вышеславе будто оборвалась какая-то струна.

Когда воевода наконец подошел к своим дружинникам, уже давно сидевшим верхами, на его щеках были видны следы от слез. Тяжело взобравшись на коня, Вышеслав молча махнул рукой, указав направление движения.

У переправы через Сейм дружинники наткнулись на половецкий отряд.

Вышеслав, за весь день не проронивший ни слова, вдруг встрепенулся, как зверь перед прыжком.

Укрыв в лесу большую часть дружины, он с двумя десятками всадников налетел на степняков, смешав их и отбив вражеское знамя. Затем Вышеслав и его конники заманили разозлившихся половцев в лес, где на них набросились с двух сторон сидевшие в засаде русичи. Половцы повернули вспять и, отступая, потеряли вдвое больше людей, чем в стычке.

Двоих степняков взяли в плен.

Вышеслав, неплохо знавший половецкий говор, начал допрос.

— Кто из ханов пришел из Степи? Много ли у половцев войска?

Один из пленников, не испытывавший недостатка в мужестве, лишь рассмеялся в лицо Вышеславу.

— Ну что ж, поганый, молись своему поганскому Богу, — с угрозой произнес Вышеслав и велел раздеть пленника донага.

Находясь в кругу дружинников, голый половец опасливо озирался, не понимая, что его ожидает.

Когда в круг вступил Вышеслав с мечом наголо, степняк попятился, догадавшись, что его ждет.

— Показываю, как надо мечом владеть, — громко сказал Вышеслав, обращаясь к дружинникам. — Встаньте пошире, а не то зацеплю кого ненароком. Да Светланку уведите, не для нее это.

Ратники раздались вширь, предвкушая занятное зрелище, когда еще такое увидишь. Поигрывая мечом, Вышеслав принялся описывать круги вокруг пленника, что-то выговаривая ему по-половецки. Тот отвечал, лишь следил за сверкающим мечом. Однако не уследил. Лезвие меча, свистнув в воздухе, отсекло ему ухо и поранило плечо. Степняк вскрикнул от боли и схватился рукой рану. В следующий миг Вышеслав отсек ему руку по локоть, которая отлетела прямо под ноги дружинникам. Степняк опять вскрикнул. Сделав обманное движение, Вышеслав с выдохом отрубил у пленника кисть другой руки и следующим ударом отхватил второе ухо.

Пленник стонал и корчился от боли. Он истекал кровью, стараясь защищаться обрубками рук. Вскоре степняк лишился и обеих ног, изгибаясь обезображенным телом в луже собственной крови. И только тогда Вышеслав обезглавил несчастного.

Дружинники расходились, восхищаясь силой и точностью ударов. Но были среди них и такие, кто осуждал такую жестокость, однако не осмеливался высказываться вслух, видя, как сильно изменился воевода после смерти Гориславы.

Другой пленник после увиденного выложил Вышеславу все, что знал.

Оказывается, в набег отправились все донские ханы и еще некоторые из лукоморских.

«Хан Кончак и хан Тоглый с братом Бокмишем ушли к Переяславлю, — сказал пленник. — Хан Гза с сыном, а также ханы Елдечук, Чилбук, Тулунбай и Копти намерены разорить все Посемье. Войска у ханов больше двадцати тысяч».

А тем временем в Чернигове…

В белокаменном покое, где от горевших свечей казалось еще просторнее, сидели за столом двое: великий князь киевский Святослав Всеволодович и его брат Ярослав.

Говорил киевский князь, не скрывая возмущения:

— Я-то думал, к чему это мне намедни снится, будто с вечера одевают меня черным покрывалом и кладут на кровать ногами к выходу. Тут же пируют бояре мои, причем соль в вино мешают и чаши до рта не доносят. А потом набежали плакальщицы и челядинцы и начали из колчанов половецких крупный жемчуг на грудь мне сыпать.

Вот к чему сон-то мой вещий. Я со двора, а беда на двор.

Стоило мне отправиться в Верхние земли за полками новгородскими, как братья мои по роду и крови без меня поход на поганых затеяли. Сами сгинули да еще и ворота поганым на Русь отворили. Ну что за наказанье! Какой бес в головы-то им стучал! Ведь чувствовал я, затевает Игорь что-то, но никак не думал, что у него хватит смелости к морю путь пробивать.

— И ты туда же, недоумок! — Святослав наградил брата презрительным взглядом. — Козни за моей спиной строишь! С твоего же ведома Ольстин ходил в поход с северскими князьями. Как он только живым вернулся, не пойму.

— Каюсь, брат, — сокрушенно молвил Ярослав. — Не ведал я, что Игорь в такую даль заберется и со всей Степью половецкой биться отважится. Жаден до славы, вот и поплатился! Я-то думал, что он ближние кочевья поганские пощиплет — и назад. С таким наказом и ковуев ему дал. Из тех ковуев никто обратно не воротился. — Ярослав тяжело вздохнул и перекрестился. — Ольстин всего с десятком воинов сумел ускользнуть, когда уж все полки Игоревы полегли. Сказывал, день и ночь наши бились, не столько от ран, сколько от жажды изнемогли. А к реке было не пройти…

— Твой Ольстин соврет, недорого возьмет, — сердито проговорил Святослав. — Небось удрал из сечи как заяц, а теперь про подвиги свои языком чешет. Будто я не знаю, какой из него воин! Такой же, как из тебя!

Ярослав обиделся:

— То, что я с Игорем не пошел, о моем благоразумии говорит, а не о трусости. Вспомни, брат, в битве у Орели-реки мои полки рядом с твоими стояли и не побежали, хотя половцев против нас было видимо-невидимо!

— Потому и не побежали, что некуда было, — усмехнулся Святослав, — сбоку болото, а за спиной река.

— Не доверяешь, стало быть, мне.

— Не доверяю. — Святослав повысил голос. — Ибо лжешь мне в глаза и не краснеешь. Сидя в Чернигове, ты должен спину мне прикрывать, а ты яму роешь. Почто не упредил меня о затее Игоревой? Почто сам не вразумил его? Впрочем, от тебя разумного слова вовек не дождешься! Я не удивлюсь, коль выяснится, что Игорь не только с твоего ведома к Лукоморью отправился, но и по-твоему повелению.

Ярослав заерзал на стуле.

— Тебе бы только оболгать меня! Оболгать и унизить! Дал же Господь брата!

— Ольстин когда к тебе вернулся с плохими вестями, в конце мая? — спросил Святослав, пристально глядя на Ярослава. — Я с войском тогда в Смоленске был, но ты не упредил меня. Мне обо всем случившемся верные люди поведали уже в Любече, три недели спустя. Ни ты, ни Ольстин не посылали своих людей в Путивль иль в Новгород-Северский, чтобы разузнать, может, и спасся кто-то из войска Игорева. Не один Ольстин такой счастливчик.

А ты, брат мой, не навестил жену Игоря и сыновей его, не утешил их. Не пригласил в гости жену Всеволода и мать Святослава Ольговича потому, что вместе с Игорем затевал это дело и часть вины за случившееся на тебе лежит.

— Не было у меня сговора с Игорем, — вскричал Ярослав. — Богом клянусь, не было!

— Замолчь! — Святослав грохнул по столу кулаком. — Ты Игорю ковуев дал во главе с Ольстином и сам в поход собирался, да перетрусил в последний момент. Теперь храбрецы лежат в чужой земле либо в колодках рабских прозябают, а ты, как Иуда, отрекаешься от них, будто не пил ты с ними заздравные чаши.

В покой, наклонив голову в низких дверях, без стука вошла статная женщина в длинном белом платье из блестящей византийской бебряни, расцвеченном голубыми цветами. Это была супруга Святослава Радомея, дочь полоцкого князя Василька Святославича.

— Поберег бы себя, свет мой, — тихим, грудным голосом промолвила княгиня, подходя к мужу. — Ты уже не в тех летах, чтобы так горячиться. Да и слова для твоего брата как об стенку горох. — Радомея с неприязнью взглянула на Ярослава.

— Ярослав нарочно спровадил Игоря в поход к Лукоморью, ибо мешал он ему, — добавила княгиня. — О том многие говорят в Чернигове.

Ярослав побледнел, вскочил.

— Что ты молвишь такое, княгиня?! — забормотал он. — Игорь сам себе долю выбрал. Его это был замысел, а не мой!

— Кто это подтвердит, брат, — заметил Святослав, — ведь никто из Игорева войска не спасся.

— Ольстин спасся. Он подтвердит!

— Ольстин прихвостень твой, — возразил Святослав, — ему веры нет.

— Гонец у меня был из Путивля, сказывал, дружинник Игорев по имени Вышеслав в Путивле объявился и с ним еще один воин, — торопливо заговорил Ярослав. — Вышеслав этот был дружен с Игорем, все тайны его знал. Он подтвердит мою правоту.

— Зачем приезжал гонец из Путивля? — спросил Святослав.

— Помощи просил против поганых, коль нагрянут.

— Ну, а ты что?

— Обещал пособить. Но пока тихо.

— Гляди, Ярослав, коль проведаю, что через твое коварство сгинуло войско Игорево, не быть тебе черниговским князем, — пригрозил Святослав. — Завтра же гонца отправь за этим Вышеславом. Я сам с ним потолкую.

— Не верь Ярославу, свет мой, — вставила Радомея. — Лучше своего человека пошли в Путивль, эдак надежнее будет.

Святослав встал из-за стола и нежно приобнял супругу за плечи.

— Может, тебя в Чернигове посадить, лада моя? — с ласковой улыбкой проговорил он. — Тогда бы я спал спокойно. Ох и времена настали, никому верить нельзя! — ворчливо добавил Святослав.

Оставшись один, Ярослав какое-то время нервно ходил по светлице от окна в глубокой нише стены до двери и обратно. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого обложили охотники со всех сторон. Бояре черниговские давно зуб точат, не любо им, что князь у них такой невоинственный. Охотнее приняли бы к себе Игоря. Теперь, когда Игорь сгинул в степях, мужи черниговские ужо нашепчут Святославу гадостей, а тот охотно поверит всему, ибо сам обвиняет брата своего в Иудином грехе.

Один верный человек у Ярослава — Ольстин. А вдруг и он что-то замышляет?

От такой мысли Ярославу совсем поплохело. Надо немедленно повидаться с Ольстином, решил он, допытаться, всю ли правду он ему сказал о битве на Каяле-реке. Но кого послать за Ольстином? Дворец полон людей Святослава, которому мигом донесут, что брат его встречался с Ольстином на ночь глядя.

«Принесла нелегкая Святослава, — злился Ярослав, — плыл бы из Любеча в свой Киев! Сам приперся и жену привез со всей челядью и дружиной! Теперь я как затворник в собственном дворце! И впрямь, никому верить нельзя».

Погоревав в одиночестве, Ярослав отправился в опочивальню, успокоив себя тем, что утром Ольстин придет к нему сам.

В опочивальне Ярослава дожидались две юные наложницы, дочери местного торговца медом и воском, который таким образом пытался подружиться с черниговским князем.

Девушки были еще совсем юны. Старшей было шестнадцать лет, младшей — четырнадцать. Однако за те три месяца, что они провели во дворце, а вернее, в ложнице князя, ими были усвоены все формы бесстыдства. Проказницы уже знали, что особенно нравится Ярославу, поэтому и на сей раз встретили своего господина совершенно нагими, распустив длинные волосы по плечам.

Старшая, развалившись на ложе, бесстыдно развела в стороны полные бедра и поглаживала розовыми пальчиками свои гениталии, украшенные небольшим мыском рыжеватых вьющихся волос. Ярослав прозвал старшую Рыжей. Младшая принялась раздевать князя, усадив его так, чтобы он видел телодвижения ее сестры.

Толстые восковые свечи, горевшие в трех неглубоких нишах примыкающей к ложу стены, ровным ярким светом озаряли постель и лежащую на ней девушку.

Ритуал совокупления Ярослава с юными наложницами мог претерпевать некоторые изменения в середине или в конце этого действа, но только не в начале. В свои сорок шесть лет Ярослав уже не мог возгореться желанием от одного взгляда на нагое женское тело, не всегда нужный результат возникал и от прикосновений к женским прелестям. Зато если женщина начинала возбуждать себя сама, это странным образом заводило и Ярослава. И тем более раздразнивал Ярослава ни с чем не сравнимый запах женских гениталий, сочащихся соком желания.

Однако в этот вечер Ярослав повел себя странно.

Он хоть и наблюдал за действиями Рыжей и позволил младшей наложнице раздеть себя донага, но должных перемен в нем не произошло. В глазах князя было тупое безразличие, а мужская плоть бессильно висела, хотя умелые пальцы младшей из сестер несколько раз прошлись по всему телу Ярослава.

Когда юная наложница осведомилась о самочувствии у своего господина, Ярослав лишь досадливо крякнул и, отстранив ее, направился к ложу.

— Ну чего расшоперила стёгна, бесстыжая! — оттолкнув Рыжую, пробурчал Ярослав. — Вам бы только в соблазн меня вводить, греховодницы! А то не думаете, что на сердце у меня печаль-кручина. Может, ныне я князь, а завтра в грязь!

— Тем более надо успевать вкушать плотских радостей, коль завтра всему конец наступить может, — не растерялась старшая: она была остра умом и языком.

— Позволь нам, князь-батюшка, развеять твою печаль-кручину, — промурлыкала младшая, поглаживая Ярослава по усам и бороде.

Ярослав завалился на постель, отдавшись во власть своих наложниц, а те принялись гладить и щекотать распущенными волосами его большое грузное тело, покрывать поцелуями лицо. Задремавшего Ярослава окутывали волны блаженства, он не заметил, как заснул…

Утром Ярослава разбудили челядинцы, сообщив, что в Посемье бесчинствуют половцы.

Святослав в трапезной отдавал распоряжения Ярославу который, не умытый и не причесанный, сидел за столом, не притрагиваясь к еде, лишь тянул квас из ковша.

— Поднимай дружину, брат. Я уже послал за своим войском в Любеч. По слухам, в Посемье несколько ханов орудуют, поэтому разделимся. Я поведу полки к Путивлю, а оттуда к Рыльску. Тебе дорога до Новгорода-Северского и дальше до Курскa. Бей поганых, где только встретишь!

«Ишь, раздухарился! — сердито думал Ярослав. — Как будто он хозяин, а я его слуга!».

— Вот он сон-то мой в руку оказался, — покачал головой Святослав и переглянулся с супругой. — Чаю, отольются мне те жемчуга из колчанов половецких горючими слезами.

«Еще бы в саван черный тебя одеть, и совсем было бы ладно», — зло подумал Ярослав, глянув на брата исподлобья.

Обратно в Путивль Вышеслав привёл чуть больше половины своих людей. По обоим берегам Сейма шныряли отряды половцев, и дружинникам еще не раз приходилось браться за мечи, чтобы пробиться к городу.

Путивляне готовились к осаде и уже не чаяли увидеть Вышеслава и его ратников живыми, видя со стен, что вся округа охвачена пожарами и всюду скачут на конях степняки, рыская в поисках укрывшихся в дубравах.

Тысяцкий Борис крепко обнял Вышеслава при встрече. Он был от души рад его возвращению, ибо робел от одной мысли, что ему в одиночку придется руководить защитой города, имея под началом всего полторы сотни плохо обученных жителей.

— Прости, друже, не сберег я сестру твою, — печально промолвил Вышеслав, не смея взглянуть в глаза Борису. — Скончалась Горислава от раны в лесу близ Зартыя. Там мы ее и схоронили.

Радостная улыбка вмиг погасла на лице Бориса.

— Не хотел ведь я ее отпускать, — глухо произнес он, — так она меня не послушалась. Светлана-то жива?

— Жива, слава Богу, — ответил Вышеслав.

Он оглянулся на своих ратников, суетившихся возле коней, отыскивая взглядом Светлану, но ее нигде не было.

— Здрав будь, воевода, — прозвучал рядом приятный женский голос.

Вышеслав повернулся и увидел перед собой Епифанию.

Голова ее была украшена очельем из вызолоченной ткани и повязана белым платком, отчего Епифания показалась Вышеславу в этот миг необычайно молодой и красивой.

— Благодарю тебя, воевода, что сберег дочь мою, не взяв ее в поход, — промолвила боярыня и поцеловала Вышеслава в уста.

«Одну девицу сберег, а другую погубил», — мрачно подумал Вышеслав, заметив, с каким лицом отошел прочь молодой тысяцкий.

В тереме Вышеслава встретила Ефросинья, тоже с объятиями и поцелуями. Княгиня ласкала своего возлюбленного, не таясь ни Ефимии, ни ее дочерей. Это смущало Вышеслава, который хотел соблюдать хотя бы внешнюю пристойность.

Узнав, что княжеский подъездной Онисим вернулся из Чернигова, куда его посылали гонцом, Вышеслав немедленно позвал того к себе.

Онисим явился и низко поклонился воеводе, сняв с головы мурмолку.

— Почто задержался в Чернигове? — спросил Вышеслав.

— Приболел малость, — солгал Онисим, который останавливался в Чернигове у свояченицы, недавно овдовевшей.

Заметив, что та не очень-то скорбит по умершему мужу, пронырливый Онисим однажды ночью проник во вдовью спаленку и не вылезал оттуда больше недели. На обратном пути все мысли сластолюбца были о тех жарких ночках, но разве скажешь такое воеводе!

— Что же князь черниговский, обещал дать нам подмогу? — вновь спросил Вышеслав.

— Обещал, — кивнул Онисим, — самолично обещал.

— Ну и где же подмога обещанная? Поганые у самых стен рыскают!

Онисим пожал плечами.

— Придется тебе, мил друг, опять в Чернигов скакать, — стоя перед Онисимом с березовым веником в руках, он собирался в баню, сказал Вышеслав.

У Онисима отвисла челюсть, в глазах появился испуг.

— Ка… как же так, воевода, — пролепетал он, комкая шапку. — Я и версты не проеду, как поганые меня схватят.

— А ты постарайся, чтоб не схватили, — произнес Вышеслав тоном, не допускающим возражений.

Из княжеских покоев трусоватый Онисим вышел сам не свой. Увидев Ефимию, несущую для Вышеслава чистую рубаху и порты, злобно процедил:

— Суетитесь тут подле воеводы, умасливаете как девку красную, а ему жизнь человеческая что тебе плевок! — И застучал сапогами вниз по деревянным ступеням.

Ефимия с недоумением посмотрела подъездному вслед. Вечером на дальнем лугу, что за речкой Путивлькой, загорелось множество костров половецкого стана. В вечерней тишине далеко разносились громкие выкрики степняков.

Путивль погрузился в печаль: грозный враг стоял у самых ворот.

— Гонца в Чернигов нужно ночью слать, — сказал Борис, совещаясь с Вышеславом, — на рассвете поздно будет. Обступят поганые город, никого не выпустят.

Вышеслав согласился с тысяцким, но кого послать?

Крепкие мужики тут нужны. Юнца послать, так он заплутает в темноте, не доедет. Старец тем более.

— Может, Василису? — предложил Борис. — Дорогу она знает и на коне крепко сидит. Опять же из лука стрелять умеет.

Вышеслав нахмурился, опустил глаза:

— Только не ее. На мне и так грех за Гориславу лежит, два греха мне не потянуть.

— Тогда, может, мне попытаться? Конь у меня добрый, и сам я не промах.

— Ты мне тут нужен, — не согласился Вышеслав.

— Кого же пошлем? Онисима, что ли?

— Онисим не доедет, трусоват больно. Вот что, — добавил Вышеслав с озарением на лице, — отдай своего коня мальчонке, что из Выри к нам прискакал. Посадим его в лодку и сплавим вниз по реке мимо стана половецкого. На весла ты сядешь, а отрок коня плывущего за лодкой будет за поводья держать. Так и доберетесь до безопасного места. Путь до Сосницы обскажем мальцу, а там люди добрые помогут ему до Чернигова добраться.

Борис после некоторых колебаний согласился.

Во мраке августовской ночи с княжеского двора вышли двое мужчин и мальчик. Все трое были в темных одеждах, как монахи. Один из мужчин вел за собой оседланного коня.

В городе не было ни огонька. Темные низкие дома прятались за высокими частоколами и густой зеленью деревьев. Улицы были пустынны. Иногда за изгородями лаяли собаки, потревоженные шумом шагов.

Спустившись с холма, на котором стоял княжеский терем, путники двинулись дальше вдоль бревенчатой городской стены, идущей по верху древнего вала, заросшего густой травой и лопухами. Узкая тропинка вывела их к большой приземистой башне, стоявшей на мысу, служившем водоразделом между речкой Путивлькой и широким Сеймом.

— Кого нелегкая несет? — раздался недовольный голос в темноте с верхнего яруса башни, укрытой тесовой крышей как шлемом.

— «Перун-бог», — негромко выкрикнул пароль Вышеслав.

— «Молнии стрелы его», — прозвучал отзыв. — Ты, что ли, воевода?

— Отворяй ворота, Бермята, — приказал Вышеслав.

В чреве покосившейся башни глухо затопали по ступеням шаги.

Через несколько минут со скрипом разошлись узкие створки ворот, меж которых стоял с копьем в руке хромоногий Бермята.

— На рыбалку, что ли, наладились? А, воевода? — пошутил стражник, снимая тяжелые запоры с внешних ворот.

— До рыбалки ли нам ныне, Бермята, — проворчал Вышеслав, помогая стражнику приоткрыть ворота настолько, чтобы можно было провести коня. — Вот гонца в Чернигов посылаем.

Вышеслав кивнул на отрока.

— Не мал ли гонец? — с сомнением проговорил Бермята.

— Мал, да удал, — ответил Борис. — Он однажды уже ушел от половецких стрел.

— Ну, помогай тебе Бог, младень. — Бермята перекрестил отрока.

Выйдя из ворот башни, Вышеслав спустился по береговому откосу к самой воде и помог сойти идущему за ним мальчику. Сзади Борис понукал упирающегося коня.

В ивняке были спрятаны три лодки. Вышеслав выбрал ту, что поменьше, и столкнул на воду. По его знаку отрок забрался в лодку и сел на корме. Борис подал ему поводья, заведя коня в воду по грудь. Жеребец, фыркая, прядал ушами, слыша на другом берегу реки за дубравой ржание степных кобылиц.

Борис тоже вскочил в лодку и взялся за весло.

С тихими всплесками лодка стала удаляться, выходя на стремнину. Вскоре она исчезла в темноте. Какое-то время было слышно пофыркивание плывущего за лодкой коня и рассекание водяных струй носом утлого суденышка, затем все стихло.

Вышеслав постоял на берегу, напрягая слух, и зашагал обратно к башне.

Борис вернулся после полуночи, сообщив, что гонец ускакал в сторону Десны лесной дорогой.

— Вряд ли поганые ночью в лес заберутся, — добавил он. — К утру младень уже далече будет.

— Дай-то Бог, — с надеждой промолвил Вышеслав и перекрестился.

Весь следующий день половцы готовились к штурму путивльских стен. В их стане не смолкал стук топоров, это пленные смерды сколачивали длинные лестницы. Отряды конных степняков с утра до вечера разъезжали вокруг города, высматривая подходы.

Со стороны Сейма и оврага, промытого старым руслом Путивльки, опасности вражеского штурма не было.

Тревожился Вышеслав за восточную и северную окраины города, выходившие на ровное поле. Вал был высок, но стена совсем обветшала, и ворота не отличаются прочностью. Ров перед валом и вовсе еле заметен.

Вышеслав понимал, что половцы постараются с наименьшими потерями проникнуть в город. Скорее всего они используют свои излюбленные приемы: внезапность и поджог деревянных укреплений. Вал без стены — преграда, легко преодолимая для большого войска. А посему воевода усилил караулы. На башни не по одному, а по два стража распределил с обязательным обходом примыкающего участка стены. У всех ворот на ночь ставил по три стража с собаками. Не доверяя десятникам, Вышеслав по ночам сам обходил всю стену по кругу, проверяя, чтобы никто не спал. Сменялись стражи каждые четыре часа.

Онисим, счастливо отвертевшийся от опасной поездки в Чернигов, поступил к тысяцкому Борису в его пеший полк. И сразу стал проситься в десятники, намекая на то, что ему и по возрасту и по сословию в простых ратниках ходить негоже. Однако тысяцкий считал главным достоинством воина умение владеть оружием, а Онисим похвалиться этим не мог. Втайне-то Онисим и вовсе в помощники тысяцкого метил, но Борис, хоть и боярский сын, в помощниках держал лапотников последних, молодых и дерзких.

Онисима оскорбляло невнимание к нему тысяцкого. Ему казалось, будто Борис нарочно помыкает им, словно отроком малым, гоняет в ночные караулы и при всех за леность ругает.

«Урвал младень власти, вот и измывается как хочет! — злился Онисим. — И чего я в Чернигов не поехал, дурень?! Теперь бы сидел как у Христа за пазухой!»

В одну из ночей заступил Онисим в караул на угловой башне, с которой ни реки, ни стана половецкого не видать. И до ворот далеко — место спокойное.

«Может, и подремать часок-другой удастся», — мелькнуло в голове у Онисима.

Вдруг видит, что к нему на башню девица карабкается по шатким ступенькам. Шлем великоватый на глаза съезжает, на плечах плащ, а под ним пояс с мечом. Выбралась из люка и уставилась на Онисима как на диво дивное.

— Дядька Онисим, не признаешь меня разве? — спросила удивленно.

Не слыша ответа, девица сняла шлем.

— Василиса я, дочь боярина Громобоя. Мы с тобой соседствовали одно время, покуда дом твой не сгорел.

Онисим чуть рот не открыл от удивления. Помнил он Василису отроковицей тринадцатилетней, а, поди ж ты, какая она стала пава спустя четыре, года!

— Тебя, Васса, и не узнать, — осклабился Онисим и тоже снял шлем. — Красавица стала писаная! Где отец-то твой?

Василиса вздохнула печально и присела на приступок.

— Сгинул мой тятя вместе с войском князя Игоря.

— Ох, горе тяжкое! — посетовал Онисим и присел рядом. — Ты-то зачем в войско подалась?

Василиса взглянула на него:

— Ратников же не хватает. Кому-то город защищать надо.

— Это верно, — закивал Онисим, а сам так и шарил взглядом по девичьей фигуре, облаченной в мужскую длинную рубаху и порты, заправленные в сафьяновые цветастые сапожки.

У него аж засосало под ложечкой, когда девушка положила ногу на ногу, отчего еще явственнее обозначилось под льняной тканью округлое бедро.

— Где же твоя семья, дядя Онисим?

— Далеко. — Онисим небрежно махнул рукой. — Отправил в Трубчевск и жену и деток, подальше от беды. А чего вы с матерью не уехали из Путивля? Многих бояр и след давно простыл.

— Мы с матушкой тятю будем ждать, — задумчиво проговорила Василиса. — Вдруг он вернется, а нас нет.

Легкий вздох приподнял рубаху на груди девушки.

Сидевшему совсем рядом Онисиму достаточно было мига, чтобы видеть совершенство этой груди, проступившей при вздохе через расшитую ткань.

— Портки-то с рубахой на тебе чьи? — поинтересовался Онисим.

— Братние, — ответила Василиса. — У меня брат был старший, да погиб давно уже.

— А-а, — протянул Онисим и слегка придвинулся к девушке.

Поговорили об общих знакомых. Потом Василиса сказала, что пора бы сделать обход по стене. И встала, поправляя на себе пояс с мечом.

Онисим с готовностью согласился.

— Ты иди к той башне, — он ткнул пальцем вдоль стены, — да проверь, не спят ли там сторожа. А я до другой башни дойду, узнаю, кто там караулит.

Они разошлись.

Онисим живо добежал по крытой галерее верхнего заборола до башни, стоящей на откосе холма. В ней сидел старый дед с внуком. Оба что-то строгали маленькими ножичками. В пешей сотне Онисим их не видел, но он знал, что жители ближних к стене домов иногда соглашаются подменить ратников в дозоре по-родственному или за плату. Видимо, и сегодня был такой случай.

Перебросившись со стариком парой ничего не значащих фраз и потрепав по волосам отрока, Онисим удовлетворенный вернулся обратно.

«Старый пень непременно заснет, а внучек мне не помеха», — радостно подумал Онисим, предвкушая небольшое развлечение ближе к полуночи.

Покуда не вернулась Василиса, Онисим спустился во внутреннее помещение башни. Там в больших коробах был насыпан песок и камни. В отсеках вдоль стен стояли связки дротиков, висели колчаны, полные стрел, и луки со снятыми тетивами.

Онисима интересовала лежанка, устроенная у стены, обращенной к городу.

Он взбил на ней солому и застелил сверху своим плащом. Под этим помещением находилось еще одно. Но из-за отсутствия бойниц там была кромешная тьма, поэтому воспользоваться ложем, находившемся ниже, Онисим не захотел.

Услышав над головой шаги, он хотел было подняться на верхнюю площадку башни. Однако Василиса спустилась к нему сама. Вид у нее был озабоченный.

— Что стряслось, голубушка? — участливо спросил Онисим, видя, как девушка нервными движениями снимает с себя плащ и пояс с мечом.

— Оступилась я, дядя Онисим, — недовольно ответила Василиса, — доски на стене совсем трухлявые. Ногу себе рассадила.

Онисим изобразил сильнейшее беспокойство.

— Ах ты Господи! Да как же это? Сядь-ка сюда, милая.

Он усадил Василису на лежанку и принялся ощупывать поврежденное место. Штанина над коленом правой ноги была разорвана и пропиталась кровью.

— Ничего, — успокаивающе промолвил Онисим, — кость цела, а кровь мы мигом остановим. Ну-ка снимай портки!

Василиса подчинилась, попросив отвернуться.

Онисим повернулся спиной, разрывая на ленты чистое полотенце.

Сначала Онисим приник к глубокой ссадине языком, зализывая рану как собака. При этом его руки будто невзначай легли на девичьи бедра. Упругая прохлада нежной юной плоти, такой белокожей, такой соблазнительной, лишила похотливого Онисима остатков благоразумия.

Василиса лежала перед ним, опершись на локти и слегка согнув пораненную ногу в колене. Она ждала, когда Онисим перевяжет ей ссадину, но вместо этого он вдруг стал задирать на ней рубаху.

У Василисы вырвался возмущенный возглас. Она попыталась подняться, но не смогла. Девушка была похожа на птицу, попавшую в силок.

Онисим, одержимый похотью, проворно взгромоздился на девушку сверху и уже почти сорвал с нее рубаху, в которой запутались заброшенные за голову девичьи руки. Василиса вскрикнула, почувствовав на своей груди жадные мужские пальцы. В следующий миг она получила сильный удар по ребрам, перебивший ей дыхание. Корчась от боли и хватая воздух ртом, девушка не видела, как Онисим торопливо сбрасывал с себя одежды.

Василисе удалось сорвать рубаху с головы и высвободить одну руку. И тут она увидела перед собой голого Онисима, с растрепанной бороденкой и взлохмаченными волосами, похотливо улыбавшегося.

— Ну чего ты, касаточка? — прозвучал его приглушенный голос с интонацией фальшивой нежности. — Разве ж я обижу тебя! Помилуемся немного, и все. Гляди-ка, какие телеса у тебя роскошные! Я и не видывал таких прелестей, хотя не вчера родился. До чего ж ты хороша, Василисушка! До чего бела! Ты, случаем, не с серебра умываешься?

Ладони Онисима скользили по девичьей груди, по талии и бедрам. В темноте нагое тело Василисы, казалось, излучало свет. Девушка замерла, завороженная грубоватой лаской и словами. Все ее существо противилось намерению Онисима, и сам он был неприятен ей. И все же Василиса не сопротивлялась, будто враз лишилась сил.

…Проснувшись будто от толчка, Вышеслав приподнялся на ложе и увидел, что Ефросинья не спит, а стоит рядом с горящей свечой в руке.

— Твои стоны разбудят всех в тереме, — с легким раздражением проговорила она.

— Прости, я мешаю тебе спать, — виновато пробормотал Вышеслав, опуская ноги на пол.

Ефросинья сделала несколько шагов по скрипучим половицам и поставила свечу на край стола. Тонкая сорочица смотрелась излишне узкой из-за большого живота княгини, длинные распущенные волосы окутывали плечи как покрывалом.

— Что с тобой происходит, Вышеслав? Ты не такой, каким был прежде. Я чувствую, тебя что-то мучает? Что видишь ты в своих снах?

Вышеслав вскинул голову: Ефросинья взирала на него с жалостью. Чувствовалось, что она желает помочь ему, но не знает как. И от этого страдает вдвойне.

— Что мне снится?.. Сеча с погаными снится, мертвые кони и люди, груды мертвых тел, — устало произнес Вышеслав. — Зачем я выжил? Чтобы увидеть, как поганые разорят Путивль, растопчут все достояние Игорево? Лучше бы лежать мне в поле половецком со стрелой в груди.

Он со стоном уронил голову на согнутые руки.

— Кто такая Горислава? Ты поминал ее во сне.

Вышеслав вздрогнул и ответил, не глядя на Ефросинью:

— Это сестра тысяцкого Бориса. Нет ее в живых по моей вине. Погибла Горислава от копья поганского.

— Коль так, то почто ты себя винишь? Ты… любил ее?

Ревность, прозвучавшая в вопросе Ефросиньи, вдруг разозлила Вышеслава. Он стал одеваться.

— В словах твоих крапива, Фрося. Ты носишь под сердцем мое дитя. Какого еще залога моей любви тебе нужно? — промолвил Вышеслав, уже почти одевшись. — А вина за происходящее на всех нас, не на поганых, а на нас самих! На мне, Игоре, Ярославе и на прочих князьях. Распри княжеские отдают Русь степнякам на поруганье! Ибо сказал брат брату, это мое и то мое же. За великим князья гонятся, а сами малое к рукам прибирают. Игорь погнался за великой честью, положив полки в чужой стороне, и тем самым навел поганых на землю Русскую.

— В том вина Игоря, а не твоя, — тихо сказала Ефросинья.

И моя тоже, ведь я мог переубедить Игоря не ходить к Лукоморью, но не переубедил.

— Куда ты на ночь глядя?

— Караулы обойду. Коль ворвутся поганые в Путивль, опять же вина на мне будет.

Вышеслав вышел, хлопнув дверью. Ефросинья опустилась на ложе и разрыдалась.

Поднявшись на стену близ Соборных ворот, Вышеслав чем дальше продвигался по стене, тем больше сердился. В одной из башен стражи угощались бражкой, поэтому оба еле на ногах стояли. В другой башне сидел беззубый дед, не знавший ни пароля, ни отзыва, а внук его спал беспробудным сном. Топая сапогами по скрипучим доскам, Вышеслав добрался до следующей башни, которая и вовсе была пуста.

Он огляделся вокруг и заметил на приступке два шлема. Значит, стражники были здесь. Где же они сейчас? Вышеслав спустился внутрь башни, полагая, что стражи пьянствуют или спят себе преспокойно.

В башне было еще темнее, чем на верхней площадке: воевода держал руку на рукояти кинжала. Вдруг до него донесся не то всхлип, не то стон.

Вышеслав резко повернулся в сторону звука и негромко спросил;

— Кто здесь? Отзовись!

Теперь уже явственно прозвучали девичьи всхлипы где-то совсем рядом.

Вышеслав отыскал светильник и зажег его.

Подрагивающий желтый огонек озарил неярким светом старые бревенчатые стены со мхом в пазах, узкие проемы бойниц, ступени лестницы, ведущей наверх. Просверкивали металлическим блеском острия коротких копий, связки которых стояли в специальных отсеках. На берестяном коробе с песком лежала небрежно брошенная мужская одежда. Рядом валялись мужские сапоги.

Освещая по кругу просторное помещение, Вышеслав увидел подле люка, ведущего вниз, голого мужчину, лежавшего на боку с торчащим из живота мечом, а на лежанке у противоположной стены — плачущую девушку в изодранной рубахе и с растрепанной косой.

— Василиса? — Вышеслав поставил светильник на ступеньку лестницы. — Что случилось? Лица на тебе нет!

Девушка не отвечала. Вышеслав перевернул убитого на спину и заглянул ему в лицо. Он сразу узнал Онисима и догадался, что здесь произошло.

Вышеслав выдернул меч из мертвеца;

— Твой меч?

Девушка кивнула, не переставая плакать.

— Онисим хотел надругаться над тобой?

— Хотел и надругался, — дрожащим голосом ответила Василиса. — Я уж вырвалась было, но он настиг меня. А тут меч рядом оказался… Я наугад ударила, не думала, что насмерть заколю его.

— И правильно сделала, — жестко вымолвил Вышеслав, — туда ему и дорога. Одним негодяем на свете меньше. Одевайся и ступай домой.

Пока Василиса натягивала порты и сапоги, Вышеслав обрядил покойника в его одежду и затер пятна крови на полу. Заодно почистил меч, умертвивший Онисима.

— А с телом как быть? Что теперь со мной будет? — Василиса опять зарыдала. — Позор-то какой! Меня теперь и замуж никто не возьмет. Скажут, прогуляла непорочность свою, еще и любовника убила.

— Не плачь, — строго сказал Вышеслав. — Никто ничего не узнает. Я так устрою, что люди будут думать, будто Онисима ночью половцы убили, забравшись на стену.

— Дай Бог тебе доброго здоровья, Вышеслав Бренкович, — благодарно промолвила Василиса, вытирая слезы.

Она помогла втащить тело Онисима на верхнюю площадку башни и собралась уже уходить, как вдруг ночное небо озарилось пожаром. Загорелась Соборная башня.

— Василиса, беги к тысяцкому, пусть ратников собирает! — велел Вышеслав.

Он побежал по стене к Соборной башне. В голове у него была одна мысль: «Удалась-таки поганым их уловка!»

Стражники в Соборной башне пытались тушить пламя песком, но прибежавшему Вышеславу сразу стало ясно, что главная опасность не огонь, а половцы, которые темной массой скопились во рву. Он слышал, как они приставляют к стене лестницы, как карабкаются наверх, бряцая оружием и подгоняя друг друга.

На колокольне деревянного собора ударили в набат. На узких улицах Путивля замелькали факелы, заметались полуодетые люди. Кто-то тащил в ведрах воду, кто-то на ходу облачался в кольчугу…

Но половцы были уже на стене. Вышеслав сразил одного степняка, другого. Узость прохода на верхнем забороле давала ему некоторое преимущество. Но он видел, что уже горят верхние перекрытия воротной башни и нужно уходить со стены, иначе огонь отрежет путь. Вышеслав забежал в башню, полную едкого дыма, и бросился вниз по ступеням. Захлопнув крышку люка, он услышал, как наверху рухнула горящая балка, так что вздрогнуло все строение.

Внизу у ворот стояли в растерянности немногочисленные ратники и женщины, прибежавшие тушить пожар, иные были босые и простоволосые. Увидев Вышеслава, люди кинулись к нему, словно он был их единственный спаситель.

— Женщины, бегите в соборную крепость и в детинец, спасайтесь сами и спасайте детей! — крикнул Вышеслав. — Ратники, за мной!

Воевода еще надеялся, что покуда горит воротная башня и огонь преграждает путь основному войску половцев, ему с воинами удастся сбросить степняков со стены. А там подоспеет тысяцкий со своими людьми, и общими усилиями они попытаются задержать врагов в выгоревших воротах.

Однако степняки не дожидались, когда пламя откроет им путь, и толпами лезли на стены по лестницам, врывались в башни и по ним проникали в город.

Вышеслав и его воины, не успев взойти на стену, оказались лицом к лицу с врагами в ближайшем переулке.

Завязалась сеча. Вышеслав стал пробиваться к Пятницкому собору. Ратники его погибали один за другим. Вскоре рядом с воеводой осталось всего четверо израненных воинов.

Бревенчатая стена, окружавшая соборный храм с колокольней и пристройками, была прочнее городской, так как была возведена сравнительно недавно. Обитые медью ворота были наглухо заперты. На стук никто не отзывался. В бойницах на вершине стены, укрытой двускатной кровлей, не было заметно никакого движения.

«Где же защитники? — недоумевал Вышеслав. — Кто-то собирается оборонять храм иль нет?!»

Вышеслав повел свой маленький отряд к другим воротам, со стороны кладбища.

На одной из улиц на них прямо из-за угла выскочили несколько степняков. У одного на плече был мешок, чем-то набитый, другой тащил за косы девушку в белом платье с оторванным рукавом.

В завязавшейся стычке двое степняков были убиты, остальные бросились наутек.

Вышеслав узнал Светлану.

— Ты как здесь?

Девушка указала рукой вдоль переулка:

— Дом тут мой. Как в колокола ударили, матушка с младшим братом к храму побежали, а я хотела пожар тушить. Но нехристи меня пленили, рукав вот оторвали.

— С нами будешь, — сказал Вышеслав, подавая девушке лук и колчан со стрелами, снятые с убитого половца. — Нам лучники позарез нужны.

Светлана уверенным движением перебросила колчан на спину. Выдернула стрелу и, наложив на тетиву, изготовила лук к стрельбе.

Половцы рассыпались по городу, но домов не жгли, обшаривая все закоулки в поисках золота и серебра. Детей и женщин хватали в полон. Стариков безжалостно убивали. Убивали и тех, кто оказывал сопротивление.

Другие ворота Соборной крепости тоже оказались запертыми.

Возле них суетилась большая толпа половцев, сооружая таран из срубленного ясеня. Со стены в них летели стрелы.

— Там Василиса на стене, я узнала ее! — радостно воскликнула Светлана, выглядывая из-за тына, где укрылись в густом малиннике Вышеслав и его ратники.

— Вот и славно, коли так, — отозвался Вышеслав. — Ну, други, будем в детинец пробиваться. С Богом!

Путь к детинцу был длиннее и опаснее, но Вышеслав провел своих спутников глухими переулками, минуя терема бояр и купцов, где вовсю хозяйничали половцы. Захватив по пути еще несколько женщин с детьми, Вышеслав добрался наконец до ворот княжеской крепости на вершине холма.

Их заметили со стены и впустили.

В детинце находились почти все дружинники Вышеслава, очень обрадовавшиеся, увидев своего вожака живым и невредимым. Тут же был тысяцкий Борис с половиной своей пешей сотни.

— Многие ратники к стенам побежали и добраться к детинцу уже не смогли, поганые их посекли, — сетовал Борис. — Кого успел собрать, тех привел сюда. А что еще мы можем сделать? Город уже не спасти…

— Да, город нам не спасти, — с усталой обреченностью повторил Вышеслав и присел на теремное крыльцо.

С соборной колокольни продолжал звучать набатный звон, возвещая, что Путивль не сдается врагам.

Когда совсем рассвело, догорела и обрушилась Соборная воротная башня, названная так потому, что от нее было недалеко до Пятницкого собора.

Половецкая конница хлынула в Путивль, растекаясь по улицам.

Поскольку грабить было уже нечего, степняки устремились на штурм княжеского детинца в надежде, что основные богатства находятся там.

Верные своей тактике, половцы засыпали стены и строения детинца горящими стрелами. Если воины на стене успевали гасить огонь, то женщины, собравшиеся в крепости, как ни старались, не могли успеть всюду с водой и песком. Сначала заполыхал сеновал, потом конюшня. Разбежавшиеся по двору лошади только добавляли смятения.

Постепенно пламя перекинулось на княжеский терем. Ветер раздувал огонь с такой быстротой, что все усилия людей преградить путь злой стихии были тщетными. Дружинники сражались на стене и на башнях, отталкивая лестницы и сбивая вниз степняков, а в спину им дышало раскаленное зарево пылающего двухъярусного терема.

Вышеслав, не заметив среди служанок, выбегающих на двор, знакомую фигуру беременной Ефросиньи, бросился в терем, закрыв лицо рукавом от сыплющихся с кровли искр.

В задымленном переходе он столкнулся с Ефимией.

— Где Ефросинья? — крикнул Вышеслав.

Ефимия, не говоря ни слова, схватила Вышеслава за руку и потащила за собой. У них над головой трещала и рушилась горящая кровля.

Толкнув дверь в спальню княгини, Вышеслав увидел Ефросинью, которая лежала совершенно нагая на окровавленной постели. Она корчилась и стонала, широко разведя в стороны полные бедра. Из ее окровавленного чрева свешивалась пара крошечных ножек.

Пораженный Вышеслав застыл на месте. Ефимия принялась тянуть младенца, что-то бормоча и поминая силы небесные.

— Чего встал? Помогай! — рявкнула она, обернувшись на Вышеслава. — Дави ей на живот. Ну! О Господи, сильнее!

Ефросинья закричала от боли. Вышеслав испуганно отдернул руки.

Наконец Ефимии удалось вытянуть из материнской утробы младенца, который не подавал признаков жизни. Обрезав пуповину, она завернула новорожденного в свой платок и кивнула Вышеславу на бесчувственную Ефросинью:

— Бери ее да бежим отсюда, пока не сгорели заживо.

Вышеслав завернул Ефросинью в окровавленную простыню и подхватил ее на руки.

Они бежали, задыхаясь от дыма, по охваченному огнем коридору. У Ефимии вспыхнул подол ее длинного платья. Вышеслав почувствовал, что на нем загорелся плащ. Нырнув в сени, он услышал, как за спиной обвалился потолок и пуще прежнего загудело яростное пламя.

Выскочивших из самого пекла Ефимию и Вышеслава служанки принялись окатывать водой, заливая язычки пламени.

Вышеслав бережно опустил Ефросинью на землю подальше от пожарища и стал, приводить в чувство. Рядом хлопотала над младенцем Ефимия. Если усилия Вышеслава увенчались успехом — Ефросинья открыла глаза, то все старания Ефимии были напрасны. Ей так и не удалось вдохнуть жизнь в. крохотное тельце.

Рассерженная Ефимия принялась ругать служанок:

— Разбежались, паскудницы! Госпожу оставили на погибель с родовыми схватками. У, вороны! Басурманки безмозглые! На вас смерть младенчика, злодейки. На вас! Убирайтесь с глаз моих!

Вышеслав, взяв меч, опять побежал на стену, где вовсю шла сеча. Половцы уже одолевали русичей.

Защитники детинца сражались из последних сил. Когда уже казалось, что наступил миг полного торжества ворвавшихся в ворота степняков, неожиданно пришло спасение.

В Путивль вступили полки киевского князя.

Теперь наступил черед половцев сражаться за собственную жизнь. Стремясь вырваться из города, они бросали награбленное, оставляли раненых. Но большая часть половецкого войска полегла в Путивле. Пал здесь и предводитель степняков, сын хана Гзы.

Не успели половцы захватить и соборную крепость. Там оборону возглавила боярыня Епифания, вооружив всех священников.

Враг был разбит. Пожары потушены. Павших начали предавать земле.

Встреча Вышеслава со Святославом Всеволодовичем произошла в тот же день в шатре, разбитом на берегу Путивльки.

Неподалеку воины киевского князя складывали на земле рядами убитых степняков, пересчитывали пленных и захваченных половецких лошадей.

До Вышеслава и его собеседника долетали громкие голоса дружинников, возгласы воевод. Русская рать уже в который раз отразила половецкий набег.

Осознание этого наполняло Вышеслава гордостью: он тоже был сыном земли, взрастившей таких стойких ратников. Сидящий перед ним шестидесятилетний Святослав Всеволодович казался Вышеславу олицетворением мудрости и силы, тем русским князем, к голосу которого прислушиваются, воинственности которого опасаются…

Святослав нисколько не кичился своим успехом, а, наоборот, сожалел, что не подоспел раньше. В его речи, обращенной к Вышеславу, звучало уважение. Вышеслав сидел перед ним в обгоревшей и окровавленной одежде, в кольчуге, посеченной вражескими саблями, со следами неимоверной усталости на покрытом сажей лице.

Киевский князь, воздав должное мужеству Вышеслава и его соратникам, стал расспрашивать о причинах гибели Игоревых полков в дальних степях, о том, как удалось спастись самому Вышеславу.

Выслушав скорбный рассказ, старый князь не смог удержаться от слез:

— О храбрые сыны мои, Игорь и Всеволод! Сердца ваши из крепкого булата скованы и в смелости закалены. Что же сотворили вы, неразумные? Рано начали вы Половецкой земле мечами обиду творить, а себе славы искать. Нечестно кровь поганскую пролили, прочих князей не дождавшись и меня не известив. Вот и пал позор на славу. А половецкие орды вновь в наши пределы вторглись.

— Ох, тяжко мне, боярин, — утирая слезы, пожаловался Святослав Вышеславу. — Худые времена вернулись. Поганые, еще недавно мною битые, лелеют месть за Шарукана и Кобяка. Воспевают нехристи время Бусово, звеня русским золотом. Стар я уже, одному мне не совладать с погаными, коих великое множество. Путивль вот отстоял от нехристей, а надо еще к Рыльску и Севску спешить. И к Новгороду-Северскому, ибо брат мой Ярослав хоть и обилен воинами, но не смыслен в сече. А еще Переяславлю помощь нужна и городам по Суле-реке, поскольку и в тех землях простерлись половцы, точно выводок пардусов.

А главное зло — князья мне не помогают: всяк в стороне отсидеться желает. А иные, как Игорь и Всеволод, готовы в одиночку мужествовать, дабы прошлую славу себе похитить, а будущую поделить.

Рассказал Святослав Вышеславу и про свои сны недобрые:

— Отлились мне слезами те жемчуга из колчанов половецких, горем обернулось то темное покрывало и горькое вино. Вот и прошлой ночью во сне вороны граяли. Тебе-то, друже, что в снах видится?

— Сеча все время спится на Каяле-реке, — признался Вышеслав.

— И немудрено, — качая седой головой в золотом очелье, промолвил Святослав. — С той Каялы-реки скоро разольётся печаль по всей Руси.

В конце спросил киевский князь о боярине Ольстине. Как Показал себя в битве с половцами сей муж? Правда ли, что ушел он из сечи в числе последних, когда все уже было копчено?

— Как надвинулись на нас орды половецкие, Ольстин только и делал, что о бегстве помышлял, — сказал Вышеслав. — Готов был и пешие полки бросить, лишь бы с конными дружинами поскорее за Северский Донец утечь. Один день Ольстин в сече продержался, а ночью сбежал с дружинниками своими. Лучших коней забрал, стервец, и был таков!

— Так я и думал, — хмуро промолвил Святослав, — а ведь рядится, негодяй, в барсову шкуру. Мол, мечом себе путь проложил через полки поганые. Ну, я ему это припомню!

Переяславль был полон смердов, набежавших в город со своими семьями и скотом. Народ из сельской округи искал защиты от половцев у своего князя. На вече горожане ратовали за то, чтобы раздать оружие всем желающим и скопом выступить на поганых.

С таким призывом выборные от вечевого сбора пришли в каменный дворец, построенный знаменитым дедом нынешнего переяславского князя — Владимиром Мономахом.

Молодой князь выслушал выборных, сидя на троне под знаменем с изображением Святого Георгия. В свои двадцать восемь лет Владимир Глебович уже вкусил славы от ратных подвигов, но то было под началом Святослава Всеволодовича, а молодому честолюбцу хотелось самому показать, на что он способен в сече.

Потому-то в ответ на просьбу о защите от нехристей земель переяславских Владимир Глебович горделиво заверил послов, что готов немедля заступить в стремя.

— Вооружайтесь, люди добрые, не ровен час, понадобится мне подмога от пеших ратников, — сказал князь. — Воеводы мои выдадут оружие всем городским сотням и укажут ратникам их место на городской стене. С Богом, православные! С нами сила крестная!

Ободренные такими словами, выборные вернулись на вечевую площадь, где уже шла запись в общегородской пеший полк.

В войско вступали не только горожане, но и смерды, коих было великое множество. Оружия, привезенного на возах из княжеского арсенала, хватило далеко не всем. Но боевой дух от этого не снизился: люди вооружались чем могли. Кто выстругивал тяжелую дубину и усаживал ее острыми шипами. Кто насаживал обычный плотницкий топор на длинную рукоятку. Кто изготовлял рогатину из жерди с большим охотничьим ножом на конце.

Бояре переяславские на ратный порыв черни взирали с неудовольствием. Еще пуще им не понравилось то, что князь потакает народу, сам вооружает его.

— Не было бы самим лиха опосля такой услуги мужичью, — переговаривались между собой бояре, собранные князем на совет. — Сегодня народ поганых побьет, а завтра нас!

— Ты это князю скажи, Иван Михайлович. Князь к твоим словам иногда прислушивается.

— То-то и оно, что иногда. Ныне не тот случай. Князю нашему вожжа попала под хвост!

— Это что же получается, други? Князь кашу заваривает, а нам расхлебывать придется!

— Хороша каша! Князь нашими головами себе путь к славе мостить собирается. Слыхали, объявлен сбор конных дружин!

Ворчание бояр смолкло, когда в просторный зал с узкими византийскими окнами, похожими на бойницы, стремительно вступил молодой князь в кольчуге и с мечом у пояса. За спиной у него колыхался красный плащ, расшитый диковинным птицами: то постаралась его юная жена, дочь черниговского князя.

Князя сопровождали его лучшие мечники, такие же молодые, как и он.

Владимир Глебович прошел мимо трона и остановился перед толпой бояр, стоящих в атласных и парчовых длиннополых свитках с непокрытыми головами.

— Некогда рассиживаться, господа бояре, — с ходу начал князь. — Поганые вокруг Переяславля рыщут, пора за мечи браться и седлать коней. Нынче же выступаем! Я собрал вас, чтоб урядиться, на кого из воевод город оставить. Всем уходить нельзя, часть дружины туг останется.

Бояре молчали.

— Чего насупились, будто на панихиду собрались? — нахмурился Владимир.

— Прости, княже, но в спешке твоей неразумность проглядывает, — промолвил кто-то из знатных мужей.

— Одного переяславского полка против Кончака мало, — добавил другой.

— Что же вы предлагаете? — спросил Владимир, не разглядев говоривших.

Он чувствовал, что заговорившие первыми выражают мнение всех бояр, потому ко всем и обращался.

Вышла заминка, ибо бояре не успели решить, кто станет говорить с князем, и теперь лишь подталкивали друг друга локтями. Наконец вперед вытолкнули Ивана Михайловича как наиболее речистого.

— Мало чести, князь, сложить голову в сече неравной, — заговорил он, — не лучше ли дождаться помощи от Рюрика Ростиславича и от брата его Давыда. Гонцы к ним посланы, чай, не оставят нас в беде.

— И в Чернигов гонец ускакал, — вставил чей-то голос.

— Тесть твой тем паче на подмогу придет, княже, — воодушевленно продолжил Иван Михайлович, — ведь Ярослав Всеволодович тебе как отец родной. К тому же до нас из Чернигова ближе, нежели из Белгорода и Смоленска. Дождемся полков черниговских и ударим все вместе.

Бояре поддержали Ивана Михайловича одобрительными возгласами.

— А ежели тесть мой не подоспеет, ведь поганые и в Посемье бесчинствуют? — заметил Владимир. — Ярослав Всеволодович, может, сам на помощь уповает.

— Тогда надо ждать Рюрика и Давыда, до их земель поганые пока не добрались, — сказал Иван Михайлович.

— Народ на вече решил биться с погаными, и я народу оружие дал, а вы мне тут про ожидание толкуете, — произнес Владимир. — Будем за стенами отсиживаться, а поганые тем временем все поля вытопчут, деревни и грады малые пожгут. Хоть бы силы у нас не было, а то ведь есть сила, бояре!

— Лапотники и сермяжники — это не сила, княже, а сброд! — презрительно бросил кто-то из бояр. — Степняки еще издали разгонят такое горе-воинство стрелами, а сражаться насмерть опять же нам придется.

— Дружина наша и сама по себе сильна! — воскликнул Владимир. — Ну же, бояре, чего вы оробели? Били мы поганых прежде и ныне побьем!

— Северские князья вышли супротив Кончака — и назад никто не воротился, — опять заговорил Иван Михайлович. — Игорь Святославич и брат его Всеволод ратоборцы были каких поискать! — И дружины у них были, в сечах закаленные! Однако ж разбил их Кончак и наше войско разобьет, княже.

При упоминании Игоря на скулах у князя заходили желваки, не мог он простить ему разорение Глебова.

— Поделом Игорю и брату его, — резко сказал Владимир. — Это Господь наказал их мечами половецкими. Высоко хотели вознестись в гордыне своей, да низко пали.

— Нехорошо, княже, молвить такое про братьев своих, в беду попавших, — укоризненно проговорил боярин Иван. — Отец твой покойный другом был Игорю…

— Ну довольно, бояре! — повысил голос Владимир. — Не досуг мне долгие речи вести. Кто со мной пойдет на поганых?

Бояре не отвечали, потупив очи.

Лишь один осмелился напрямик сказать князю:

— Не обессудь, княже. Но под твой стяг мы не встанем, гиблое это дело. Старшая дружина из Переяславля не выйдет.

— Стыдитесь, боярове! — взмахнул руками, будто черными крылами, находившийся тут же Порфирий, духовник Владимира. — Перед судом Божьим с вас спросится…

Владимир прервал священника:

— Тихо, отче. — Голос князя был на удивление спокоен. — Далеко моим боярам до Царствия Небесного. Им своя печаль чужой радости дороже. Коль так, я с младшей дружиной на поганых пойду.

Круто повернувшись, Владимир стремительно покинул покой. Следом ушла и его свита.

Народ, толпившийся возле княжеского дворца, обнесенного валом и бревенчатой стеной, с удивлением и непониманием взирал на то, как князь в полном вооружений выезжает верхом на белом коне из ворот детинца, сопровождаемый всего четырьмя сотнями молодых дружинников. Над островерхими шлемами конников колыхался большой княжеский стяг с Георгием Победоносцем.

Люди при виде грозного лика Святого Георгия снимали шапки, осеняя себя крестным знамением.

Вослед дружине звучали недоумевающие голоса:

— Слышь, Звяга, а боярская конница-то где?

— Кабы знать да ведать, сосед.

— Неужто князь наш с такой малой дружиной супротив хана биться собрался?!

— Ох и смел же Владимир Глебович!

— Бояре-то где, разрази их гром?

— Храни Господь князя Владимира, заступника нашего!

Из половецкого стана на берегу реки Трубеж заметили, как из распахнутых ворот Переяславля вышел конный отряд и, выстроившись в боевой порядок, поскакал к речному перевозу, где около полусотни степняков грабили рыбацкую деревушку.

На зеленой равнине красные щиты русичей сверкали как маков цвет.

Половцы в рыбацком селении, заметив опасность, стали спешно садиться на коней, а в стане трубы заиграли тревогу. С глухим топотом выносились на рысях и сразу переходили в галоп конные сотни степняков. Быстрая половецкая конница двумя потоками стала охватывать небольшую русскую дружину, отрезая ее от рыбацкой деревушки и от Переяславля, оставшегося в двух верстах за спиной.

Собравшиеся на стенах и башнях переяславцы с беспокойством глядели на клубы пыли, покрывшие равнину. Враги со всех сторон окружили Владимирову дружину. Красные щиты русичей совсем затерялись в круговороте из многих сотен степняков. Замелькали половецкие щиты и знамена, заблестели на солнце кривые сабли.

Вот в топот копыт вклинился звон мечей и треск ломающихся копий — битва началась.

Черно-желто-сиреневый стяг Владимира перемещался по равнине из конца в конец, находясь в самой гуще сражения.

Со стен Переяславля было видно, что, несмотря на огромный численный перевес, половцы не могли легко одолеть русский отряд, который, подобно барсу, окруженному волками, отчаянно защищался. Степь покрылась телами убитых. Вокруг метались лошади, оставшиеся без седоков. Уже не одно половецкое знамя упало наземь, а русский стяг продолжал гордо реять над вздыбленным, звенящим сталью клинков морем битвы.

Сеча постепенно смещалась к валам Переяславля. Русская дружина все больше редела, таяли силы бойцов.

Люди на стенах переживали за князя Владимира, белый конь которого был хорошо заметен среди коней степняков. Переяславцев охватило негодование против бояр, не последовавших на битву за своим князем. Наконец толпа в едином порыве решила идти на выручку своего отважного князя.

Ворота распахнулись, и несколько тысяч горожан бегом устремились туда, где валились друг на друга кони и люди. Степняки все сильнее сжимали кольцо вокруг израненного Владимира и его гридней.

Разметав половцев дубьем и топорами, горожане выручили остатки княжеской дружины.

Владимира внесли во дворец на руках, залитого кровью, чуть живого. Лекари тут же принялись суетиться вокруг него.

В Переяславле едва смута не началась. Меньшие люди были готовы подняться на бояр, отомстить им за раны Владимира.

Если бы не половцы, устремившиеся как саранча на штурм Переяславля, дошло бы в городе до междоусобицы. С трудом отстояли переяславцы родной город. Ханы, прознав, что Рюрик с войском на подходе, оставили Переяславль и двинулись на город Римов.

Долго держался Римов. Страдали люди от голода и жажды, но не сходили с городской стены. И когда пошли половцы на приступ всей силой, весь город от мала до велика высыпал на стену. Но не выдержала старая бревенчатая стена и обрушилась. Ворвались степняки в пролом — и пошли гулять смерть и пожары по Римову.

Рюрик, узнав, что половцы ушли от Переяславля, сразу домой полки повернул. О городах других ему и печали не было.

Брат его Давыд и вовсе из Смоленска лишь до Киева дошел и с дороги назад вернулся: утомились, мол, ратники в пути, не могут боя принять. И мало ему было горя — далеко смоленские земли, недоступны из степи.

Князь переяславский скончался от ран спустя несколько дней.

Во время отпевания Владимира Глебовича в Богородицкой церкви, где был погребен его отец, по всему Переяславлю плач стоял. Толпы людей пришли проститься со своим князем, жизни не пожалевшим за свою отчину.

В те дни скорби и страха, ибо половцы были еще недалече, многие имовитые бояре уехали из Переяславля в Киев и Чернигов, опасаясь народного гнева.

Хан Кончак оказывал плененному Игорю почет и уважение.

Половцы, ценившие в мужчинах прежде всего доблесть, были поражены проявлением ее со стороны Игоревых дружин в неравной сече.

— Ты, князь, хоть и не самый великий властелин на Руси, но, если судить по мужеству, ты среди всех князей — первый, — молвил Кончак Игорю, угощая его в своем шатре сразу после битвы. — Горько, что мы стали врагами, не хотел я этого. И великодушия твоего, князь, я не забыл, когда помог ты мне спастись в холодной степи. Я сам дерзок, но твоему дерзновению, князь, поражаюсь!

Игорь, страдая от раны, не пожелал разговаривать с Кончаком.

Кончак не обиделся, но вскоре ушел, оставив Игоря одного.

Туманным утром, когда еще не пробудились птицы, а настороженная тишина была полна влажной прохлады, Вышеслав по привычке поднялся на крепостную стену Путивля, чтобы проверить караулы. Хотя половецкие орды откатились в степи, но, кто знает, может, ханы вернутся, дождавшись, когда из Посемья уйдут полки киевского князя.

Хромоногий Бермята, дремавший на вершине башни, при виде воеводы суетливо вскочил, опершись на короткое копье.

— Тихо? — спросил его Вышеслав.

— Тишина, — ответил Бермята и шмыгнул носом.

— Зябко-то как, — взглянул на него Вышеслав.

— Так жнивень на исходе, — промолвил страж. — Ночами туманы стоят. И росы обильные под утро.

Вышеславу хотелось подольше поболтать с Бермятой просто, ни о чем. Но, повинуясь чувству долга, он зашагал дальше по стене.

Миновав еще несколько башен, Вышеслав вдруг увидел на забороле близ строящейся воротной башни одинокую женскую фигуру в длинной, подбитой мехом душегрее из голубого, расшитого золотыми нитками аксамита. Ее голову венчала голубого же цвета тафья с околышком из горностая, надетая поверх белого убруса.

У Вышеслава скрипнула доска под ногой. Женщина повернула голову. Это была Ефросинья.

— Фрося? Почто ты здесь в такую рань! — воскликнул Вышеслав, подходя к княгине.

Он подумал, что княгиня пришла на стену, чтобы встретиться с ним. С той поры как сгорел княжеский терем, они жили врозь. Ефросинья — в монастырских палатах у матушки игуменьи, а Вышеслав — в доме тысяцкого Бориса.

Однако Ефросинья не выказала радости, увидев Вышеслава. Она даже не позволила ему поцеловать себя, хотя за последние несколько дней им не довелось увидеться ни разу.

Такая холодность насторожила Вышеслава.

— Все ли ладно у тебя, Фрося?

— Суди сам, муж и сын сгинули, терем сгорел, младенец, от тебя рожденный, умер, — тихим голосом перечислила княгиня. — В теле моем немочь, в душе пустота.

— Горлица ты моя, — ласково проговорил Вышеслав, пытаясь обнять Ефросинью за плечи.

Но та отстранилась.

— Не нужно этого, Вышеслав. Любовь наша вместе с тем младенчиком в землю зарыта.

— Что ты такое молвишь, Фрося?!

— Как видно, через грех счастья не приобресть, — печально усмехнулась княгиня.

Вышеслав подавленно молчал. Ефросинья стояла рядом с ним, но она была другая, чужая…

— На тебе вины нет, — вновь заговорила Ефросинья, — не казни себя. Просто судьбой нам суждено порознь быть. Вкусила я сладости на ложе с тобой, только обернулась мне та сладость горем горьким. От людей мы, может, и утаили бы грех свой, но Господь все видит и наказует. Одного сына я уже потеряла, не хочу другого потерять. Игоря поганые пленили. Может, и Владимир в плену.

— Может, — чуть слышно отозвался Вышеслав.

Они вновь умолкли, глядя на тучи, затянувшие горизонт на востоке. Из-за них пробивались светлые потоки солнечных лучей, озаряя широкие дали холмистой лесостепи. В низине у реки клубился туман. Прохладный ветер веял прямо в лицо, принеся запах влажной листвы, смешанной с запахом гари.

— Быть бы мне кукушкой, полетела бы я ветру вслед над полем Половецким, — задумчиво промолвила Ефросинья, — отыскала бы в кочевьях поганых супруга и сыночка милого. Коль живы они, рядом бы оставалась в какой-нибудь роще, а нет… — Ефросинья чуть слышно вздохнула. — Улетела бы в дальние дали куда-нибудь за реку Дунай, за горы Угорские. И осталась бы там навсегда.

После краткой паузы Вышеслав произнес, сам не зная зачем:

— Во время сечи у речки Каялы ветер стрелы наши в сторону сносил, а половецкие так и нес тучами на полки наши.

— А я ведь и раньше на эту стену поднималась, когда Игорь только в поход выступил, — призналась Ефросинья, заглянув Вышеславу в глаза. — Молилась, чтоб поход ваш удачным был. Чтоб во время битвы солнце глаза вам не слепило, не томил вас зной и ветер дул в спину. Как язычница молилась Яриле и Стрибогу.

Ефросинья вдруг сама прислонила голову к плечу Вышеслава.

Так и стояли они на забороле недостроенной стены из свежеоструганных бревен, охваченные чувством печали и покаяния.

…Наблюдая, как смерды разгребают огромное пепелище на месте княжеского терема, Вышеслав одновременно беседовал с мастеровыми, приехавшими из Чернигова по повелению Святослава Всеволодовича возводить в Путивле новый терем. Святослав даже заплатил строителям вперед из своей мошны.

Работы продвигались медленно, так как рабочих рук не хватало. Недавно закончилась жатва, а надо было озимые засеять, да и смердам самим успеть до зимы отстроиться: в иных деревнях все избы сожжены половцами, в иных — половина.

Внезапно на двор, заваленный черными обугленными бревнами, въехал всадник в малиновой шапке и красном плаще. Ярким одеянием он сразу привлек внимание Вышеслава, а когда наездник спешился, воевода и вовсе от изумления открыл рот.

— Ян, ты ли это? — воскликнул Вышеслав. — Да откель же ты, родной, взялся?

— Бежал из плена, Вышеслав Бренкович, — широко улыбаясь, ответил юноша.

— Да ну?!

— Ей-богу! И князь со мной.

— Что?! — Вышеслав боялся поверить своим ушам. — Игорь тоже бежал?

— Тоже, — кивнул Ян. — И Тороп бежал, конюх княжеский. Помнишь его?

— Где же теперь Игорь? — Вышеслав нетерпеливо схватил Яна за рукав.

— В Новгороде-Северском, — ответил тот. — Князь послал меня за супругой своей и за тобой, воевода. Омеля Оверьяныч рассказал князю, что ты жив-здоров. Так что собирайся в путь!

Сборы Вышеслава были недолги. Своего у него было лишь сапоги и оружие. С одежкой добротной Епифания помогла, приодела из мужниного платья. Коня тысяцкий Борис дал.

Недолго собиралась и Ефросинья.

Кроме гонца Игорь прислал в Путивль легкий возок для Ефросиньи и пятерых дружинников для сопровождения.

В тот же день выступили в путь. В городке Глухове устроили ночевку. Там стояла сотня киевских дружинников, оставленная Святославом на случай нового вторжения степняков. От сотника Вышеслав узнал, что киевский князь оставил сильные отряды воинов также в Рыльске и Курске.

Такая забота об Игоревой вотчине тронула не только Вышеслава, но и Ефросинью.

Был вечер, когда возок и сопровождавшие его всадники добрались наконец до Новгорода-Северского. Княжеский замок на горе был облит розовато-красным светом далекого заката и казался чертогом сказочного волшебника.

Вышеслав нетерпеливо погнал коня вперед по извилистым узким улицам, расположенным на склоне обширного холма. Редкие прохожие жались к заборам, шарахаясь от всадника, нещадно погонявшего своего скакуна.

Вот и ворота крепости, темные, будто зев пещеры. Стража сурово наклонила копья.

— Куда прешь! — раздался окрик.

— Из Путивля! Грамота князю Игорю! — выкрикнул Вышеслав, проезжая в детинец.

На теремном дворе к Вышеславу подбежали челядинцы, принять коня. Подошли еще какие-то люди, среди которых Вышеслав узнал богатыря Омелю.

— Тебя и не узнать, друже! — воскликнул Вышеслав, тормоша Омелю за плечи. — Вырядился, как истый боярин!

— Так я теперь гридничий как-никак, — ухмыльнулся Омеля. — Князь мне даже невесту прочит из именитой семьи. Не одному тебе боярствовать.

Правда, в зазнайстве добряка Омели было больше шутливости, чем спеси.

Подбежавшие стражи указали на Вышеслава:

— Вот ломится напропалую! Молвит, что из Путивля к князю.

— Знаю, — важно кивнул Омеля. — Князь давно его поджидает. — Он подтолкнул Вышеслава к теремному крыльцу: — Иди! Игорь тебя ждет не дождется!

В теремных покоях все так же стоял запах хлебного кваса, свечного воска и старинных ковров, висевших на стенах. И царил полумрак в любое время суток. Вышеславу показалось, что он не был здесь целую вечность и столько же времени не видел Игоря. Каким он стал, пройдя через поражение?

Молоденький отрок проводил Вышеслава до дверей, за которыми находился князь.

Вышеслав вошел в светлицу с бьющимся сердцем. У окна, склонившись над книгой, сидел на скамье человек, поднявший голову, едва Вышеслав переступил порог. Черты юного лица и одеяние выдавали в нем половца. Вышеслав не мог вспомнить, где он видел это лицо, эти знакомые глаза.

Из-за печи вышел Игорь и, раскрыв объятия, шагнул к Вышеславу:

— Друг мой! Вот мы и свиделись!

Вышеслав ничего не мог вымолвить от волнения. Не сдерживая слез, он бросился к Игорю.

После объятий и поцелуев друзья присели к столу, на котором лежали книги.

Лучи вечернего солнца, пробиваясь сквозь разноцветные стекла окон, придавали всем предметам в комнате необычную окраску. Это соответствовало приподнятому настроению Игоря и Вышеслава.

— А это крестник мой, сын Узура. — Игорь кивнул на юного половца. — Узнаешь?

— С трудом, — улыбнулся Вышеслав.

— Еще бы! — засмеялся Игорь. — Сколько лет-то минуло с последней вашей встречи. Лавру теперь двадцать один год. Каков молодец стал, а!

Польщенный Лавр смущенно улыбнулся и вновь склонился над книгой. Обученный русской и греческой грамоте, он соскучился в кочевье по книгам.

— Думаешь, кто бежать мне помог? — подмигнул Игорь Вышеславу. — Лавр и Узур. Не Господу, а им двоим я своим спасением обязан.

Игорь стал рассказывать другу, как он и его спутники одиннадцать дней пробирались через степи на Русь. Где им приходилось ночевать, чем питаться…

В дверь неожиданно постучали, и розовощекий отрок, что провожал Вышеслава, сообщил о приезде княгини.

— Веди, веди ее, Ярополк! — Игорь вскочил. — Да не сюда, а в ее покои. Служанок разыщи, пусть ухаживают за госпожой. Я позже подойду.

Отрок с поклоном удалился.

Вышеслав начал было рассказывать Игорю, как ему удалось спастись, но князь прервал его:

— Все знаю, друг мой. Как вы через реку плыли, как в камышах хоронились, как ловили половецких лошадей и добирались до рубежей наших. Обо всем ведаю.

— От Омели? — спросил Вышеслав.

— От него, — кивнул Игорь.

— Кабы не Омеля, не быть бы мне живу, — тихо произнес Вышеслав.

— Я уже отблагодарил его за это, — улыбнулся Игорь. — И еще отблагодарю.

Когда Игорь наконец вошел к Ефросинье, та была не одна. С княгиней находилась половчанка Алена, неизменная воспитательница младших княжичей. При виде Игоря Алена поспешила удалиться.

Супруги остались одни.

Слова, приготовленные Игорем для жены, пронесенные им через плен и бегство, застряли у него в горле, когда он увидел слезы на глазах Ефросиньи. Эти слезы чудесный образом преобразили и без того прекрасные светло-карие глаза, сверкавшие ярким блеском, преобразили лицо княгини, в этот миг показавшиеся Игорю совершенством женской красоты. И даже бледность княгини прибавляла ей очарования, резко контрастируя с темными бровями и алыми губами.

Игорь вдруг понял, что Ефросинья перестрадала за это время не меньше, чем он. Ему стало жаль ее и одновременно стыдно, что он был виновником этих страданий.

В долгой молчаливой паузе, когда у одного вот-вот были готовы брызнуть слезы из глаз, а другая уже сидела вся в слезах, далекое прошлое, когда они были счастливы друг с другом, вновь вернулось к ним в этот вечер.

Игорю тяжело было сознавать, что его неудавшаяся честолюбивая попытка достичь Лукоморья в конечном итоге завершилась не только гибелью полков, но и разорением половцами его вотчины. Если бы не двоюродные братья Святослав с Ярославом, урон от половецкого нашествия был бы еще более велик. Они упрекали Игоря, приехавшего в Чернигов, в том, что он захотел пойти по стопам Мономаха, а в результате пострадали русские земли.

Святослав Всеволодович больше всего сетовал на то, что из-за Игоря провалился задуманный поход к Дону.

— Мы с Рюриком неплохо припугнули поганых своими победами на Орели и у Хорола, а через твое поражение, Игорь, ханы опять духом воспряли и на Русь коней поворотили.

— Поворотили, но убрались несолоно хлебавши, — хмуро ответил Игорь, которому было неприятно и стыдно выслушивать все это.

— Несолоно хлебавши, говоришь, — вскинулся Ярослав. — А ты знаешь, что друг твой Кончак Римов пожег? В сече с Кончаком Владимир Глебович изранен был, отчего и скончался. Дочь моя теперь вдовствует, в восемнадцать-то лет!

— А я тебе говорил в свое время, чтобы ты не выдавал Милославу за Владимира Глебовича, — огрызнулся Игорь.

Его злило еще и то, что Ярослав в присутствии Святослава всячески старался показать, что хоть он и посылал Ольстина с ковуями в поход с Игорем, однако сам не был с ним заодно.

— А это уже не тебе судить, — рассердился Ярослав. — Тебе Ольстин советовал пешие полки бросить и уходить с конными дружинами, но ты его не послушал, полез в апостолы! Злата и узорчья награбил да в болотах все утопил, дурень! Ни себе, ни нам.

Святослав вступился за Игоря, сказав, что он поступил по-христиански, не бросив черных людей.

— А проку с того? — презрительно спросил Ярослав. — Спас, что ли, он тех пешцев? Все едино, кто погиб, кто в плену. Венок Игорю за это от Бога и поклон от всех вдов и сирот!

Ярослав, кривляясь, отвесил Игорю низкий поклон.

Игорь с трудом удержался, чтобы не врезать кулаком по раскрасневшейся от вина роже…

Не так разговаривал с Игорем боярин Ольстин, встретившись с ним во дворце Ярослава. Хитрец изобразил бурную радость по поводу бегства Игоря из плена и тут же сообщил князю, что его арабский скакун находится у него в целости и сохранности.

— Можешь забрать его хоть сейчас, княже, — льстиво улыбаясь, проговорил Ольстин. И шепотом добавил: — Вместе с конем, князь, готов дать тебе тысячу гривен серебра, дабы ты не держал зла на меня.

— Две тысячи, — сказал Игорь и, вынув нож, отрезал у боярина клок бороды. — А то я злопамятный, — с недоброй улыбкой добавил он.

— Как скажешь, князь, — пролепетал Ольстин, — как скажешь.

Игорю было противно брать деньги у Ольстина, но ему нужно было собирать выкуп за сына, брата и племянника, которые оставались у половцев. И нужно было выручать воевод и дружинников. Поэтому Игорь попросил серебра и у своих двоюродных братьев.

Святослав дал Игорю тысячу гривен, не торгуясь и ни а чем не спрашивая. Ярослав расщедрился лишь на четыреста: мол, сам в долгах как в шелках. Но Игорь и этим деньгам был рад. В казне было пусто: все потратил, войско к Лукоморью снаряжая.

Из Чернигова он заехал в Трубчевск, справиться о здоровье Ольги Глебовны, недавно разродившейся. С ним был Вышеслав, несколько слуг и дружинников.

— А я уж подумала, что ты приехал известить меня о смерти Всеволода, — сквозь слезы улыбаясь, молвила Игорю Ольга. — Стало быть, жив мой суженый. Хвала Господу, что уберег его в сече.

Игорь, пряча глаза, завел речь о деньгах. Ольга с готовностью высыпала из шкатулки золотые украшения, сняла с себя колты и ожерелья. Вызвала огнищанина и повелела ему выдать Игорю все серебро, имеющееся в наличии.

Показывая новорожденную дочь, Ольга как бы между прочим поинтересовалась, как прошли роды у Ефросиньи. Игорь, знавший обо всем со слов жены, но не догадывавшийся, чей был ребенок, ответил печально, что младенчик родился мертвым.

Находившийся тут же Вышеслав слегка смутился, заметив, как пристально посмотрела на него Ольга, едва Игорь отвернулся. Он смутился еще больше, когда Ольга, улучив момент, пожала ему руку, прошептав:

— Сочувствую тебе и Фросе.

За ужином Ольга оставила Игоря и Вышеслава одних, удалившись к дочурке. Детский плач долетал смутными звуками и до трапезной.

— Что, хороша женка у моего брата? — подмигнул Игорь Вышеславу. — Вижу, в какое смущение она тебя ввела. В самом соку молодица! После родов-то как расцвела! Ей бы сейчас к мужу под крыло…

Он тяжело вздохнул и опрокинул в рот кубок хмельного меда.

Вышеслав тоже потянулся к чаше, желая, чтобы хмель избавил от скованности. Однако от выпитого его сразу потянуло в сон, и он задремал прямо в трапезной на скамье.

Рано утром Вышеслава разбудил Игорь: князь торопился в путь.

Ольга огорчилась, узнав, что Игорь уезжает так скоро. Она выскочила из терема на зябкую утреннюю прохладу, чтобы проститься.

Игорь с удовольствием троекратно расцеловался с прелестной золовкой и сунул сапог в стремя.

Улучив минуту, Ольга подскочила к Вышеславу, уже перебросившему поводья через шею коня, и, что-то сунув ему в руку, быстро шепнула:

— От меня Фросе!

Вышеслав машинально стиснул кулак, чувствуя в нем сложенный в несколько раз лоскуток бересты.

Затем Ольга неторопливо поцеловала Вышеслава в щеку и спокойным голосом пожелала ему доброго пути, зная, что Игорь с седла глядит на них.

Едва выехали из ворот Трубчевска, как с осеннего низкого неба стал накрапывать мелкий дождь. Кони шли по дороге, понуро опустив головы. Ветер срывал с деревьев желтые и красные листья, трепал плащи всадников.

Вышеслав хмуро молчал, кутаясь в плащ. Не слышно было разговоров и в княжеской свите. Игорь же был весел, не-смотря на плохую погоду.

— Эх, хорошо-то на воле! — потягиваясь, молвил он. — Гляди веселей, Вышеслав! Скоро вызволим из неволи Всеволода, Владимира и еще многих наших, благо деньги теперь есть.

Однако веселости у Игоря поубавилось, когда он приехал в Рыльск.

Агафья встретила его неласково.

— С чем пожаловал, воитель? — спросила она, демонстративно не приглашая Игоря сесть. — Вижу, отпустили тебя поганые. Так ведь ты Кончаку и друг и сват!

— Бежал я, — нахмурившись, сказал Игорь.

— Чего же сына моего не прихватил? Иль обременяться не захотел?

— Не мог Святослав со мной бежать: мы с ним в разных кочевьях находились, — ответил Игорь, без приглашения садясь на лавку.

Вошедший вместе с ним Вышеслав остался стоять у двери.

— Ну, княже, давай рассказывай про удальство свое, — язвительно продолжила Агафья, садясь напротив гостя. — Небось зубами веревки-то рвал, из плена сбегая, а? Поведай, скольких стражей задушил. Как гнались за тобой нехристи, а ты их всех одолел голыми руками, как богатырь былинный! Чего хмуришься? Не так, что ли?

— Угомонись, Агафья, — сурово произнес Игорь.

— А, так ты успокаивать меня приехал! — притворно-жалобным голосом протянула Агафья. — Сына моего в плену бросил, дружину его погубил вместе с воеводой Бренком и заявился как Христос Спаситель!

— Агафья… — Игорь хотел взять ее за руку.

Но княгиня отстранилась:

— Не прикасайся! Гадок ты мне, княже.

— Я же к тебе с чистой душой, Агафья!

— Вон к вдовам рыльским с чистой душой своей ступай! — ледяным голосом проговорила Агафья и указала на городские крыши, виднеющиеся в окне. — Это им ты обещал злато и половецких невольниц, забирая сыновей, мужей и братьев. Из рыльских ратников лишь семеро назад воротились, а уходило их больше шестисот!

Агафья замолчала: ее душили слезы.

Молчал и Игорь, опустив голову: справедливые слова жгли ему сердце!

— Заночевать позволишь, а на рассвете я уеду? — несмело спросил он.

— Ночуйте, места хватит, — не глядя на Игоря, отозвалась Агафья.

Устраиваясь в небольшой светелке на два окна, Игорь попросил Вышеслава:

— Потолкуй с Агафьей. К тебе она вроде более милостива. Скажи, что серебро нужно, для выкупа ее сына из плена. Пусть даст, сколь может. Ну, а не может, скажи, что все равно я верну ей Святослава.

Когда челядинка пришла звать гостей к обеду, Игорь махнул рукой Вышеславу:

— Ты ступай, а я спать лягу. Нехорошо что-то мне.

Вышеслав понял, что Игорю стыдно показаться Агафье на глаза. Он не стал его уговаривать и пошел трапезничать один.

За столом Агафья ничего не ела, лишь печально вздыхала и украдкой вытирала слезы краем платка.

Вышеславу кусок не лез в горло, как будто он присутствовал на тризне.

Неожиданно Агафья произнесла, с нежностью глядя на Вышеслава:

— Как ты сильно на отца-то похож, боярин. Глаза те же и чело…

Вышеслав перестал есть, не зная, что ответить.

— Где могилка-то его? — тихо спросила Агафья.

— Не ведаю, — глухо ответил Вышеслав.

— Засеял Игорь Святославич поле Половецкое русскими костьми, и горя ему мало!

— Игорь тоже скорбит по ратникам и воеводам своим.

— Что-то по нему не видно, — проворчала Агафья, наливая себе вина. — Не исхудал, не отощал. Рожа как вишневым соком налита!

Вышеслав хотел заговорить о деньгах, но никак не решался.

Агафья сама помогла ему, спросив:

— Страдалец-то ваш собирается людей своих из полона вызволять?

Вышеслав торопливо закивал головой:

— Конечно, Агафья Ростиславна. Игорь всюду гривны собирает и злато, какое есть. Много уже насобирал. Были мы с ним и в Чернигове и в Трубчевске.

— У меня тоже возьмите, — сказала Агафья, поднимаясь из-за стола. — Казну свою вам отдаю и то, что люди принесли. Все хотят верить, что их ладо ненаглядный в сече уцелел и в полон угодил. Веры-то хватит, но хватит ли злата-серебра на всех пленников?

Агафья всхлипнула и покинула трапезную.

Посланьице Ольги Глебовны Вышеслав передал Ефросинье, прибыв в Новгород-Северский из Рыльска. Он хранил ту бересту в рукоятке кинжала, где было потайное отверстие для яда. Вышеслав снял этот кинжал с убитого половецкого военачальника после освобождения Путивля войском Святослава Всеволодовича.

Вышеслав и не подозревал, что этот жалкий клочок бересты попадет случайно к Игорю, который прочтет написанное на ней. Не могла этого предвидеть и Ефросинья.

Вместо того чтобы уничтожить записку, она спрятала ее в свой нательный амулет, подаренный той же Ольгой.

Амулет из червленого серебра с изумрудом можно было открывать и закрывать, как две половинки пустого ореха. Ольга хранила в нем греческие благовония. Вместе с благовониями она и подарила амулет Ефросинье на Рождество. Благовония давно закончились, и Ефросинья положила внутрь берестяное послание…

Однажды — это было в начале зимы — Ефросинья забыла амулет в бане. Игорь, парившийся в тот раз после жены, случайно нашел его и прочитал записку.

Весь день Игорь не показывал вида, что амулет у него.

Лишь когда Ефросинья занялась его усиленными поисками, Игорь позвал супругу в светелку, примыкавшую к их ложнице. Там он достал амулет, вынул злосчастную бересту и вслух прочитал написанное:

— «Любимая Фрося! Остаюсь в печали, узнав о твоей беде. Виделась с твоим Вышеславом. Как я завидую тебе, милая! У него поистине ангельское лицо. Не то что у моего Всеволода. Поздравь меня с дочкой! Вечно твоя Ольга».

Игорь учинил жене допрос ядовитым голосом, каким обычно разговаривал с проворовавшимися тиунами и мошенниками, взятыми на торжище с поличным.

— Какое трогательное послание, Фрося. От него так и веет извечной женской скрытностью и привычкой — старой, как сей мир! — покрывать грехи своих близких подруг. Ответь же мне, любимая жена, почто Ольга пишет, что завидует тебе? И почто она называет Вышеслава «твоим»?

Игорь глядел супруге прямо в лицо, стоя перед ней с запиской в руке.

Ефросинья накинула себе на шею цепочку с амулетом и смело подняла глаза на мужа.

— Мне говорить правду или искать оправдания для Ольга? — спокойно спросила она.

— Не нужно этих философских мудростей! — рассердился Игорь. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, дражайшая супруга. Молви правду!

— Правда в том, свет мой, что жена и муж — одно и то же, — пожав плечами, сказала Ефросинья. — Так Ольга часто называет Всеволодовых гридней своими. И я, бывало, называла своими твоих дружинников — ведь они и мне служат. Разве не так?

— Так, — согласился Игорь. — Но почему завидует Ольга? И почему она восторгается «ангельским лицом» Вышеслава?

— Разве Вышеслав не красив? — В голосе Ефросиньи прозвучало недоумение от того, что ей приходится объяснять очевидные вещи. — Он всегда нравился Ольге больше, чем собственный муж. Неудивительно, что она упоминает его ангельское лицо. Сколько раз я встречалась с Ольгой наедине, столько раз она заводила со мной разговор о Вышеславе. Извини, милый, что я посвящаю тебя в женские тайны.

— И все-таки она завидует тебе, Фрося! — наступал Игорь. — Вот что настораживает. Лучше расскажи все сама, моя радость. Коль я до всего дознаюсь, тебе непоздоровится, да и Вышеславу тоже.

— Все же ясно, Игорь. Я вижу Вышеслава чаще, чем Ольга, поэтому она и завидует мне. — Ефросинья небрежно пожала плечами.

Игорю хотелось верить Ефросинье. Но где-то в глубине его подозрительной натуры таился червь сомнения, который не давал ему покоя. Игорь знал, сколь умна его жена. Он всегда ценил ее умение убеждать. К тому же Игорь прекрасно знал, насколько близки по складу характера и образу мыслей Вышеслав и Ефросинья.

«А ведь между ними давным-давно могло завязаться нечто большее, чем просто дружеская приязнь, — думал он. — Я увлекался разными женщинами и попросту не замечал, как они тянутся друг к другу. Тянутся, как две виноградные лозы! И ведь они много раз оставались наедине. А в Путивле и до и после похода к Лукоморью жили бок о бок под одной крышей!»

Игорь хотел было учинить такой же допрос Вышеславу, но передумал.

Вышеслав не менее умен, конечно же, он выпутается, не зря ему преподавали в монастыре риторику и философские выкладки хитроумных греков. Еще более глупо пытаться допрашивать Ольгу, которая души не чает в Ефросинье и с радостью возьмет любой ее грех на себя.

Ефросинья понимала, что творится в душе у Игоря, ибо достаточно хорошо узнала его за годы супружества. Она хоть и видела, что убедила мужа логикой своих рассуждений, но чувствовала: не смогла заставить его поверить себе. Это означало только одно: Игорь постарается, рано или поздно, найти доказательства греховной связи. А это неизбежно приведет его в Путивль…

Сознавая, что ей легче доказать свою мнимую безгрешность здесь, в Новгороде-Северском, Ефросинья решила действовать, понимая, что Игорь сам желает поскорее разрешить мучительные сомнения…

— Меня оскорбляет твое недоверие, Игорь, — как-то вечером строгим голосом сказала княгиня. — И это теперь, когда между нами возобновилась привязанность, как в наши юные годы. Если это предлог, чтобы все разрушить, то так и скажи. Я не стану досаждать тебе своим присутствием. — Голос Ефросиньи дрогнул.

Она хотела выйти, но Игорь преградил ей путь:

— Фрося, после всего пережитого я будто заново открыл тебя. Никакие другие женщины больше не влекут меня. Ты для меня все, понимаешь? Я никогда не сомневался в твоей любви и верности, всегда гордился, что у меня такая жена. И вот теперь в руки мне попала эта проклятая береста!

— Ты все же не веришь мне? — грустно спросила Ефросинья.

— Не знаю. — Игорь покачал головой, затем прижал ладонь к сердцу: — Гложет какое-то сомнение вот здесь, а как развеять его, ума не приложу.

— Я знаю, как его развеять, — сказала Ефросинья.

Игорь взглянул на нее с удивлением.

— Если допустить, что Вышеслав греховодничал со мной, значит, надо привести его к моему ложу, — не сводя с Игоря глаз, заговорила Ефросинья. — Он не растеряется при виде моей наготы и совершит то, что проделывал уже не раз. А ты, мой милый, наблюдая скрытно со стороны, сразу поймешь, грешили мы раньше иль сошлись в постели впервые.

Игорь молчал, размышляя.

Его поразило то, с каким спокойствием Ефросинья предлагает ему стать зрителем столь необычного действа!

«Она или сильно изменилась, или лгунья, каких свет не видывал!» — подумал Игорь.

Он мысленно искал возможный подвох в столь смелом предложении Ефросиньи, но не находил. Если Ефросинья заманит ничего не подозревающего Вышеслава в свои покои и как ни в чем не бывало предложит ему лечь с ней на ложе, то Вышеслав непременно должен будет выдать себя с головой. Он либо наотрез откажется, либо…

Второе «либо» подтолкнуло Игоря согласиться с необычным предложением.

Однако Игорь сразу обговорил все условия, дабы у Ефросиньи не было ни малейшей возможности предупредить Вышеслава. Ни записок, ни устных посланий через слуг. Отрок проведет Вышеслава к Ефросинье, когда стемнеет, причем не к ней в спальню, а туда, где Игорю будет удобнее спрятаться.

— Все будет так, как ты того хочешь, свет мой, — сказала Ефросинья. — Я даже согласна встретить Вышеслава теми словами, какими ты велишь. Что мне говорить, когда он придет? Иль сразу раздеваться, не произнеся ни слова?

Игорь был смущен и озадачен.

Его подозрения только усилились: Ефросинья что-то задумала, но что? Не расставляет ли она сети ему самому?

Поразмыслив, Игорь велел жене встретить Вышеслава простоволосой и с обнаженными руками, быть с ним ласковой и делать непристойные намеки, ссылаясь на то, что муж находится в отлучке.

Ефросинья согласно кивала.

Затея нравилась Игорю все меньше, но он решил идти до конца. К тому же было интересно посмотреть, как Ефросинья станет соблазнять его лучшего друга. И чем Вышеслав ответит на ее заигрывания.

…В тот день Вышеслава не было в городе. Он с десятком гридней сопровождал по санному пути торговый караван, направлявшийся из Новгорода-Северского в Чернигов. Проводив торговых людей до владений черниговского князя, Вышеслав и его отряд вернулись в Новгород-Северский.

Вышеслав был удивлен тем, что княжеский отрок Ярополк вдруг пришел к нему и сообщил, что княгиня желает его видеть. Была ночь.

Полагая, что это неспроста, Вышеслав последовал за отроком, освещавшим путь светильником в темных переходах терема. Они пришли на женскую половину.

Ярополк постучал в дверь и удалился, молчаливый и загадочный.

Вышеслав вступил в просторную светлицу. Несколько свечей горели в бронзовом подсвечнике. Тяжелые потолочные балки, подпертые толстыми дубовыми столбами, маленькие завешенные оконца и мрак, скопившийся в дальних углах, придавали помещению мрачноватый вид. Это был покой для гостей.

«Зачем Фрося позвала меня сюда?» — недоумевал Вышеслав.

Он с порога поприветствовал княгиню, как приветствовал всегда.

После той памятной встречи на стене в Путивле между бывшими возлюбленными установились обычные дружеские отношения, в которых не было и намека на прошлое, даже когда они оставались одни. Их любовные отношения были погребены вместе с мертвым младенцем — так они решили оба.

Ефросинья сидела у стола за раскрытой книгой, но сразу встала, увидев Вышеслава. С милой улыбкой она ответила на его приветствие и поманила к себе.

— Почему Игорь так внезапно уехал в Ольжичи? — спросил Вышеслав, подойдя.

— Уехал, и ладно, — промолвила Ефросинья с той же милой улыбкой, кладя свои полные руки Вышеславу на плечи.

При этом легкое тонкое покрывало соскользнуло с ее головы, открыв корону пышных темно-русых, слегка вьющихся волос. Эти густые мягкие волосы всегда восхищали Вышеслава и он уже хотел, как когда-то, прижаться к ним губами и вдохнуть их теплый, ни с чем не сравнимый аромат.

Но в этот миг Ефросинья проговорила с легкой укоризной:

— Как ты невнимателен ко мне, Вышеслав.

И она выразительно указала глазами на свою обнаженную левую руку, покоившуюся на его плече.

Вышеслав увидел на молочно-белой женской руке с внутренней стороны плеча надпись черной тушью по-гречески. Хотя буквы были слегка смазаны, он без труда разобрал написанное.

«Осторожно! Мы не одни!» — гласила надпись.

Взгляд Вышеслава встретился с глазами Ефросиньи. У него в глазах был вопрос, на который женский взор немедленно дал ответ: «Да, здесь Игорь!»

— Ну смелее, Вышеслав, — громче проговорила Ефросинья. — Игорь далеко, это такая удача. Никто нам не помешает…

Теперь Вышеслав знал, как себя вести.

Он отстранил руки Ефросиньи я отступил назад, пробормотав:

— Странно мне слышать такое из твоих уст, княгиня, не узнаю я тебя!

— Вот как? — Ефросинья склонила голову набок, обняв руками себя за плечи.

В ее позе была смесь разочарования и стыдливости.

— По-твоему, Вышеслав, со мной приятно лишь латинские книги переводить? Ни для чего другого я не годна? — В голосе Ефросиньи прозвучали нотки уязвленного самолюбия. — Стало быть, не приятна я тебе как женщина?

— Княгиня, позволь мне удалиться, — произнес Вышеслав, прижав руку к груди. — Время позднее…

— Постой! Куда тебе спешить? — властно сказала Ефросинья. — Иль тебя кто-то дожидается на ложе?

— Не пристало мне любоваться тем, что князю моему предназначено, — отступая к двери, вымолвил Вышеслав.

— Да князь ничего не узнает, глупец. — Ефросинья сделала шаг вслед за Вышеславом. — Не уходи! Я велю тебе остаться!

Вышеслав вышел, затворив за собой дверь так, чтобы та не стукнула громко.

Ефросинья опустилась на стул, уронив руки на колени.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Игорь выбрался из своего укрытия за печью, отряхивая с себя пыль и паутину.

Ефросинья взглянула на мужа снизу вверх и виновато промолвила:

— Удерживать его силой ты мне не велел.

Игорь с довольной улыбкой погладил супругу по волосам.

Он был рад тому, что увидел. Его вдруг осенило: ведь Фрося могла оказывать Вышеславу знаки внимания и тешить себя надеждами на взаимность. Скорее всего так и было, покуда Игорь развлекался с другими женщинами. Только Вышеслав не поддался искушению. И своими мечтами жена наверняка делилась с подругой, называя Вышеслава «своим» возлюбленным.

Все это пронеслось у Игоря в голове.

— Ты была неподражаема, Фрося, — целуя жену, сказал он. — На месте Вышеслава я, пожалуй, не устоял бы.

— Имей в виду, голубь мой, коль ты опять потянешься к Алене, я займусь Вышеславом всерьез, — пригрозила Ефросинья. — И добьюсь своего!

— Не выйдет, милая, — засмеялся Игорь. — Вышеслав поедет обратно в Путивль воеводой. Люди тамошние просят меня об этом.

За Вышеслава действительно просили и бояре путивльские, и простые горожане. Запомнился он людям своей храбростью и справедливостью.

Игорь отправил друга в Путивль.

Терем княжеский в Путивле был еще не достроен, поэтому Вышеслава с радостью принял в своем доме Борис Ясновитич.

Дел предстояло много. На первом месте был сбор денег и драгоценностей для выкупа из полона ратников путивльских. Этим занимался тысяцкий Борис, которого Игорь утвердил на это место. Помимо этого на заботах молодого тысяцкого было обучение войска, воинов в котором, как и прежде, было немного.

— Коль по весне поганые опять навалятся, не ведаю, как отбиваться будем, — честно признался Борис Вышеславу.

— В Глухове и Рыльске киевляне стоят, они помогут, — ободряюще сказал Вышеслав. — Опять же Игорь в дружину к себе набирает людей охочих. Думаю, к весне будет у него войско.

Встретился Вышеслав и с боярыней Епифанией.

Та стала жаловаться ему на свое несчастье:

— Дочка у меня забеременела и не сказывает от кого, таится. Я так подозреваю, наверно, какой-то степняк обрюхатил Василису прошлым летом. От нехристей немало женщин пострадало тогда. Служанка моя Оксинья и не молода уже, но и на нее позарился какой-то черт кривоногий! Предупреждала я, что в погребке не отсидишься. Падчерицу золовки моей поганые впятером обесчестили, а отроковице всего-то четырнадцать годков. Заикается теперь, бедняжка.

— Поговори хоть ты с Василисой, боярин, — попросила Епифания Вышеслава. — Она частенько тебя вспоминает.

Вышеслав не стал откладывать встречу с Василисой, судьба которой была ему небезразлична.

По февральскому липкому снегу вдвоем с Епифанией отправился он извилистой тропинкой вдоль оврага, выйдя из дома тысяцкого.

В голых ветвях яблонь и лип перекликались шумные галки. Солнце светило уже по-весеннему, под его жаркими лучам и оседали сугробы.

Вышеслав и Епифания не спеша шли по улице. Встречные люди узнавали воеводу: женщины кланялись, мужчины снимали шапки.

Вышеслав загляделся на тесовые чешуйчатые маковки и сверкающие позолотой кресты большого Вознесенского собора. Выше крестов были только голубые небеса и хлопающая крыльями стайка сизых голубей. Он замедлил шаг и перекрестился, обнажив голову.

Терем Епифании находился на соседней улице. Василиса стояла на крылечке в наброшенной на плечи шубейке. Увидев, с кем идет ее мать, девушка опрометью кинулась в дом.

— Застеснялась, — усмехнулась Епифания.

В присутствии матери Василиса была неразговорчива с гостем, но когда Епифания оставила их одних, отчаяние девушки прорвалось наружу.

— Жалею, что сама себя не убила, когда прикончила насильника. Тогда робость помешала, теперь не могу из-за него руки на себя наложить. — Василиса указала глазами на свой живот. — Матушка твердит: грех, грех… Подружки то же самое говорят, а сами шепчутся за моей спиной. Им ведь ведомо, что когда половцы ворвались в Путивль, я вместе с матушкой за монастырской стеной укрывалась. Догадываются, что не от поганого я понесла. А как скажешь правду? Да и не поверят люди.

Василиса опустила голову, но не заплакала. Видимо, все слезы уже выплакала.

— Уехать бы мне отсюда, — тихо добавила она, — да матушка не отпускает.

Вышеслав молчал, не зная, что сказать.

Вдруг ему захотелось круто изменить к лучшему жизнь этой милой большеглазой девушки, да и свою жизнь тоже. Довольно с чужими женами путаться, пора бы свою заиметь.

— Василиса, а ты впредь говори, что моего ребенка носишь. Я ведь не просто так, я свататься к тебе пришел.

Изумленные девичьи очи так и вскинулись на Вышеслава.

— Мне хоть и тридцать четыре года, но я еще могу с иным двадцатилетним парубком побороться, — сказал Вышеслав и подмигнул Василисе. — Пойдешь за меня?

— Да и не дашь тебе столько, — пробормотала Василиса, борясь со смущением.

— Матушка твоя против не будет? — спросил Вышеслав.

Василиса не успела ничего ответить. В светлицу вошла Епифания, неся на блюде свежеиспеченные пироги.

— А вот и угощение приспело! — весело промолвила она. Затем добавила, глянув на дочь: — Чего это ты так раскраснелась? Чем-то ее распотешил, Вышеслав Бренкович?

— Да вот хочу взять в жены твою дочь, Епифания Глебовна, — серьезным голосом сказал Вышеслав. — Заодно хочу повиниться, матушка-боярыня: от меня забеременела дочь твоя. Не по злому умыслу соблазнил я Василису, но по воле случая, не в силах был побороть искушение при виде красоты ее.

Епифания чуть не выронила блюдо с пирогами.

— Ну, знаешь, боярин! — грозно произнесла она, с маху опустив блюдо на стол, так что пироги рассыпались по скатерти. — От тебя не ожидала я такого!

Василиса вскочила со стула с пунцовым лицом.

— Не верь ему, матушка! — вскричала она. — Ни при чем тут Вышеслав Бренкович. Богом клянусь, ни при чем!

— Ступай к себе! — огрызнулась Епифания на дочь. — Тоже заступница нашлась!

Василиса не подчинилась:

— Никуда я не пойду! Без меня вы разругаетесь только.

— Ах так! — Епифания с недобрым прищуром взглянула на дочь. — Тогда признавайся, кто отец твоего ребенка.

— Мертв он, этого тебе довольно?

— Не довольно! Я хочу людям прямо в глаза смотреть. Кто он? Половчин иль из наших?

— Не терзай ее, Епифания Глебовна, поднялся с места Вышеслав. — Не от половца забеременела Василиса, но из-за половецкой напасти. Пусть люди думают, что от меня понесла дочь твоя. Ответь, согласна ты, чтобы дочь твоя вступила супругой в мой дом?

Епифания поправила повой на голове:

— Да у тебя и дома-то нет.

— Будет. И не дом, а хоромы!

— У нее руки просишь, у нее и спрашивай. — Епифания кивнула на дочь. — Она у меня сама себе хозяйка.

— Василисушка-краса, жду твоего слова, — глянул на девушку Вышеслав. — Пойдешь за меня?

— Пойду, — прозвучал тихий ответ…

В первый день весны в Вознесенском соборе происходило венчание путивльского воеводы и дочери боярыни Епифании.

Вышеслав не пожелал ждать разрешения Василисы от бремени.

«Пускай умолкнут злые языки при виде моей суженой под венцом, — сказал он. — Пусть все увидят, что ребенок, который должен родиться, мне желанен».

Василиса, растерянная от свалившегося на нее счастья, сидела за свадебным столом с гордо поднятой головой. Теперь ей нечего стыдиться и опускать глаза. Вот он, отец ее ребенка, рядом сидит. И весь Путивль об этом знает!

Свадебное торжество происходило в тереме Епифании.

Боярыня сидела среди многочисленных гостей и украдкой любовалась дочерью. Красавица она, хоть и без украшений: все женщины на пиршестве были без серебряных колтов и подвесок, без золотых колец и ожерелий. Ныне и на праздниках люди не забывали о тех, кто томился в плену половецком.

Трудно было отвести взор и от жениха, в чертах которого и особенно во взоре было что-то схожее с иконописными апостолами. Епифания подмечала завистливые взгляды молодых женщин, бросаемые на Вышеслава, и в душе радовалась за дочь.

«Благодарю тебя, Господь Вседержитель, что дал нам такого мужа! — думала Епифания. — Хвала тебе, Спаситель, что не допустил охула над дочерью моей, что соблюл справедливость там, где ее не доставало!»

На свадьбу к Вышеславу приехали Игорь с Ефросиньей.

Князю предоставили по чести первому произнести заздравную речь для молодых.

— Труден путь человеков по жизни, где рядом соседствуют и хорошее и плохое. Часто невзгодам нет конца, а радости недолги и призрачны, — начал Игорь. — И на этом пути, длинном ли, коротком ли, важно чувствовать рядом тепло, другой руки, биение другого сердца, видеть сияние любимых глаз, слышать голос любимого человека, который всегда остудит гнев и поддержит в горести. Будьте же счастливы, Вышеслав и Василиса. Живите в радости!

Игорь поднял чашу с хмельным медом.

— Живите в радости! — хором подхватили гости.

По весне Игорь отправил верных людей в кочевье Кончака, желая через Узура уговориться с ханами о выкупе пленных русичей.

Условия ханов были таковы. За пленных князей требовалась сумма в тысячу гривен за каждого. Воеводы оценивались в двести гривен каждый, дружинники — в пятьдесят гривен. За простого ратника нужно было заплатить тридцать гривен.

Игорь, выслушав посланцев, схватился за голову:

— Мне не собрать таких денег и за всю жизнь! Коль выкуплю брата, сына и племянника и всех воевод, то серебра останется на половину плененных дружинников, и все. А ведь люди несут деньги, часто последние, в надежде, что будут вызволены именно их близкие и друзья, те, кто в большинстве своем были в пеших полках. Таких в плену почти четыре тысячи!

Послы огорчили Игоря, сообщив, что Кончак пока не собирается выдавать ему сына.

— Узур шепнул нам украдкой, что Кончак опутывает Владимира своей младшей дочерью, которая, по слухам, на диво красива, — сказал глава посольства.

— Только этого мне не хватало, — проворчал Игорь.

Теперь, когда не было рядом Вышеслава и многие думные бояре пребывали в плену, Игорь все чаще советовался с супругой.

Ефросинья не увидела в желании Кончака породниться с Игорем ничего дурного.

— Кончак тебя уважает, — заметила княгиня, — только этим можно объяснить его намерение выдать свою дочь на нашего сына. Кончак, видно, хочет сохранить с тобой дружеские отношения через это родство. Иметь друга среди половецких ханов — выгода немалая, Игорь. К тому же, я мыслю, Кончак не станет требовать выкуп за Владимира и отпустит своего зятя домой бесплатно.

В начале лета из Новгорода-Северского отправилось в степи новое посольство, теперь уже с деньгами и подарками для половецких ханов.

В ожидании своих людей Игорь иной раз грозился, меряя шагами просторную гридницу:

— Мне бы только вызволить из плена брата, сына, племянника да дружинников, я бы отплатил поганым за свой позор! Сговорил бы к походу на Дон Рюрика и Святослава. Отнял бы с бою всех прочих пленников, а знатных половцев в полон нахватал бы. Вот тогда и поторговались бы!

Ефросинья укоряла мужа:

— Только-только оплакали павших в твоем злосчастном походе к Лукоморью, а ты уже новые замышляешь! Где ратников возьмешь? Они из земли не растут как колосья, жены русские их рожают. Покуда подрастут дети тех воинов, что из Степи не вернулись, годы пройдут.

Игорь мрачнел.

Наконец долгожданное посольство вернулось в Новгород-Северский.

То был радостный день для Игоря и Ефросиньи, для многих других русских людей.

Широкий теремной двор заполнила толпа пестро одетых юношей и мужчин. В этой толпе Игорь увидел брата Всеволода и бросился обнимать его.

— Вижу, приодели тебя половцы, — молвил Игорь, похлопывая Всеволода по широким плечам. — Кафтан на тебе половецкий и порты и пояс, шапка только русская!

— Поистрепалась моя одежка в плену, вот нехристи и сжалились, — усмехнулся Всеволод. — Да они многих из наших приодели, чтоб те не в лохмотьях домой возвращались.

Племянника Святослава Игорь не узнал в половецком-то платье. Зато Агафья распознала сына сразу и со слезами прижала к себе.

Святослав Ольгович выглядел возмужавшим. В нем явственно проступила природная мужественность, коей в полной мере обладал его покойный отец.

— Сын-то у тебя, Агафья, как возмужал! — подмигнул Игорь Агафье. — Пора молодцу невесту подыскивать. У меня имеется девица на примете.

— Не суетись, князь, — властно сказала Агафья, — невесту мы и сами присмотрим. Чай, не слепые…

Вокруг обнимались и целовались женщины со своими мужьями, отцами, братьями, разлука с которыми длилась целый год. Год, наполненный тоской и отчаянием. Больше двухсот дружинников возвратились домой из половецкого плена. В их числе был и тысяцкий Рагуил, и княжеский спальничий Ядрей, и другие воеводы.

Игорь суетился в этой шумной толчее, отыскивая сына, спрашивая о нем всех и каждого. Наконец ему сказали, что Владимир остался у половцев: не отпустил его Кончак.

— Не доверяет! Не доверяет мне Кончак! — злился Игорь наедине с Ефросиньей. — Чувствует, старый степняк, что месть я ему готовлю. Сыном моим прикрывается!

Ефросинья молча стояла у окна, по которому барабанил дождь: лето нынче выдалось мокрое.

— А может, не заладилось что-то у Кончака? — размышлял Игорь. — Может, не люба Владимиру дочь его? Как думаешь, жена?

Ефросинья повернулась к Игорю, зябко кутаясь в теплый платок, подняла на него заплаканные глаза и промолвила печально:

— Какая радостная уехала Агафья с сыном в свой Рыльск. И Ольга не нарадуется на Своего Всеволода. И жена Рагуила. Немало женщин ушли сегодня с нашего двора, держа за руку своих ненаглядных… А ты заметил, как много горожанок ушли отсюда ни с чем? Они тоже плакали, но их Слезы были слезами горя, а не радости. Наш, Игорь, хоть по-прежнему в плену, зато жив.

Игорь подавил раздраженный вздох. Порой чувствительность Ефросиньи была ему неприятна.

Всеволод и Ольга еще какое-то время жили в тереме Игоря. Каждый день задавались пиры, на которые приглашались вернувшиеся из неволи бояре и их сыновья.

Мужские разговоры, сдобренные хмельным питьем, часто теряли меру в пылу спора либо в обсуждении очередного похода в Степь и резали женский слух грубыми высказываниями или неприкрытой бранью.

Поэтому Ольга и Ефросинья, устав от мужского общества, часто уединялись, чтобы поговорить о наболевшем.

— Послушать Всеволода, так он неплохо жил в плену, — заметила как-то Ефросинья.

— А разве ханы страдают, угодив в плен к русичам? — пожала плечами Ольга. — Тем более что иные из ханов доводятся родственниками русским князьям.

— Вот и моему Владимиру Кончак свою дочь в жены прочит, — с грустной задумчивостью промолвила Ефросинья. — Хоть бы одним глазком взглянуть, какая она.

— Чай, не страшнее наших русских девиц, — улыбнулась Ольга. И, посерьезнев, спросила: — У тебя с Вышеславом-то как?

Ефросинья печально вздохнула:

— Все кончилось, Олюшка. Вышеслав недавно женился, боярскую дочь за себя взял. Была я на свадьбе, видела его суженую. Молода, пригожа, не чета мне. Зовут Василисой.

— Ну и не страдай. — Ольга обняла подругу за плечи. — Все едино к тому и шло. Я вижу, Игорь к тебе переменился. С чего бы это?

— Другим он из плена воротился, — ответила Ефросинья, — переболел душой.

— Правду молвят, не бывает худа без добра, — заметила Ольга.

— Они вон опять поход замышляют, — кивнула Ефросинья в сторону двери, из-за которой доносились громкие голоса мужчин. — Стало быть, закончится это добро новым худом.

— Теперь-то Игорь и Всеволод не отважатся в Степь одни идти, — сказала Ольга. — Хватили лиха-то…

Проводив Всеволода в Трубчевск, Игорь отправился в Киев.

— Унижаться еду, — сказал он на прощание Ефросинье, — выклянчивать у Святослава злата-серебра. У него-то сундуки полны богатств, не то что у меня.

Из Киева Игорь вернулся раздраженный.

— Отсыпал мне гривен князь киевский от щедрот своих. Однако и нравоучениями не обошел, — жаловался он жене. — А тут еще приехали к нему на праздник Рождества Иоанна Предтечи оба Ростиславича, Рюрик и Давыд. Так тоже попрекали меня гордыней и неразумием, как будто сами святоши! Я, видишь ли, замыслы ихние порушил, внес раскол в единство. Мол, на мне смерть Владимира Глебовича, разорение погаными Римова и прочих градов. Каково, а?

Ефросинья успокаивала мужа:

— Полно кручиниться, свет мой. Слова, сказанные тебе князьями, давно отзвучали, пусть умолкнут они и в памяти твоей. Будь глух к упрекам, ведь ты благим делом занят, вызволяешь из неволи ратников своих. Тебе, а не Рюрику с Давыдом, будут благодарны подданные твои, Игорь. Пусть пришлось поклониться лишний раз, где-то смолчать, где-то очи опустить. Через унижения ты же возвысишься в будущем, возвратив из плена воинов своих. Тем дороже будут для тебя соратники, через столькие труды твои домой возвращенные.

Растроганный Игорь обнял Ефросинью:

— Что мне богатства Святослава, когда ты у меня чистое золото!

Очередное посольство в Степь возглавил боярин Рагуил.

Игорь полагал, что тысяцкий, сам побывавший в плену, сумеет лучше договориться с половцами, среди которых, по его признанию, у него появились друзья.

И не ошибся.

Рагуил надолго задержался в половецких кочевьях, зато вернул на русскую землю Всеволодовых курян, многих ратников рыльских, новгородских, путивльских. Разошлись бывшие пленники по своим городам и весям. Ожила вотчина Игорева. Вновь зазвучали веселые песни над Сеймом и Десной, прибавилось тружеников на полях. Куда бы ни поехал Игорь по делам ли, на охоту ли, всюду люди встречали его с радостью, благодарили за хлопоты о невольниках русских.

Эти благодарные лица, мужские и женские, стояли у него перед глазами, слова, сказанные ему от чистого сердца, звучали в ушах. Игорь стал часто задумчив, даже отрешен…

Как-то захотелось князю посмотреть, как поживает его старинный друг. Сел на коня и в сопровождении двух гридней поехал в Путивль.

Вышеслав встретил Игоря радушно. Первым делом показал отстроенный заново княжеский терем.

Осматривая помещения, сверкающие прозрачным богемским стеклом в небольших окнах, прохаживаясь по пахнущим стружками полам, поднимаясь по витым ступеням на второй ярус огромного терема, Игорь не скрывал восхищения от увиденного.

— Славно потрудились киевские плотники-то, — с улыбкой молвил Игорь. — Буду в Киеве, непременно поблагодарю Святослава Всеволодовича. Вот вернется из плена мой Владимир, будет здесь жить. Посажу его князем в Путивле!

— А я куда же? — спросил Вышеслав.

— А ты будешь при сыне моем воеводой.

Статная, румяная Василиса поднесла князю кубок с вином.

Игорь осушил кубок и по-русскому обычаю расцеловался с Василисой. Затем пожелал увидеть ее дочь.

Василиса сама вынесла новорожденную, завернутую в пеленки.

Игорь глянул на крошечное личико и улыбнулся радостно.

— Как нарек-то? — спросил он Вышеслава.

— Гориславой, — чуть помедлив, ответил тот.

Миновал еще без малого год, прежде чем Владимир наконец воротился на Русь. Вернулся он не один, а с юной женой и новорожденным сыном.

Желая сделать Игорю приятное, хан Кончак отпустил без выкупа всех остававшихся у него Игоревых ратников, около трехсот человек. Вместе с Владимиром прибыл в Новгород-Северский Игорев побратим Узур.

— Вот, князь, возвращаю тебе сына, живого и невредимого, — сказал Узур встречавшему его Игорю. — Как видишь, я сдержал свое обещание. А как поживает мой сын?

— Об этом ты спроси у него сам, — с улыбкой проговорил Игорь, отходя в сторону.

У него за спиной стоял Лавр, одетый во все русское.

— Овлур! — воскликнул Узур, произнеся христианское имя на привычный половецкий манер.

Отец и сын обнялись.

А Игорь устремился к Владимиру, который своим одеянием походил на половецкого бека. Он долго тискал в объятиях окрепшие сыновние плечи, дивясь тому, что сын вдруг стал выше его ростом.

— Погодь, отец. Не задуши меня!

Владимир с трудом вырвался из отцовских объятий и подвел к Игорю невысокую черноволосую девушку, одетую в синие шелковые шаровары для верховой езды и красный, украшенный витыми узорами кожушок. Золотые мониста поблескивали у нее на груди, длинный ряд золотых подвесок охватывал девичье чело.

Дочь степей взглянула на князя своими большими, чуть раскосыми, как у рыси, глазами, затем смущенно прикрыла их длинными изогнутыми ресницами. Стоя рядом с Владимиром, юная половчанка едва достигала ему до плеча.

— Это моя жена, — сказал Владимир. — Ее зовут Айдуз.

— Бабочка, стало быть, — произнес Игорь без радости в голосе. Именно так переводилось с половецкого это имя. — Повыше ростом у Кончака дочерей, видно, не оказалось. Иль ты сам выбрал эту малышку, сын мой?

— О чем ты говоришь, отец! — возмущенно промолвил Владимир. — При чем здесь рост? Я люблю ее.

— «Люблю!» — передразнил Игорь, отведя сына в сторону. — Ты, чаю, совсем спятил. Да эта половчанка нарожает тебе не князей, а князьков! В нашем роду малорослых сроду не бывало!

— Айдуз уже родила мне сына, — упрямо сказал Владимир, — она жена мне.

— Вас христианским обрядом венчали? — спросил Игорь.

— Нет, мы повенчаны, как принято у половцев. Но разве это так важно, отец?

— В таком случае, сын мой, Айдуз никакая тебе не жена, а наложница, — обрадовался Игорь. — Она, поди, и не крещеная?

— Эта беда поправимая, — усмехнулся Владимир, — наши священники окрестят ее. А потом обвенчаемся в храме, чтобы люди считали нас законными супругами. Да и ты тоже.

— Слушай, сын, — Игорь схватил Владимира за рукав кафтана, — оставь эту половчанку, не наживешь ты с ней счастья! Я тебе русскую княжну подыщу, рослую да пригожую. Довольно половцев в нашем роду! Сыт я ими по горло!

— Нет, отец, я не оставлю Айдуз, — тряхнул кудрями Владимир. — Она была для меня единственной отрадой в плену.

— Вот именно, в плену, — сердито прошипел Игорь, — но теперь-то ты на воле. Отправим Айдуз обратно к отцу, и все дела!

— Так негоже, отец, — нахмурился Владимир. — Это будет позором для Айдуз. К тому же и я не хочу без нее. Пойми это!

Игорь начал терять терпение. Но тут появилась Ефросинья, которая сразу все поняла. Ласково обняв и поцеловав сына, княгиня затем приблизилась к ханской дочери, подле которой толпились служанки, ограждая ее от шумной толчеи. Одна из нянек держала на руках младенца, завернутого в яркое покрывало.

— Здравствуй, дочь моя! — сказала Ефросинья по-половецки л расцеловала нежные девичьи щеки. — Идем в терем, я покажу тебе твои покои.

Женская половина княжеских хором наполнилась гортанными голосами половчанок, не знавших ни слова по-русски. Исключение составляла Айдуз, которая неплохо выучилась русскому языку, общаясь с Владимиром.

Русская челядь изумленно таращилась на целый половецкий табор, собравшийся в тереме. Шелковые и шерстяные одежды половчанок ярких и броских цветов, восточные украшения на них, необычные вещи, извлеченные из дорожных тюков, — все это притягивало любопытные взгляды.

Чтобы челядинцы не досаждали гостям из Степи, Ефросинья с помощью гридней выгнала всех на мужскую половину терема.

— Одолели черти святое место, — ворчал Игорь.

Увидев, как Ефросинья старательно ухаживает за Айдуз и восхищается рожденным ею сыном, Игорь в первый же вечер недовольно выговорил жене в опочивальне:

— Владимир язычницу в дом привел, а ты и рада! Кончак заарканил нас дочерью своей, а ты аркан этот еще туже на шее затягиваешь.

— Я рада, что сын наш наконец-то вернулся, — сказала Ефросинья, расплетая косу. — Как он возмужал! Как окреп! Как здраво стал мыслить! По-твоему, Кончакова дочка ему не пара, а по-моему — они подходят друг другу. Не в росте же Айдуз, в конце концов, дело, а в том, что люба она Владимиру. И он люб ей.

— Как у тебя все просто: «люб», «люба»… — негодовал Игорь, шлепая босыми ногами по полу опочивальни. — А того не понимаешь, что Кончак с коварным расчетом дочку нашему сыну подсунул. Через это родство хочет меня к себе привязать и заодно с другими князьями поссорить.

— Как будто Айдуз может служить препятствием тебе в очередном походе, — усмехнулась Ефросинья и встряхнула головой, разметав по спине пышную гриву темно-русых волос. — Признайся, Игорь, тебя больше беспокоит то, что Владимир теперь вряд ли согласится воевать с донскими половцами.

— Я хочу, чтобы в моих потомках не было половецкой крови, — резко сказал Игорь.

— А это невозможно уже потому, что в тебе самом течет половецкая кровь: ведь твоя мать была наполовину половчанка, — ответила Ефросинья, приготовляя постель. — Значит, во всех твоих сыновьях, Игорь, имеется толика половецкой крови, которая неизбежно окажется и в твоих внуках.

— Я готов мириться с присутствием Айдуз, но не как жены Владимира, а как его наложницы, — стоял на своем Игорь. — Воздействуй на него, Фрося, прошу тебя. Твое материнское слово в этом деле весомее моего, отцовского.

— Не стану я этого делать, — спокойно произнесла Ефросинья, устраиваясь на постели. — Я не враг своему сыну.

— А я, стало быть, враг?! — вскинулся Игорь, хлопнув себя по бокам. — Мне, значит, безразлична его судьба?! Я просто смотрю дальше тебя, Фрося. В будущем противостоянии со Степью Владимир окажется не у дел, князья наши и на него ополчиться могут, как на Кончакова зятя. Не Рюрик с Давыдом, не Святослав Всеволодович, а ихние сыновья, что займут столы отцов и дядьев своих. Вот о чем моя тревога.

— Я надеюсь, мой милый, к тому времени ты войдешь в большую силу и не дашь в обиду Владимира, — отозвалась с ложа Ефросинья. — Ты же гораздо моложе и Рюрика, и Святослава Всеволодовича, и брата его Ярослава. Не вечно же им возглавлять Приднепровскую Русь, придет и твой черед, и Всеволода, и Святослава Ольговича.

Игорь, снимавший нагар со свечей, изумленно обернулся на жену. Таких суждений он прежде от нее не слыхал.

Ефросинья лежала в постели, голова ее опиралась на высоко взбитые подушки в обрамлении волнистых темных волос, белые пухлые руки покоились поверх одеяла. Белизна полных плеч, гибкой шеи, открытого чела в сочетании со змеившимися вдоль щек темными локонами подействовали на Игоря завораживающе. Он не мог оторвать взора от Ефросиньи.

Она же продолжила ровным, чуть приглушенным голосом:

— Доколе ты намерен сидеть в Новгороде-Северском и стеречь степное порубежье, свет мой? Доколе будешь лавировать между Киевом и Черниговом?

— Что мне и Киев и Чернигов? — небрежно бросил Игорь. — Я сам по себе!

— Ты сам по себе, это верно, — заметила Ефросинья, — но между Киевом и Черниговом.

С этими словами княгиня стянула с себя тонкую сорочицу и указала пальцем на маленькую родинку меж роскошных грудей с выпуклыми розоватыми сосками:

— Что, ежели твои двоюродные братья устанут от твоей излишней самостоятельности и лишат тебя ее, навалившись с двух сторон? — Говоря это, Ефросинья слегка разминала пальцами полушария своих грудей, затем одним резким движением соединила их вместе как раз над родинкой.

— Вот тогда, голубь мой, ты возблагодаришь Бога, что имеешь в родственниках хана Кончака, — после краткой паузы добавила Ефросинья.

По лицу Игоря было видно, что сказанное женой его задело. Действительно, события могут повернуться по-всякому. Может и впрямь Игорю когда-нибудь понадобится Кончак с его быстрой конницей. Над этим следует подумать, но только не сейчас.

Прелести Ефросиньи пробудили в Игоре иные мысли и желания. Загасив свечи, князь устремился к супруге совсем по-юношески.

Несколько дней спустя в Михайловской церкви состоялось венчание Владимира и дочери Кончака, получившей при крещении христианское имя Анастасия. Своего сына Владимир назвал в честь отца Игорем.

Был год 1187-й от Рождества Христова.

Осенью того же года Вышеслав встретился с Ефросиньей, приехавшей к нему в Путивль.

Сюда вот-вот должен был перебраться на княжение Владимир, и, по словам Ефросиньи, ей захотелось самой осмотреть новый княжеский двор.

Однако Вышеслав чувствовал, что та, которую он некогда сильно любил, чего-то недоговаривает и цель ее приезда иная. Сначала Вышеслав подумал, что Ефросинья обеспокоена тем, как бы вернувшийся из половецкого плена огнищанин Радим и его разговорчивая супруга не сболтнули чего лишнего Владимиру и его юной жене.

Но беспокойство Ефросиньи было совсем о другом.

— Игорь покой потерял, все мечется, суетится без толку, — пожаловалась Вышеславу Ефросинья как-то вечером. — Святослав Всеволодович с Ростиславичами замышляют поход на половцев до самого моря Тмутараканского, а Игоря, видишь ли, с собой не зовут. Собирались князья в Чернигове, рядили, кого в Переяславле посадить на княжение, за Игорем опять не послали. Вот супруг мой и считает себя эдаким изгоем. Мол, не могут ему простить князья того злосчастного похода к Лукоморью.

Вышеслав понимающе покивал головой.

— Из кочевий половецких недавно купец булгарский в Новгород-Северский пожаловал, рассказывал, что немало там еще Игоревых ратников горе мыкают, — продолжила Ефросинья. — От слов того купца у Игоря теперь заноза в сердце, говорит, не успокоюсь, пока всех своих воинов из неволи не вызволю. Вот посылает меня в Галич к отцу моему. Велит напомнить, как в свое время примирил его с мятежным сыном. Желает, чтобы отец мой отплатил ему благодеянием, отсыпал злата-серебра на выкуп пленников русских.

— Ярослав Осмомысл богатый властелин, ему тридцать городов подати платят, — сказал Вышеслав, в душе одобряя намерение Игоря.

— Сколь богат, столь и скуп, — проворчала Ефросинья, — мне ли не знать отца своего.

— Ужели дочери своей откажет в просьбе князь Ярослав? — удивился Вышеслав.

— Может, и не откажет, но и на большую щедрость отцовскую я не рассчитываю, — откровенно призналась Ефросинья.

— Когда же тебе в путь, Фрося? — спросил Вышеслав.

— Скоро, — тихо ответила княгиня, — совсем скоро.

Они сидели одни в просторной светлице, в которой царил таинственный полумрак. За окнами, обращенными на запад, догорали последние отблески заката. Все вокруг них было новым. Скамьи, стол, стулья лишь недавно были сработаны мастерами-древоделами. Потолочные балки, половицы и створы дверей дышали прочностью, светились свежеотесанной древесиной, пахли сосновой смолой и березовой стружкой. В этот новенький, чистый и светлый терем совсем скоро должна была въехать молодая княжеская чета.

Вышеслав и Ефросинья подумали одновременно об одном и том же, глаза их встретились, и в них промелькнули ведомые только им двоим мысли и чувства, связанные с днями, проведенными в старом тереме, сожженном половцами. Они не произнесли ни слова, не протянули друг другу рук, но и без этого было ясно, что о пережитом они будут хранить самые светлые воспоминания. Именно это они прочитали в глазах друг друга. Осознание этого наполнило их сердца тихой радостью, ибо ничто не могло затушевать у них в памяти картин того греховного счастья.

— Вышеслав, я приехала просить тебя о помощи, — негромко промолвила Ефросинья, нарушив долгую паузу. — Только ты можешь помочь Игорю, а значит, и мне.

— Я готов помочь, но как? — растерянно произнес Вышеслав. — Я же не князь и не вхож на высокие собрания. И гривны, полагаю, Игорю ныне нужнее моих советов.

— Помнишь, ты как-то составлял летопись Игорева княжения, — напомнила Ефросинья. — Так вот, я хочу просить тебя, Вышеслав, написать историю войн русских князей с половцами, начав с Владимира Мономаха и закончив походом Игоря к Лукоморью. Тогда Игорев поход будет казаться всем, прочитавшим историю, смелой попыткой повторить успех Мономаха. Заодно можно упрекнуть князей, соседей Игоря, в нежелании поддержать его, ведь отчасти так и было. Ярослав Всеволодович собирался выступить вместе с Игорем, но не выступил. Так кто больше виноват в неудаче Игоря?

— Боюсь, такой вопрос, коль прозвучит слишком громко, наделает много шума, — промолвил Вышеслав.

— Пусть, — сказала Ефросинья. — Чем больше шума, тем лучше.

— Игорь-то знает о твоем замысле? — поинтересовался Вышеслав.

— Не знает, — ответила Ефросинья. — И ты ничего не говори ему до поры. Для Игоря тот поход к Лукоморью — тяжкая рана в душе. Уверена, он будет против того, чтобы писать о нем для потомков.

— Та битва на Каяле-реке и мне по ночам снится, — задумчиво проговорил Вышеслав. — Хотя стыдиться за то поражение нельзя ни Игорю, ни Всеволоду, ибо оба покрыли себя тогда небывалым мужеством. Могли бежать, а не бежали. А сечу проиграли потому, что против них собралась вся степь Половецкая!

— Вот об этом и напиши, Вышеслав, — промолвила Ефросинья, подавшись вперед. — Многие попрекают Игоря корыстью, мол, погнался за добром половецким, но люди забывают, что ради спасения войска Игорь захваченными сокровищами гати мостил на болотах. Ты же это сам видел. И как Игорь в сече стоял, знаешь. Так пускай и потомки узнают об этом.

— Слава Мономаха все едино затмит доблесть Игоревых полков, — покачал головой Вышеслав. — Тут надо что-то иное измыслить. Не о сражениях с половцами писать, коих было великое множество, но что напасть половецкая приходит на Русь через княжеские усобицы. Писать о временах нынешних, но не забывать и минувших, дабы в сравнении читатель мог постичь суть происходящего. Понять корень всех обид.

— Прекрасно, Вышеслав! — восхитилась Ефросинья. — Я знаю, у тебя получится: мысль твоя крылата и зришь ты глубоко. Дерзай же! Мечом земли покоряют, а словом сердца!

На другой день Ефросинья уехала.

Для Вышеслава начались дни, заполненные долгими размышлениями, томительными исканиями слов и форм, чтобы полнее и доходчивее передать смысл будущего творения. Было ясно, что это будет не летопись войн с половцами и не пространное описание Игорева похода. Вышеслав задумал свое творение как обращение ко всем русским князьям, своим современникам. Вот только какими словами начать это обращение? И как увязать центральную мысль произведения, заключенную в сетовании автора на княжеские неурядицы нынешнего времени, с неудачным походом Игоря к Лукоморью?

С приездом в Путивль Владимира и его жены Вышеслав перебрался в терем боярыни Епифании. Он хотел было выстроить себе дом близ княжеского терема в детинце, но Епифания отговорила его. Уже не было никаких сомнений в том, что супруг Епифании сложил голову в сече с половцами, об этом поведали вернувшиеся из плена ратники-путивляне.

— Что я буду делать одна в таких хоромах, со служанками в прятки играть? — сказала Епифания зятю. — Переселяйтесь с Василисой ко мне, места всем хватит, и мне веселее будет, и вам хлопот меньше — дом не надо строить.

Озабоченность Вышеслава передалась и его жене.

Поздними вечерами Василиса, не дождавшись супруга в ложнице, спускалась с верхнего яруса теремных покоев на нижний этаж. Там в большой горнице за широким столом при свете масляного светильника сидел Вышеслав, склонившись над листами грубой бумаги с писалом в руке. Рядом стояла глиняная плошка с черной тушью.

Василиса неслышными шагами приближалась, держа горящую свечу так, чтобы случайно не загасить ее, и садилась рядом с мужем на скамью.

Она понимала, что он занят не простым делом, но выполняет просьбу княгини Ефросиньи.

Иногда Вышеслав брал исписанный лист и вдохновенным голосом читал жене те строки произведения, которыми был доволен. После прочтения он неизменно целовал Василису в уста и шутливо похвалялся: «Ну чем я хуже Бояна?» Или: «А вот Боян такого бы не домыслил!»

Василиса как-то поинтересовалась у мужа, кто такой, этот Боян и чем он знаменит.

— Был такой песнетворец в Чернигове еще во времена прадедов наших, — пояснил Вышеслав. — Прославлял князей черниговских, предков нашего Игоря. Поначалу, говорят, был Боян дружинником, но в одном сражении лишился глаз. Тогда он оставил меч и взялся за гусли. Вот так.

Чаще, однако, Вышеслав бывал недоволен написанным и рвал на клочки листы с перечеркнутым текстом. Этими клочками потом служанка Оксинья растапливала печь.

Видела и Епифания, что с ее зятем что-то творится. То отвечает на ее вопросы невпопад, то сидит молча, уставясь в одну точку, и беззвучно губами шевелит. А то вдруг во время обеда выскочит как ошпаренный из-за стола и побежит записать какую-то мысль, внезапно его посетившую.

Василиса объясняла матери:

— Вышеслав поэму сочиняет о походе князя Игоря.

— Разве поэмы так сочиняют? — удивлялась Епифания. — Сел бы как-нибудь вечерком — ну или днем, если ему вечера мало! — да и написал бы все от начала до конца. Зачем суетиться? Вот уже больше месяца муж твой живет как полоумный!

— Вышеслав хочет самого Бояна в сочинительстве превзойти, — горделиво сказала Василиса.

И она поведала матери все, что узнала о песнетворце Бояне.

— Вышеслав — воин, где ему сочинительством заниматься, — проворчала Епифания. — Не в свои сани садится, видит Бог.

Тем не менее в лицо зятю Епифания такого не говорила, поскольку глубоко его уважала и была готова терпеть любые чудачества. Тем более что Вышеслав не сам за поэму взялся, но выполняя волю Игоревой супруги.

Как-то глубокой ночью в канун праздника Введения Пресвятой Богородицы Вышеслав разбудил жену, спавшую крепким сном, и прочитал ей заключительную часть своего творения. Василиса спросонья соображала с трудом, поэтому не смогла должным образом оценить высокий слог поэмы. Глядя в сияющие глаза Вышеслава, она лишь пробормотала, что очень рада окончанию столь многотрудного труда и, упав головой на подушку, опять провалилась в сон.

Вышеслав же не мог спать. Расхаживая по теремным покоям, он всюду зажигал свечи и то начинал приплясывать, то негромко напевал. Под мышкой у него был свернутый в трубку пергамент с его поэмой. Время от времени Вышеслав прикладывал пергамент к щеке либо подбрасывал бережно, как ребенка. Ему хотелось разбудить весь дом, весь город, поделиться своей радостью со всеми!

Отчасти это ему удалось. В темном проеме дверей появилась, как призрак, Епифания в белых, ниспадающих до пят одеждах, с неприбранными волосами. В ее глазах было изумление и легкий испуг.

— Вышеслав, милый, что с тобой? — участливо спросила боярыня.

Вышеслав перестал приплясывать и радостно воззрился на тещу.

— Вот! — Он, торжествуя, вытянул вперед руку, держа на ладони свернутый пергамент.

При этом лицо Вышеслава было озарено таким восторгом, словно у него на ладони лежал золотой слиток.

— Дописал наконец? — догадалась Епифания. — Ну-ка почитай мне свое творение.

Она прошествовала мимо Вышеслава и села на стул поближе к печи.

Вышеслав не заставил себя уговаривать. Он сел напротив и развернул пергамент.

Епифании вдруг стало смешно при виде зятя: босого, в исподних портах и рубахе, да и она вышла к нему в ночной сорочице и накинутом на плечи покрывале.

«Небось кто глянет на нас со стороны, подумает — спятили!» — усмехнулась про себя Епифания.

Вышеслав, соблюдая звуковой ряд, размеренным голосом начал читать. Епифании стало не до смеха, так захватило ее с первых же строк проникновенное звучание поэмы.

Шуршит пергамент в руках чтеца, а перед мысленным взором боярыни возникали живые образы дружинников, уходивших с Игорем в далекий степной поход. И среди них — ее муж, боярин Громовой.

Не поворотил коней Игорь, несмотря на плохое предзнаменование, к Дону войско ведет, по пути грабит вежи половецкие. С ним сын его Владимир, племянник Святослав Ольгович и брат Всеволод. Радуются князья победам и не ведают, что на них надвигаются орды половецкие…

Сурово бросал фразы Вышеслав, дойдя до описания битвы на Каяле-реке. Мало было русичей против такого множества врагов, но не отступили они, крепко стояли в сече: и князья, и бояре, и черный люд.

Затаив дыхание внимала Епифания Вышеславу, ведь в той кровавой битве и муж ее погиб.

И случилось невероятное! Не выдержали нервы у стойкой Епифании, брызнули вдруг слезы у нее из глаз. Уронила боярыня голову на ладони, не в силах сдержать рыданий.

Вышеслав прервал чтение. Обняв за плечи, проводил ее до спальни и уложил в постель. Сам хотел уйти, но Епифания схватила его за руку, промолвив:

— Со дна печали взяты слова твои, Вышеслав. Слезами написаны из-под скорбного пера. Не думала я, что в тебе столь дивный дар!

«Вот какова сила слова! — восхищенно думал Вышеслав, оставшись один, радуясь первому успеху. — Сила моего «Слова о полку Игореве»! И Фрося непременно оценит ее».

В Рождественский сочельник Игорь принимал в своем тереме гостей.

Как обычно, приехал брат Всеволод с супругой. Прибыли из Рыльска Агафья с сыном Святославом. Неожиданно пожаловал из Чернигова Ярослав Всеволодович со своим любимцем Ольстином. Был среди гостей посол от Всеволода Большое Гнездо, из-за которого, собственно, и объявился у Игоря черниговский князь. Ярослав сгорал от любопытства: «Зачем это понадобился Игорь суздальскому властелину?»

Как раз к Сочельнику возвратилась из Галича Ефросинья, привезя долгожданные деньги, целый сундук серебра! Расщедрился-таки Ярослав Осмомысл!

Были и другие гости. И среди них незаметный, но наиболее желанный Игорю — Вышеслав со своей красавицей женой.

В Сочельник главное блюдо на столе — сочиво из зерен и меда, приправленное сушеными ягодами, либо размолотыми орехами, либо изюмом: кто на что горазд. Выставлялись и прочие скоромные кушанья, благо закончился долгий Рождественский пост.

В этот торжественный день задумал Вышеслав приподнести Игорю свой подарок.

Когда отзвучали заздравные речи и наскучили пирующим грубые проделки и припевки скоморохов, он громко обратился к хозяину дома:

— Дозволь, князь, иным песенным ладом слух твой порадовать.

Игорь кивнул милостиво.

По знаку Вышеслава челядинцы ввели в гридницу белобородого гусляра, сутулого и костлявого. Бережно поддерживал он перекинутые на широком ремне гусли. Усадили его отдельно на скамье, поднесли пенного меду в позолоченном турьем роге. Осушил рог гусляр, утерся ладонью, заблестели его живые ясные глаза под косматыми бровями.

Пробежал узловатыми пальцами по струнам, вдохнул полной грудью, и будто наполнился обширный покой густым его басом:

Все находившиеся в зале разом примолкли, даже слуги стали передвигаться тише и незаметней.

Игорь хотел было отпить вина из чаши, но так и не донес ее край до рта, замер в настороженном изумлении.

То же самое выражение было на лице Всеволода, вдруг забывшего про окорок в своей руке. Владимир и Святослав Ольгович, сидевшие рядом, переглянулись. Замолкла Агафья, о чем-то беседовавшая с Ефрофсиньей. Веселое лицо Ольги враз стало серьезным.

Василиса незаметно сделала Вышеславу ободряющий кивок.

А белобородый гусляр продолжал:

В царившем настороженном молчании знатных мужей, княгинь и боярынь было что-то таинственное, словно гусляр околдовал такое множество людей, взиравших на него как на ангела, сошедшего с небес. Ему внимали с сосредоточенным видом, будто слова его были вещанием свыше.

И звучали гусли, лилась тревожная песнь:

Игорь опустил голову, хмуря брови. Слова гусляра падали ему в самое сердце! Он будто заново переживал прошедшие события.

Застыла половчанка, жена Владимира, боясь слово пропустить. И Лавр, сын Узура, так и оставшийся у Игоря, тоже замер.

Боярин Ольстин был поражен и растерян. Похолодело у него в груди. А вдруг и про него в песне сказано, как трусливо бежал он из битвы, войско свое бросив? Украдкой огляделся Ольстин, не заметил ли кто его волнение.

Вот уже и о битве пел гусляр:

Отлегло от сердца у Ольстина, нет о нем в песне ни слова. Зато забегали беспокойно глаза у Ярослава Всеволодовича. Не забыл о нем в своей песне гусляр:

Насторожился и суздальский посол, когда гусляр упомянул его могучего властелина:

Не обошел молчанием скорбный певец и галицкого князя, отца Ефросиньи:

Влажно заблестели печальные очи Ефросиньи, заволновалась ее грудь под вызолоченной бебрянью княжеского платья. О ней вел сказ седовласый гусляр:

Ярославна рано плачет в Путивле на стене, приговаривая: «Светлое и трижды светлое солнце! Всем ты тепло и прекрасно: зачем, владыко, простерло ты горячие лучи свои на воинов моего лады? В поле безводном жаждою им луки скрутило, горем им колчаны заткнуло?»

Не удержалась от жалобного всхлипа Агафья. Ольга смахнула со щеки слезу изящным пальчиком. В очах Василисы застыло страдальческое выражение.

Игорь в эти мгновения взирал не на гусляра, а на Ефросинью.

Вышеслав заметил, какие были у него глаза! Так смотрят лишь на самого дорогого и близкого человека!

Вот гусляр-сказитель сменил тональность своего голоса, переходя от скорби к радости:

Прыснуло море в полуночи, идут смерчи тучами. Игорю-князю Бог путь указывает из земли Половецкой в землю Русскую, к отчему золотому столу.

Сын Узура встрепенулся, услашав и о себе в песне:

Погасли вечером зори. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслью поля мерит от великого Дона до малого Донца. Коня в полночь Овлур свистнул за рекою; велит князю разуметь, что не быть Игорю в плену! Кликнула, стукнула земля, зашумела трава, вежи половецкие задвигались. А Игорь-князь поскакал горностаем к тростнику и белым гоголем на воду. Вскочил на борзого коня и соскочил с него серым волком.

Последние слова песни были весомы и торжественны:

«Слава Игорю Святославичу, буй туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу! И Святославу Ольговичу!» Здравы будьте, князья и дружина, борясь за христиан против нашествий поганых!

Когда смолкли гусельные струны, Игорь обратился к гусляру:

— Кто ты и откуда, друже?

— Родом я из Путивля. Зовут Перегудом.

— Сам измыслил песнь эту?

— Нет, княже. Песня народом сложена, а мне ее пересказал один монах-книжник.

Игорь встал из-за стола.

— Не думал я, что обо мне в народе песнь сложат, да еще столь дивную! Прими от меня в знак благодарности, старче.

Игорь поманил к себе огнищанина и что-то шепнул ему на ухо. Огнищанин удалился, но вскоре вернулся со связкой собольих шкурок.

Гусляр изумленными глазами глядел на богатство, брошенное к его ногам.

— А это тебе от меня, старинушка! — воскликнул Всеволод, срывая с шеи золотую гривну.

— Возьми дар и от меня, добрый человек. — Владимир снял с пальца золотой перстень.

— И от меня! — вскочил Святослав Ольгович с плащом в руке.

Не остались в стороне и женщины. Ефросинья подарила гусляру серебряную чашу. Агафья — серебряный образок. Ольга — золотую цепочку. Даже половчанка Анастасия оторвала от своих монист две золотые монеты.

Суздальский посол пожелал узнать, не согласится ли гусляр отправиться вместе с ним ко двору князя Всеволода Большое Гнездо.

— Князь мой охоч до песенных творений, — сказал посол.

Перегуд еще думал, растерявшись от обилия столь дорогих подарков, когда Игорь уже ответил за него:

— Конечно, он поедет с тобой, боярин. А дружинники мои вас проводят до земель суздальских.

Седовласому Перегуду ничего не оставалось, как согласно кивнуть головой.

* * *

После пира Игорь уединился с Вышеславом в горенке, где у него хранились наиболее ценные книги. Князь был в приподнятом настроении, но вместе с тем и чем-то озабочен.

— Где ты разыскал гусляра этого, Вышеслав?

— Он сам ко мне пришел. — Вышеслав старался не смотреть в глаза Игорю.

— Вот что, друже, нужно записать эту песнь. И сделать три, нет, пять записей.

— Уже сделано, княже.

— Хвалю за расторопность! Одну в Киев отправим к Святославу Всеволодовичу. Теперь-то он по-иному со мной разговаривать станет. — Игорь горделиво усмехнулся. — Другую тестю моему отошлем в Галич, пусть знает, каков у него зять! Третью надо бы доставить к Рюрику Ростиславичу, а четвертую — его брату Давыду. Ну а пятую себе оставлю — для детей и внуков.

Игорь опустился на лавку и добавил с тревогой в голосе:

— Только бы гусляр наш, часом, не помер в дороге, не молод он уже, и Суздаль от Новгорода-Северского далече.

— На его место другой песенник сыщется, — промолвил Вышеслав. — Важнее жизнь песни, коль полюбится людям, будет у нее век долог, а нет — позабудется через несколько лет.

— Сыскать бы песнетворца этого, озолотил бы его, — сказал Игорь и взглянул на друга: — Ты искать не пробовал?

— Пытался, — ответил Вышеслав, — но без толку. В Путивле его нет.

— Ничего, — с воодушевлением произнес Игорь. — Бог даст, сыщем! Через умение этого словописца труды наши ратные на вершину славы вознесены. С той вершины по всей Руси ее сияние распространится, как слово Божие. На многие века!

Перемена, произошедшая в Игоре, сразу бросилась в глаза Ефросинье. Она понимала, что причина тому не деньги ее отца, а песнетворное сказание, столь вдохновенно исполненное старым гусляром. Недаром говорят: одолень-трава телесные недуги лечит, похвала — раны души.

Ефросинья видела, с каким почетом провожал Игорь в дальний путь, в Залесскую Русь, суздальского посла и белобородого гусляра вместе с ним. Суздалец, видя, как печется о старике князь, усадил того в свой крытый возок, а гусли в теплый плащ завернул как живое существо. Немало подарков вез посол своему князю, но главный дар был, без сомнения, — «Слово о полку Игореве».

Прощаясь с Вышеславом, отъезжавшим вместе с Владимиром в Путивль, Ефросинья успела шепнуть ему слова благодарности и запечатлеть на его устах горячий поцелуй. При этом слезы катились у нее из глаз, и княгиня с трудом удержалась, чтобы не упасть на грудь Вышеславу. Чувства, глубоко ею таимые, вдруг вырвались наружу.

Уже дома Василиса спросила у мужа, почему он не признался князю, кто автор «Слова».

— Не корысти ради создавал я эту песнь, — ответил Вышеслав, сразу уловивший, что супруга недовольна тем, что он остался в тени. — Мне почестей и так хватает. Важно, что от «Слова» любовью народной веет. А стоит мне признаться во всеуслышание, что мое это творение, и тогда повеет от него лестью княжеского приближенного. Не хочу этого.

Василиса не спускала с мужа внимательных глаз, удивляясь тому, что все еще до конца не поняла единственного и любимого мужчину, не постигла его возвышенной души.

«И впрямь, разве в почестях счастье?» — подумала она. Вышеслав, словно прочитав ее мысли, подсел к жене и обнял за плечи.

В горнице тепло, гудит в печи пламя. Над головой поскрипывают половицы — это Епифания расхаживает в своих покоях. Вышеслав отодвинул печную заслонку, чтобы подбросить поленьев, но вдруг задумался, глядя на огонь. В его пляшущих языках ему привиделось русское войско, идущее степью. Реют знамена, покачиваются в седлах дружинники, колышется частокол копий пеших полков… Впереди Игорь и другие князья.

Идут полки на землю Половецкую за землю Русскую.